Дж. А. Редмирски

По дороге к любви

© В. Яковлева, перевод, 2014

© ООО Издательская Группа „Азбука-Аттикус“, 2014

Издательство АЗБУКА

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Влюбленным и мечтателям, а также всем, кто никогда не мечтал и не влюблялся, посвящается

Глава 1

Натали уже минут десять крутит все тот же локон, и мне это начинает действовать на нервы. Встряхиваю головой, беру в руки стаканчик с кофе-гляссе, ловлю губами соломинку. Натали сидит напротив, уставив локти в крышку круглого столика и подперев рукой подбородок.

– Какой потрясный кадр! – восклицает она. – Очуметь! – И буквально поедает глазами парня, который только что пристроился к хвосту очереди. – Клянусь, Кэм, ты только погляди на него!

Закатываю глаза к потолку, делаю еще глоток.

– Нэт, – ставлю стаканчик на стол, – у тебя же есть парень. Неужели каждый раз нужно напоминать?

Натали игриво усмехается:

– А ты мне кто, мамаша, что ли?

Впрочем, на меня ее внимание переключается лишь на секунду, взгляд Нэт как магнитом притягивает к себе эта секс-машина; красавчик уже стоит перед кассой и заказывает кофе с ячменными булочками.

– Между прочим, Деймон ничего не имеет против, когда я просто смотрю, ведь сплю-то я с ним.

Я краснею и смущенно хмыкаю.

– Ага! – Она улыбается, рот до ушей. – Наконец-то я тебя рассмешила! – Дотягивается до своей сумочки лилового цвета. – Надо бы записать такое событие на память. – Достает мобильник, открывает в нем записную книжку. – Так. Пятнадцатое июня, суббота, – водит пальчиком по экрану. – Час пятьдесят четыре дня. Кэмрин Беннетт засмеялась над моей шуткой про секс. – Сует мобильник обратно и буравит меня внимательным взглядом профессионального психотерапевта. – Ну, посмотри же хоть разочек, один только раз, и все, – канючит она теперь уже совершенно серьезным тоном.

И я медленно поворачиваю голову как раз под таким углом, чтобы в поле зрения попал объект ее жадного интереса. Он уже отходит от кассы к концу раздаточной стойки, осторожно неся поднос. Высокий. Красиво очерченные скулы. Завораживающие зеленые глаза и ежик каштановых волос.

– Ну да, – соглашаюсь я, снова глядя на Натали. – Клевый. И что дальше?

Натали провожает его долгим взглядом, смотрит, как он проходит сквозь двойные прозрачные двери, бесшумно движется за стеклом… и только потом снова поворачивается ко мне.

– Господи… боже ж ты мой… – медленно произносит она, глаза как блюдца, словно инопланетянина увидела.

– Парень как парень. – Я снова сую в рот соломинку. – А у тебя на лбу написано: сексуально озабоченная. Ты помешана на сексе, ни о чем больше думать не можешь.

– Это я-то помешанная?! – Она, кажется, не на шутку возмущена. – Кэмрин, это у тебя серьезные проблемы, ты что, забыла? – Натали откидывается на спинку стула. – Это тебе надо принимать лекарства. Так что не надо.

– Я бросила принимать еще в апреле.

– Как это? Почему?

– Потому что это смешно, – сухо отзываюсь я. – Я не самоубийца и кончать с собой не собираюсь, так что в этих таблетках нет никакого смысла.

Она качает головой и складывает руки на груди:

– По-твоему, его прописывают только потенциальным самоубийцам? Ничего подобного. Ты ошибаешься. – Энергично тычет в меня пальцем и снова складывает руки. – Эта хренотень должна восстановить химический баланс в организме… в общем, что-то в этом роде.

– Неужели? – усмехаюсь я. – С каких это пор ты стала разбираться в душевных расстройствах? Да их сотни! Ты что, знаешь лекарства от всех?

Бровь моя поднимается ровно настолько, чтобы она увидела: мне прекрасно известно, что она понятия не имеет, о чем говорит.

Вместо ответа, она морщит носик.

– Я излечусь, когда придет время, – продолжаю я, – и мне не нужны ваши дурацкие пилюли, понятно?

Неожиданно для меня самой последняя моя фраза звучит довольно зло. Каюсь, такое со мной частенько бывает.

Натали тяжело вздыхает, улыбка ее вянет и быстро испаряется.

– Прости, – говорю я, а у самой на душе кошки скребут, – не обижайся. Слушай, знаю, что ты права. Да, с нервами у меня не все в порядке, и иногда я даже бываю стервой…

– Только иногда? – бормочет она вполголоса, но снова улыбается и, кажется, простила.

Такое тоже частенько бывает.

Отвечаю ей неуверенной улыбкой.

– Просто я хочу сама найти ответы на все свои вопросы, понимаешь?

– Какие, на фиг, вопросы? – Она не может сдержать раздражения. – Послушай, Кэм. – Натали наклоняет голову, придавая себе озабоченный вид. – Мне очень не хочется говорить, но в этой проклятой жизни действительно все бывает. Да, тебе хреново, но ты должна перестать страдать и жить дальше. Разбиться в лепешку, но сделать все, чтобы стать счастливой.

Гм, может быть, из нее и правда получился бы неплохой психотерапевт.

– Ты, конечно, права, знаю, но…

Натали поднимает бровь и ждет продолжения.

– Что значит «но»? Ну давай, не тяни кота за хвост!

Отвожу взгляд, смотрю в стену и судорожно думаю, что ей ответить. Я вообще часто размышляю о жизни, обо всех ее сторонах. Например, о том, как меня занесло в этот мир, что я в нем делаю? Взять хотя бы сегодняшний день. Почему я сижу в этой кофейне, с этой девчонкой, которую знаю с детского сада? А вчера вдруг стала ломать голову над тем, почему это непременно нужно вставать по утрам в одно и то же время и делать то же, что делал вчера, и позавчера, и так далее. Зачем? Что заставляет нас делать это, когда в глубине души мы мечтаем плюнуть на все и стать свободными?

Снова смотрю на свою лучшую подругу. Уверена: она не поймет ни слова из того, что я собираюсь ей сказать, но ведь когда-то я должна высказать все, что наболело…

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, каково это – путешествовать по миру пешком?

Лицо Натали вытягивается.

– Вообще-то, нет, – неуверенно отвечает она. – Наверное, отстой полный…

– Ну, представь себе хоть на минуточку. – Я ставлю локти на стол и пристально, напряженно смотрю ей в глаза. – Ты одна, за спиной рюкзак, в нем только самое необходимое. Никаких счетов в почтовом ящике. Не нужно каждое утро вставать в одно и то же время и мчаться на работу, которую ты ненавидишь. Перед тобой весь мир. Ты не знаешь, что произойдет с тобой завтра, кто встретится тебе на пути, что ты будешь есть на обед, где будешь спать.

Вдруг ловлю себя на том, что, кажется, немного увлеклась своими фантазиями и могу показаться слегка чокнутой.

– С тобой я сама скоро свихнусь, – и вправду говорит Натали, не спуская с меня настороженного взгляда. – Ты меня пугаешь. – Вскинутая бровь ее опускается. – Как это, пешком? А если тебя изнасилуют, потом убьют и выбросят в придорожную канаву? Да и вообще… Все время пешком, дичь какая…

Ясное дело, она решила, что у меня не все дома.

– Откуда у тебя такие мысли? – Она нервно отпивает кофе. – Да-а, очень похоже на кризис среднего возраста… а ведь тебе еще только двадцать. – Снова тычет в меня пальцем. – Ты даже ни одного счета в жизни не оплатила. – Делает еще глоток, противно причмокивая.

– Может быть, – стараюсь я говорить как можно спокойней, – но буду платить, когда заживем вместе.

– Точно, – замечает она, барабаня пальцами по столу. – Все расходы будем делить пополам… Погоди, а ты не передумаешь?

Застывает, неуверенно глядя на меня через столик.

– Нет, конечно. Через недельку покидаю дом родной, мамочку любимую и переселяюсь к потаскушке.

– Ах ты, сучка! – смеется она.

Тоже усмехаюсь, но мысли упрямо возвращаются к тому, на что моей подруге наплевать, а для меня имеет значение. Я всегда относилась к жизни не так, как все, еще до того, как погиб Иэн. Это Натали с утра до вечера только и делает, что изобретает новые позы для своего Деймона, она с ним уже пять лет. А я люблю размышлять о том, что действительно важно в жизни. По крайней мере, для меня. О том, какой воздух в чужих дальних странах, и как там дышится, чем пахнет океан, и почему, когда идет дождь, от звука падающих капель у меня замирает сердце. «Ты у нас штучка непростая», – не раз говорил мне Деймон и к месту, и не к месту.

– Блин! – восклицает Натали. – Хватит уже киснуть! Вокруг тебя мухи дохнут… – Она качает головой, зажав в губах соломинку. – Ладно, пошли. – Натали вдруг встает из-за стола. – Не могу больше слушать твой заумный бред, а в таких милых местечках вроде этого тебе, я чувствую, только хуже, так что вечером идем в «Подземку».

– Куда? Нет, я не пойду.

– Пойдешь. Как раз сейчас тебе именно это и нужно. – Она метко швыряет пустой стаканчик в мусорный бак, стоящий в нескольких футах, и хватает меня за руку. – На этот раз ты со мной пойдешь, потому что ты моя лучшая подруга, и никакие возражения не принимаются.

Ее плотно сжатые губы растягиваются, изображая улыбку, которая словно делит надвое тронутое легким загаром лицо.

Я понимаю, что она не шутит. Это читается по ее глазам. Когда Натали настроена серьезно, у нее в глазах всегда загорается такой огонек. Да, видно, придется подчиниться. Ладно, схожу разок, все равно ведь не отстанет. Тяжело, когда твоя лучшая подруга такая настырная.

Встаю и перекидываю через плечо ремешок сумочки.

– Еще только два часа, – говорю я, допиваю остатки кофе и бросаю пустой стаканчик в тот же бак.

– Да, но нужно еще подумать о твоем прикиде.

– Вот уж дудки, – решительно заявляю я.

Но она уже тащит меня через стеклянные двери на улицу, по которой гуляет летний ветерок.

– Тебе мало того, что я согласилась идти с тобой в эту чертову «Подземку»? Это уже почти подвиг. А по магазинам не пойду, хоть убей. У меня и так полно одежды.

Натали берет меня под руку, и мы шагаем по тротуару мимо длинной шеренги паркоматов. Она смотрит на меня с улыбкой:

– Ну, хорошо-хорошо. Тогда хотя бы позволь мне выбрать для тебя тряпки из моего гардероба.

– А мой гардероб чем тебе не угодил?

Она поджимает губы, и на лице появляется неподдельное изумление: дескать, и как только столь нелепый вопрос мог прийти в мою бестолковую голову?

– Но это же «Под-зем-ка», – произносит с таким видом, будто более очевидного ответа не существует.

Ладно, ей виднее. Может, мы с Натали и лучшие подруги, но тут как раз тот случай, когда противоположности сходятся. Она у нас девчонка модная, торчит от Джареда Лето с тех пор, как посмотрела «Бойцовский клуб». А я за модой не гонюсь и в черное одеваться не люблю, если только не иду на похороны. Конечно, Натали тоже не всегда ходит в черном, да и под эмо не стрижется, но всю мою одежду она точно считает примитивом и ни одной тряпки из моего шкафа ни в жизнь не наденет. Что ж, о вкусах не спорят. По мне, так я умею подбирать одежду вполне сносно. Во всяком случае, раньше, когда я хотела привлечь внимание парней к своей попке и влезала в свои любимые джинсы, они были очень даже не против.

Но «Подземка» создана для таких людей, как Натали, и, похоже, придется помучиться вечерок в ее нарядах, чтобы не выглядеть белой вороной. Я не люблю быть как все. Никогда не любила. Но раз такое дело, ладно уж, лучше на несколько часов притвориться тем, кем ты не являешься, чем торчать там как бельмо на глазу всем на потеху.

Глава 2

Как только темнеет, мы отправляемся в «Подземку», но сначала объезжаем на пикапе Деймона несколько домов. Каждый раз все происходит по одному сценарию. Он заезжает на подъездную дорожку, останавливается, выходит из машины и исчезает в доме минуты на три-четыре, не больше, возвращается, и мы едем дальше. И ни разу даже не заикается о том, зачем он туда заходил, с кем разговаривал и о чем. В общем, ни слова из того, что обычно говорят в таких случаях. Ничего удивительного, надо просто знать Деймона. Я его обожаю, знакома с ним тыщу лет, почти столько же, сколько с Натали. Вот только эти его делишки с наркотиками мне ужасно не нравятся. Он начал выращивать у себя в подвале марихуану, но сам не курит. И никто, кроме меня и еще нескольких его близких друзей, даже не подозревает, что неутомимый трахатель Деймон Уинтерс этим занимается. Большинство тех, кто растит травку, смахивают на бомжей, носят прически, которые были модными где-то между семидесятыми и девяностыми годами прошлого века. Деймон же совсем не похож на бомжа или на человека, живущего на одно пособие, он вполне мог бы сойти за младшего брата Алекса Петтифера. Деймон утверждает, что травка просто не его случай. Сам он предпочитает кокаин, а травку выращивает и продает только потому, что за кокаин надо платить.

Натали делает вид, что занятие Деймона совершенно безобидно. Говорит, что сам он не курит, а если кто-то хочет расслабиться, то нет ничего плохого в том, что Деймон им в этом поможет.

Однако в то, что от кокаина Деймон торчит больше, чем от нее, она верить точно отказывается.

– Ну что, оторвемся сегодня?

Я выхожу из машины, и Натали задницей толкает дверцу, та с шумом захлопывается. Натали с безнадежным видом оглядывает меня:

– Только не брыкайся и постарайся получить удовольствие, договорились?

Я округляю глаза:

– Нэт, по-твоему, я нарочно буду делать все, чтобы испортить себе настроение? Думаешь, мне самой не хочется повеселиться?

Деймон выходит с другой стороны и обнимает нас за талии:

– Эх, какие девчонки! Все просто обзавидуются.

Натали толкает его локтем в бок.

– Полегче, малыш! – делано возмущается она с ухмылкой. – А то я начну ревновать. – И тут же шаловливо стреляет в него глазками.

Рука Деймона, обнимающая ее талию, опускается ниже, пальцы сжимают круглую попку. Натали стонет так, что противно слушать, потом поднимается на цыпочки и звонко целует его в щеку. Так и хочется сказать им, что они здесь не одни, но я сдерживаюсь. Да и без толку.

«Подземка» – самое известное место на окраине Роли, штат Северная Каролина, но в телефонной книге его не найдешь. Про него знают только люди вроде нас. Два года назад один парень по имени Роб арендовал помещение бывшего склада и превратил его в тайный ночной клуб, взяв на это миллион долларов у своего богатенького папочки. И через два года бизнес уже процветал: клуб стал площадкой, где воплощались в жизнь мечты местных роки секс-идолов, давая им возможность красоваться на сцене перед визжащими от восторга фанатами и особенно фанатками. Но это не какой-нибудь дешевый притон. Может, снаружи он и выглядит как заброшенное здание в городе-призраке, но, зайдя внутрь, вы попадаете в первоклассный ночной клуб: здесь играют настоящий рок, пространство прорезают мерцающие лучи стробоскопических прожекторов, бегают отвязные официанточки, а сцена такая большая, что на ней могут играть по две группы одновременно.

Чтобы о существовании «Подземки» никто не догадывался, посетители оставляют машины где-нибудь неподалеку и идут дальше пешком, ведь если улица, на которой стоит «заброшенный» склад, битком забита машинами, это сразу вызовет подозрение и секрет раскроется.

Мы оставляем пикап на безлюдной улочке и минут десять шагаем по жутковатым кварталам. Натали меняет место и вклинивается между мной и Деймоном, но только потому, что ей хочется помучить меня, пока мы не оказались внутри.

– Ну так вот, – говорит она таким тоном, будто читает свод правил, – если у тебя спросят, отвечай, что парня у тебя нет, поняла? И не вздумай молоть эту чушь, которую ты выдала тому типу из канцтоваров, когда он к тебе клеился.

– Что она делала в канцтоварах? – смеется Деймон.

– Представляешь, тот парень на нее явно запал, – отвечает Натали, будто меня здесь вообще нет. – Точно тебе говорю. Он бы ей машину побежал покупать, моргни она хоть глазом. А она знаешь, что ему сказала?

Я громко вздыхаю и отталкиваю ее руку:

– Нэт, что ты несешь? Все было совсем не так.

– Да, детка, – усмехается Деймон, – если парень работает в канцтоварах, машину он вряд ли кому-нибудь купит.

Натали игриво хлопает его ладонью по плечу:

– Я не говорила, что он там работает… В общем, тот парень был похож на… Адама Левина и… – она крутит над головой пальцами, словно хочет материализовать из воздуха еще одно знаменитое имя, – и Дженсена Эклса, вместе взятых, и когда он попросил у нее телефон, наша мисс Благоразумие заявила ему, что она лесбиянка.

– Нэт, да заткнись ты! – Я совсем уже разозлилась, глядя на ее чересчур театральные усилия изобразить расстройство. – Не был он ни на кого похож. Парень как парень. Не урод, но и ничего особенного.

Она отмахивается и снова смотрит на Деймона:

– Неважно. Главное, что она все время врет, чтобы отшивать парней, врет и не краснеет. Зуб даю, в следующий раз она скажет, что у нее хламидиоз или мандавошки.

Деймон хохочет во все горло.

Я останавливаюсь, складываю руки на груди и от обиды и возмущения больно закусываю нижнюю губу.

Натали вдруг обнаруживает, что меня нет рядом, и бежит ко мне:

– Ладно! Ладно! Послушай, я ведь только не хочу, чтобы ты все испортила, для тебя же стараюсь. Просто прошу, если кто-нибудь, – главное, чтобы не совсем пугало, – станет к тебе клеиться, не отшивай сразу. Ну, поговори с ним, что тут плохого, познакомься и все такое. Я ведь не говорю, чтобы ты сразу шла к нему домой.

Я уже ненавижу ее за это. Она же поклялась!

Тут к ней сзади подходит Деймон, обнимает за талию, водит губами по шее, и Натали тут же начинает извиваться.

– Детка, да пусть она делает что хочет, может, ей так лучше. Что ты на нее наезжаешь?

– Спасибо, Деймон, – благодарно киваю я.

Он в ответ подмигивает.

Натали поджимает губы.

– Ладно, ты прав. – Она поднимает обе руки вверх. – Слова больше не скажу. Клянусь.

«Как же, я это уже слышала…»

– Ну, смотри же, – говорю я вслух, и мы идем дальше.

Господи, эти сапожки на мне уже как пыточные колодки.

На входе в склад стоит огромный мордоворот и, скрестив руки на груди, пристально нас разглядывает.

Потом протягивает руку.

На лице Натали появляется выражение оскорбленной невинности.

– В чем дело? Роб сегодня работает?

Деймон лезет в задний карман, достает бумажник, пересчитывает купюры.

– Двадцать баксов с рыла, – хрипит громила.

– Двадцать? Ты что, скотина, издеваешься? – кричит Натали.

Деймон мягко отодвигает ее в сторону и кладет в лапу мордоворота три двадцатидолларовые бумажки. Тот сует их в карман и делает шаг в сторону, пропуская нас внутрь. Я иду первая, а Деймон, положив ладонь Натали пониже спины, подталкивает ее перед собой.

Проходя мимо охранника, она презрительно усмехается:

– Небось, прикарманишь денежки. Вот я сейчас поговорю с Робом…

– Давай, давай, – подгоняет ее Деймон.

Мы проходим в дверь и шагаем по длинному, жуткому, освещенному единственной флуоресцентной мигающей лампой коридору, в конце которого упираемся в огромный грузовой лифт.

С громким лязгом дверца кабины захлопывается, и мы под сопровождение отвратительного скрипа и скрежета спускаемся вниз, в подвальный этаж. Казалось бы, всего один этаж, но лифт едет так долго и трясется так сильно, что кажется, вот-вот оборвется и нам всем будет крышка. С каждым дюймом спуска в преисподнюю «Подземки», постепенно перекрывая грохот лифта, все громче в ушах звучит оглушительный бой барабанов, крики пьяных студентов и прочих бездельников. Вот кабина с прощальным звоном останавливается, и нам открывает дверь еще один мордоворот.

Натали рвется вперед и натыкается на мою спину.

– Давай быстрее, – толкает она меня сзади. – Кажется, «Фор коллижн» играет!

Голос ее едва пробивается сквозь шум музыки. Мы направляемся в основной зал.

Натали хватает Деймона за руку, пытается ухватить и меня, но я прекрасно понимаю, чего она от меня хочет, и не собираюсь в этих идиотских сапогах лезть в скачущую, потную толпу.

– Ну, пошли же, – почти умоляет она меня.

Потом на лбу ее появляется поперечная складка, это значит, что она не на шутку разозлилась. Натали крепко берет меня за руку и резко дергает на себя.

– Ну что ты прямо как маленькая! Если тебя кто-нибудь хоть пальцем тронет, я лично надеру ему задницу.

Из-за ее спины лыбится довольный Деймон.

– Ну, ладно!

Я уступаю, Натали тащит меня за собой, чуть ли не выворачивая мне пальцы из суставов.

Присоединяемся к пляшущей толпе. Натали, как верная подруга, сначала какое-то время извивается напротив меня, а потом, словно исполнив долг дружбы, переключает все свое внимание на Деймона и уже не отходит от него. Вокруг творится такое, что, начни она заниматься с ним у всех на глазах любовью, никто бы и не заметил. Кроме меня, потому что я здесь, наверное, единственная, у кого нет пары. Пользуюсь удобным случаем, незаметно ускользаю из толпы и иду прямиком в бар.

– Что будешь? – спрашивает высокий светловолосый парень за стойкой, когда я, поднявшись на цыпочки, забираюсь на свободный табурет.

– Ром с кока-колой.

Он отворачивается, чтобы приготовить напиток.

– А не крепковато? – спрашивает он, наполняя стакан льдом. – Документ не хочешь показать? – И усмехается.

Я криво улыбаюсь в ответ:

– Ага, обязательно покажу, когда покажешь лицензию на торговлю спиртным.

Он опять улыбается. Перемешивает коктейль и двигает стакан в мою сторону.

– Вообще-то, я мало пью, – признаюсь я, потянув немного через соломинку.

– Мало?

– Ну да… Просто сегодня надо слегка встряхнуться.

Ставлю стакан на стойку и трогаю пальцем кусочек лимона, насаженный на ободок.

– Неприятности? – Он вытирает стойку бумажным полотенцем.

– Стоп, – поднимаю я вверх палец. – Только пойми меня правильно. Я пришла сюда не для того, чтобы выворачивать душу перед барменом.

Ну да, хватит с меня такого классного психотерапевта, как Натали.

Он смеется и швыряет смятое полотенце куда-то в угол:

– Рад это слышать, потому что утешитель из меня никакой.

Втягиваю в рот еще немного коктейля, на этот раз наклонившись к стакану на стойке; распущенные волосы па да ют на лицо. Я выпрямляюсь и закладываю прядь с одной стороны за ухо. Терпеть не могу такую прическу, одна морока с ней.

– Если честно, – гляжу я ему прямо в глаза, – меня притащила сюда подруга, лучшая, кстати, подруга. Пригрозила, что сделает со мной кое-что, когда я буду спать, и снимет все это на видео, чтобы шантажировать. Вот и пришлось согласиться.

– А-а, из этих, значит, – говорит он, кладя ладони на стойку. – У меня тоже был когда-то такой дружок. Через полгода после того, как меня бросила невеста, он затащил меня в ночной клуб под Балтимором… Я тогда хотел сидеть дома и упиваться своим горем, а получилось все просто супер, как раз то, что мне было нужно в тот момент.

Надо же. Этот парень уже решил, что видит меня насквозь или, по крайней мере, понял мою «проблему». На самом деле он и понятия не имеет о моих проблемах. Может, у него и была неудача на любовном фронте, у кого их не бывает, но всего остального – про развод моих родителей, про моего старшего брата Коула, которого скоро посадят, про смерть человека, которого я полюбила на всю жизнь, он не знает… И я не собираюсь ему рассказывать. Как только начинаешь рассказывать, сразу почему-то превращаешься в нытика, и тогда грош тебе цена. У каждого есть свои проблемы, каждый проходит через испытания и даже боль, и мои страдания по сравнению со страданиями многих – это сущий рай, а потому жаловаться я не имею права.

– А говорил, что не умеешь утешать, – любезно улыбаюсь я.

Он выпрямляется перед стойкой:

– Ну да, говорил, но буду рад, если моя история тебе поможет.

Снова глупо улыбаюсь и сую соломинку в рот, делаю вид, что пью. Желания напиваться нет и в помине, особенно после того, как появилось чувство, что развозить нас по домам буду я.

Пытаясь хоть немного заслониться от яркого света, ставлю локоть на стойку и упираю подбородок в костяшки пальцев.

– Ну и что там у вас было в ту ночь?

Он криво улыбается, качает головой:

– В первый раз с тех пор, как она меня бросила, я потрахался на всю катушку. Помню, почувствовал тогда удивительную свободу. От нее, да и вообще от кого бы то ни было.

Такого ответа я не ожидала. Большинство моих знакомых парней ни за что не признались бы в боязни новых отношений, особенно если бы хотели закадрить меня. И неожиданно этот бармен даже понравился мне. Конечно, просто как человек, ничего такого. Я не собиралась, выражаясь языком Натали, западать на него. Еще чего.

– Понятно, – говорю я, стараясь улыбаться не слишком широко. – Ты, по крайней мере, не врешь.

– А что еще остается? – Он тянется к пустому стакану, смешивает себе такой же коктейль. – До меня вдруг дошло, что девчонки сейчас тоже, большинство по крайней мере, боятся сильных привязанностей, как и парни, и если с самого начала все говоришь честно, как есть, то переспишь с кем-нибудь разок, и ничего, как с гуся вода.

Я киваю и снова хватаю пальцами соломинку. Совершенно не собираюсь откровенничать с ним, но в душе согласна полностью. Раньше такие мысли почему-то не приходили в голову, но ведь я живой человек. Да, я больше не хочу серьезных отношений, но почему бы не провести с кем-нибудь ночь?

Но только не с ним. И ни с кем из этого клуба. Ладно, может, все дело в том, что для приключения на одну ночь я слишком юна, да и коктейль уже ударил в голову. Честно признаюсь, ничего подобного в моей жизни еще не случалось, и хотя сама мысль даже немножко заводит, все равно страшно. У меня и было-то всего с двумя парнями: с Иэном Уолшем, моей первой любовью, который лишил меня девственности, а потом, через три месяца, погиб в автомобильной катастрофе, и с Кристианом Дирингом. С ним я сблизилась в надежде забыть Иэна, но он оказался полным ничтожеством и изменил мне с какой-то рыжей потаскухой.

Как же я рада, что не сказала ему в ответ этой губительной фразы из трех слов, когда он признался мне в любви, совершенно не понимая, как я уже тогда чувствовала, о чем говорит.

А может, и понимал, потому что через пять месяцев переключился на другую, так и не дождавшись от меня этих слов.

Снова гляжу на бармена. Он улыбается и терпеливо ждет, что я скажу. А что, неплохой парень… Одно из двух: или действительно неплохой, или просто старается проявить сочувствие. Признаю, он довольно интересный; на вид лет двадцать пять, не больше, добрые карие глаза, сначала он улыбается ими, а потом уже губами. Крепкие бицепсы, и мышцы груди тоже выпирают под плотно облегающей футболкой. И загорелый, наверняка всю жизнь прожил где-нибудь на берегу океана.

Вдруг ловлю себя на том, что представляю его себе в одних плавках, и срочно отвожу взгляд.

– Меня зовут Блейк, – вдруг говорит он. – Я брат Роба.

«Роба? Ах да, Роб – это владелец „Подземки“».

Протягиваю руку, и он мягко пожимает ее.

– Кэмрин, – отвечаю я.

Слышу голос Натали поверх музыки, потом вижу ее саму. Пробивается сквозь толпу танцующих и направляется ко мне. Она сразу замечает Блейка, в глазах появляется блеск, лицо оживает, рот разъезжается в развязной улыбочке. Деймон плетется следом и все еще держит ее за руку; смотрит он прямо на меня, и выражение его глаз почему-то настораживает. Впрочем, когда Натали подходит почти вплотную, я отвлекаюсь.

– Что это ты тут делаешь? – тоном строгой мамаши спрашивает она.

Демонстрирует все свои зубы, а глазки бегают от меня к Блейку и обратно. Наконец решает сосредоточиться на мне.

– Выпиваю, – отвечаю я. – А ты чего пришла, сама хочешь выпить или так, меня пасешь?

– И то и другое!

Она отпускает руку Деймона, взбирается на табурет и начинает барабанить по стойке пальцами, а сама так и ест глазами Блейка, не забывая улыбаться.

– Налей-ка водки с чем-нибудь.

Блейк кивает и переводит взгляд на Деймона.

– Ром с кока-колой, – бурчит тот.

Натали прижимает губы мне к уху, и я чувствую ее жаркое дыхание.

– Ни хрена себе, Кэм, ну ты даешь! – шепчет она. – Ты хоть знаешь, кто это?

Блейк все слышит и едва заметно усмехается.

Краснея и чувствуя, что сейчас сгорю от стыда, шепчу в ответ:

– Знаю, его зовут Блейк.

– Это же брат Роба! – шипит она и снова пялится на него.

Выразительно смотрю на Деймона в надежде, что он поймет мой намек и уведет ее куда-нибудь, но он почему-то делает вид, что не врубается. Это очень странно. Обычно он всегда на моей стороне, когда дело касается Натали!

Все ясно, опять на нее за что-то злится. Так он ведет себя только тогда, когда Натали что-нибудь брякнет или выкинет очередной номер. Но мы здесь всего полчаса. Что она успела натворить за такое короткое время? И тут до меня доходит: это же Натали, только она способна достать своего парня меньше чем за тридцать минут и сама не заметить этого.

Соскальзываю с табурета, беру ее за руку и тяну прочь от стойки. Деймон, видимо догадываясь о моих намерениях, остается с Блейком.

Музыканты на сцене начинают новую песню, еще громче прежней.

– Что случилось? – Я разворачиваю ее лицом к себе.

– О чем ты, не понимаю.

Говорит, а сама на меня даже не смотрит, будто меня здесь нет, и тело ее резко дергается в такт музыке.

– Нэт, я серьезно.

Наконец она прекращает трястись и вопросительно глядит на меня.

– Чем ты так достала Деймона? – спрашиваю я. – Я же вижу: он сам не свой. Когда мы пришли, он таким не был.

Она бросает быстрый взгляд на Деймона, который тянет у стойки свой коктейль, потом снова на меня, на лице искреннее недоумение.

– Да ничего я такого не делала… – Смотрит вверх, словно пытается припомнить, что же она такого сказала или сделала. Потом упирает руки в бедра. – А с чего ты взяла, что он злится?

– Да по лицу видно. – Я тоже бросаю быстрый взгляд на Деймона и Блейка. – Терпеть не могу, когда вы цапаетесь. Думаешь, мне очень хочется торчать здесь с вами весь вечер и слушать, как вы лаетесь, припоминая друг другу всякую чушь, про которую давно забыть пора?

Недоумение Натали сменяется хитрой усмешечкой.

– Похоже, у тебя не все дома… И вообще, ты мне тут мозги не пудри, давай лучше поговорим про вас с Блейком.

Смотрит на меня игриво, хотя знает, что я терпеть этого не могу.

– Нет никаких «нас с Блейком», мы просто разговаривали.

– Ну а я про что? Первый шаг уже сделан. И улыбочки твои видела… – А у самой рот разъехался дальше некуда. – Издалека было видно, а это уже второй шаг. – Она складывает руки на груди и выставляет бедро. – Надо же, успела прощупать парня, а про себя ему ничего не рассказала… Черт, ты даже знаешь, как его зовут.

– Слушай, ты зачем меня сюда привела? Чтобы я повеселилась и познакомилась с парнем. Вот и заткнись. Все выходит по-твоему.

Натали снова впадает в транс и дергается в такт музыке, руки, словно сами собой, гибкими змеями вьются над головой, а бедра описывают соблазнительные круги. Я стою на месте и тупо гляжу на ее телодвижения.

– Можешь радоваться. – Голос мой звучит мрачно, почти угрожающе. – Ты получила что хотела: я общаюсь с парнем и не собираюсь говорить ему, что у меня хламидии, так что уж будь добра, не устраивай сцен.

Натали, похоже, сдается, тяжело вздыхает и прекращает дрыгаться. Долго молчит, потом снова раскрывает рот:

– Ладно, убедила. Оставлю тебя с ним, но, если он потащит тебя на этаж Роба, я потребую подробного отчета. – Она тычет в меня пальцем, прищурив один глаз.

– Хорошо, – говорю я, чтобы побыстрей отвязаться, – только губу не раскатывай, ничего такого не будет.

Глава 3

Через час, после еще двух коктейлей, я и вправду сижу с Блейком «на этаже Роба», куда посторонним вход воспрещен. Я уже слегка навеселе, но соображаю нормально, и язык не заплетается. Правда, на душе как-то уж слишком радостно, даже подозрительно, и это меня слегка беспокоит. Когда Блейк предложил «свалить куда-нибудь, чтобы отдохнуть от этого шума», в голове тут же запела сирена тревоги: «Ты что, хочешь уйти с ним одна? Ни в коем случае, ведь это ночной клуб, а в тебе уже пара коктейлей, и ты его совсем не знаешь! Не делай этого, Кэм. Ты же умная девочка, возьми себя в руки, это все алкоголь, это он превращает тебя в круглую дуру».

Сирена уже вопила в полный голос. Я, конечно, ее слушала, даже довольно долго, пока обаятельная улыбка Блейка и его спокойная, непринужденная манера разговора постепенно не начали оттеснять ее на второй план, а потом и вовсе заглушили.

– Значит, это и есть «этаж Роба»? – спрашиваю я, любуясь потрясающим видом с крыши склада.

Ярко освещенные здания ночного города сияют голубыми, серебристыми, зелеными огнями. Улицы словно плывут в теплом оранжевом свете уличных фонарей.

– А ты чего ожидала? – Он берет меня за руку; я внутренне вздрагиваю, но руки не отнимаю. – Шикарной комнаты с сексодромом и зеркалами на потолке?

Стоп. А ведь я действительно ожидала чего-то подобного, пусть и не буквально. Зачем же я тогда поперлась с ним?

Стало страшновато.

Наверное, я все-таки пьяна, иначе здравый смысл остановил бы меня. Я начала паниковать и даже почти совсем протрезвела. Во всяком случае, настолько, чтобы осознать, что еще не готова к сексодрому, пусть и в пьяном виде. Неужели алкоголь действительно делает из меня круглую дуру? Или вытаскивает из глубин моего подсознания такое, о чем и подумать-то стыдно?

Оглядываюсь на металлическую дверь в кирпичной стене, вижу свет в щели. Значит, он ее не закрыл. Это хорошо.

Блейк подводит меня к низкому деревянному столику, и мы садимся на него рядом друг с другом. Я чувствую, как бьется сердце. От порыва ветра волосы мои падают на лицо, и я торопливо убираю их.

– Какой я все-таки молодец, – вдруг произносит Блейк, глядя на раскинувшийся внизу город; ноги он поставил на скамейку, приделанную к столику, а ладони зажал между коленями.

Я сажусь в позу лотоса и вопросительно смотрю на него. Он улыбается.

– Молодец, что привел тебя сюда, – проясняет он свою мысль. – Такая красивая девушка там, среди этих дуболомов…

Поворачивает голову и смотрит мне в лицо. Кажется, что его карие глаза в темноте немного светятся.

– Другой на моем месте давно бы тебя изнасиловал. Вот был бы сюжет для «Лайфтайм»[1].

Вот теперь я трезва как стеклышко. Две секунды – и ни в одном глазу. Будто и не пила вовсе. Спина сама собой выпрямляется, позвоночник как палка; я нервно вздыхаю.

«О чем я только думала, идиотка?!»

– Успокойся, – говорит он с мягкой улыбкой и поднимает обе руки. – Я никогда не сделаю с девушкой ничего такого, если она сама не захочет… И даже если она после двух коктейлей вдруг решит, что хочет этого.

У меня такое чувство, будто я ухитрилась увернуться и не словить смертельную пулю.

Плечи чуть опускаются, кажется, можно снова дышать свободно. Конечно, он может просто вешать мне лапшу на уши, чтобы я утратила бдительность, но чутье подсказывает, что бояться его не нужно. Само собой, осторожность не помешает, мы здесь одни, но хотя бы можно немного расслабиться. Если бы он захотел воспользоваться ситуацией и моей глупостью, то не стал бы делать такое вступление.

Вспоминаю его недавние слова и тихо смеюсь.

– Чего смеешься? – Он смотрит на меня искоса, улыбается.

– Вспомнила, как ты говорил про «Лайфтайм». – Чувствую, что губы сами собой складываются в неуверенную улыбочку. – Ты что, смотришь эту фигню?

Он видит мое удивление и смущенно отворачивается:

– Да нет. Просто сравнил, всем же известно, что это такое.

– Да что ты? – дразню его я. – Вот я, например, не знаю, да и вообще, от парней и слова такого не слышала, от тебя первого.

Теперь его очередь краснеть, и я одергиваю себя: чего лыбишься, идиотка, парня в краску вогнала и рада?

– Слушай, не говори никому, хорошо?

А у самого лицо обиженное.

Я молча улыбаюсь и смотрю на огни города, надеясь, что та ниточка, что протянулась между нами во время этого шутливого разговора, не оборвется. И плевать на его обаяние или сексуальную привлекательность, я ведь не собираюсь с ним спать. Мне сейчас нужен просто дружеский и вполне невинный разговор, без всяких намеков на секс или «отношения». А это с парнями не так-то просто, каждый почему-то считает: если ты ему улыбнулась, значит дело в шляпе, можно тащить в койку.

– Послушай, – говорит он, – скажи честно, почему ты здесь одна?

– Ну нет… – Я улыбаюсь, качаю головой. – Давай не будем об этом.

– Почему, что тут такого? Хоть намекни. Мы же просто разговариваем. – Он разворачивается ко мне и ставит одну ногу на столик. – Мне правда интересно. Поверь, это никакая не тактика.

– Тактика?

– Ну, мол, делаю вид, что интересуюсь твоими проблемами, а сам только и думаю, как бы залезть к тебе в трусики… Если бы я хотел залезть к тебе в трусики, то не стал бы ходить вокруг да около, а сразу бы так и сказал.

– Так ты, значит, не хочешь залезть ко мне в трусики? Гляжу на него искоса, изображая недоверчивую улыбочку.

Он, похоже, слегка обескуражен, но держится молодцом.

– Ну, вообще-то… конечно. Я что, похож на больного? Кто же не захочет переспать с такой красоткой? Но если бы я только этого хотел от тебя и только за этим сюда привел, то сразу так и сказал бы еще там, внизу.

Откровенное заявление, еще одно очко в его пользу. Я даже зауважала его, но улыбка застыла у меня на губах, когда он сказал: «если бы я только этого хотел от тебя». А чего еще ему от меня надо? Может, хочет назначить свидание – и пошло-поехало? Ммм, нет уж.

– Послушай, – говорю я, отодвигаясь от него так, чтобы он это заметил, – мне не нужно ни того ни другого, заруби себе на носу.

– Чего – ни того ни другого?

И вдруг до него доходит «чего». Он улыбается и качает головой.

– Да тут все в порядке. Расслабься. Честное слово, я притащил тебя сюда, чтобы просто поговорить, хочешь – верь, хочешь – нет.

Внутренний голос подсказывает мне, что, если бы я сама хотела того или другого: секса либо встречаться или и секса, и встречаться, – за Блейком дело не станет, но он спокойно уступает и при этом нисколько не выглядит ущемленным.

– Хорошо, я отвечу на твой вопрос, – говорю я, а сама думаю: «Хочешь поговорить? Ладно, давай поговорим, так и быть». – Я одна, потому что уже не раз обжигалась и новых приключений пока не ищу.

– Понятно, – кивает Блейк. Он отводит глаза. Ветерок шевелит его длинную светлую челку. – Эти новые, как ты говоришь, приключения – полное дерьмо, особенно в самом начале. Да и вообще, учиться на своих ошибках – это кошмар. – Снова смотрит на меня и уточняет: – Когда ты с кем-нибудь вместе уже долго, то привыкаешь к нему, понимаешь, о чем я? Тебе с ним комфортно. А когда тебе комфортно, вывести тебя из этого состояния, даже если ваши отношения напоминают ад и вредны для обоих, все равно что заставить лежебоку оторвать жирную задницу от дивана и заняться делом. – Тут он, похоже, спохватился, что слишком быстро начал выворачивать передо мной душу, и решил свести все к шутке: – Возьми меня и Джен, например. Три месяца я привыкал к ней, а когда привык, стал спокойно сидеть при ней на унитазе.

Я громко смеюсь, а когда, набравшись смелости, снова гляжу на него, вижу, что он тоже улыбается.

У меня появляется чувство, что свою бывшую невесту он любил не так уж сильно, как сейчас пытается уверить самого себя. Ладно, пока он сам ненароком не пришел к такому выводу, переведу этот болезненный разговор на себя, а то еще совсем затоскует.

– А мой парень погиб, – брякаю я ни с того ни с сего, уж очень хочется утешить его. – В автокатастрофе.

Лицо Блейка вытягивается, в глазах раскаяние.

– Прости, я не хотел…

Я поднимаю руку:

– Да нет, все нормально. Ты же ничего такого не сделал. – (Он едва заметно кивает и смотрит, ожидая продолжения.) – Это случилось за неделю до окончания школы.

Он кладет руку мне на колено, и я понимаю, что это просто жест сочувствия, не больше.

Только начинаю рассказывать, как вдруг: хрясь! – и Блейк с грохотом падает со стола. Все происходит мгновенно, я даже не успела заметить, как Деймон набросился на него, откуда он только взялся, и железную дверь открыл совершенно бесшумно.

– Деймон! – кричу я, а он снова кидается на Блейка и, не давая ему встать, молотит кулаками по лицу. – Прекрати, Деймон! О боже!

В ужасе смотрю, как он избивает Блейка, и не могу пошевелиться. Наконец оправляюсь от шока, подбегаю к ним и пытаюсь растащить. Прыгаю Деймону на спину, хватаю его за запястья, но он с такой сосредоточенностью лупит несчастного парня, что становится похож уже не на человека, а на робота. Он стряхивает меня со спины, как перышко, я шмякаюсь на бетонную поверхность крыши, больно ударяясь задом, и едва успеваю подставить руки, чтобы смягчить удар.

Блейк наконец встает и отвечает Деймону хорошим апперкотом слева.

– Ты что, козел, рехнулся, мать твою? Чего тебе от меня надо?! – кричит он.

Одной рукой он держится за скулу, из обеих ноздрей хлещет кровь, верхняя губа посинела и распухла. В темноте кровь кажется черной.

– Сам знаешь чего, сволочь! – орет Деймон и снова бросается на него, но я успеваю, сама не знаю как, встать между ними, вытягиваю ладони и изо всех силенок упираюсь ими ему в твердую, как чугун, грудь.

– Деймон, сейчас же прекрати! Мы просто разговаривали! Какая муха тебя укусила? – кричу я так громко, что едва не срываю голос. Не отрывая ладоней от груди Деймона, поворачиваюсь к Блейку: – Извини меня, Блейк, я… я…

– Не беспокойся, – резко отвечает он, но по лицу видно, что он не прочь продолжить. – Ладно, я ухожу.

Блейк поворачивается и выходит через железную дверь. С оглушительным лязгом она захлопывается за его спиной.

Я снова поворачиваюсь к Деймону и изо всей силы толкаю его в грудь.

– Скотина! Что ты наделал?! – ору ему прямо в лицо.

Рот Деймона открыт, дыхание сбито. В темных глазах мечется безумное пламя, как у бешеной собаки. Что это с ним? Очень странно, я ведь знаю его уже двенадцать лет и никогда его таким не видела.

– Как тебе в голову могло прийти отправиться сюда с первым встречным? Я думал, ты не такая дура, Кэм, даже когда нажрешься…

Я делаю шаг назад, складываю руки на груди.

– От дурака слышу! Мы просто разговаривали! – злобно ору и мотаю головой так, что волосы падают на лицо. – И я способна отличить козла от нормального парня, а сейчас вот вижу перед собой козла!

Он стискивает зубы, губы плотно сжаты.

– Ладно, обзывайся, как хочешь… Я просто хотел тебя защитить, – говорит он, как ни странно, совершенно спокойно.

– От кого защитить? От парня, который просто хотел со мной поговорить? Ты хоть знаешь, о чем мы говорили?

– Как же, поговорить, – ухмыляется Деймон. – А то я не знаю. Да нет таких парней, которые хотят просто поговорить, – вещает он с видом знатока. – Где ты найдешь нормального парня, который тащит девчонку, да еще такую красотку, на эту долбаную крышу, чтобы просто поговорить? Еще минут десять – и он поставил бы тебя раком у этого чертова столика и отодрал бы в свое удовольствие. А тут кричи не кричи, все равно никто не услышит. Ты хоть это понимаешь, Кэм?

Проглатываю комок в горле, но на его месте тут же появляется другой. А если Деймон прав? Кто его знает, может, искренность Блейка ослепила меня и я просто купилась на его байки про несчастную любовь, а у него это тактика такая, вот я и клюнула, как дурища. Конечно, я и раньше представляла себе подобную ситуацию, да и по телевизору показывали, но вдруг у Блейка совсем другие приемчики… Да нет, не верю. Может, он и поставил бы меня… у столика… только если бы я сама захотела, сердцем чувствую, что иначе и быть не могло.

Поворачиваюсь к Деймону спиной, не хочу, чтобы он видел мое лицо и решил, что я, пусть даже на секунду, чуть не поверила ему. Я ужасно злюсь на него, он все испортил, нам было так хорошо… Но не могу же я злиться на него всю жизнь, ведь он хотел как лучше, беспокоился за меня.

– Кэм, посмотри на меня… ну пожалуйста.

Демонстративно выдерживаю долгую паузу, потом поворачиваюсь, руки все еще скрещены на груди.

Деймон смотрит на меня уже не так сердито, как раньше.

– Ну прости, я лишь хотел… – Он вздыхает и отводит глаза, словно ему тяжело произнести то, что он собирается сказать. – Понимаешь, Кэмрин… я представить себе не могу, чтобы ты с другим парнем…

Ух ты… У меня такое чувство, будто мне дали под дых. Глаза, само собой, вылупились так, что дальше некуда, из горла вылетает какой-то странный клекот.

Нервно гляжу на железную дверь, потом снова на него:

– А где Натали?

Ну нет, надо срочно прекратить этот разговор. Неужели я не ослышалась и он действительно это сказал? Да нет, не может быть. Наверное, я все неправильно поняла. Но прозвучало-то именно так. Голова у меня снова идет кругом и отказывается соображать.

Он подходит ко мне вплотную и берет за локти. Мне сразу хочется вырваться, но я стою столбом, не могу пошевелиться, только глаза бегают.

– Это правда, – говорит он, понижая голос до отчаянного шепота. – Я с седьмого класса хотел быть с тобой.

Еще один удар под дых.

Наконец мне удается сдвинуться с места, и я делаю шаг назад.

– Нет-нет… – трясу я головой, пытаясь собраться с мыслями. – Деймон, ты что, пьян? Или нанюхался чего-то? Что ты несешь? – Поднимаю обе руки вверх. – Надо срочно разыскать Натали. Обещаю, ни слова ей не скажу из того, что ты тут мне наговорил… Утром все равно ничего не вспомнишь… Но сейчас нам надо идти. Слышишь?

Иду к железной двери, которая сейчас закрыта, но Деймон хватает меня за руку и разворачивает к себе. У меня перехватывает дыхание, и подозрение, которое недавно закралось, возвращается с прежней силой. Неужели я его вообще не знаю? Ведь мы знакомы целую вечность, и я всегда считала, что на него можно положиться, а теперь выходит, что все совсем не так. В глазах его снова вспыхивает тот странный огонь, который напугал меня еще там, в баре, но теперь в них появляется еще и жутковатая нежность.

– Я не пьян и кокаина не нюхал целую неделю.

То, что Деймон нюхает кокаин, не делает его для меня привлекательным, никогда бы не смогла встречаться с наркоманом, но ведь он мой близкий друг, и на его пристрастия я всегда смотрела сквозь пальцы. Но сейчас он говорит правду, я слишком хорошо его знаю.

Впервые в жизни мне хочется, чтобы в эту минуту он был под кайфом, тогда нам было бы легче забыть эту историю.

Опускаю голову и гляжу на его пальцы, вцепившиеся в мою руку, до меня вдруг доходит, с какой силой он сжимает ее, и мне становится страшно.

– Пусти руку, Деймон, пожалуйста.

Но он не только не отпускает меня, но сжимает еще крепче, и я безуспешно пытаюсь вырваться. Он дергает меня к себе и, не успеваю я опомниться, впивается мне в губы, свободной рукой схватив за шею. Пытается просунуть язык в мой рот, но мне удается оторвать голову, откинуться назад и с силой стукнуть лбом ему по лбу. Неожиданный удар оглушает его (впрочем, меня тоже), и он невольно выпускает меня.

– Кэм! Подожди! – кричит он, но я уже подбегаю к двери и распахиваю ее.

Слышу сзади его тяжелые шаги, он бежит за мной вниз по железным ступенькам, но я успеваю заскочить в лифт, с лязгом захлопываю за собой дверь и отчаянно жму на кнопку. Тот же мордоворот, который впускал нас в клуб, стоит у дверей, я пробегаю мимо, чуть ли не отшвырнув его в сторону, мне надо скорей попасть на улицу.

– Полегче, детка! – рявкает он, но я, не оглядываясь, бегу по тротуару подальше от этого чертова склада.

Добегаю до заправочной станции и там сажусь в такси.

Глава 4

На следующее утро меня будит мобильник. Слышу, как он гудит где-то на столике возле кровати, прямо под ухом. Жирными буквами на экране высвечивается имя НАТАЛИ и ее лицо: рот до ушей, видно все тридцать два зуба. Эта картинка окончательно прогоняет сон, и я со скрипом сажусь на кровати, беру телефон, держу его еще несколько секунд, а он все жужжит, скотина, в ладони, пока я, набравшись смелости, не жму на кнопку.

– Куда ты исчезла? – слышу громкий голос Натали в ухе. – Боже мой, Кэм, я там чуть с ума не сошла, и Деймон куда-то испарился, правда, потом вернулся, и еще я видела, как уходил Блейк, у него вся морда была в крови, зараза, а потом я вдруг поняла, что ты имела в виду, когда говорила, что Деймон злится, сама заметила… – Она тяжело вздыхает. – Стала выпытывать, что да почему, что я такого сделала, может, сболтнула лишнего или все из-за той истории на прошлой неделе в ресторане, но он не слушал, вообще на меня ноль эмоций, а потом заявил, что пора уходить, и я…

– Натали, – прерываю я ее, у меня уже голова идет кругом от ее трепотни, – ты можешь помолчать хоть минутку?

Откидываю одеяло и выбираюсь из постели с телефоном возле уха. Я понимаю, что надо обязательно рассказать ей все, что вчера учудил Деймон. И не только потому, что она потом всю жизнь мне этого не простит, когда все откроется. Прежде всего я сама себе этого не прощу. Будь я на ее месте, то хотела бы услышать правду от своей подруги, а не от кого-нибудь еще.

Но только не по телефону. Говорить о таких вещах надо с глазу на глаз.

– Давай встретимся через часик, выпьем кофе, поговорим…

Молчание.

– Угу, – слышу в трубке неуверенный голос, – да, конечно. С тобой точно все в порядке? Я так перепсиховала. Думала, тебя похитили или еще что…

– Да, Натали, я… – В каком там, к черту, порядке, думаю. – У меня все нормально. Встретимся через час, и, пожалуйста, приходи одна.

– Деймон уехал к себе. – По голосу слышно, что она усмехается. – Слушай, подруга, он тут такое со мной ночью вытворял, я и не подозревала, что он на такое способен.

От этих ее слов меня аж передергивает. Как живые визгливые твари, они нагло лезут мне в ухо, а приходится делать вид, что это лишь обыкновенные слова, ничего больше.

– Сначала я и думать не могла ни о каком сексе, пока не узнала, что с тобой все в порядке. Ты не брала мобильник. Тогда я позвонила твоей маме где-то часа в три, а она сказала, что ты давно спишь. Но я все равно беспокоилась, потому что ты ушла, ничего не…

– Встретимся через час, – оборвала я ее, понимая, что сама она никогда не закончит.

Даю отбой и прежде всего проверяю пропущенные звонки. Шесть от Натали и девять от Деймона. Голосовое сообщение только от Натали, единственное. Думаю, Деймон просто не захотел оставлять улик.

Нужны мне его улики. Мы с Натали подруги неразлей-вода с тех пор, как эта чертовка стащила у меня любимую куклу, когда у нас ночевала.

* * *

Я успела выпить полчашки кофе и уже начинаю беспокоиться, когда является Натали. Плюхается на стул рядом, не переставая улыбаться. Лучше бы она так не радовалась, мне было бы легче сказать то, что я собираюсь.

– Кэм, ты ужасно выглядишь.

– Знаю.

Она ошеломленно хлопает глазами:

– Что такое? А где твое саркастическое «спасибо», фирменное закатывание глаз?

«Прошу тебя, Нэт, перестань улыбаться. Умоляю, ты же видишь, я не улыбаюсь, так что давай будем серьезными хоть один раз, слышишь?»

Конечно, она не слышит.

– Послушай, я перейду сразу к делу, ты не против?

Ага, улыбочка начинает линять.

Набираю полные легкие воздуха. Господи, я сама не верю, что это произошло! Если бы речь шла о каком-нибудь случайном парне, с которым она встречалась во время их с Деймоном коротких размолвок, мне было бы не так тошно. Но с Деймоном они вместе уже пять лет, и, несмотря на все их ссоры и даже иногда потасовки, она всегда возвращается к нему. Он единственный парень, в которого она по-настоящему влюблена.

– В чем дело, Кэм?

Кажется, уже поняла, что я собираюсь сообщить ей что-то серьезное, и прикидывает, стоит ли это слушать. Думаю, она догадалась, что дело касается Деймона.

Вижу, как она сглатывает комок в горле.

– Так вот, вчера ночью мы с Блейком поднялись на крышу…

Встревоженное лицо ее вдруг светлеет, на губах снова змеится улыбочка. Она словно хочет ухватиться за возможность оттянуть неизбежное и защититься от него своими глупыми шуточками.

Но я не даю ей такого шанса:

– Помолчи хотя бы минуту и послушай меня, договорились?

В конце концов она подчиняется. Природная игривость, которая всегда так оживляет ее лицо, рассеивается, как дым.

– Деймон подумал, – продолжаю я, – что Блейк потащил меня на крышу, чтобы совратить. Он ворвался туда как бешеный, набросился на Блейка и избил его чуть не до полусмерти. Блейк ушел, ясное дело, злой как черт, и мы остались с Деймоном одни. Одни, понимаешь?

В глазах Натали заметался явный страх. Словно она уже догадалась, о чем сейчас услышит, и в душе уже начинает меня ненавидеть.

– И он… В общем, Деймон хотел меня изнасиловать.

Глаза ее сузились.

– Он целовал меня, нес какую-то чушь про то, что яко бы помешан на мне с седьмого класса.

Натали вдруг задышала так часто и тяжело, что я испугалась, не случился ли с ней сердечный приступ.

– Я хочу сказать…

– Ты лживая сука.

И снова такое чувство, что меня ударили ниже пояса, только на этот раз сильнее.

Натали вскакивает, хватает сумочку и смотрит на меня сверху вниз темными от ненависти глазами.

Я все еще не могу пошевелиться, ее слова так и стоят в ушах.

– Ты сама хотела быть с Деймоном с первого дня, как мы стали с ним встречаться, – прошипела она. – Думаешь, я не видела, какими глазами ты пялилась на него все эти годы? – Она так плотно сжимает губы, что они превращаются в тонкую ниточку. – Мать твою, Кэмрин, вспомни, как ты вечно заступалась за него, наезжала на меня, когда я только заигрывала с другими парнями. – Она машет руками и говорит гнусавым голосом, как бы передразнивая меня: – «У тебя же есть парень, Нэт, ты что, забыла? У тебя же Деймон, не забывай, ты должна думать о Деймоне!»

Натали с силой опускает обе ладони на крышку стола, едва не переворачивая его. Я боюсь пошевелиться, даже чашку боюсь подхватить, но она, слава богу, не падает.

– Держись подальше от нас с Деймоном, поняла? – тычет пальцем мне в лицо. – Или я из тебя мозги вышибу, клянусь собственной матерью.

Она круто поворачивается, идет к двойной стеклянной двери, и колокольчик наверху, кажется, даже не звякает, а взвизгивает, когда она распахивает обе створки.

Немного придя в себя от шока, вижу, что как минимум трое за соседними столиками смотрят на меня. И даже барменша за стойкой, заметив мой взгляд, торопливо отворачивается. Опускаю голову и тупо разглядываю расплывающийся перед глазами узор на деревянной крышке стола. Потом кладу подбородок на руки и сижу так сама не знаю сколько времени, но очень долго.

Потом дважды порываюсь ей звонить, но оба раза усилием воли кладу мобильник обратно на стол.

Как такое могло произойти? Мы столько лет дружили. Когда она болела, я всегда была рядом, а теперь она вышвыривает меня из своей жизни, как ненужную вещь! «Просто ей очень больно, – пытаюсь убедить себя. – Ей тяжело смириться с тем, что она узнала, нужно дать ей время. Когда она опомнится, то пошлет своего Деймона ко всем чертям и придет ко мне извиняться. И мы с ней снова завалимся в „Подземку“ и найдем себе новых парней». Вот только убедить себя мне не слишком удается, на душе так обидно, что жить не хочется.

Мимо проходит какой-то посетитель, высокий пожилой человек в помятом костюме, и перед уходом украдкой бросает на меня взгляд. От стыда и унижения мне хочется провалиться сквозь землю. Снова оглядываюсь и вижу все те же устремленные на меня глаза, которые тут же опускаются, как только я с ними встречаюсь. Кажется, эти люди жалеют меня. А я терпеть не могу, когда меня жалеют.

Хватаю с пола сумочку, встаю и перекидываю ремешок через плечо. В следующую секунду выбегаю на улицу почти с такой же злостью, как и Натали.

* * *

Проходит неделя, от Натали ни слуху ни духу. В конце концов я не выдерживаю, пытаюсь до нее дозвониться, даже несколько раз, но всегда натыкаюсь на автоответчик. А в последний раз оказалось, что она изменила текст приветствия: «Привет, это Нэт. Если ты друг, то есть настоящий друг, оставь сообщение и я перезвоню, а так – и не парься». Мне сразу захотелось залезть в телефон, отыскать ее там и врезать по морде, но я отыгралась на нем самом: зашвырнула в угол комнаты. Хорошо еще, что он у меня в защитном футляре, а то пришлось бы тащиться в магазин и покупать новый, а это как-никак пара сотен баксов.

Я пала так низко, что даже пыталась звонить Деймону. Уж с ним-то разговаривать мне совсем не хотелось, но у него хранится ключ к нашей с Натали дружбе. Увы, это так. Не знаю, о чем я думала. Неужели надеялась, что он наберется храбрости и расскажет Натали всю правду? Ага, держи карман шире.

Так что звонить я прекратила. Нарочно обходила за три квартала наше любимое кафе и ограничивалась жуткой бурдой вместо кофе в дежурном магазине, а чтобы попасть на собеседование о приеме на работу, сделала двухмильный крюк, лишь бы не ехать мимо дома Натали.

На работу меня взяли. Помощником администратора – это мамочка постаралась, замолвила за меня словечко, они с миссис Филлипс, дамой, которая наняла меня, подруги, но работать в ее универмаге мне хочется так же, как пить каждое утро этот дерьмовый магазинный кофе.

Я сижу на кухне, гляжу, как моя мамочка копается в холодильнике, наклонив голову с крашеными светлыми волосами. С грустью думаю о том, что теперь мне, увы, не придется переезжать к своей лучшей подруге, чтобы начать новую, самостоятельную жизнь. Ну да ладно, найду себе квартирку и стану жить-поживать одна или покантуюсь еще немного здесь, с мамой, пока Натали не опомнится. Но не исключено, что этого я не дождусь. Или придется ждать так долго, что я уже сама не прощу ей и пошлю ее на хрен.

Ужасно кружится голова, кажется, что пол качается.

– Мы с Роджером сегодня куда-нибудь сходим, – говорит мама из-за дверцы холодильника. – Ты ведь уже познакомилась с Роджером?

– Да, мама, с Роджером я познакомилась.

На самом деле я с ним не знакома, а может, и знакома, я уже запуталась в маминых ухажерах, их у нее за последний месяц было штук пять, не меньше. На свидания она бегает так, словно участвует в конкурсе «Чаще, больше, быстрее». Она действительно меняет этих дядек все чаще и все быстрее, так что мою метафору можно принимать почти буквально.

– Он хороший парень. Я уже третий раз с ним встречаюсь.

Вымучиваю из себя улыбочку. От души желаю ей счастья, пускай даже снова замуж выходит, хотя при мысли об этом мне становится не по себе. Я обожаю своего отца – всегда была папина дочка, – но простить ему то, как он поступил с мамой, не могу. Они развелись четыре месяца назад, и с тех пор она очень изменилась, стала такая странная. Я совсем ее не узнаю. Она словно открыла ящик шкафа, запертый на ключ тридцать лет назад, и достала оттуда маску, которую носила еще до встречи с папой и рождения нас с Коулом. Правда, маска больше не подходит ей, но она упорно каждый день ее напяливает.

– Он предлагает отправиться вместе в какой-нибудь круиз. – Лицо ее светится.

Я закрываю крышку ноутбука:

– А тебе не кажется, что трех свиданий маловато, чтобы говорить о круизе?

Она поджимает губы и отмахивается:

– Да ну тебя, деточка. В самый раз. Денег у него полно, отправиться со мной в круиз для него все равно что пригласить в ресторан.

Я отворачиваюсь и отщипываю кусочек сэндвича, который зачем-то соорудила, хотя мне совсем не хочется есть.

Мама мечется по кухне, делает вид, что занимается уборкой. Обычно это делает домработница, которая приходит по средам, но, когда мама ждет мужчину, она думает, что засунуть подальше кухонное полотенце и побрызгать везде освежителем воздуха и означает навести в доме идеальную чистоту.

– Не забудь про субботу, – напоминает она, загружая посудомоечную машину, что уже само по себе удивительно.

– Да, мама, я помню, – вздыхаю я. – Хотя на этот раз мне можно было бы и пропустить.

Она разгибает спину и смотрит мне в глаза:

– Деточка, ты же обещала пойти. – В голосе почти отчаяние, ноготки нервно барабанят по крышке стола. – Ты же знаешь, я боюсь одна ходить в эту кутузку.

– Это не кутузка, а тюрьма, мамочка. – Рассеянно отламываю несколько кусочков от хлебной корочки, кладу их на тарелку. – И заключенные ничего тебе не сделают, они все под замком, как и наш Коул. И за дело, черт бы их всех побрал! – Мама опускает глаза, и мне становится мучительно стыдно. – Прости, пожалуйста. Я не хотела.

Ну уж нет, именно это я и хотела сказать, но не вслух и не ей, потому что ей всегда больно, когда я заговариваю о своем старшем брате Коуле, которому дали пять лет за то, что он сбил человека насмерть, когда пьяный в стельку сел за руль.

Мне кажется, я одного за другим теряю близких людей, и это ужасно…

Встаю из-за стола, подхожу к кухонной стойке, а мама снова принимается загружать посудомоечную машину.

– Ладно, так уж и быть, пойду.

Мама улыбается, лицо ее словно озаряется светом, выражение боли сменяется радостью; она благодарно кивает:

– Спасибо тебе, родная.

Как мне ее жалко, просто сердце разрывается. Двадцать два года они с отцом прожили вместе, а потом он взял и изменил ей. Но ведь мы все видели, что рано или поздно это случится. И подумать только, когда мне было шестнадцать и я призналась маме, что влюблена, родители старались сделать все, чтобы мы с Иэном не встречались.

У всех родителей извращенное представление, будто до двадцати лет человек не может понять, что такое любовь, словно возраст, в котором он способен влюбиться по-настоящему, определяется так же, как возраст, когда по закону разрешается употреблять спиртные напитки. Они считают, что «эмоциональная сфера» подростка не вполне развита, чтобы понять, «настоящая» у него любовь или нет.

Полный идиотизм.

А правда в том, что все взрослые говорят о каких-то разных видах любви. Но ведь любовь только одна. Единственная. Я любила Иэна каждую секунду своей жизни, любила, когда он смотрел на меня, и от одного его взгляда у меня сжималось сердце, когда он придерживал мои волосы, а меня в это время тошнило после съеденной энчилады.

Вот что такое любовь.

Я очень люблю свих родителей, но никак не могу забыть один день, когда, еще задолго до их развода, мама сильно болела и лежала в постели, а отец лишь занес ей в комнату лекарство и тут же вышел, спросив, где пульт от телевизора.

Да ну их…

Думаю, родители все-таки что-то во мне развинтили, потому что, как бы хорошо они ко мне ни относились и как бы я ни любила их, я ужасно боюсь, что моя жизнь будет такой же. Ведь, в сущности, они не были счастливы друг с другом и лишь делали вид, что прожили эту удивительную жизнь по-настоящему, как все, с двумя детьми, собакой и белой оградой из штакетника вокруг дома. На самом деле, я это точно знаю, они спали, повернувшись спиной друг к другу. Я знаю, что мама часто думала о том, как сложилась бы ее жизнь, если бы она дала тому парню из школы, в которого втайне была влюблена, еще один шанс (я читала ее дневник и все про него знаю). Я знаю, что папа только и думал о Розанне Хартман, своей студенческой подружке (и первой любви), еще до того, как стал изменять с ней маме. Эта Розанна все еще живет поблизости, в Уилтшире.

Уж если кто и заблуждается в том, что такое любовь и какова она на самом деле, так это взрослые, во всяком случае большинство из них.

В ту ночь, когда я отдала свою девственность Иэну, мы занимались не сексом, а любовью. Я никогда не верила, что смогу произнести эти слова всерьез, и всегда морщилась, когда слышали их от других. «Заниматься любовью». Мне казалось, что эти два слова совершенно не монтируются друг с другом и вообще так могут выражаться одни только старики, настолько пафосно это звучит. Когда по утрам в папиной машине тот парень на волне классического рока тянул свое «Feel Like Makin’ Love…»[2], меня аж передергивало.

Но теперь я могу так сказать, потому что именно это и случилось той ночью.

Это была волшебная, удивительная, потрясающая ночь, с которой ничто и никогда не сможет сравниться. Ничто и никогда.

* * *

В субботу я все-таки пошла с мамой в тюрьму повидать Коула. Но, как и обычно, почти с ним не разговаривала, да и Коул не особо обращал на меня внимание. И вовсе не для того, чтобы досадить мне. По-моему, он просто боится говорить со мной. Догадывается, что я злюсь на него и что мне больно сознавать, что он натворил. Это ведь не какой-нибудь несчастный случай, который можно пережить и забыть как «трагический эпизод». Когда Коулу еще не исполнилось восемнадцати, он уже был законченным алкоголиком. Он позор нашей семьи, паршивая овца в стаде. С самого детства он уже имел дело с полицией, неделями не показывался дома, и родители с ума сходили, не зная, что с ним. Один Бог ведает, чем он занимался. И всегда думал только о себе.

В понедельник я первый раз вышла на работу. Конечно, я очень радовалась, что теперь смогу зарабатывать сама, потому что не хотела жить на папины деньги, но когда явилась туда в изящном черном брючном костюме с белой, застегнутой на все пуговицы рубашке, то сразу почувствовала себя не в своей тарелке. И вовсе не из-за дурацкой одежды, просто… просто мне казалось, что все это не мое. Сама не знаю, в чем тут дело, но в тот понедельник и всю остальную неделю, когда я просыпалась, одевалась и шла в этот магазин, в голове словно звучал чей-то голос. Конечно, никаких слов я не слышала, понимала только их смысл: «Это твоя жизнь, Кэмрин Беннетт. Вот такой она и будет».

Я смотрела на проходящих мимо покупателей и видела в них только дурное: самовлюбленные, с надменно задранными носами, с кошельками, туго набитыми купюрами, которые они тратят на совершенно ненужные вещи.

Вот тогда я и поняла, что с этого момента, что бы я ни делала, жизнь моя придет к одному итогу.

Это твоя жизнь, Кэмрин Беннетт. Именно такой она и будет.

Глава 5

А вчера все вдруг переменилось. Свербеж в голове в конце концов пробудил меня от тяжелого сна. И я словно очнулась. Потом какая-то неведомая сила заставила меня влезть в кроссовки, сунуть в небольшую спортивную сумку самые необходимые вещи, прихватить сумочку с документами. Я двигалась почти автоматически, будто выполняла чьи-то приказы. Послушно и беспрекословно.

В действиях моих не было никакой логики или четко поставленной цели. Я понимала одно: я должна что-то делать, но совсем не то, чем занимаюсь сейчас, что-то другое, иначе застряну здесь навеки и никогда не вырвусь из этого порочного круга ежедневной рутины. И в точности повторю жизнь своих родителей.

Я всегда думала, что значение депрессии слишком переоценивают, все только и говорят о ней, отовсюду я только и слышу это словечко (как и дурацкое слово на букву «л», которого, пока жива, не скажу ни одному парню). Еще в школе девчонки постоянно трындели о своей «депрессии», о том, как мамочки водили их к психиатру, чтобы тот прописал лекарство, а потом собирались и обсуждали, чьи таблетки лучше. Для меня депрессия раскладывается на три слова: грусть, грусть и еще раз грусть. Как-то я видела одну глупую рекламу: мультяшные фигурки неприкаянно слоняются туда-сюда, а над головами у них черные тучки, из которых льется дождик… Я смотрела и думала про себя: как все-таки люди умеют раздувать из мухи слона. Неужели им ничуточки не стыдно? Тех, кто по-настоящему страдает, мне всегда жаль, но, признаюсь, когда слышу, как кто-то начинает болтать про свою депрессию, мне хочется закатить глаза и послать всех к черту.

О том, что депрессия – это болезнь, и довольно серьезная, я и не догадывалась.

И те девочки в школе тоже понятия не имели, что такое настоящая депрессия.

Это не просто грусть. По правде говоря, грусть к депрессии вообще не имеет никакого отношения. Депрессия – это боль в чистом виде, в этом состоянии я готова на все, лишь бы снова обрести способность ощущать себя нормальным человеком. Способность испытывать чувства, все равно какие. Страдание больно ранит душу, но здесь страдание так сильно, что ты больше вообще не способен ничего чувствовать и тебе начинает казаться, что сходишь с ума.

Мне страшно, когда я думаю, что в последний раз по-настоящему плакала в тот день в школе, когда узнала о гибели Иэна в автомобильной катастрофе. И плакала я, кстати, в объятиях Деймона. Не у кого-нибудь, а именно у него.

Да, тогда я в последний раз пролила слезы, это было чуть больше года назад.

Потом я просто не могла уже плакать. Ни после развода родителей, ни когда Коулу объявили приговор, ни когда Деймон открыл передо мной свое истинное лицо и даже когда Натали предательски вонзила мне нож в спину. Я все время думаю теперь, что каждую минуту могу не выдержать и пуститься в рев, уткнуться лицом в подушку и выплакать все глаза. Плакать до потери сознания, до рвоты.

Но ничего такого не происходит, я все еще ничего не чувствую.

Ну разве вот только теперь, когда меня охватило удивительное чувство свободы от всего, что было прежде. Этот зуд в голове, неопределенный и смутный, превратился в некий властный зов, и я не могу не подчиниться ему. Не знаю почему, не могу этого объяснить, но он будоражит меня, не дает покоя, я слышу его постоянно, не могу не слышать.

Большую часть ночи я провела на автобусной станции, сидела и ждала, когда внутренний голос подскажет, что делать.

А потом встала и подошла к кассе.

– Я вас слушаю, – равнодушно произнесла женщина за стойкой.

Еще секунду я размышляла.

– Мне надо съездить в Айдахо, повидаться с сестрой. Она недавно родила ребенка.

Кассирша с удивлением уставилась на меня. И правда, слова мои прозвучали как-то совсем по-дурацки. Во-первых, у меня нет никакой сестры, и я никогда не была в Айдахо, я все наврала, выпалила первое, что пришло в голову. Кассирша как раз в эту минуту ела печеную картофелину. Картофелина лежала под стойкой на замасленной тарелочке из фольги, рядом с лужицей сметаны. Поэтому естественно, что в голове у меня сразу возник образ штата Айдахо[3]. Ехать мне было все равно куда, главное – поскорей.

Доберусь до Айдахо, думала я, и куплю билет еще куда-нибудь. Может, в Калифорнию. Или в Вашингтон. А может, вообще на юг махну, посмотрю на Техас, какой он из себя. Техас я всегда представляла себе так: безбрежные степи, всюду придорожные бары и люди в ковбойских шляпах. Техасцы. Такие крутые ребята. И может быть, я что-нибудь не так ляпну, а техасец услышит – и дух из меня вышибет своими ковбойскими сапогами.

А я этого даже не почувствую. Я ведь больше ничего не чувствую, или вы забыли?

Итак, вчера я решила взять и уехать куда подальше, освободиться от всего прошлого. Я всегда хотела этого – освободиться, только представить себе не могла, что это будет именно так. Мы с Иэном, еще до его гибели, собирались прожить нашу жизнь не как все остальные, не по общему шаблону. Мы хотели идти по жизни так, чтобы не было ничего известно заранее, чтобы жизнь наша была непредсказуемой и чудесной. Мы не хотели жить так, как все живут в этом обществе: каждое утро вставать в одно и то же время и знать, что сегодняшний день будет похож на вчерашний как две капли воды. Мы хотели путешествовать по всему свету, причем не как-нибудь, а пешком – как раз об этом я и завела разговор с Натали в тот день в кофейне. Может быть, в глубине души я надеялась, что она поймет меня, поймет, как прекрасна эта наша с Иэном мечта, и мы с ней вместе осуществим ее… Но, как и всегда, все вышло совсем не так, как я хотела.

Мимо окон проносятся неясные очертания штата Теннесси. Опускается ночь, и я в конце концов засыпаю. Мне ничего не снится. С тех пор как погиб Иэн, снов я не вижу, но, наверное, так оно и лучше. Если мне станет что-нибудь сниться, это спровоцирует эмоции, а с эмоциями у меня покончено. Я начинаю привыкать к чувству беззаботности и свободы. Я больше не боюсь ничего, не считая бродяг, обитающих возле автобусной станции. Думаю, когда на все наплевать, тебе сам черт не брат, блин.

Никогда в жизни не ругалась так много.

А за окном все те же пейзажи. Пока ехали от родного города до штата Миссури, изменились только номерные знаки. Все те же разбитые вдребезги машины на обочине. Те же юнцы, путешествующие автостопом; или какой-нибудь парень в майке с канистрой в руках тащится от своего грузовика к ближайшему съезду с трассы, где кучкуются автозаправки и придорожные забегаловки. И вечно на обочине валяется одинокий ботинок или туфля. Интересно, почему так бывает только с обувью и с носками?

Ехать на автобусе интересно, будто попал совсем в другой мир.

Все знают, что, стоит только сесть в автобус, выйдешь из него уже не сразу. А порой и очень не скоро. Автобусы часто бывают переполненными. Людей так много и они так близко, что чувствуешь все оттенки одеколонов, духов, дезодорантов и разных там моющих средств, которыми пользуется современный человек. А бывает, и не пользуется, и ты это, к сожалению, тоже чувствуешь, вдыхая его естественный запах, догадываясь, что и одежда у него тоже давненько не знала стирки, может не первую неделю.

На одной из станций, где у меня пересадка, рейс задерживается, время тянется бесконечно долго, два часа кажутся вечностью, и когда приезжает мой следующий автобус, небольшая группа граждан быстренько выстраивается в очередь и я оказываюсь почти в самом начале. Кресла в этом автобусе, слава богу, мягкие, я снова могу почувствовать хотя бы минимальный комфорт.

Водитель берет у меня билет, отрывает себе то, что ему положено, остальное возвращает. Сую бумажку подальше в сумочку, захожу, иду по проходу, отыскиваю место, которое несколько часов будет существовать в этом мире как мое место. Это кресло возле окна в задней части салона, и как только тело мое начинает ощущать все его удобные преимущества, на душе становится легче. Вздыхаю и прижимаю к животу сумку, скрестив на ней обе руки. Проходит минут десять, и водитель наконец решает, что все пассажиры расселись и больше никого не будет.

Он закрывает двери автобуса, но потом вдруг дергает рычаг в обратную сторону, и двери снова со скрипом открываются. В салон поднимается какой-то парень с черной спортивной сумкой через плечо. Высокого роста, со стильной короткой прической, волосы каштановые; на нем облегающая темно-синяя футболка, на губах улыбка, вполне искренняя и добрая, улыбка человека, уверенного в себе.

– Спасибо, – добродушно говорит он водителю.

Свободных мест перед ним много, есть из чего выбирать, но я на всякий случай быстренько ставлю сумку на кресло рядом, мало ли, вдруг он подумает: «Ага, свободно, здесь я и сяду». Маловероятно, конечно, но я люблю совершать поступки «на всякий случай». Двери со скрипом снова закрываются, а парень продолжает двигаться по проходу прямо ко мне. Опускаю глаза в журнал, который прихватила с собой на станции, и начинаю читать статью про Брэда Питта и Анджелину Джоли, эту парочку кто-то остроумно прозвал Бранджелина. Он проходит мимо, и я с облегчением вздыхаю; садится сразу за мной, там тоже два свободных места.

Проходит час, я по-прежнему бездумно гляжу в окошко, потом начинаю дремать. Будит меня приглушенная музыка из наушников за спиной. Я открываю глаза: за окном уже темно.

Поначалу я просто сижу, надеясь, что он заметит мою макушку, догадается, что я проснулась, и сделает музыку потише.

Ничего подобного.

Тогда я откидываюсь на спинку, тру ладонью затекшие мышцы шеи – я все это время спала на руке, – потом оборачиваюсь, гляжу на него. Он что, тоже спит? Разве можно спать, когда тебе в уши орет такая музыка? В автобусе темно, хоть глаз выколи, только кое-где горят тусклые лампочки над сиденьями, направляя свет на книгу или журнал, да крохотные зелененькие и синенькие огоньки на приборной доске водителя. Парень за моей спиной укрыт мраком, как одеялом, но часть лица мне все-таки видно, она освещена луной за окном.

После секундного колебания встаю коленками на сиденье, перегибаюсь через спинку, стучу по его ноге.

Он не двигается. Стучу сильнее. Шевелится, медленно открывает глаза, смотрит на меня снизу вверх, начиная с живота над спинкой кресла.

Наконец вынимает из ушей крохотные наушники, и музыка начинает звучать еще громче.

– Вы не могли бы сделать немного потише?

– А что, неужели слышно?

– Вот именно – слышно, и довольно громко, – поднимаю я брови.

Он пожимает плечами, нащупывает на плеере кнопку громкости, и музыка стихает.

– Спасибо, – говорю я и сползаю обратно на сиденье.

На этот раз я не ложусь на оба кресла в позе внутриутробного плода, а прижимаюсь головой к стеклу. Складываю руки на груди и закрываю глаза.

– Эй, послушайте… – (Открываю глаза, но головой не двигаю.) – Вы еще не спите?

Отрываю голову от окна, поворачиваю и вижу лицо склонившегося надо мной парня.

– Буквально только что закрыла глаза, – отвечаю я. – Разве можно за это время уснуть?

– Ну, не знаю… – шепчет он. – Мой дедушка мог закрыть глаза и через две секунды уже спал.

– Ваш дедушка страдал нарколепсией?

Пауза.

– Не знаю, вообще-то… Кажется, нет.

«Странно», – думаю я.

– А вам что от меня-то надо? – спрашиваю, стараясь говорить так же тихо.

– Ничего, – улыбается сверху он. – Просто хотел узнать, спите вы или нет.

– Зачем?

– Чтобы снова включить погромче.

Секунду размышляю над его ответом, потом поворачиваюсь так, чтобы разглядеть его получше.

– Хотели дождаться, пока я усну, чтобы снова включить погромче и опять меня разбудить, да?

У меня это просто в голове не укладывается.

Он снова усмехается:

– Но ведь проспали же вы целых три часа, и ничего, музыка вас не разбудила. Значит, вас разбудила не музыка, а что-то другое. Я так думаю.

Я сдвигаю брови:

– Ммм, а вот я уверена, что проснулась именно от музыки.

– Ну ладно. – Он снова садится на свое сиденье и пропадает в темноте.

Жду еще несколько секунд, потом закрываю глаза, готовясь к тому, что он еще что-нибудь учудит, но, когда этого не происходит, снова погружаюсь в мир, где нет сновидений.

Глава 6

Наутро меня будят яркие солнечные лучи, бьющие прямо в окно автобуса. Приподнимаюсь, чтобы лучше видеть: любопытно, изменились ли пейзажи за окном. Нет, не изменились. И только теперь замечаю, что за спиной из наушников снова звучит музыка. Лезу на спинку кресла, ожидая увидеть, что он снова спит без задних ног, но вижу только довольную улыбку, которая ясно говорит мне: «Ну а что я вам говорил?»

Я закатываю глаза к небу и сползаю обратно, кладу сумку на колени и начинаю в ней рыться. Мне хочется найти в ней хоть что-нибудь, чтобы чем-то отвлечься. Книгу, например. Или, на худой конец, кроссворд. Что угодно. Тяжело вздыхаю и от нечего делать сплетаю пальцы, начинаю вертеть большими пальцами один вокруг другого. Буквально. Интересно, где мы сейчас едем. Неужели все еще в Канзасе? Скорей всего, да, потому что на всех обгоняющих нас машинах канзасские номера.

Не найдя никакого достойного занятия, начинаю прислушиваться к музыке за спиной.

«Неужели?.. Этого не может быть…»

Из наушников парня слышится песня «Feel Like Makin’ Love». Я узнаю ее сразу по выразительному гитарному соло, которое знает каждый, даже если к группе «Бэд компани» совершенно равнодушен. Лично я к классическому року отношусь терпимо, но предпочитаю что-нибудь поновее. Дайте мне послушать «Мьюз», Пинк или «Сивил Уорз»[4], и больше мне ничего не надо.

Чертовы наушники, да они совсем рядом, болтаются над спинкой кресла, почти касаются плеча, и это выводит меня из себя. Я дергаюсь, и рука непроизвольно отмахивается, как от назойливой мухи.

– Какого черта? – чуть не кричу я, глядя на парня, который снова свесился надо мной сверху.

– Вам, наверное, скучно, – говорит. – Хотите, дам послушать? Может, конечно, у вас другие вкусы, но вы только послушайте, вам обязательно понравится. Честное слово!

Гляжу на него, скроив изумленную гримасу. Он что, серьезно?

– Спасибо, не надо, – отвечаю и отворачиваюсь.

– Но почему?

– Ну, хотя бы потому, что эти штуки несколько часов торчали у вас в ушах. И мне это… не нравится.

– И что?..

– Что значит «и что»?

Мне кажется, от возмущения у меня даже лицо перекосилось.

– Вам этого мало?

Он снова улыбается своей обаятельной кривой улыбочкой, и в ярком свете дня я вижу, что на щеках его образуются две маленькие ямочки.

– Ну ладно, – говорит и снова сует наушники в уши. – Просто вы сказали «хотя бы потому», я и подумал, что есть еще какая-нибудь причина.

– Господи, гляжу я на вас и просто удивляюсь…

– Спасибо, – улыбается он, на этот раз нормально, широко, так что видны все его ровные белые зубы.

Я не собиралась говорить ему комплиментов и догадываюсь, что он это тоже прекрасно понимает.

Снова начинаю рыться в сумке, зная, что ничего там не найду, кроме одежды, но это все-таки лучше, чем общаться с таким странным типом.

И вдруг он шлепается рядом со мной на свободное кресло, успев раньше пассажира, который проходит мимо нас к туалету.

Я так и застываю на месте, сунув одну руку в сумку. Наверное, уставилась на него, как дура, но надо же сначала оправиться от шока, а потом уже быстренько прикинуть, какую дать ему отповедь.

А он спокойненько так запускает руку в свою сумку, достает пакетик с бактерицидными влажными салфетками, вытаскивает одну. Тщательно вытирает каждый наушник и протягивает мне.

– Как новенькие, – произносит он и ждет, когда я возьму.

И тут я вижу, что в нем ничего нет страшного, просто старается парень проявить отзывчивость, тогда я смягчаю свои защитные реакции.

– Честное слово, мне и так не скучно. Но все равно спасибо.

Говорю, а сама удивляюсь, как быстро я забыла про свою отповедь на тему «какого черта ты сюда вперся без спроса».

– А с музыкой все равно веселее, – заявляет он, засовывая в сумку плеер. – Правда, я не слушаю Джастина Бибера, да и эту чокнутую стерву в мясном прикиде, так что придется вам обойтись без них.

Ах вот как, пора снова становиться в стойку. Что ж, давай попробуем, кто кого.

– Начнем с того, что я не слушаю Джастина Бибера, – сердито огрызаюсь, скрестив руки на груди. – А во-вторых, Гага не такая уж плохая певица. Допускаю, ей пора перестать шокировать публику, но некоторые ее песни мне нравятся.

– Да дерьмо у нее все песни, и вы это сами знаете, – живо отзывается он.

Я только моргаю, вот уж точно дура, растерялась, не знаю, что и сказать.

Он ставит сумку на пол и откидывается в кресле, а ботинком упирается в спинку впереди; ноги у него такие длинные, что кажется, сидеть ему в такой позе жутко неудобно. Зато ботиночки классные. Похоже, «Доктор Мартенс». Проклятье! Такие всегда носил Иэн. Я отворачиваюсь, у меня нет настроения продолжать этот странный разговор с этим странным типом.

Не отрывая затылка от подголовника, он рассеянно смотрит на меня. Видимо, надолго расположился.

– То ли дело классический рок, – произносит парень как ни в чем не бывало, отведя взгляд и уставившись прямо перед собой. – «Зеппелин», «Стоунз», «Джорни», «Форинер». – Снова поворачивает ко мне голову. – Вы хоть слышали про них?

Я усмехаюсь и закатываю глаза к потолку.

– По-вашему, я похожа на дурочку? – говорю я, но тут же сбавляю тон; до меня вдруг доходит, что я действительно почти не знаю групп классического рока, но не хочу выглядеть дурой после того, как столь красноречиво заявила, что на дурочку не похожа. – Мне нравится… «Бэд компани», например.

Он слегка усмехается, приподняв уголок рта:

– Назовите хоть одну песню «Бэд компани», и я отстану.

Теперь я нервничаю уже не на шутку, пытаюсь припомнить хоть одну песенку «Бэд компани», кроме той, что он только что слушал. Надо только не смотреть на него и не произносить слов: «Помню, как мы занимались любовью…»

Он терпеливо ждет, усмешка не сходит с лица.

– «Ready For Love»[5], – говорю, потому что это единственная песня, которая приходит в голову, кроме той.

– Правда? – спрашивает он.

– Что – правда?

Улыбка на его лице становится шире.

– Да нет, ничего, – отвечает он и отворачивается.

Я краснею. Сама не знаю почему, да и плевать.

– Послушайте, что это вы тут расселись? Я, вообще-то, заняла оба сиденья.

Он снова улыбается, но глаза на этот раз серьезные.

– Да, конечно. Но если захотите послушать, что у меня на плеере, милости прошу.

Я кисло улыбаюсь, у меня словно гора с плеч свалилась: слава богу, согласился пересесть обратно на свое место без разговоров.

– Спасибо, – говорю я. Надо же поблагодарить.

Но, ретировавшись, он вдруг возникает над креслом, которое только что освободил.

– А кстати, куда вы едете?

– В Айдахо.

Рот его разъезжается до ушей, зеленые глаза вспыхивают.

– А я в Вайоминг. Похоже, нам долго придется ехать вместе. Несколько пересадок.

И улыбающееся лицо исчезает где-то сзади.

Нет, конечно, он очень даже симпатичный, ничего не скажешь. Короткая стрижка, волосы взъерошенные, загорелые руки, выразительные скулы, ямочки на щеках, да и эта его проклятая улыбочка, глаз не оторвать, даже если не хочешь смотреть. Только мне нет до всего этого никакого дела. Для меня он всего лишь случайный попутчик в автобусе, который везет меня неизвестно куда. И плевать мне на него с высокой колокольни. Какие там чувства? Но даже если бы он и не был случайным попутчиком, даже если бы я была с ним знакома хоть и полгода, ничего подобного не случилось бы. Никогда. Ни за какие коврижки.

* * *

Канзасские степи кажутся бесконечными: едем, едем, а они все не кончаются. Я и не думала, что у нас такие огромные территории. Смотришь на карту, а штаты там такие крохотные, с причудливо изогнутыми границами, про черченными тоненькими линиями. Даже Техас на карте кажется довольно маленьким, а путешествия на самолете только усиливают иллюзию, будто от одного штата до другого не больше часа пути. Еще полтора часа – и спина, и попа совсем одеревенели. Я то и дело ерзаю на сиденье, надеясь найти такую позу, чтобы не очень болело, но все без толку. Проходит несколько минут, и болят другие места.

Начинаю жалеть о своей затее, от автобуса меня уже тошнит.

В динамике двусторонней связи слышится писк, потом раздается голос водителя:

– Через пять минут остановка. Стоим пятнадцать минут, можно размяться, перекусить и прочее. Повторяю, стоим пятнадцать минут. Опоздавших ждать не буду.

Динамик смолкает.

Автобус оживает, все начинают шевелиться, хватаются за сумки – перспектива размять ноги после нескольких часов езды в скрюченном положении не оставляет никого равнодушным.

Въезжаем на стоянку, где уже стоит несколько фур, вклиниваемся между круглосуточным магазином, ресторанчиком фастфуда и автомойкой. Автобус еще не остановился, а пассажиры уже толпятся в проходе. И я в том числе. Дико болит спина.

По одному выходим. Ступив на бетонное покрытие, я с огромным удовольствием чувствую твердую почву под ногами, наслаждаюсь легким ветерком, ласкающим щеки. Мне уже плевать, что я оказалась в дыре, не обозначенной ни на одной карте, что бензоколонки, небось, здесь не меняли еще с допотопных времен, что здесь наверняка жуткие туалеты. Я счастлива быть где угодно, лишь бы не запертой в железной коробке автобуса. Плавно перемещаюсь (как неуклюжая раненая газель) через щебеночно-асфальтовое покрытие автостоянки прямиком к ресторану. В туалет ухитряюсь попасть первой, а когда выхожу, вижу перед собой уже выстроившуюся очередь. Потом тупо изучаю меню, пытаясь выбрать между жареной картошкой и ванильным коктейлем. Никогда не была поклонницей фаст-фуда. Наконец выхожу с ванильным коктейлем и вижу своего соседа с заднего сиденья. Он сидит на лужайке, разделяющей стоянку на две части. Коленки чуть не до ушей, уплетает бургер. Иду мимо, стараюсь не глядеть в его сторону, но на него это, кажется, не производит впечатления. Похоже, он решил меня достать.

– Еще целых восемь минут, – говорит он. – И снова залезем в нашу консервную банку. Неужели хотите проторчать там эти драгоценные минутки?

Останавливаюсь возле деревца, привязанного розовой ленточкой к колышку.

– Всего-то восемь минут. Не вижу большой разницы.

Он откусывает от бургера огромный кусок, жует и проглатывает.

– Представьте, что вас похоронили заживо, – продолжает развивать он тему, отхлебывая из бутылки содовой. – Скоро вы чувствуете нехватку воздуха и задыхаетесь. А если бы до вас добрались на восемь минут раньше… черт возьми, даже на минуту раньше… вы бы остались живой.

– Хорошо, приму к сведению.

– Я не заразный. – Он снова кусает свой бургер.

Наверно, я веду себя как последняя стерва. Конечно, он тоже не сахар и вполне заслужил от меня такого отношения, но, по правде говоря, не такой уж противный, так что нет особых причин все время стоять в боевой стойке. Зачем заводить врагов в таком долгом путешествии?

– Да мне плевать. – Я сажусь на траву перед ним, всего в паре футов.

– Так что вы забыли в этом Айдахо? – спрашивает он, а сам на меня и не смотрит, разглядывает бургер или вертит головой по сторонам.

– К сестре в гости еду, – вру я, не моргнув глазом. – Она недавно родила.

Кивает, продолжая уплетать за обе щеки.

– А вы что забыли в Вайоминге? – Я все еще надеюсь повернуть разговор на другую тему.

– А я к папе в гости. Он умирает. Опухоль мозга, оперировать бесполезно.

Снова кусает. Кажется, не очень-то переживает.

– О-о…

– Да не волнуйтесь вы. – На этот раз он бросает на меня быстрый взгляд. – Все там будем когда-нибудь. Мой старикан и сам не очень парится насчет этого, и всем нам приказал. – Улыбается и снова смотрит на меня. – Вообще-то, пригрозил лишить всех нас наследства, если устроим эту хреновину с поминками и постными лицами.

Потягиваю коктейль через трубочку, лишь бы чем-то себя занять или чтобы рот был занят, чтобы не надо было отвечать на бредятину, которую он несет. Впрочем, вряд ли я смогла бы что-нибудь промямлить.

Он отпивает еще содовой.

– Как вас зовут? – спрашивает он, ставя бутылку на траву.

Интересно, стоит ли называть ему свое имя.

– Кэм, – отвечаю я, решив пока остановиться на укороченной версии.

– А полное как?

Этого я не ожидала.

Не знаю, что сказать, глаза бегают.

– Кэмрин, – признаюсь в конце концов.

И так наворотила вокруг себя столько вранья, а собираюсь нагородить еще больше, пусть хоть имя будет настоящее. Это не так уж важно, зато не надо будет напрягаться, постоянно держать в памяти фальшивое имя, чтобы не проговориться.

– А меня Эндрю. Эндрю Пэрриш.

Я киваю и нехотя улыбаюсь, хотя сама не собираюсь тут же выкладывать, что моя фамилия Беннетт. Хватит с него одного имени.

Пока он приканчивает остатки бургера и проглатывает последние ломтики жареной картошки, я исподтишка разглядываю его и вижу краешек татуировки, выступающей из-под коротких рукавов футболки. Вряд ли ему больше двадцати пяти, скорей всего, даже меньше.

– А лет тебе сколько? – спрашиваю.

Гм, вопрос довольно-таки личный, во всяком случае, так прозвучал. Надеюсь, он не станет усматривать в нем то, чего там нет. Но он, не моргнув глазом, сразу идет на сближение.

– Двадцать пять. А тебе?

– Двадцать.

Смотрит на меня, будто что-то прикидывает, молчит, потом слегка поджимает губы.

– Ну что ж, Кэмрин, сокращенно Кэм, двадцать лет, едет в Айдахо повидать сестру, которая только что родила… приятно познакомиться.

Улыбаюсь одними губами. Рановато еще по-настоящему, искренне улыбаться. Искренние улыбки часто неправильно понимают. Сохраню вежливую дистанцию, но не настолько, чтобы после нескольких искренних улыбочек оказаться в чьем-нибудь багажнике с перерезанным горлом.

– Так, значит, ты из Вайоминга? – спрашиваю я, потягивая коктейль.

– Ага, – кивает он. – Я там родился, но когда мне было шесть лет, родители развелись и мы переехали в Техас.

В Техас. Забавно. Возможно, мои страхи по поводу ковбойских сапог не так уж беспочвенны? Но он совсем не похож на техасца, во всяком случае, далек от стереотипа, какой сложился почти у каждого.

– Вот повидаюсь с папашей и отправлюсь туда. А ты?

Соврать или не соврать? Господи, да пошло оно все, блин… Он что, частный детектив, которого папочка отправил по моему следу? Я не назвала ни своей фамилии, ни адреса, ни номера телефона, что могло бы привести его к моему дому, чтобы, когда я вернусь, если вообще вернусь, оказаться в его багажнике с перерезанным горлом? Думаю, говорить правду гораздо легче, чем пытаться громоздить одну ложь на другую, отвечать на каждый вопрос враньем, поди потом запомни все это. Ехать в этом автобусе еще долго, тем более, как он сказал, нам вместе делать несколько пересадок.

– Из Северной Каролины, – отвечаю.

Он оглядывает меня с ног до головы:

– Из Северной Каролины? Гм, что-то не похоже. Там таких не бывает.

«Что? Что за чушь он несет?»

– А какие, по-твоему, девушки в Северной Каролине?

– Ты очень правильная.

– А ты нахал.

– Да нет, – с безобидным ворчанием в голосе отвечает он, – просто я такой человек, люблю резать правду-матку, а люди не понимают. Вот ты подходишь, например, к тому парню и спрашиваешь, какая у тебя попа в этих джинсах, большая на вид или нет, а он говорит: нет, не очень. Подходишь ко мне, задаешь тот же вопрос, а я говорю тебе правду. Ждешь одного, а получаешь другое, это и сбивает тебя с толку.

– Да что ты?

Никак не раскушу его, чудик какой-то, даром что имя назвал. Слегка чокнутый, даже заинтриговал меня.

– А ты что, не знала? – спрашивает таким тоном, будто истины, которые он изрекает, давным-давно всем известны.

Жду разъяснения. Но он молчит.

– Странный ты тип, – говорю я.

– А мне странно, что ты не задаешь вопросов.

– О чем?

Он смеется:

– Правда ли, что твоя попа кажется в этих джинсах большой.

Чувствую, что лицо мое перекосило.

– Вот еще… Я… Ммм…

Опять попалась. Ладно, если он хочет играть в такие игры, то и я не собираюсь расслабляться, хватит с него, что он уже два раза поймал меня. Я ухмыляюсь:

– Сама знаю, что моя попа в этих джинсах не кажется большой, так что в твоем мнении не нуждаюсь.

По его губам змеится дьявольски привлекательная улыбка. Он снова отхлебывает из бутылки, встает и протягивает руку:

– Кажется, наши восемь минут истекли.

Руку его принимаю, но, скорей всего, потому, что совершенно сбита с толку нашей дурацкой перепалкой. Он тянет на себя, помогая мне подняться.

– Вот видишь, Кэмрин, – говорит он, отпуская мою ладонь, – как много можно узнать друг о друге всего за восемь минут.

Иду рядом с ним, но держу дистанцию. Не знаю пока, раздражают меня его изобретательные подколы и исходящая от него уверенность или, наоборот, забавляют, как бы ни противился этому рассудок.

Все пассажиры в автобусе уже сидят. На своем кресле я оставила журнальчик, который прихватила на станции, чтобы никто не занял его. Эндрю усаживается у меня за спиной. Я рада, что он не пользуется моей готовностью поболтать и не плюхается в кресло рядом.

Проходит несколько часов, а мы все не говорим друг другу ни слова. Я думаю о Натали и о Иэне.

– Спокойной ночи, Кэмрин, – слышу за спиной голос Эндрю. – Надеюсь, завтра расскажешь, кто такая Нэт.

Испуганно вздрагиваю и перегибаюсь через спинку:

– Ты это о чем?

– Успокойся. – Он поднимает голову от сумки, которая служит ему подушкой. – Просто ты во сне разговариваешь. – Тихо смеется. – Прошлой ночью ругалась с какой-то Нэт то ли насчет шампуня, то ли еще из-за чего. Я не понял.

Ухитряется пожать плечами, хотя лежит, скрестив ноги, на свободном кресле напротив и сложив руки на груди.

Ну и ну! Оказывается, я болтаю во сне. Этого еще не хватало. Интересно, почему мама никогда не говорила мне об этом?

Лихорадочно пытаюсь вспомнить, что мне могло присниться, и до меня вдруг доходит, что мне все-таки что-то снилось, просто я не помню, что именно.

– Спокойной ночи, Эндрю, – бормочу я, сползаю обратно и пытаюсь устроиться поудобней.

Кажется, он там придумал протянуть ноги через проход и положить их на пустое кресло напротив. Попробую-ка и я так же. Я и раньше подумывала об этом, но мне казалось, что лежать с торчащими в проходе ногами не совсем прилично. Да кому какое дело, думаю, взбиваю, как подушку, сумку с одеждой, кладу под голову, ложусь на оба сиденья. Как Эндрю. А что, вполне удобно, даже очень. Почему я раньше не догадалась?

* * *

Наутро меня будит голос водителя, объявляющего, что через десять минут автобус прибывает в Гарден-Сити.

– Не забудьте удостовериться, что забрали все свои вещи, – гремит его голос в динамиках. – И не оставляйте мусора на сиденьях. Благодарю всех за то, что выдержали путешествие по необъятным степям Канзаса, и до новых встреч.

Он отбарабанил этот текст как по бумажке и без всяких эмоций, но, думаю, если б мне самой пришлось повторять это каждый божий день, я говорила бы точно так же.

Принимаю сидячее положение, расстегиваю сумку, ищу билет. Он лежит, весь измятый, между джинсами и футболкой со смурфиками. Разворачиваю, ищу название следующего пункта. Похоже, это Денвер, шесть с половиной часов автобусной тряски с двумя остановками. Господи, ну зачем я поперлась в этот штат Айдахо? И в самом деле. Из всех штатов на карте страны я выбрала тот, где растет картошка, только потому, что кассирша на автобусной станции ела печеную картошку. И вот теперь еду неизвестно куда и понятия не имею, что меня там ждет. А если потом придется ехать еще дальше? Да пропади оно все пропадом! Вот сейчас выйду, доберусь до ближайшего аэропорта и куплю билет на самолет обратно. Впрочем, нет, возвращаться домой я еще не готова. Не знаю почему, но чувствую, что пока вернуться назад не могу.

Не могу, и все.

Эндрю на своем месте что-то помалкивает. С удивлением ловлю себя на том, что пытаюсь заглянуть в щелочку между сиденьями и подсмотреть, что он там делает. Но ничего не вижу.

– Не спишь? – спрашиваю я, задрав подбородок: может, услышит.

Не отвечает. Поднимаюсь, чтоб посмотреть, что это с ним. Ну конечно, уши заткнуты наушниками. Правда, музыки почему-то не слышно, странно.

Эндрю наконец замечает меня и улыбается, потом машет рукой: доброе утро, мол. Я поднимаю руку в ответном приветствии и тычу пальцем в сторону водителя. Он вынимает наушники из ушей и выжидающе смотрит, ждет, когда я переведу жест на нормальный язык.

ЭНДРЮ

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ…

Глава 7

Сегодня из Вайоминга позвонил брат. Сообщил, что наш старик долго не протянет. Последние полгода его то и дело клали в больницу.

– Если хочешь повидаться, – сказал Эйдан, – лучше ехать прямо сейчас.

Я прекрасно слышу, что говорит Эйдан. Прекрасно понимаю каждое его слово в отдельности. Но до меня доходит только одно: мой папа, будь оно все проклято, умирает. «Только не вздумайте по мне плакать, – сказал он мне и моим братьям в прошлом году, когда у него обнаружили редкую форму опухоли мозга. – Иначе вычеркну из завещания, понятно?»

Как же я тогда на него разозлился, неужели все это он сказал только потому, что, мол, если я стану оплакивать его, единственного человека, за которого готов жизнь отдать, то буду размазней. Плевать мне на его завещание. Что оставит, то и оставит. Может, я вообще все маме отдам.

Отец всегда был с нами суров, можно сказать, драл как сидоровых коз. И меня, и братьев. Но хочется верить, из нас выросли нормальные люди (возможно, как раз потому, что драл). Эйдан, старший из нас, стал владельцем процветающего ресторана с баром в Чикаго, жена его – педиатр. Эшер, самый младший, учится в колледже и хочет сделать карьеру в корпорации «Гугл».

А я что? Стыдно признаться, но в прошлом году я тайком от всех снялся в нескольких рекламных роликах для довольно известных агентств, но делал это лишь потому, что год выдался тяжелый. После того как я узнал о болезни отца. Рыдать я не мог, поэтому отыгрался на своем стареньком автомобиле тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Взял бейсбольную биту и разнес его к чертовой матери на куски. Мы с отцом вместе восстанавливали его почти с нуля. Это была наша с ним общая мечта-идея, которую мы начали осуществлять перед тем, как я закончил школу. Я и подумал, что, если папы не будет, на хрена мне эта машина.

Ну так вот, рекламные ролики.

Черт возьми, я сам не искал этой работы. Никогда даже не думал о таком. Просто однажды сижу как-то в баре у Эйдана, пьяный в сосиску, ко мне подваливает пара хмырей. Наверное, им было плевать, что я… гм… в общем, в задницу пьян, суют мне свои визитки, предлагают кучу денег только за то, что я похлопочу мордой возле какого-то их здания в Нью-Йорке, а прошло уже три недели, как я любуюсь на свою разбитую машину, «шевроле камаро» кстати, и чуть волосы на голове не рву, глядя, во что я ее превратил, ну, я и думаю: почему бы и нет? Одного чека за то, чтобы покрасоваться перед объективом, хватит на ремонт кузова, еще и останется. И я покрасовался. Снялся в нескольких роликах, заработал, так что хватило на ремонт всей машины, но подписать контракт на пятьдесят тысяч, который мне предложила еще одна фирма, неважно какая, отказался, потому что, как я уже говорил, выплясывать перед камерой в нижнем белье за деньги – это не для меня. Черт возьми, да уже после тех роликов, в которых я снялся, мне казалось, что я искупался в дерьме. Вот я и поступил так, как поступает любой нормальный мужик, который ест мясо и пьет пиво, я же мужик, а не какой-нибудь там педик: пошел в салон, сделал несколько татуировок и устроился на работу механиком.

Конечно, мой старик не такого будущего хотел для меня, но, в отличие от братьев, я давно усвоил, что это мое будущее и моя жизнь, и я не могу заставить себя жить так, как от меня ждут другие. Я и колледж бросил, когда понял, что мне совсем не интересно то, что я там изучаю.

Почему люди почти всегда поступают по чьей-то указке, почему боятся быть не как все?

Нет, я не такой. И от жизни жду совсем другого. Ни денег, ни славы, ни собственной слащавой морды на рекламном щите на Таймс-сквер, ни высшего образования, которое приведет меня в светлое будущее, а может, и не приведет. Не знаю, чего я хочу от жизни, но нутром чувствую: не этого. Все это не мое. А что мое – когда-нибудь узнаю. Всему свое время.

– На автобусе? – недоверчиво спрашивает Эйдан.

– Да, – отвечаю, – на автобусе. В дороге хорошо думается.

– Эндрю, отец может умереть в любую минуту, – говорит он, и я слышу, как ему тяжело. – Серьезно, брат.

– Приеду, когда приеду.

Нажимаю на кнопку «конец связи».

Кажется, в душе у меня теплится крохотная надежда, что он умрет до моего приезда. Потому что знаю: если это случится на моих глазах, у меня крыша поедет. Это же мой отец, человек, который меня растил, которым я восхищаюсь. А он говорит: не надо плакать. Я всегда его слушался, всегда старался быть для него хорошим сыном и сдержу слезы только потому, что он попросил об этом. Но знаю точно: если послушаюсь его, горе разрушит меня изнутри.

Я не хочу для себя такого конца, какой устроил для своей любимой машины.

В спортивную сумку я сунул пару чистого белья, зубную щетку, мобильник и плеер с любимыми песнями. Только классический рок, это тоже досталось мне от отца: «Вся эта новая музыка, которую слушает сейчас молодежь, – полное дерьмо, сынок, – повторял он как минимум раз в год. – Мальчик мой, слушай лучше старых добрых „Лед зеппелин“!» Признаюсь, я совсем уж не избегал новой музыки только потому, что так делал папа. У меня ведь и своя голова на плечах. Но все-таки воспитывался на классике, чем очень горжусь.

– Мам, ну это-то зачем?

Мама сует мне в сумку чуть ли не дюжину пакетиков с влажными салфетками, чтобы почаще вытирать руки. Она всю жизнь боялась микробов.

С шестилетнего возраста я жил то в Техасе, то в Вайоминге. В конце концов понял, что в Техасе мне все-таки лучше, потому что я люблю жару и обожаю Мексиканский залив. Уже четыре года у меня собственная квартира в Галвестоне, но в последний вечер мама настояла, чтобы я переночевал у нее. Она знает, как я отношусь к отцу, знает, какой иногда я бываю взрывной, когда мне больно или когда разозлюсь. Однажды я даже сутки отсидел в тюрьме, когда отмудохал Даррена Эббса за то, что он ударил по лицу свою девушку. А когда пришлось усыпить моего лучшего друга Максимуса, – у него обнаружилась застойная сердечная недостаточность, – я разбил себе кулаки о ствол дерева, растущего неподалеку от моего дома.

Вообще-то, я человек смирный, просто не люблю всяких козлов, а иногда и себя тоже.

– В этих автобусах всегда так грязно, – говорит мама, засовывая салфетки в сумку. – Однажды я ехала на одном, еще до того, как познакомилась с твоим папой, так потом целую неделю меня тошнило.

Я с ней не спорю: бесполезно.

– И все-таки не понимаю, почему ты не хочешь лететь самолетом? Ведь это гораздо быстрее.

– Мамуль, – говорю, целуя ее в щеку, – так надо, понимаешь? Ну, считай, что так мне на роду написано, судьба, значит.

В то, что так мне на роду написано, я не очень-то верю, просто хочу шуткой поднять ей настроение, хотя она знает, что у меня самого на душе кошки скребут. Иду на кухню, открываю шкаф, беру две пачки коричного печенья, сую в сумку.

– А вдруг самолет разобьется?

– Замолчи, Эндрю, это не смешно, – сердито отзывается она.

Улыбаюсь и обнимаю ее:

– Да успокойся ты, все будет в порядке, я успею повидать папу до того, как…

Мама прижимается ко мне теснее, и я еще крепче обнимаю ее.

Добравшись до Канзаса, начинаю думать, что мама была не так уж неправа. Я-то хотел воспользоваться длинной дорогой, чтобы поразмыслить как следует, прочистить мозги, прояснить для себя, что я сейчас делаю и что буду делать, когда папы не станет. Потому что тогда все изменится. Всегда все меняется, когда умирает человек, которого ты любишь. И подготовиться к этим переменам невозможно, как ни пытайся.

Одно наверняка: всегда начинаешь думать о том, кто следующий.

Я знаю, что теперь не смогу смотреть на маму прежними глазами…

А поездка на автобусе оказалась сущим самоедством: какие уж там серьезные размышления… Можно было сообразить, что оставаться наедине со своими мыслями мне нельзя, ничего хорошего из этого не выйдет. Я уже начал думать, что всю жизнь свою профукал на пустяки, в голову полезли всякие вечные вопросы типа: «Что я здесь делаю? В чем смысл жизни? Чем, черт возьми, я в ней занимаюсь?» Так и не дождавшись откровений свыше, я стал глядеть в окно в надежде, что на меня снизойдет озарение при виде проплывающих мимо пейзажей, как иногда бывает в фильмах. Только вот саундтреком к моему фильму звучала музыка «Элис ин чейнс», а она едва ли способствует таким озарениям.

Шофер очередного автобуса уже собирается закрывать двери, как вдруг замечает меня. Влезаю и вижу, что свободных мест, слава богу, полно, можно будет как следует выспаться.

Направляюсь в заднюю часть салона, вижу два пустых кресла сразу за симпатичной блондинкой, с такой неплохо было бы… Жаль только, совсем молоденькая еще, наверняка малолетка. От несовершеннолетних я стараюсь держаться подальше, особенно после того, как однажды познакомился в ресторане фастфуда с какой-то девицей. Она сказала, что ей девятнадцать, но потом я узнал, что ей только шестнадцать и папаша ее уже собирается разыскать меня и прибить.

Отец однажды сказал: «Ну и времена пошли. Смотришь на нее и ломаешь голову, сколько ей: двенадцать или двадцать. Наверняка городские власти что-то добавляют в воду… так что смотри, сынок, будь с малолетками поосторожнее, если приспичит».

Проходя мимо девушки, вижу, что она кладет сумку на свободное сиденье рядом, чтобы я ненароком не занял его.

Забавно. То есть она, конечно, милашка и все такое, но в автобусе полно мест, значит я могу спокойно занять два пустых кресла, расположиться со всеми удобствами и нормально покемарить. А мне это сейчас во как надо.

Но все происходит не совсем так, как я рассчитывал, и через несколько часов, когда уже стемнело, у меня сна еще ни в одном глазу, в наушниках орет музыка, а я бездумно таращусь в черное окно. Девица впереди уже час как отключилась, но непрерывно что-то лепечет во сне и успела меня утомить. Что она там болтает, не разобрать, да и не очень хочется. Что-то насчет слежки, умения читать чужие мысли, когда люди понятия не имеют, как это получается. Нет уж, лучше послушаю плеер.

Наконец засыпаю. Не знаю, сколько был в отключке, как вдруг кто-то меня будит. Стучит по ноге. Вглядываюсь. Ого, да она красавица, неважно, что прическа сбилась на сторону. Смутно виднеется только лицо, все остальное тонет во мраке. Только не забудь, Эндрю, она малолетка. Впрочем, я напоминаю себе об этом не потому, что боюсь вляпаться в историю, а просто не хочу расстраиваться, когда узнаю, что оказался прав.

После недолгих препирательств (она все жалуется, что музыка не дает ей спать) делаю потише, и она исчезает в темноте за спинками передних кресел.

Тогда я встаю с места и перегибаюсь через переднее сиденье, чтобы разглядеть ее получше, сам себе удивляясь: за каким чертом я это делаю? Но я всегда готов принять вызов, а она говорила со мной хотя и всего секунд сорок пять, но с такой очаровательной задиристостью… Этого вполне достаточно для того, чтобы поднять, метафорически выражаясь, перчатку.

Меня всегда легко купить такой очаровательной задиристостью.

И я никогда не отказываюсь принять вызов.

Утром предлагаю ей свой плеер послушать, но, похоже, она, как и моя мама, боится заразы.

Впереди, через три кресла от нее, сидит какой-то мужик лет сорока. Когда я еще зашел в автобус, то сразу заметил, какими глазами он пялится на нее. А она понятия не имела, что он на нее смотрит, и мне даже думать не хочется, сколько времени он пялился на нее до того, как я сел в автобус, и чем он там занимался в это время, сидя один в темноте.

С той минуты стараюсь постоянно за ней наблюдать. Мужик явно запал на нее, так и ест глазами, наверняка даже не заметил, что он у меня на мушке. Суетливый взгляд то и дело мечется от девчонки к крохотному туалету посередине прохода. Мне даже кажется, что я слышу, как скрипят шестеренки в его мозгу.

Интересно, когда он осмелится сделать следующий шаг.

И тут он встает.

Я быстро вскакиваю со своего места и пересаживаюсь к ней. С самым невинным видом, будто так и надо. Чувствую, что она на меня смотрит, ну да, небось, ломает голову, какого черта мне надо.

Мужик проходит мимо, стараюсь не встречаться с ним взглядом, а то сразу догадается, что я раскусил его маневр. Наверное, он подумал, что у меня к этой красотке собственный интерес, что я сам подбиваю к ней клинья, и решил пока ретироваться, но не исключено, что позже попробует снова.

А позже дождется, что я сделаю из его морды котлету.

Лезу в сумку, достаю обеззараживающие салфетки. Пригодились, спасибо маме. Тащу из пакета одну, вытираю наушники, протягиваю ей.

– Как новенькие, – говорю я и жду, чтоб взяла, хотя знаю, что не возьмет.

– Честное слово, мне и так не скучно. Но все равно спасибо.

– А ведь с музыкой веселее, – заявляю я, убирая плеер в сумку. – Правда, я не слушаю Джастина Бибера, да и эту чокнутую стерву в мясном прикиде, так что придется вам обойтись без них.

Смотрит на меня раздраженно, понимаю, что я ее достал. Смеюсь про себя, слегка отвернувшись, чтобы не заметила.

– Начнем с того, что я не слушаю Джастина Бибера.

Ну слава богу.

– А во-вторых, Гага не такая уж плохая певица. Допускаю, ей пора перестать шокировать публику, но некоторые ее песни мне нравятся.

– Да дерьмо у нее все песни, и вы это сами знаете. – Это я цитирую своего отца.

Кладу сумку на пол, откидываюсь на спинку, задираю ногу, упираясь в спинку переднего сиденья. Интересно, почему она до сих пор не прогнала меня? Это также меня беспокоит. Была бы она столь же «вежливой» с тем мужиком, если бы он опередил меня и сел с ней рядом, прогнала бы его сразу или подождала? Да нет, девушки вроде нее не западают на таких мужиков, но, честно говоря, любой можно голову задурить, да и жалостливые они очень. А потом, не успеет опомниться – и готово.

Снова гляжу на нее, склонив голову в сторону.

– То ли дело классический рок, – говорю я. – «Зеппелин», «Стоунз», «Джорни», «Форинер». Вы хоть слышали про них?

– По-вашему, я похожа на дурочку? – произносит она, и я снова криво усмехаюсь: ага, опять ощетинивается.

– Назовите хоть одну песню «Бэд компани», и я отстану, – дразню я ее.

Видно, что она нервничает, то и дело покусывает нижнюю губу, а сама даже не замечает этого, просто не знает, как не знает того, что разговаривает во сне и что за ней наблюдают нехорошие дядьки.

Терпеливо жду, лицо невольно расплывается в улыбке. Забавно наблюдать, как она смущается, небось сейчас перебирает в памяти все, что слышала по радио, сидя с родственниками в машине, или в записях; что и говорить, попалась птичка.

– «Я готов любить», – наконец сообщает она.

Я потрясен.

– Правда? – задаю вопрос на засыпку и вдруг чувствую внутри какой-то странный толчок.

Что это со мной, думаю, а сам ничего понять не могу. Такое чувство, будто кто-то машет из-за стены или наблюдает за тобой, а ты не видишь кто.

– Что – правда? – спрашивает она, словно вопрос застал ее врасплох, как, впрочем, и меня.

– Да нет, ничего, – отвечаю я и отворачиваюсь, улыбка с лица так и не сходит.

А вот и извращенец из туалета выползает и идет по темному проходу мимо нас. Небось злится, что я все еще сижу на том самом месте, где он сам хотел бы сидеть. Я рад, что она ждет, когда он пройдет, и только потом просит вернуться на свое место, потому что хочет занять оба кресла.

Ухожу к себе, но тут же перегибаюсь через переднюю спинку.

– А кстати, куда вы едете? – спрашиваю я.

Отвечает, что в Айдахо, но мне кажется, она что-то недоговаривает. Не могу сказать точно, но у меня такое чувство, будто она либо врет, и это, скорей всего, хорошо, потому что я для нее человек совершенно чужой, либо что-то скрывает.

Но пока я не придаю этому значения, сообщаю ей, куда еду сам, и сажусь.

Мужик впереди снова поедает ее глазами. Я уже готов вскочить и вышибить из него мозги, просто так, для острастки.

Через несколько часов автобус делает остановку, и водитель дает нам на все про все пятнадцать минут, ну, там, размяться, перекусить и прочее. Вижу, как девушка направляется к туалету. Я успеваю встать первым в очереди за едой. Покупаю поесть, выхожу на воздух, сажусь на травку рядом со стоянкой. Мимо проходит извращенец и лезет обратно в автобус.

Выходит она, и мне удается уговорить ее посидеть со мной. Сначала она колеблется, но потом, кажется, мое обаяние побеждает. Мама всегда говорила, что средний сынок у нее самый обаятельный. Думаю, она была права на все сто.

Минутки две рассказываю ей, зачем еду в Вайоминг, а она, в свою очередь, что потеряла в Айдахо. Я все еще пытаюсь разгадать, что она за штучка, в ней есть что-то такое, чего я не вполне понимаю, но одновременно стараюсь не поддаться ее чарам, ведь я-то знаю, что она малолетка, и, спроси я ее об этом прямо, обязательно соврет.

Но, приглядевшись, вижу, что она не намного младше меня.

Черт побери! О чем я думаю? У меня отец умирает, а я сижу тут с ней на травке, ломаю голову, сколько ей лет и все такое…

– Как вас зовут? – спрашиваю я, ставя бутылку с содовой на траву и пытаясь мысли об отце задвинуть куда-нибудь подальше.

Отвечает не сразу, наверное, прикидывает, соврать или нет.

– Кэм, – говорит.

– А полное как?

– Кэмрин.

– А меня Эндрю. Эндрю Пэрриш.

Кажется, немного смутилась.

– А лет тебе сколько? – спрашивает она.

Вот это да! Может, она вовсе не малолетка, потому что малолетки, когда хотят соврать насчет своего возраста, обычно стараются не затрагивать этой темы.

Возникает надежда, что она вполне совершеннолетняя. Ну да, я очень хотел бы, чтоб ей было…

– Двадцать пять, – говорю. – А тебе?

– Двадцать, – отвечает.

Сжав губы, секундочку размышляю. Еще не совсем уверен, врет она или нет, но узнаю после, нам еще долго ехать вместе.

– Ну что ж, Кэмрин, сокращенно Кэм, двадцать лет, едет в Айдахо повидать сестру, которая только что родила… приятно познакомиться.

Я улыбаюсь. Еще несколько минут болтаем о том о сем – если быть точным, ровно восемь минут. Гляжу на нее и глаз не могу оторвать, потому что ее хорошенькие губки вполне того заслуживают.

Похоже, ей нравится моя манера общаться. Ее как будто тянет ко мне, я это чувствую. Пусть даже совсем чуть-чуть. И дело тут вовсе не в моей внешности… Черт, у меня, наверное, изо рта пахнет, как из помойки, да и душ принять не помешает. В отличие от других девчонок, которым я нравился, она бы давно отшила меня, если бы ее не привлекло во мне что-то, кроме смазливого лица. Не захотела же, чтобы я сидел с ней рядом в автобусе. И не испугалась, разбудила и попросила прикрутить музыку, да еще так бесцеремонно. Вон как рассердилась, когда я намекнул, что она торчит от Бибера. Меня лично, например, бесит даже то, что я вообще знаю это имя, но тут уж я не виноват, таково общество. У меня такое чувство, что она, не задумываясь, наорет на меня, а то и оплеуху влепит, если я вдруг начну ее лапать. Я, понятное дело, не собираюсь. Блин, конечно нет. Но как приятно, что она не какая-нибудь вертихвостка.

Ну да, черт меня побери, она мне нравится.

Мы садимся в автобус, и я покорно устраиваюсь на своем месте, вытягиваю ноги в проход, и вдруг вижу, что ее кроссовки тоже высовываются из-за кресла… При мысли, что я интересен ей хотя бы такими нехитрыми идеями, которые способна родить моя голова, снова улыбаюсь. Минут через двадцать проверяю, как она, и вижу, что спит без задних ног.

Снова прибавляю звук и слушаю музыку, пока тоже не засыпаю, а наутро просыпаюсь раньше ее.

Голова ее возникает над спинкой сиденья, я улыбаюсь и радостно машу ей рукой.

В дневном свете она еще красивее.

КЭМРИН

Глава 8

– Через десять минут, – говорю я, – выйдем из этой консервной банки погулять.

Эндрю улыбается, отрывает спину от сиденья и выключает плеер.

Зачем мне вдруг понадобилось сообщать ему об этом? Сама не знаю.

– Как спала? Уже лучше? – спрашивает он, расстегивая сумку.

– В общем, да, – отвечаю я, ощупывая шею: на этот раз никаких затекших мышц, все в порядке. – Спасибо тебе, увидела, как ты лег, и сама попробовала. Отлично выспалась.

– Да не за что. – Улыбка до ушей. – Следующая – Денвер? – спрашивает он после паузы.

Догадываюсь, что он спрашивает про мою следующую станцию.

– Да, почти через семь часов.

Недовольно крутит головой. Похоже, ему тоже не нравится такой временной расклад.

Через десять минут автобус въезжает в Гарден-Сити и останавливается на станции. Народу здесь раза в три больше, чем на предыдущей, начинаю волноваться. Прохожу через терминал и занимаю первое попавшееся свободное место, потому что они заполняются очень быстро. Эндрю исчезает за углом, под вывеской торговых автоматов, и вскоре возвращается с банкой содовой и пачкой чипсов.

Он садится рядом и открывает жестянку с содовой.

– В чем дело? – спрашивает он, глядя на меня.

Я и не заметила, что с отвращением наблюдала, как он залпом прикончил почти всю банку.

– Ничего, – отвечаю я и отворачиваюсь. – Просто по думала, что это неприлично.

Он едва слышно смеется и с треском открывает пакет с чипсами.

– Что ни сделаешь, все у тебя неприлично.

Ставлю сумку на колени и снова гляжу на него:

– Когда ты в последний раз ел что-нибудь не такое… вредное для здоровья?

Грызет чипсы, глотает.

– Я ем то, что хочу… а ты, видно, из тех чокнутых вегетарианок, которые всюду кудахчут, что фастфуд влияет на всеобщее ожирение?

– Ничего подобного, – отвечаю я, – но думаю, что эти, как ты выражаешься, чокнутые вегетарианки в чем-то правы.

Он уминает еще горсть чипсов, запивает содовой, улыбается.

– Фастфуд здесь ни при чем, люди толстеют от собственной глупости, – говорит он, снова принимаясь вдумчиво жевать. – Их же никто не заставляет, сами выбирают. Американцы глупы, а владельцы ресторанов фастфуда этим пользуются. Хотите фастфуд? Пожалуйста!

– Выходит, и ты глупый американец?

– Выходит, да, – пожимает он плечами. – Но что делать, если выбирать больше нечего, кругом одни автоматы с чипсами и киоски с бургерами.

Я закатываю глаза к небу:

– Можно подумать, будь у тебя выбор, ты бы взял что-то получше… Вот я, например, вообще ничего такого не покупаю.

Мне кажется, я с ним освоилась и могу спорить на равных.

Он громко смеется:

– Черт возьми, да конечно взял бы! Вместо залежалого бургера бифштекс за пятьдесят долларов, а вместо этой дряни бутылочку пива.

Недоверчиво качаю головой и никак не могу избавиться от улыбки.

– А кстати, сама-то ты что ешь? Салатики и тофу?

– Фу, – отвечаю я, – тофу терпеть не могу, а салаты едят только те, кто озабочен сохранением фигуры. – Делаю паузу, улыбаюсь. – Сказать честно?

– Ну конечно, валяй.

Смотрит на меня так, будто перед ним весьма странный и ужасно интересный объект для изучения.

– Обожаю спагетти с мясными фрикадельками и суши.

– Как, сразу, в одной тарелке? – спрашивает он с отвращением.

Несколько секунд смотрю на него разинув рот, пока не доходит.

– Да нет, конечно… Это была бы гадость. – (С облегчением улыбается.) – Бифштексы я не очень люблю, – продолжаю я, – но сейчас бы не отказалась.

– А-а, так ты намекаешь, чтобы я пригласил тебя в ресторан? Типа, на свидание?

Кажется, шире улыбаться некуда, но губы его разъезжаются еще дальше. А у меня челюсть отвисла, глаза выпучены.

– Нет! – чуть не кричу я и чувствую, что краснею. – Просто хотела сказать, что…

Эндрю смеется и делает еще глоток.

– Знаю, знаю, – говорит он, – да не волнуйся ты так. Я и не думал приглашать тебя на свидание.

Я еще шире открываю рот, лицо заливает краска.

Он смеется еще громче.

– Да брось ты! – В голосе его еще слышны отзвуки смеха. – Я же знаю, что ты не такая, верно?

Я сердито хмурю брови.

Он тоже хмурится, но все равно улыбается.

– Послушай, что я скажу, – уже более серьезно говорит он, – если нам случайно повезет, мы найдем ресторан на одной из оставшихся стоянок, и нам смогут за пятнадцать минут, пока автобус не уехал, приготовить бифштекс, обязательно угощу тебя. Поедим прямо в автобусе, и ты сама решишь, свидание это у нас или не свидание.

– Я и сейчас могу сказать, что это будет никакое не свидание.

Он криво ухмыляется:

– Ну ладно, пускай не свидание. Переживу как-нибудь.

Я надеюсь, что тема исчерпана, но куда там.

– Но тогда что это будет, черт возьми, если не свидание?

– Что ты хочешь этим сказать? Это будет… дружеский ужин, я так думаю. Понимаешь, просто встреча двух людей, которые вместе ужинают… или обедают.

– А-а… – В глазах его вспыхивают искорки. – Так, значит, мы с тобой уже друзья?

Этот вопрос застигает меня врасплох. Опять поймал. Надо же, какой хитрый! Поджимаю губы и думаю, но недолго.

– Да, почему бы и нет? Что-то в этом роде, по крайней мере, до Вайоминга.

Он протягивает мне ладонь. Хоть и не с большой охотой, пожимаю. Он жмет мне руку осторожно, но крепко, улыбка добрая и искренняя.

– Тогда друзья неразлейвода до самого Вайоминга. – Он еще раз жмет руку и отпускает.

Сама не знаю, что только что произошло, но, кажется, ничего такого, о чем я потом могу пожалеть. Почему бы и не завести на время путешествия «друга», что тут плохого? На месте Эндрю могла оказаться сотня других, гораздо хуже. А он вроде вполне безобидный, и, если честно, общаться с ним интересно. Это не какая-нибудь старушка, которая стала бы рассказывать, какой она была в мои годы, или мужчина постарше, который все еще считает себя семнадцатилетним юношей и почему-то думает, что и я должна в нем видеть ровесника. Нет, Эндрю как раз то, что надо. Конечно, было бы лучше по многим причинам, если бы вместо него оказалась девушка, но мы с ним хотя бы почти одного возраста, и то слава богу, да и не урод тоже. А что Эндрю Пэрриш далеко не урод, это всякий скажет.

Вот именно, мало того что не урод, он еще и ужасно сексуальный, и как раз это меня больше всего беспокоит.

Черт возьми, Кэм, ты прекрасно знаешь: неважно, что там у тебя стряслось, что ты кого-то потеряла, ненавидишь весь мир и считаешь, что недостойно чувствовать влечение к другому, пока ты еще не оправилась от потрясения. Но ведь человек всегда остается человеком и, если видит кого-то по-настоящему достойного внимания, не может не заметить этого. Такова человеческая природа, ничего не попишешь.

Другое дело – как вести себя при этом, и вот здесь я должна четко установить границы.

В общем, надо держать ухо востро, что бы там ни было.

Но, черт возьми, какой же он все-таки классный! Придется очень постараться, чтобы все, что я буду говорить или делать, не выдало моего интереса к нему. Красавчик всегда знает, что он красавчик. Просто знает, и все, даже скромняга, который не щеголяет этим направо и налево. Это тоже человеческая природа, красивый парень интуитивно понимает, что самая невинная улыбка, разговор, который минимум три минуты нужно поддерживать без неловких пауз, – все это тоже работает на него.

Так что, как ни крути, «дружба» эта потребует от меня больших усилий. Мне хочется, конечно, быть с ним полюбезнее, но в меру, всему есть пределы. Хочется улыбаться, если надо, но с улыбками надо быть аккуратнее. А вдруг не так поймет? Смеяться его шуткам тоже хочется, но и тут есть опасность: а если он, глядя, как я смеюсь, подумает: «Да она в меня втрескалась по уши!»

Да, придется потрудиться. Кто знает, может, в конце концов, старушка на его месте была бы лучше…

Ждем своего автобуса уже почти час. Наконец приезжает. Как я и боялась, свободных мест мало, рассчитывать, как в предыдущем, на роскошь в виде пары кресел на каждого не приходится. Какое там, выстраивается такая очередь, что, похоже, на всех мест не хватит. Вот хрень! Дилемма. Хоть мы с Эндрю и стали друзьями на время, но как заставить себя попросить его сесть рядом? А вдруг неправильно поймет? Поэтому, пока очередь медленно движется вперед и Эндрю идет за мной почти вплотную, я надеюсь, что он сам примет решение и сядет рядом. Я очень хочу, чтобы это был именно он, а не кто-то другой, незнакомый.

Пробираюсь в середину салона и вижу два пустых кресла, быстренько пролезаю к окну, и он садится рядом.

Ну, слава богу.

– Раз уж ты слабый пол, – говорит он, кладя сумку на пол между ног, – так и быть, место у окна твое. – И улыбается.

Автобус набит битком, я уже ощущаю жар горячих, потных тел. Двери со скрипом закрываются, мы трогаемся.

Теперь есть с кем поговорить, и дорога уже не кажется такой мучительно длинной. Почти час без перерыва мы болтаем о всякой всячине: про его любимые рок-группы, про то, почему мне нравится Пинк, и насколько лучше то, что поет она, чем песни «Бостон» и «Форинер», которые мне кажутся однообразными. Мы спорим с ним об этом минут двадцать, не меньше, – он очень упрямый, но вдруг заявляет, что это я упрямая, так что, скорей всего, оба хороши. Потом я рассказываю, кто такая Нэт, но об ужасных подробностях наших с Натали отношений умалчиваю.

Наступает ночь, и меня вдруг осеняет, что с момента, как мы сели в автобус и он разместился рядом, у нас с ним не было ни одной неловкой паузы.

– Ты долго пробудешь в Айдахо?

– Несколько дней.

– А потом обратно опять на автобусе?

Странно, куда-то пропало все его веселье.

– Да, – отвечаю я.

Развивать эту тему не хочется, станет задавать вопросы, а что отвечать – я пока не знаю.

Слышу, вздыхает.

– Это, конечно, не мое дело, – смотрит он мне в глаза, и я чувствую, что пространство между нами будто стягивается, наверное, потому, что он сидит очень близко, – но, думаю, тебе не стоит вот так разъезжать по всей стране в одиночку.

Я отворачиваюсь:

– А что делать? Надо.

– Почему? Пойми меня правильно, я не давлю на тебя, но юной девушке, да еще такой чертовски привлекательной, путешествовать по Америке одной, с кучей пересадок, опасно.

Чувствую, как рот разъезжается сам собой, хочу спрятать улыбку, но, увы, не выходит.

Гляжу на него:

– Ты и не давишь. Но подумай сам, называешь меня «чертовски привлекательной» и тут же, в этой же самой фразе, говоришь: «Каким ветром такую девушку, как ты, сюда занесло?»

Кажется, я его слегка задела.

– Кэмрин, я серьезно, – говорит он, и игривая улыбка исчезает с моего лица. – Ты в самом деле можешь влипнуть в неприятную историю.

Пытаюсь сгладить неловкую ситуацию и снова улыбаюсь:

– За меня не волнуйся. Пусть только попробует кто-нибудь на меня напасть, ты не знаешь, как громко я умею орать…

Качает головой и снова вздыхает, принимая шутку.

– Расскажи лучше о своем отце, – прошу я.

Едва зародившись, улыбка слетает с его лица, и он отворачивается. Я не случайно попросила об этом. Не знаю, но у меня возникло странное чувство, будто он что-то скрывает. Когда еще в Канзасе Эндрю скупо сообщил мне, что едет к умирающему отцу, мне показалось, что он нисколько не переживает. Но если он решил проделать такой длинный путь, да еще на автобусе, только для того, чтобы в последний раз увидеть отца, значит он любит его. Простите, но всякий расстроится, если у него кто-то умер или при смерти, особенно если это человек, которого он любит.

Кто бы говорил такое, только не я, ведь я не способна плакать.

– Он хороший человек, – говорит Эндрю, глядя прямо перед собой.

Я чувствую, что в эту минуту он пытается представить себе отца и не видит ничего, кроме своих воспоминаний.

Он поворачивается ко мне, лицо озаряет светлая улыбка.

– Он всегда брал меня с собой не на бейсбол, а на бокс.

– Да ты что? – Я тоже улыбаюсь ему. – Расскажи.

Эндрю снова задумчиво смотрит вперед.

– Отец хотел воспитать из нас бойцов. – Он бросает на меня быстрый взгляд. – Не обязательно боксеров или, скажем, военных, хотя не стал бы возражать. Вообще бойцов, по жизни, понимаешь? Образно говоря. – (Киваю, пусть видит, что я его поняла.) – Помню, мне было восемь лет, я сидел перед рингом и не отрываясь смотрел, как два мужика колотят друг друга, и все время слышал, как отец, перебивая крики толпы, говорил: «Гляди, сынок, они ничего не боятся. Все движения просчитаны. Он наносит удар, и не важно, получается у него или нет, но каждое движение, каждое принятое решение дает ему новый опыт». – Эндрю ловит мой взгляд, и улыбка его исчезает, лицо бесстрастно. – Он говорил, что настоящий боец, какие бы удары ни получал, никогда не раскисает, никогда не падает духом. Кроме, конечно, последнего удара, которого не избежать, но даже тогда он ведет себя как мужчина.

Я тоже не улыбаюсь. Не знаю, что там сейчас происходит у него в голове, но, кажется, мы с ним оба настроились на серьезный лад. Хочу спросить, как он, потому что ему явно не по себе, но понимаю, что сейчас это неуместно. Странно, ведь я почти не знаю его, по крайней мере настолько, чтобы копаться в его чувствах.

Так что молчу себе в тряпочку.

– Наверно, думаешь, я придурок?

Я удивленно моргаю:

– Вовсе нет. С чего ты взял?

Он сразу отодвигается, и на лицо возвращается эта его сногсшибательная улыбка, смягчая серьезность, с какой он задал вопрос.

– Вот хочу повидаться с ним до того, как он даст дуба, – говорит Эндрю, и эти слова слегка шокируют меня. – Ведь так мы и должны поступать, верно? Обычная вещь, все так делают, все равно что сказать «будь здоров», если кто чихнет, или спрашивать при встрече, как провел выходные, хотя на самом деле тебе плевать, как он там провел свои гребаные выходные.

«Господи, откуда в нем все это?»

– Надо жить сегодняшним днем… Как считаешь?

Молча слушаю, слегка прибалдевшая от того, что услышала. Он наклоняет голову и снова смотрит на меня.

Я не сразу прихожу в себя, но и тогда все еще не знаю, что сказать.

– Жить сегодняшним днем, – повторяю я его слова, а сама думаю о том, что жить сегодняшним днем – значит любить то, что любишь сегодня, сейчас, я в это верю. – Да, думаю, ты прав.

А вот во что он верит, я пока не совсем понимаю.

Выпрямляюсь, поднимаю голову, внимательно гляжу на него. Как хочется узнать, во что же он верит. Заглянуть ему в самую душу.

– А что для тебя значит жить сегодняшним днем? – спрашиваю я.

Бровь его секунду дрожит, выражение лица меняется. Кажется, он удивлен серьезностью моего вопроса или неожиданным интересом к его персоне.

Он тоже выпрямляется и вскидывает голову:

– Это значит, что для меня все эти заботы о собственном гнездышке и расписанная наперед жизнь – чушь собачья. Выходит, что живешь только прошлым, никакого движения вперед. Все свое время тратишь на планы, проекты на будущее, а сам остаешься в прошлом, задвигаешь себя туда или топчешься на месте, всю жизнь гниешь заживо. – Смотрит мне прямо в глаза. – Лови момент, живи сейчас, каждой данной минутой, – продолжает он таким тоном, словно хочет доказать мне что-то, – где все перед тобой ясно, никуда не спеши, отбрось все дурные воспоминания, тогда гораздо быстрей достигнешь того, к чему стремишься, и шишек меньше получишь по дороге.

Мы молчим и оба думаем о том, что он сейчас сказал. Интересно, насколько совпадают наши мысли? И еще интересно, хотя не хочется признаваться в этом, почему, когда он говорит, мне кажется, будто я гляжу не на него, а в зеркало.

Автобус тяжело тащится по шоссе, на котором стоит неумолчный шум, лишь изредка попадаем в короткий промежуток тишины. Но после такой долгой поездки забываешь, насколько неприятно трястись в убогом автобусе по сравнению с роскошной машиной. А когда думаешь о положительных сторонах путешествия на автобусе, отрицательные легко забываются. Кажется, что их вообще нет. Рядом со мной сидит парень, у него такие чудесные зеленые глаза, красивое лицо и прекрасные, глубокие, интересные мысли. Когда видишь это совсем близко, неудобств езды на автобусе не замечаешь, их как бы вообще нет.

И как это я здесь оказалась…

ЭНДРЮ

Глава 9

Ну надо же, кто бы мог поверить… Она попросила рассказать об отце. Нет, меня это вовсе не раздражает, скорее удивляет: неужели ей действительно интересно? Стран но, что она вообще о нем вспомнила. И странно, что не задает вопросов о том, чем я зарабатываю, чтобы быстренько прикинуть в уме сколько, не хихикает и не краснеет, как дура, когда разглядывает мои татуировки, пользуясь этим как предлогом, чтобы потрогать меня. Бредятина какая-то. То есть я хочу сказать, это нормально, когда с девицей хочешь просто переспать – так проще, – но меня почему-то ужасно радует, что Кэмрин все делает не так.

Да, черт возьми, эта девушка для меня загадка.

Но почему я все время думаю об этом?

Она засыпает первой, прислонившись головой к оконному стеклу. Сопротивляюсь желанию смотреть на нее, она кажется такой нежной, такой невинной, хочется взять ее под свое крыло, защищать от невзгод и опасностей.

Тот извращенец, кажется, перестал пожирать ее глазами, небось, увидел, что на прошлой станции мы сели рядышком. Наверное, считает теперь ее моей добычей, моей собственностью, моей «территорией». И это хорошо, потому что, пока я с ней рядом, он оставит ее в покое. Но дело в том, что мы вместе только до Вайоминга, и это меня очень беспокоит. Одна только надежда, что он пересядет на другой автобус до того, как мы расстанемся. До Денвера еще две остановки, и я, зараза, очень рассчитываю на то, что в Денвере он сойдет, а если нет, глаз с него не спущу до самого Вайоминга.

До Айдахо он у меня точно не доберется. Прежде убью сукина сына.

Я гляжу в темноту автобуса. Очень тихо. Этот гад спит, голова свесилась набок, в проход. Рядом с ним, у окна, сидит женщина, но по меркам этого типа она для него старовата. Он любит молоденьких, возможно, вообще малолеток. Меня тошнит от одной мысли о том, что он мог сделать с какой-нибудь девчонкой.

В автобусе всегда много разных звуков: свист ветра, разрезаемого корпусом, шорох резиновых шин по шоссе, рокот мощного мотора, который усердно трудится, унося эту груду металла все дальше и дальше… Но сейчас, как ни странно, кажется, что в нем царит полная тишина. Я бы сказал, атмосфера спокойствия и умиротворения. Насколько это возможно для несущегося по шоссе с огромной скоростью автобуса.

Сую в уши наушники, включаю плеер, просматриваю названия. Что бы такое послушать, с чего начать? Что-нибудь такое… Первая песня всегда дает настрой. У меня здесь больше трехсот. И все с разным настроем. Впрочем, плееру доверять нельзя, потому что первая песня всегда бывает или «Dust in the Wind»[6] группы «Канзас», или «Going to California»[7] «Лед зеппелин», или что-нибудь из «Иглз».

Не гляжу на экран, словно жду, что судьба сама подскажет, с чего начать, не хочу подглядывать, не хочу пытаться обмануть ее. Ого, неплохо: «Аэросмит», «Dream On»[8]. Откидываю голову на спинку, закрываю глаза, и палец сам нащупывает кнопку громкости. Не хочу, чтобы моя музыка на этот раз разбудила Кэмрин.

Снова открываю глаза и смотрю на нее: держит сумку обеими руками, крепко вцепилась, даже во сне не отпускает, надо же. Интересно, что там у нее? Есть ли что-нибудь такое, что могло бы рассказать о ней? Рассказать всю правду.

Но зачем это мне? В Вайоминге мы расстанемся, и она скоро забудет, как меня зовут. Так оно и лучше. Слишком тяжелый груз я несу в душе, и пусть мы даже друзья, она не заслужила, чтоб я взваливал на нее такую ношу. Никому бы не пожелал.

Негромкое мелодичное пение Стивена Тайлера убаюкивает меня, и я начинаю дремать. Только когда он берет высокую ноту и срывается на крик, я снова возвращаюсь к реальности. Наконец песня заканчивается, и я погружаюсь в сон.

* * *

– Ну послушай, серьезно… – слышу я чей-то голос. Кто-то толкает меня в плечо. Просыпаюсь и вижу, что это Кэмрин слабенькими ручонками пытается отодвинуть меня. Ужасно смешно смотреть на ее милое заспанное лицо, на то, как она изо всех силенок старается отпихнуть меня, да не тут-то было, я для нее слишком тяжелый.

– Прости, – говорю я, сам еще не до конца проснувшись.

Поднимаюсь, не совсем соображая, где право, где лево; шея совершенно одеревенела. Откуда я знал, что уроню во сне голову ей на руку, но меня это не очень смущает, хотя она вовсю демонстрирует, что возмущена моей бесцеремонностью. Ну да, точно притворяется, я же вижу. А сама едва сдерживает улыбку.

Ладно, помогу бедняжке.

Улыбаюсь.

– Не вижу ничего смешного, – говорит она, ротик полуоткрыт, бровки вздернуты на очень даже красивый лобик.

– Разве? А мне смешно.

Улыбаюсь еще шире и вижу, как на лице ее тоже медленно, несмело распускается улыбка.

– Ну, прости. Ей-богу, мне очень жаль, я не хотел.

Я и вправду не хотел, само получилось.

Она сощуривает один глаз, смотрит на меня искоса, словно хочет удостовериться в моей искренности, и это тоже очень ее красит.

Отворачиваюсь, закидываю обе руки за голову, потягиваюсь и, ну никак не могу удержаться, зеваю.

– Фу, как противно! – восклицает она. – У тебя изо рта пахнет, как… от козла…

– Черт возьми, барышня, – говорю я сквозь смех, – откуда ты знаешь, как пахнет от козла?

Она сразу умолкает.

Я снова смеюсь, потом роюсь в сумке, предварительно сунув туда плеер, нахожу тюбик зубной пасты, выдавливаю немного на кончик языка и размазываю пасту в полости рта. Потом глотаю. Кэмрин, конечно, смотрит с отвращением, но я именно этого и добивался.

Остальные пассажиры, похоже, уже давно бодрствуют. Сам удивляюсь, как это я проспал так долго, ни разу не проснулся, чтоб устроиться поудобней и дать отдохнуть тем частям тела, которые успел отлежать.

Гляжу на часы: две минуты десятого.

– Кстати, где мы едем? – спрашиваю я, пытаясь прочитать мелькающие за окном дорожные знаки.

– До Денвера около четырех часов, – отвечает она. – Водитель объявил, что остановка через десять минут.

– Отлично. – Я вытягиваю ногу в проход. – Надо срочно размяться. Одеревенел, как столб.

Успеваю поймать ее улыбочку, но она сразу отворачивается к окну. Одеревенел, как столб. Ага, она прекрасно понимает такие метафоры. От этой мысли становится весело.

Следующая остановка мало отличается от предыдущих: несколько колонок автозаправки по обе стороны шоссе, два ресторанчика фастфуда.

Гляжу на себя и поверить не могу: эта девчонка вынудила меня вступить с ней в спор, идти в фастфуд или нет. Если б не она, пошел бы туда не задумываясь. Но почему-то послушался – потому ли, что хочу доказать, мол, и я могу есть нормальную еду, был бы выбор, или просто боюсь, что она снова поднимет крик.

Секундочку. Черт побери, кто у нас рулит ситуацией, она или я?

Ясное дело, она. Вот так номер.

Выбираемся из автобуса. Кэмрин первая. Возле кабины останавливается, поворачивает голову и выжидающе так смотрит, скрестив руки и поджав губы.

– Ладно, – говорю я, хотя, признаюсь, сам себе не очень нравлюсь в эту минуту, – если ты такая умная, поищи здесь здоровой пищи, но чтобы на вкус не была как резина.

Улыбается ехидно.

– Так, значит, согласен? – принимает она вызов.

Иду за ней в гигантский круглосуточный универсам, и она сразу направляется в отдел, где стоят холодильники с напитками. Как та блондиночка из телевикторины (не знаю какой, потому что не смотрю телевикторины, но всем известно, что там обязательно есть блондиночка), Кэмрин машет ладошкой перед дверцами холодильника, словно хочет открыть для меня новый мир, где обитает множество удивительных фруктовых соков и разные сорта минеральной воды.

– Начнем с соков, смотри, какой тут богатый выбор. И любой из них в сто раз лучше, чем твоя содовая. Выбирай!

– Терпеть не могу соки.

– Не будь ребенком. Смотри, сколько здесь. Наверняка что-нибудь понравится.

Отступает на два шага, и передо мной открывается еще один холодильник, а там десятки самых разных бутылок с водой, простой и подслащенной.

– А вот и водичка, – говорит она, – но, если честно, не представляю, как ты станешь пить простую воду.

– Ну да, она очень мокрая.

Вообще-то, против воды я ничего не имею, но главное, мне нравится наша игра.

Она улыбается, но пытается сохранить невозмутимость.

Морщу нос, поджимаю губы, гляжу на холодильник с соками, потом на нее.

Тяжко вздыхаю, подхожу ближе, быстро пробегаю взглядом по этикеткам. Интересно, почему так много земляничного сока и сока из киви или земляничного с киви? Гадость какая!

Наконец открываю стеклянную дверцу и достаю апельсиновый.

Кажется, слегка удивлена. Щурит глаза.

– В чем дело? – спрашиваю я, держа дверцу открытой.

– Апельсиновый для запивки не очень.

Фыркаю, смотрю на нее не мигая:

– Ты сказала: выбирай, я выбрал. Чем ты недовольна?

Хочется смеяться, но я стараюсь выдержать прокурорский тон.

Кажется, получается.

Она хмурится:

– Понимаешь… апельсиновый хорош, когда нужны витамины. От него еще больше пить хочется.

Смотрит виновато, словно боится, что я обижусь, у меня даже сердце сжимается. Я улыбаюсь, и мне сейчас очень хочется, чтобы она тоже улыбнулась.

Она отвечает радостной улыбкой.

Господи, какая же она… хорошая…

КЭМРИН

Глава 10

Денвер остается позади, и мы мчимся дальше, неумолимо приближаясь к конечной остановке Эндрю в Вайоминге. Не стану врать, это меня очень беспокоит. Эндрю был прав: в одиночку мне путешествовать небезопасно. Я пытаюсь понять, почему это не тревожило меня до того, как мы с ним познакомились. Может, просто с ним я чувствую себя в большей безопасности, ведь так просто представить, как он с легкостью ломает одну челюсть за другой. Черт возьми, с самого начала не надо было заговаривать с ним, а уж тем более позволять садиться рядом, потому что я… ну, привыкла к нему, что ли. Приедем в Вайоминг и расстанемся, и снова я буду смотреть в окно, как проносятся мимо пейзажи, и гадать, куда меня привезет автобус на этот раз.

– У тебя есть девушка? – спрашиваю я, чтобы только не думать о том, что через несколько часов снова буду одна.

У него появляются ямочки на щеках.

– А тебе зачем это знать?

Закатываю глаза:

– Не задирай нос, я просто так спросила. И если ты не…

– Нет, – отвечает он. – К счастью, я в этом мире одинок, как монах.

Улыбается, ждет моей очереди, а я не сразу понимаю, что должна сказать.

Господи, вот нашла, дура, о чем спрашивать.

– Я? – тычу я себя в грудь пальцем. – И у меня больше нет. – И прибавляю уже более уверенным тоном: – Я тоже, к счастью, одна, и в таком качестве хочу оставаться… как можно дольше… всегда, в общем.

Ну вот, опять. Зачем брякнула эту банальность, надо было просто сказать, что у меня никого нет, и все, и на этом остановиться.

Эндрю, разумеется, это сразу замечает. У меня такое чувство, что он замечает все, ничего не пропускает, так что при нем надо держать ухо востро и не болтать лишнего. Чуть что, сразу подловит и поднимет на смех.

– Ладно, я это запомню, – скалится он.

Слава богу, хоть больше не задает вопросов.

Он откидывает голову на спинку и отрешенно постукивает пальцами по коленке. Я потихоньку смотрю на его мускулистые загорелые руки, пытаясь разглядеть татуировки, но они прячутся под рукавами футболки. Одну из них, которая справа, я раньше успела немного рассмотреть, когда он вытянул руки, чтоб завязать шнурок. Кажется, какое-то дерево. А на руке, которая ко мне ближе, не могу точно сказать, что именно, но что-то с перьями. И еще: все его татуировки, которые я видела, однотонные.

– Что, интересно? – спрашивает он, и я даже вздрагиваю.

Мне и в голову не могло прийти, что он видит, как я их разглядываю.

– Интересно.

«Ну да, мне очень любопытно, что у него там».

Эндрю поворачивается, задирает левый рукав, и я вижу феникса со свисающим длинным красивым хвостом; кончики его перьев я и видела торчащими из-под рукава. Но покрытое перьями туловище птицы совсем худенькое, и феникс выглядит задиристым.

– Ого, вот это да… Класс.

– Спасибо. Примерно год назад сделал. – Эндрю опускает рукав. – А на эту посмотри. – Он поворачивается, задирает другой рукав, но я прежде всего обращаю внимание на вздувшиеся под футболкой мышцы живота. – Клевая, скажи? Сказочное дерево с дуплом… Мне очень нравятся такие деревья, страшные, а если приглядеться поближе…

Я придвигаюсь ближе, гляжу, куда он указывает пальцем, в дупло.

– Это моя машина, «шевроле камаро» шестьдесят девятого года. Машина моего отца, вообще-то, но он умирает… Думаю, достанется мне.

Смотрит перед собой в пространство.

Ага, вот наконец появился в лице едва заметный проблеск страдания, которое он прятал раньше, когда мы разговаривали о его отце. Оказывается, в душе он очень переживает, просто скрывает… От этой мысли у меня сжимается сердце. Я, например, не могу представить ситуацию, когда мама или папа лежат на смертном одре, а я в трансконтинентальном автобусе еду повидаться с ними в последний раз. Искоса гляжу на него, очень хочется сказать ему что-нибудь утешительное, но, боюсь, у меня не получится. Почему-то кажется, что неуместно даже заговаривать об этом.

– У меня еще парочка есть, – продолжает он, снова поворачиваясь ко мне и откинув голову на спинку кресла. – Одна вот здесь, маленькая. – Он переворачивает правое запястье и показывает простенькую черную звездочку посередине, прямо под ладонью.

Я удивляюсь, как это не заметила раньше.

– А вторая побольше, прямо на грудной клетке, с левой стороны.

– А там что? Ну, на грудной клетке? Большая?

Он тепло улыбается, в зеленых глазах веселые искорки.

– Еще какая большая. – Делает движение, словно собирается задрать футболку, но, видно, передумывает. – Ничего особенного. Просто женщина. Не хочу заголяться в полном автобусе.

Теперь мне еще больше хочется посмотреть, что у него там.

– Твоя знакомая? – спрашиваю я.

А сама глаз не отрываю от его груди, словно надеюсь, что он все-таки задерет футболку. Но увы.

Он мотает головой:

– Да нет. Вот еще! Это Эвридика. – Машет рукой, словно этого объяснения достаточно.

Кажется, какое-то древнее имя, древнегреческое, что ли, смутно знакомое, но никак не могу вспомнить, где я его слышала.

Киваю.

– Было очень больно?

Он улыбается:

– Да нет, самую малость. Вообще-то, болело, особенно на ребрах, там всегда больней всего.

– И ты плакал?

Он весело смеется:

– Не-е, не плакал, но, блин, если бы сделал чуть больше по размеру, может, и плакал бы. Шестнадцать часов под иглой, можешь представить?

Вот это да! Даже не верится.

– Неужели ты просидел шестнадцать часов?

Интересно, почему он не хочет показать эту татуировку, если так подробно про нее рассказывает? Может, не очень хорошо получилась, художник что-нибудь напортачил?

– Ну, не за один сеанс. Несколько дней делали… Я бы попросил и тебя показать татуировки, но интуиция подсказывает, что у тебя их нет.

Ишь ты, еще и улыбается снисходительно.

– И правильно сделал, что не попросил. – Я слегка краснею. – Но я иногда тоже подумываю об этом. – Поднимаю руку и показываю запястье. – Где-нибудь здесь, например, слово «свобода» или на латыни что-нибудь, я еще не думала как следует.

Я смущенно улыбаюсь. Страшновато говорить про татуировки с парнем, который в них настоящий спец.

Только собираюсь убрать руку обратно на подлокотник, как Эндрю берет меня за запястье. На секунду у меня перехватывает дыхание, по всему телу пробегает странный холодок, но, когда он начинает спокойно, будто ничего такого не происходит, говорить, это чувство исчезает.

– У девушки здесь татуировка смотрится очень изящно и женственно. – Кончиком пальца он проводит по запястью, там, где, по его мнению, нужно ее сделать. Меня снова бросает в дрожь, слава богу, внешне это не заметно. – Какое-нибудь короткое латинское изречение, главное, умное, вот здесь примерно, было бы очень здорово. – Он осторожно отпускает мою руку, и я кладу ее на подлокотник. – А я думал, если предложу тебе сделать, ты скроишь возмущенное лицо и скажешь: «Да ты что, ни в коем случае!» – смеется он, устраиваясь поудобнее в кресле.

Быстро темнеет, солнце уже почти зашло, только краешек виднеется над горизонтом, пейзаж залит оранжевыми, розовыми и пурпурными лучами.

– Хочешь сказать, что я личность непредсказуемая? – улыбаюсь я.

– Ага, как раз это и собирался сказать, – улыбается он в ответ, а потом задумчиво смотрит куда-то прямо перед собой.

* * *

На следующий день Эндрю будит меня днем, где-то после двух, на автобусной станции в Шайенне, штат Вайоминг. Чувствую, как пальцы его щекочут мне ребра.

– Приехали, – слышу его голос, разлепляю глаза и отрываю голову от окна.

Чувствую, что изо рта у меня ужасно пахнет и сухость страшная, поэтому, когда невольно зеваю, поспешно отворачиваюсь от него.

Скрипнув тормозами, автобус подъезжает к стоянке, пассажиры торопятся встать, снимают вещи с верхних полок, толпятся в проходе.

Я не двигаюсь с места, на душе кошки скребут, осторожно поглядываю на Эндрю. Еще немного – и меня охватит приступ настоящей паники. Конечно, я знала, что это рано или поздно случится: Эндрю уйдет и я останусь одна. Но я совсем не ожидала, что так перетрушу. Как маленькая испуганная девочка, которую вытолкнули в мир: мол, живи как хочешь, и сама заботься о себе, больше некому.

«Черт! Черт! Черт!»

Не могу поверить, что я так привыкла к нему. Сама виновата, вот и расхлебывай теперь.

Боже, как страшно остаться одной.

– Выходим?

Он уже стоит в проходе, протягивая мне руку. Ласково улыбается, не умничает, не отпускает ехидных шуточек в мой адрес… Еще бы, ведь мы больше никогда не увидимся. Нет, конечно, мы не влюбились друг в друга, ничего такого, что за дикая мысль, но все равно, когда несколько дней едешь в одном автобусе с человеком, которого никогда прежде не встречал, знакомишься с ним, понимаешь, что тебе нравится с ним общаться, между вами словно возникает невидимая нить. Тем более если вы с ним очень похожи и у вас так много общего. Ты привязываешься к нему, это естественно, и ты чувствуешь боль, когда наступает пора расставаться.

Но говорить обо всем этом ему нельзя. Это глупо. Сама впуталась в эту историю, сама и распутывайся. Ничего, как-нибудь справлюсь. А там будь что будет.

Улыбаюсь, беру его за руку. Мы идем по проходу, он впереди, я за ним. Чувствую, как пальцы его осторожно сжимают мою ладонь. От них словно струится теплый ток, перетекая в меня, как будто он передает мне энергию, которая поможет мне быть увереннее, когда я останусь одна.

– Ну, Кэмрин… – Он смотрит на меня, словно хочет, чтобы я подсказала ему свою фамилию.

– Беннетт, – улыбаюсь я, вспомнив, что нарушила собственное правило.

– Ну, Кэмрин Беннетт, приятно было познакомиться на дороге в никуда.

Он поправляет на плече сумку и сует руки в карманы джинсов. Заметно, как напряжены мышцы.

– Желаю тебе найти то, что ты ищешь.

Пытаюсь улыбнуться, и у меня даже получается, хотя и довольно криво.

Я тоже поправляю сумочку на одном плече и ремень большой сумки на другом, а потом обе руки безжизненно повисают вдоль тела.

– Мне тоже было приятно с тобой познакомиться, Эндрю Пэрриш, – говорю я, хотя мне хочется сказать совсем не это.

Не то я хочу сказать. И вообще, хочу, чтобы он проехался со мной еще немножко. Хоть чуть-чуть.

– У меня к тебе просьба, если ты не против.

Он явно заинтригован, в лице любопытство, даже голову наклонил.

– Конечно не против. Что за просьба? Что-нибудь эротичное?

Ямочки становятся еще глубже, красивые губы разъезжаются в улыбке.

Я смущенно хихикаю, опускаю глаза, кажется, уже красная как помидор. Делаю паузу, перед тем как продолжить, потому что просьба моя никак не вяжется с его игривостью. Перестаю улыбаться, с искренним сочувствием гляжу ему прямо в глаза.

– Если твой папа умрет, – начинаю я и вижу, что игривое выражение на его лице пропадает, – не сдерживайся, поплачь как следует, хорошо? Неспособность плакать – это очень плохо. Ты и представить себе не можешь, как это ужасно, когда не можешь плакать, в конце концов начинаешь видеть мир… в самом мрачном свете.

Он долго смотрит на меня, не говоря ни слова, потом кивает, лицо серьезно, только где-то в глубине глаз теплится едва заметная благодарная улыбка. Протягиваю руку, чтобы попрощаться, он тоже, но держит мою руку на секунду дольше, чем принято в таких случаях, потом тянет к себе, чтобы обнять меня. Я тоже крепко обнимаю его, хотя на самом деле мне хочется крикнуть ему в лицо, что мне страшно, что я не хочу, чтобы он бросал меня здесь одну… но понимаю, что не могу.

«Держись, Кэмрин!»

Он отпускает меня, в последний раз кивает, дарит свою очаровательную улыбку, которую я так быстро успела полюбить, и уходит. Все. Я осталась одна. Стою на этой станции как столб, кажется, проходит целая вечность, а я все никак не могу двинуться с места, ноги не слушаются. Вижу, как он садится в такси, смотрю ему вслед, пока такси не исчезает из виду.

Я снова одна. За тысячу с лишним километров от дома. Куда я еду, зачем, что хочу найти? Просто еду, путешествую, так сказать. Никогда не представляла, что могу выкинуть такое. И мне очень страшно. Но надо довести дело до конца. Надо, потому что мне необходимо побыть одной, подальше от дома, от всего, что заставило меня пуститься в эту авантюру, в результате которой я оказалась здесь.

Беру себя в руки, иду искать, где можно присесть. До следующего автобуса в Айдахо еще четыре часа, так что надо чем-то занять себя, как-то убить это время.

Прежде всего направляюсь к торговым автоматам.

Сую в щель монеты, жму кнопку хрустящих хлебцев, самая здоровая еда из всего, что здесь продается, но в последнюю секунду мой палец сам делает странный вираж, жмет на другую кнопку, и в приемную нишу падает отвратительный шоколадный батончик, от которых, говорят, толстеют. Схватив этот брикет суррогатной еды, иду дальше, к автомату, торгующему содовой, минуя ряд холодильников с водой и соками, и беру бутылку газированной бурды, от которой портятся и зубы, и желудок.

Если бы сейчас это увидел Эндрю, он был бы очень доволен.

«Проклятье! Хватит, забудь про Эндрю!»

Тащусь дальше, ищу какую-нибудь скамейку, где можно переждать этот день.

Через четыре часа автобус не приходит, жду еще два. Диспетчер объявляет, что автобус задерживается из-за поломки в пути. По всей станции раздаются разочарованные и возмущенные крики.

Отлично. Просто отлично. Застряла на автобусной станции, черт знает где, могу и всю ночь тут проторчать, спать буду, свернувшись калачиком на пластмассовых стульях, на которых и сидеть-то неудобно.

А что, если пойти в кассу и взять билет еще куда-нибудь?

«Правильно! Ура! Проблема решена!»

И чего раньше думала? Сидела, как дура, целых шесть часов коту под хвост. Можно подумать, что мне обязательно надо в этот гребаный Айдахо только потому, что у меня туда билет в кармане.

Хватаю вещи, иду через автовокзал мимо толпы пассажиров, у которых, похоже, нет моих проблем, подхожу к кассе.

– Мы уже закрываемся, – говорит кассирша.

– Подождите, прошу вас! – Я почти умоляю ее, а сама взволнованно стучу ладонью по стойке. – Мне срочно нужен билет, все равно куда. Пожалуйста, я буду вам очень благодарна!

Пожилая женщина с жесткими, как проволока, волосами морщит нос и отправляет за щеку жвачку. Тяжело вздыхает и щелкает по клавишам компьютера.

– О, большое вам спасибо! – говорю я. – Вы удивительная женщина! Благодарю вас!

Она закатывает глаза к потолку.

Срываю сумочку с плеча, роюсь, достаю кошелек на молнии.

– Куда вам? – спрашивает она.

Отлично, вот это вопрос, просто вопрос вопросов, на миллион долларов вопрос! Оглядываю стойку, ищу какой-нибудь «знак», типа той печеной картошки на автостанции в Северной Каролине, но ничего подходящего не вижу. Женщина, похоже, начинает нервничать, я еще больше волнуюсь, никак не могу придумать хоть что-нибудь.

– Ну что же вы, мисс? – тяжело вздыхает она и смотрит на часы. – Я уже пятнадцать минут как закрыта. И мне очень хочется поскорей домой, я проголодалась.

– Да-да, простите…

Достаю из бумажника кредитную карту, протягиваю.

– Техас, – говорю я, сначала неуверенно, но потом вдруг понимаю: да, это именно то, что надо, будто слово это вертелось на языке и вот само соскочило. – Да, пожалуйста, до любой станции в Техасе, будьте добры.

Она приподнимает кустистую рыжеватую бровь:

– Вы что, не знаете, куда вам ехать?

Я отчаянно киваю головой:

– Мм… Да-да… Просто мне нужен ближайший, который идет в этот штат. – Я улыбаюсь ей, надеясь, что она проглотит всю эту чушь собачью, что ей не придет в голову спросить у меня документы, уж больно подозрительная девица стоит перед ней. – Я здесь уже шесть часов. Поймите, я больше не могу…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания