Джессика Спотсвуд

Проклятая звезда

Copyright © 2013 by Jessica Spotswood

© Ольга Кидвати, перевод, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Моему замечательному мужу Стиву, который побуждает меня становиться лучше, но любит такой, какая я есть

1

Я чувствую себя мошенницей.

Мы с Алисой Оклер и Мэй Чжан стоим в узком коридоре многоквартирного дома, где смердит вареной говядиной с капустой. На нас одинаковая одежда – черные шерстяные плащи поверх плотных черных платьев из бомбазина, из-под длинных подолов которых едва видны черные же сапоги на каблуках, наши волосы тщательно забраны назад. Такова униформа Сестричества; хотя никто из нас еще не стал полноправным членом этого ордена, в данный момент мы участвуем в его благотворительной миссии. Мы принесли с собой хлеб, испеченный в монастырской пекарне, и овощи из монастырских погребов. Наши очи опущены долу, наши голоса тихи.

И ни одна живая душа не должна заподозрить, какова наша подлинная сущность.

Алиса стучит в дверь. В ее ушках качаются миленькие ониксовые серьги. Даже отправляясь кормить бедняков, она находит способ подчеркнуть высокое положение своей семьи. Когда-нибудь эта гордыня ее погубит, думаю я, отчасти наслаждаясь этой мыслью.

Нам открывает миссис Андерсон. Это двадцатитрехлетняя вдова с неизменно затравленным выражением лица; ее белокурые волосы светлее моих собственных. Вдова приглашает нас войти, и ее белые руки суетливо движутся в ноябрьском сумраке, напоминая бледных мотыльков.

– Сестры, я так признательна вам за то, что навестили меня.

– Вам нет нужды благодарить нас. Помощь обездоленным – часть миссии нашего ордена, – говорит Алиса, скорчив гримаску при виде тесной двухкомнатной квартирки.

– Я так благодарна! – Миссис Андерсон стискивает мою руку своими холодными, как лед, пальцами. Она до сих пор носит золотое обручальное кольцо, хотя ее мужа не стало уже три месяца назад. – Мой Фрэнк был настоящим добытчиком. Мы всегда сводили концы с концами. Мне так неловко пользоваться вашим милосердием.

– Ничего-ничего. – Я одариваю ее кривоватой улыбкой и высвобождаю руку. Из-за того, что сейчас мы занимаемся жульничеством, ее благодарность заставляет меня съежиться.

– Вам тяжело пришлось, но совсем скоро вы будете снова твердо стоять на ногах, – заверяет Мэй.

Жестокая лихорадка, трепавшая город в августе, унесла мистера Андерсона и его старшего сына, и на руках миссис Андерсон оказалось двое выживших детей.

– Женщине нелегко остаться одной-одинешенькой на всем белом свете. Если бы я могла больше работать в магазине! – Миссис Андерсон убрала на ледник кувшин с молоком. – Но нынче так рано темнеет, и я боюсь возвращаться домой одна.

– Женщине небезопасно ночью на улице. – Мэй коренастая и низенькая: чтобы пристроить яблочное повидло на полку, где хранятся овощи, ей приходится встать на цыпочки.

– В этой части города так много иностранцев! Большинство из них даже как следует по-английски говорить не умеют. – Капюшон Алисы падает на спину, являя миру волнистые золотые локоны вокруг белого лба. Глядя на нее, ни за что не догадаешься, какая она в действительности мегера. – Как знать, что они на самом деле за люди?

Мэй вспыхивает. Хотя ее родители и эмигрировали сюда из Индокитая еще до того, как она появилась на свет, у себя дома они до сих пор разговаривают по-китайски. Она – единственная на весь монастырь китаянка и прекрасно осознает это. Дерзну утверждать, что Алисе это известно: она умеет и любит ткнуть человека в больное место.

Прежняя Кейт Кэхилл поставила бы Алису на место, но сестра Катерина просто помогает Мэй выкладывать сладкий картофель и мускатную тыкву на изрезанный деревянный стол. Сестры не могут позволить себе роскошь демонстрировать свой норов – во всяком случае, вне стен монастыря. На людях нам надлежит являть собой образец манер, подобающих истинной леди.

Я ненавижу эти визиты.

Не то чтобы у меня недоставало сострадания к беднякам, нет. Как раз сострадания во мне предостаточно. Я просто не могу перестать думать, как они отнеслись бы к нам, если бы знали правду.

Сестричество позиционируется как орден женщин, посвятивших жизнь служению Господу и милосердию. Мы раздаем пищу голодным и ухаживаем за немощными. Все это правда. Но правда также и то, что мы – все мы – ведьмы. Оставаясь у всех на виду, мы скрываем от людей свою истинную сущность. Если они узнают, кто мы на самом деле, их благодарность превратится в страх. Люди сочтут, что мы порочны, похотливы и опасны, и постараются упрятать нас в дома для умалишенных. Или сотворят еще чего похуже.

В этом нет их вины, просто они каждое воскресенье слушают в церкви проповеди Братьев. Мало кто рискнет поступить наперекор Братству, и уж в последнюю очередь бунтари найдутся среди бедняков. Неважно, что миссис Андерсон кажется такой мягкой и доброжелательной, – она отреклась бы от нас. Ей пришлось бы это сделать, чтобы защитить своих детей. Им всем пришлось бы.

– Сестра Катерина, ты вернулась!

Из спальни выбегает маленький мальчик. Его ручонки и губы перемазаны ежевичным вареньем из погреба сестры Софии, которое мы принесли ещё на прошлой неделе. Алиса уклоняется от его липких пальчиков.

– Здравствуй, Генри.

Я уже в третий раз прихожу к Андерсонам, и мы с Генри успели подружиться. Мне кажется, ему ужасно одиноко. Особенно сейчас, когда его мать вынуждена целыми днями пропадать на работе, а он вместе с маленькой сестрой остается на попечении пожилой соседки. Конечно, ему невесело.

– Генри, оставь в покое сестру Катерину, – одергивает его мать.

– Все в порядке, он мне не докучает.

Я вынимаю из корзинки последнее, что там осталось, – банку красных помидоров в собственном соку. Когда я опускаюсь на колени, мой взгляд скользит за спину Генри и останавливается на убогом тюфяке, набитом соломой. Когда мы впервые пришли сюда, на его месте стояла кровать красного дерева. Еще в доме была кроватка на колесиках для Генри и платяной шкаф из того же гарнитура, но Лавинии пришлось все это продать. Теперь одежда разложена по картонным коробкам, а прекрасное голубое одеяло аккуратно постелено на соломенном матрасе.

Широко улыбаясь мне щербатой улыбкой, Генри сидит на полу в окружении камешков. Мне давно не приходилось практиковаться, но в свое время я была чемпионом по игре в камешки. В моей памяти вдруг мелькает картинка: палящее летнее солнце, запах свежескошенной травы, мощенная булыжниками дорожка нашего сада и Пол МакЛеод, сидящий напротив меня на корточках.

В незапамятные времена воспоминания о друге детства заставили бы меня улыбнуться, но теперь все иначе. Я дурно поступила с Полом и никогда не смогу принести ему свои извинения.

Мало того, есть человек, с которым я обошлась еще хуже, и меня неотступно терзают мысли об этом моем поступке.

– Я тренировался, – заявляет Генри, одергивая рукава белой замурзанной рубашки, которые не закрывают даже его худенькие запястья. – Девятки вчера сделал. Спорим, я тебя обыграю?

– А вот сейчас посмотрим.

Я усаживаюсь напротив него на пол, а Алиса, Мэй и миссис Андерсон тем временем втроем втискиваются на покрытый пятнами бугристый диван, складывают ладони и склоняют головы в молитве. По-хорошему, мне следовало бы к ним присоединиться, но мои отношения с Господом в последнее время как-то разладились. Конечно, я пребываю в добром здравии и избавлена от надзора Братьев, но очень трудно испытывать благодарность Богу, когда все, что я люблю, осталось дома, в Чатэме, а я оказалась тут, в Нью-Лондоне, и мне бесконечно одиноко.

Я скучаю по сестрам. Я скучаю по Финну. Одиночество будто грызет меня изнутри.

Мы с Генри добрались до семерок, когда раздается яростный стук в дверь. Услыхав этот звук, я застываю, и красный резиновый мяч летит мимо моих протянутых рук.

Малышка в деревянной колыбельке начинает ерзать, и миссис Андерсен на миг склоняется к ней по пути в прихожую.

– Тсс, Елени, – говорит она, и нежность в ее голосе заставляет меня с грустью вспомнить о собственной матери.

Миссис Андерсон открывает дверь. За ней – сбывшийся ночной кошмар: черные плащи, суровые лица. Два члена Братства заталкивают вдову обратно в квартиру. Мое сердце замирает. Что мы сделали не так? Чем себя выдали?

Алиса и Мэй уже на ногах. Я поспешно прохожу по комнате, чтобы присоединиться к ним, а Генри бросается к матери.

Низенький, лысый брат с вытянутым лицом и пронзительными голубыми глазками выступает вперед.

– Лавиния Андерсон? Я брат О’Ши из Совета Нью-Лондона. А это брат Хелмсли, – указывает он на своего спутника, здоровенного и рыжебородого. – Нам поступила жалоба на нарушение приличий.

Значит, они не за нами.

Я чувствую облегчение, следом за которым приходит чувство вины. Лавиния Андерсон – хорошая женщина, нежная мать, добрая душа и труженица. Она не заслужила визита Братьев и неминуемых последующих неприятностей.

Лавиния прижимает к губам кулак, и ее обручальное кольцо блестит в линялом послеполуденном свете.

– Я не делала ничего неподобающего, сэр.

– А это решать нам, не так ли? – О’Ши поворачивается в нашу сторону с самодовольной улыбкой на лице. В своих стараниях выглядеть крупнее он похож на петуха-забияку: грудь колесом, плечи отведены назад, ноги широко расставлены. Я немедленно преисполняюсь неприязнью. – Добрый день, сестры. Принесли еженедельный паек?

– Да, сэр, – склоняет голову Алиса, но я все же успеваю заметить мятежный блеск ее голубых глаз.

– Как жаль, что объектом вашего милосердия оказалась столь недостойная особа. Нищета не оправдывает распутства, – рычит Хелмсли. – Не успела потерять мужа и уже взялась завлекать другого мужчину! Скандал – вот как это называется!

Миссис Андерсон стискивает худое плечико Генри, ее лицо резко бледнеет.

– Станете ли вы отрицать, что вчера вечером вас провожал домой мужчина? Мужчина, не состоящий с вами в родстве? – спрашивает брат О’Ши.

– Нет, не стану, – осторожно говорит Лавиния, и ее голос дрожит. – Мистер Алварес – покупатель пекарни, в которой я работаю. Он уходил оттуда в одно время со мной и вызвался проводить меня до дому.

– Вы вдова, миссис Андерсон, и ваше поведение должно быть безупречным. Вам не следует появляться на улицах города с посторонними мужчинами. И вы, несомненно, знаете об этом.

Я прикусываю губу и опускаю голову. Как, интересно, следовало поступить Лавинии? Идти домой в одиночестве, надеясь, что никто не начнет к ней приставать и не попытается ее ограбить? Нанять экипаж, потратив на него деньги, которых и так не хватает? Умолять хозяина пекарни, чтобы он выделил ей сопровождающих? У девушек вроде меня или Алисы никогда не возникает таких проблем. До того как мы связали жизнь с Сестричеством, нас неизменно повсюду сопровождали гувернантки или горничные, донельзя омрачая тем самым наше существование. Истинная леди перемещается не иначе как в закрытой карете, недосягаемая для грязи, пыли, нескромных взглядов и фривольного обращения.

Но миссис Андерсон не могла позволить себе ни кареты, ни горничной. У нее не было ни мужа, ни родителей, которые могли бы о ней позаботиться. Как, по мнению Братьев, она должна была поступить? Сидеть дома и пухнуть от голода?

– Я никого не завлекаю. Я каждый день оплакиваю моего мужа, – заверяет Лавиния. Она расправляет плечи, вздергивает подбородок и смотрит прямо в глаза брату О’Ши. – Вы лжете.

О’Ши кивает Хелмсли, и тот бьет вдову по лицу. Я вздрагиваю, вспомнив, как однажды меня ударил брат Ишида, и невольно хватаюсь рукой за щеку. След от кольца члена Братства уже зажил, но я никогда не забуду своего унижения – и выражения порочного удовольствия на его лице.

Лавиния налетает спиной на колыбельку, и малышка в ней вскрикивает. А Генри бросается к ногам Хелмсли:

– Не бейте мою маму!

Он не должен этого видеть. Ни один ребенок не должен видеть ничего подобного.

– Не увести ли нам детей в другую комнату, сэр? – спрашиваю я О’Ши, ведь решения, определенно, принимает именно он.

– Нет. Пусть он видит, какая потаскуха его мать. – О’Ши наклоняется и встряхивает Генри, схватив его за маленькие плечи. – Прекрати! Слышишь, прекрати немедленно! Твоя мать – лгунья, она предала память твоего отца.

Генри перестает сопротивляться, в его округлившихся карих глазах плещется испуг.

– Предала папу?

– Неправда! – протестует Лавиния, и по ее лицу катятся слезы. – Я никогда бы этого не сделала!

– Ваши соседи донесли, что видели, как вы шли под ручку с мистером Алваресом, – продолжает, нависая над ней, Хелмсли. Он, наверное, где-то шести футов росту.

Отшатнувшись от него, Лавиния прижимается спиной к обшарпанным обоям в голубой цветочек.

– Я оступилась на неровной мостовой, и он поддержал меня, чтобы я не упала. Больше ничего не было, клянусь! И это никогда не повторится. Отныне я всегда буду приходить домой засветло.

Пусть даже это означает, что она станет работать – и зарабатывать! – еще меньше, чем до сих пор, и что ее маленькая семья вряд ли сможет существовать на такие жалкие гроши.

– Женщине надлежит сидеть дома, миссис Андерсон, – говорит О’Ши. Он отпускает Генри и с ухмылкой поворачивается к Хелмсли: – Вот видите, к чему приводит разрешение на женский оплачиваемый труд! У них появились превратные представления о том, что прилично, а что – нет. Они отвратились от Господа нашего.

– И вбили себе в головы, что могут вести себя так же, как мужчины, – соглашается Хелмсли.

– Вы думаете, мне нравится ходить на работу? – резко выкрикивает Лавиния, и мне хочется зажать ей рот ладонью: она только навредит себе, если будет с ними спорить. – Я нашла эту работу, когда умер мой муж. Мы не можем полностью зависеть от милосердия Сестер. Мы голодали!

– Цыц! – с самодовольным видом орет на нее брат О’Ши. – Вам не будет никакой пользы от вашего непокорства. Вы должны быть благодарны за то, что получаете.

Миссис Андерсон делает глубокий вдох и выдавливает из себя бледную улыбку:

– Я сожалею, – мягко говорит она, умоляюще глядя на нас с Мэй. – Я вам очень благодарна. Я сделаю все, что вы захотите. Я готова поклясться на Писании, что не сделала ничего дурного!

О’Ши качает головой, словно она только что совершила еще один тяжкий грех:

– Это значит, что вы готовы лжесвидетельствовать.

На мерзком бородатом лице Хелмсли появляется усмешка, и я понимаю, что ловушка захлопнулась.

– Ваш сосед сказал, что мистер Алварес, прощаясь, поцеловал вам руку. Вы отрицаете это?

– Я… нет, но… – Лавиния сползает по стене. – Пожалуйста, позвольте мне все объяснить!

– Сегодня вы уже наговорили предостаточно лжи, миссис Андерсон. Я думаю, с вами все ясно. Мы арестовываем вас по обвинению в безнравственности.

Малышка начинает кричать. Генри с плачем вцепляется в материнские юбки.

– Мы можем это остановить, – Алисины губы едва шевелятся, а ее голос так тих, что я едва слышу его в воцарившемся гвалте, но немедленно улавливаю смысл сказанного.

То, что она предлагает, опасно. Колдовать за стенами монастыря очень рискованно, а ментальная магия – редчайшее колдовство, которое к тому же считается самым греховным. Подчищая чью-то память, каждый раз рискуешь стереть и другие воспоминания, связанные с тем, которое ты удаляешь. А неоднократное вторжение в память человека грозит тяжелым психическим расстройством. Когда много лет назад Новой Англией правили ведьмы, они использовали ментальную магию, чтоб контролировать и уничтожать своих противников. Братья постоянно рассказывают об этом, чтобы вселять в души страх перед ведьмами, но во всем нашем монастыре ментальной магией владеют лишь две ученицы – Алиса и я.

– Нет, – молит Мэй, и в ее темных глазах плещется отчаяние, – не вмешивайтесь. Это не наше дело.

– Четыре человека. Вдвоем мы справимся. – Нежная ручка Алисы касается моей руки. – На счет «три».

Мне ненавистно и отвратительно то, что творят Братья. Я не стану терзаться муками совести, если вторгнусь в их память. Но Алиса куда увереннее в себе, чем я. Я никогда не пыталась заколдовать больше чем одного человека зараз, и уж, конечно, не применяла ментальную магию к детям. А вдруг что-то пойдет не так, и мы навсегда искалечим разум Генри?

Я выдергиваю руку:

– Нет. Слишком рискованно.

Момент упущен. Хелмсли уже связывает запястья Лавинии шероховатой веревкой.

– Наши труды никогда не прекращаются, сестры. Сожалею, что вам пришлось присутствовать при такой сцене, – говорит О’Ши, хотя очевидно, что он наслаждается наличием свидетелей. Потом он делает жест в сторону кухонного стола, на котором лежат свежий хлеб и овощи. – Наверно, вы захотите отнести все это нуждающимся? Незачем добру пропадать.

– Да, сэр. – Алиса поднимает с пола корзину и начинает складывать в нее продукты.

Мэй делает шаг к брату О’Ши:

– Сэр, а как быть с детьми?

О’Ши пожимает плечами, и меня передергивает от его равнодушия.

– Если за ними некому присмотреть, отправим их в сиротский приют.

– Может быть, соседка… – предлагаю я.

Это самое малое, что я могу сделать. Надеюсь, соседка согласится забрать детей. Все-таки нелегко прокормить два лишних рта. Если Лавинию отправят на каторжные работы в плавучую тюрьму, она через несколько лет вернется домой – если, конечно, тяжелый труд и болезни не сведут ее в могилу. А вот если она окажется в Харвудской богадельне, на волю ей уже не выйти. Тогда она никогда больше не увидит своих детей.

– Миссис Папандопулос, через две двери, – быстро говорит Лавиния. – Генри, иди с сестрой Катериной. Не расстраивайся. Я скоро вернусь. – Гладя Генри по каштановым волосам, она дарит ему улыбку, но ее голос делается ломким от лжи. – Я люблю тебя.

– Хватит мешкать. – Хелмсли отрывает Лавинию от сына и тащит за дверь.

Я слышу, как она спотыкается на ступеньках, и у меня перехватывает дыхание. Может, я должна была помешать этому? Неужели я становлюсь такой же жестокой и трусливой, как Братья?

– Поди сюда, Генри, – тянется к мальчику Мэй, но тот стремительно проносится мимо нее.

– Мама! Вернись!

Он несется за Лавинией, как маленький рыдающий лев. Мэй бросается за ним, и я тоже бегу следом, кляня в душе ступеньки и собственные сапожки на каблуках.

На улице Генри догоняет мать и зарывается лицом в ее юбку. Вокруг уже собралась разношерстная толпа, в основном состоящая из испанских и китайских парней, которые играли в стикбол[1] на близлежащем пустыре. Над нашими головами шевелятся занавески; интересно, кто из этих любопытных соседей донес на Лавинию?

– Не забирайте мою маму! – умоляет Генри.

– Разве вы не видите, что он испугался? Позвольте мне как следует с ним попрощаться, – просит Лавиния и тянется к сыну связанными руками.

Худое лицо О’Ши сурово и неподвижно.

– Ему будет лучше без такой матери, как вы.

Хелмсли пихает Лавинию к экипажу, она спотыкается и падает на тротуар, превращаясь в груду черных юбок и белокурых волос.

– Уведите мальчика в дом, – приказывает нам О’Ши, в его светлых глазах лед.

– Мама! – Генри кричит и бьется в руках Мэй, которая пытается удержать его.

Я вижу, как возбуждены стоящие вокруг парни, слышу их ворчание и съеживаюсь, вспоминая, как арестовывали Бренну Эллиот, и как зеваки кричали «ведьма» и швыряли в нее камнями.

Какой-то высокий парень размахивается, и я едва сдерживаю крик. Камень попадает О’Ши между лопатками, тот поворачивается и пристально смотрит на парней, а я, пряча улыбку, сморю на Мэй.

Я никогда раньше не видела, чтобы кто-то рискнул выступить против Братьев. Это просто замечательно! Конечно, это еще и глупо, парни рискуют, но все-таки не так сильно, как рисковали бы на их месте девушки.

Тем временем в воздух взлетают все новые камни; сопровождаемые сердитыми криками на иностранных языках, они бьют О’Ши и Хелмсли по плечам и спинам. О’Ши неуклюже уворачивается и пытается что-то говорить об уважении, но потом сдается и устремляется к экипажу, демонстрируя свою трусливую сущность. Хелмсли рывком поднимает Лавинию на ноги и тащит за собой по тротуару.

Мэй нагибается к Генри, и камень задевает ее голову. Она что-то кричит парням по-китайски. Я бросаюсь вперед и хватаю Генри за воротник. Мальчик прячет заплаканное лицо в моей юбке, а тем временем экипаж Братьев, грохоча, увозит прочь его мать. Парни, как по команде, перестают швырять камни, их бунт стихает так же внезапно, как начался. Толпа расходится, занавески на окнах перестают шевелиться. Все закончилось – для всех, кроме Лавинии Андерсон. Ее кошмар только начинается.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я Мэй.

Струйка крови стекает с ее виска на щеку.

– Конечно. Просто у кого-то из них кривые руки. – Мэй шутит, но выглядит она при этом неважно.

– Помоги Мэй, а я отведу обратно Генри и заберу наши корзины, – говорит, возникая у меня за спиной, Алиса. – Миссис Папандопулос слышала шум, так что она сейчас с малышкой.

Наш кучер, Роберт ван Бурен, бежит к нам по улице с газетой под мышкой. Он из числа тех немногих, кто знает об истинной сущности Сестричества: его дочь Вайолет – ученица нашей монастырской школы.

– Я заметил этот дебош, только когда вышел из магазина на углу. Простите, мисс Чжан. Сейчас я отвезу вас домой, – говорит он, подсаживая Мэй в карету.

– Все так плохо? – Мэй наклоняет ко мне голову и, покачнувшись, опускается на кожаное сиденье. При виде трехдюймовой царапины на ее виске я нервно сглатываю:

– Нет. Сестра София быстро тебя починит, будешь как новенькая. – Черной атласной перчаткой я стираю кровавый потек с ее круглой щеки.

Как жаль, что Мэй не может себя вылечить! Вообще-то целительство – ее основная специализация; она – одна из трех учениц сестры Софии, которые уже ухаживают за больными в Харвудской и Ричмондской больницах. Проведя в монастыре шесть недель, я узнала, что многие ведьмы имеют врожденные способности, сродство к какому-нибудь определенному виду волшебства, например к иллюзиям, чарам перемещения, целительству или изменению памяти. Это еще одна часть нашей истории, о которой покойная мама не позаботилась рассказать мне перед смертью.

Мэй закрывает глаза.

– А может быть, ты меня полечишь? – слабым голосом спрашивает она.

– Я? Да я едва-едва головную боль снять могу, – протестую я.

Мэй открывает темные глаза и улыбается.

– Я в тебя верю, Кейт.

Вот уж совершенно непонятно почему, я-то в себя ни на грош не верю. Но внутри меня словно что-то щелкает. С каких это пор я стала колебаться, вместо того чтобы прийти на помощь? Мэй стала мне хорошей подругой. И самое малое, что я могу для нее сделать, – это попытаться избавить ее от обморока в луже собственной крови.

– Ладно, я попробую.

Я наклоняюсь к Мэй через проход и нежно беру ее руки в свои. Целительство отличается от других видов колдовства, и для него необходим физический контакт. Я тянусь к магическим нитям, которые гнездятся в моей груди, пронизывают все тело, вплетаются в нервы и мышцы. Я бы хотела, чтоб этих нитей не было, я хотела бы не быть ведьмой. Но я – ведьма, во мне живет магия, и раз уж я не могу от нее избавиться, то должна постараться использовать ее для благих дел.

Я думаю о том, как добра Мэй, как она всегда готова предложить свою помощь. Как бы мне хотелось сейчас избавить ее от этой боли! Только бы я смогла… Моя магия вздымается во мне, могучая, как океанская волна, теплая, как горячая ванна. Она с неожиданной силой изливается из кончиков моих пальцев, оставив меня почти недвижимой и бездыханной. Она – сильная. И грозная.

– Ox, – выдыхает Мэй и поворачивает голову, чтоб я могла увидеть: ее черные волосы все еще спутанны и окровавленны, но рана исчезла. Без следа.

– Все прошло? – Я стараюсь, чтобы в моем голосе не слишком явственно звучало потрясение от собственного успеха.

Мэй дотрагивается до виска кончиками пальцев и расцветает:

– И даже не больно совсем. Спасибо, Кейт.

– Пожалуйста. Я рада, что… – Чтобы не упасть, мне приходится откинуться на спинку сиденья. Ноги становятся слабыми и словно резиновыми.

Сестра София предупреждала нас об этом. Мой желудок бунтует, и я бросаюсь к двери. Как раз вовремя – меня выташнивает прямо на булыжную мостовую. Вытерев рот чистой перчаткой, я смущенно кошусь на Мэй.

– Нормальная реакция организма на чары исцеления, – заверяет меня она, помогая вернуться в карету и расположиться на сиденье.

Я сворачиваюсь калачиком, крепко сжимаю веки и обхватываю руками разболевшуюся голову.

Снаружи доносится стук каблуков по булыжной мостовой, и в дверях кареты появляется Алиса. Она пристраивает у наших ног пустые корзины.

– Что тут с тобой такое? Не думала, что ты из тех, кто начинает блевать, увидев капельку крови.

Я крепче сжимаю челюсти и начинаю глубоко дышать через нос.

– Она меня исцелила, – объясняет Мэй. – Видишь?

Господи, как бы я хотела оказаться сейчас дома, в собственной постели. Миссис О’Хара, наша экономка, сделала бы мне холодный компресс на голову и чашечку мятного чая. Я так ясно представила себе это, что почти почувствовала запах мяты и ощутила на лбу знакомую хлопковую наволочку. В уголках моих глаз собрались слезы, и я радуюсь, что их никто не видит. Алиса наверняка стала бы смеяться надо мной и говорить, что я веду себя как деточка, которой захотелось домой.

– Тогда, может быть, она не совсем бесполезна.

Я смотрю, как Алиса усаживается возле Мэй на сиденье напротив, чопорно скрестив лодыжки, когда карета тронулась. Уличные грязь и пыль не оставили ни пятнышка на ее безупречных юбках. Не знаю уж, как ей это удается.

– Да уж полезнее, чем ты. – Мэй приглаживает свою черную челку. Такие прически вошли в моду совсем недавно. Мэй лишь на прошлой неделе попросила Вайолет выстричь ей челку. Я боялась, что получится кошмарно, но оказалось, что Мэй идет. – Тебе даже порез от бумаги не вылечить.

Алиса закатывает глаза.

– Всем известно, что целительство – наименее полезный тип магии. Зато теперь ясно, к чему у Кейт сродство.

Не обращая внимания на оскорбления, я осторожно сажусь и выглядываю в щель между занавесками, наблюдая за людскими толпами, наводнившими улицы. Шум просто оглушает: лошади и экипажи с грохотом прокладывают себе путь по мостовой, стучат молотки на строительстве новых домов, мужские голоса перекликаются на дюжине разных языков, уличные торговцы наперебой предлагают пищу и одежду.

Я совсем не горожанка. Город меня обескураживает. Мауре понравилась бы эта деловая суета, это непрекращающееся волнение, эти постоянные перемены. А я скучаю по тиши нашего дома, по пению птиц и стрекотанию цикад. Тут, среди чужих людей, мне одиноко. Кто я без моих сестер, без Финна, без моих цветов?

Уж, во всяком случае, я не та, кем хочет меня видеть Сестричество.

– Кейт оказалась слишком труслива, чтобы использовать ментальную магию, – глумится Алиса, играя одной из своих ониксовых сережек. – Она так тряслась за свою шкуру, что не захотела помочь людям.

– Только не изображай тут, что тебе есть дело до миссис Андерсон, – огрызается Мэй. – Тебе просто хотелось безнаказанно попрактиковаться в ментальной магии. Предполагается, что Сестры должны проявлять сострадание, знаешь ли. Ты не думаешь, что люди замечают, как ты задираешь перед ними нос?

– Мне нет дела до того, что они там замечают, – говорит Алиса, сморщив упомянутый нос. – Вряд ли я стану делать вид, что они мне ровня. Во-первых, они дураки, потому что сюда приехали, и вдвойне дураки, что продолжают заводить детей, хотя не могут их прокормить.

Мэй шокированно молчит. Ее отец – портной, а мама подрабатывает вышивальщицей и растит младшего брата Мэй и четырех младших сестренок. Однажды Мэй призналась, что чувствует себя виноватой, ведь она присоединилась к Сестричеству, вместо того чтобы пойти зарабатывать. Ее родные гордятся тем, что она – стипендиатка в монастырской школе, но понятия не имеют о ее ведьминской сущности.

– У каждого свои неприятности, Алиса. Ты не умрешь, если изобразишь чуть-чуть сострадания, – предлагаю я.

– О да, наверное, невероятно трудно быть Кейт Кэхилл, восставшей из безвестности захолустного городка. Говорят, ты наша будущая спасительница! – Алиса вновь закатывает глаза, и я тихо надеюсь, что когда-нибудь их заклинит внутри ее головы. – Но я что-то пока сильно в этом сомневаюсь. Эдакая робкая мышеподобная особа – и вдруг спасительница?

Особой красотой я действительно не блистаю, но назвать меня робкой? Я усмехаюсь. Да, я знаю, как опустить очи долу и избегать неприятностей, я не бравирую своей ментальной магией и не терроризирую других девушек, если Алиса именно это имеет в виду. Все шесть недель в монастырской школе я, по большей части, ни с кем не общалась. Сестры из кожи вон лезли, впихивая в меня знания, так что я была занята утром, днем и вечером.

И все-таки я и вообразить не могла, чтоб кто-то мало-мальски со мной знакомый счел меня робкой.

– Ах, вот как ты меня видишь? – глянув на Алису, поднимаю я бровь.

Алиса теребит черный кроличий мех, которым отделаны ее манжеты. Даже ее одежда отличается от облачения остальных Сестер, хотя единственное назначение любой униформы – единообразие.

– Да. Во всем, кроме твоей гипотетической ментальной магии, ты еще новичок. Если, например, завтра начнется война, что, ради всего святого, ты сможешь сделать? Я начинаю думать, что пророчество – сущий вздор.

– Хотелось бы мне, чтоб ты оказалась права, – признаю я, косясь в окно: карета свернула в переулок, и картины деловых районов вдоль реки сменились тихими монастырскими окрестностями.

Сто двадцать лет назад Дочери Персефоны – ведьмы, правившие тогда Новой Англией, – были свергнуты служителями Братства. На протяжении последующих пятидесяти лет каждая женщина, подозреваемая в колдовстве, была утоплена, повешена или сожжена заживо. Ведьмы, которым удалось избежать Террора, ушли в подполье. Сейчас во всей Новой Англии, в лучшем случае, осталось несколько сотен ведьм. Но перед тем как начался Террор, одной пророчице было явлено видение, которое дало им надежду. Предсказание о трех сестрах-ведьмах, которые достигнут совершеннолетия на пороге двадцатого века. Одна из них, наделенная даром ментальной магии, станет самой сильной в истории ведьмой. Ее явление вызовет возрождение магии – или станет причиной нового Террора, если эта ведьма окажется в плену у Братства. Сестры думают, что в пророчестве говорится обо мне. Что я – та самая ведьма, явление которой предречено. Я сама не слишком-то в этом убеждена; однако Сестричество предложило мне выбор между моей собственной свободой и свободой моих сестер, и я решила, что правильнее будет пожертвовать собой.

Моя мама никогда не доверяла Сестрам до конца, и я тоже им не доверяю.

Мерцая, возродились к жизни уличные газовые фонари. Наша карета с грохотом пронеслась мимо полудюжины больших домов с ухоженными газонами и остановилась напротив монастыря – огромного трехэтажного здания из серого обветрившегося камня с готическими стрельчатыми окнами. Беломраморные ступени ведут к входной двери прямо от тротуара, но на задах дома за высокой каменной стеной прячется от посторонних глаз сад, где растут цветы, красные клены и овощи сестры Софии.

– Тебе ведь даже не хочется оказаться ведьмой из пророчества, так? – требовательно спрашивает Алиса, набросив капюшон плаща на золотистые волосы, причесанные а-ля помпадур.

– Я не хочу, чтоб одна из моих сестер умерла.

Даже Алиса не знает, что на это сказать. Вот почему меня разлучили с Маурой и Тэсс: провидица предрекла еще, что одна из трех ведьм не доживет до двадцатого века, потому что погибнет от руки одной из своих сестер. Монахини Сестричества не уверены, что Маура может контролировать свои магические способности. Исходя из ужасного предсказания смерти – и, честно говоря, из природного темперамента Мауры, – сестры боятся, что Маура может оказаться для меня опасной. А рисковать, когда речь идет о ведьме из пророчества, они не намерены.

Я пыталась донести до них, что сама мысль о том, будто Маура может сделать мне больно, абсурдна. Неправдоподобна.

С тех пор как не стало мамы, а отец превратился в тень былого себя, у меня, Мауры и Тэсс не было никого, кроме друг друга. В Сестричестве не понимают, как сильна наша связь. Ради своих сестер я готова на все.

Но я по-прежнему просыпаюсь в слезах, когда мне снится, что я беспомощно стою над их окровавленными телами.

2

– Ах, вот ты где! – говорит Рилла Стефенсон, врываясь в нашу с ней скромную комнатушку.

Я удивленно смотрю на нее, лежа на животе на своей узенькой кровати. Я перечитываю письма из дома. Вернее будет, конечно, сказать «письмо» – пока оно было единственным, и я знаю его почти наизусть.

Дорогая Кейт, отец на прошлой неделе вернулся домой. Он был страшно удивлен, узнав, что ты уехала в Нью-Лондон, но очень благосклонно отнесся к твоему решению. Он попросил меня передать тебе его родительское благословение и любовь. Он похудел и кашляет сильнее, чем раньше, но зато пообещал, что останется с нами дома до Нового года и даже дольше. Правда, он настаивает на том, чтоб уроки нам по-прежнему давала сестра Елена.

Маура целую неделю не выходила из своей комнаты, но сейчас уже пришла в себя. Она направила свою энергию на учебу и многого добилась. Я даже боюсь, как бы она не перенапряглась. Я просила ее написать тебе, но она твердит, что у тебя сейчас много приключений, и тебе нет дела до того, что творится дома. Но я точно знаю, что она ошибается. Надеюсь, она скоро примирится с тем, что ее место здесь.

На прошлой неделе мы устроили прием, получилось удачно. Я напекла отличных имбирных пряников, и все спрашивали о тебе. Миссис Ишида говорит, что даже припомнить не может, когда в последний раз девушка из Чатэма вступала в Сестричество, а мисс Ишида просит передать ее самые добрые пожелания.

Кейт, я ужасно по тебе скучаю. Хоть отец и вернулся, дома без тебя все равно одиноко и тоскливо. Пенни принесла котят, трех беленьких и одного черненького, а миссис О’Хара отчитала меня за то, что я лазила на сеновал на них посмотреть, вот и все наши треволнения за неделю.

Надеюсь, у тебя все хорошо, и ты не слишком тоскуешь по нам и по дому. Напиши мне, как только сможешь. С любовью, Тэсс.

Я представляю себе мою замечательную младшую сестричку – ее белокурые локоны, серые глаза, от которых не укроется ни одна мелочь, – и на меня волной накатывает тоска по родному дому. С самого рождения Тэсс я видела ее ежедневно, если не считать последних шести недель. Я помню чувство облегчения, которое вызвал ее первый крик (перед ней мама родила мертвого мальчика), помню миг, когда впервые увидела красное сморщенное личико. И Маура – у нас с ней слишком маленькая разница в возрасте, чтоб я могла помнить себя без нее; она просто всегда была в моей жизни, она дралась со мной и заставляла меня смеяться. Я ненавижу Сестричество за то, что теперь мы разлучены. Я ненавижу магические способности, из-за которых меня заставили покинуть дом.

Ах, если бы мы с сестрами были нормальными, обычными девчонками! Но это не так. И незачем даже думать на эту тему, такие мысли до добра не доведут.

– Почему бы тебе не спуститься со мной в гостиную? – предлагает Рилла.

Дома у меня всегда была своя комната, и мне так странно делить спальню с посторонним человеком. В этой комнате две высоких узких кровати, два шкафа, один туалетный столик – и совершенно никакого личного пространства. Рилла знает, что я тоскую по дому, и старается поднять мне настроение. Она зачитывает мне пассажи из своих любимых страшных готических романов, приносит мне перед сном горячее какао, угощает липкими кленовыми леденцами, которые мать шлет ей с их фермы в Вермонте. Она хочет как лучше, но ничто из того, что она делает, не может излечить разбитого сердца.

– Нет, спасибо, мне позаниматься нужно, а в гостиной не сосредоточиться из-за болтовни. – Я сажусь и беру в ногах кровати тетрадку по истории.

– Ке-е-ейт, – вздыхает Рилла, с трудом прокладывая путь к своей кровати возле единственного окна; моя кровать стоит вдоль стены, – ты не можешь все время так затворничать. Неужели ты не хочешь поближе познакомиться с другими девочками?

Честно говоря, не особенно. Они вечно смотрят на меня так, будто ждут, что я вот-вот явлю миру какие-то невероятные магические возможности, и я постоянно чувствую, что разочаровываю их.

– Давай завтра, – предлагаю я.

– Ты всегда так говоришь. – Рилла запрыгивает в кровать. – Я знаю, тебе не хочется тут жить. Все это знают. Ты почти этого не скрываешь. Но сейчас уже декабрь, ты уже больше месяца в Нью-Лондоне. Может, пора перестать унывать и начать общаться?

– Я стараюсь, правда! Еще как стараюсь, – уязвленно утверждаю я.

С тех пор как два дня назад я исцелила Мэй, меня перевели из класса ботаники, занятия в котором мне нравились, на более высокий уровень, в класс целителей. Мы с Мэй теперь занимаемся вместе, и она все время предлагает мне поиграть в шахматы за чашкой послеобеденного чая. А Рилла каждый раз старается занять место рядом со мной во время трапез и наших общих уроков, хотя, конечно, ей было бы легче и приятнее сидеть не с надутой особой, от которой слова не дождешься, а с болтающими, смеющимися девушками.

А я ни разу не поблагодарила их за это.

– Ты в этом уверена? – вторит моим мыслям Рилла, и ее тон непривычно ехиден. Она потирает ладошкой забрызганные веснушками щеки – каждый раз, когда я смотрю на них, мне вспоминается Финн. – Я говорю не об уроках колдовства и не о раздаче пищи беднякам. Я о том, чтоб ты постаралась почувствовать себя тут как дома. Да ты только посмотри на свою половину комнаты!

Ох. Я вдруг замечаю разницу. В ее части спальни – кровать, небрежно укрытая желтым стеганым одеялом, книжки, кружки и разбросанные платья. Моя часть выглядит нежилой. Я не послала ни за ковром в розовых цветочках, ни за маминой акварелью, на которой она изобразила наш сад. Я убеждала себя, будто дело в том, что я стремлюсь занять как можно меньше места, но так ли это? Быть может, я просто хочу быть готовой в любой момент собрать вещички и покинуть эту комнату?

– Я стараюсь стать твоей подругой, Кейт. Но ты через раз ведешь себя так, словно я назойливая муха, и ты не прочь меня прихлопнуть. Ты никогда не спрашиваешь, как мои дела. Ты даже не поинтересовалась, как я вообще сюда попала!

Моя соседка монотонно скучно перечисляет свои претензии, и они вызывают у меня оторопь. Рилла, всегда такая благодушная, такая доброжелательная… Я и понятия не имела, что мое поведение ее ранит.

– Ты же знаешь, я заступаюсь за тебя, когда девчонки говорят, что ты необщительная задавака. И Мэй тоже тебя защищает. Но тебе надо бы и самой постараться.

Рилла забирается на кровать с ногами. Сегодня на ней новое платье из желтой парчи с очень пышными оранжевыми рукавами, оранжевым бантом на груди и оранжевыми шифоновыми оборками по подолу. И это платье ей очень идет. Пришло ли мне в голову сказать ей об этом? Я так погружена в свои занятия, в свою тоску по Мауре и Тэсс…

– Может быть, иногда мне хочется пять минут побыть одной! Может, я думаю о чем-то более важном, чем чье-то новое платье или очередная Алисина гадость, – огрызаюсь я, ссутулив плечи и прижимая к груди книгу.

Лицо Риллы вспыхивает.

– Я не об этом, и ты это знаешь… или знала бы, если бы удосужилась поговорить со мной. Все мы знаем, как плохо идут дела, но мы вовсе не обязаны не переставая об этом думать. Ты не помрешь, если иногда немножко повеселишься.

– Наверное, – шепчу я, уничтоженная звучащим в ее голосе разочарованием.

Я действительно могу еще постараться. Присоединиться, например, к игре в шахматы или в шашки или поиграть после ужина в шарады, полистать модные журналы из Дубай, поговорить о том, кого недавно арестовали Братья и что теперь должно сделать Сестричество. Я знаю, именно этого ждут от меня девчонки. Если я захочу, то смогу обрести тут подруг.

Но тем самым я признаю, что отныне мой дом тут, среди этих посторонних женщин, и что мой удел – Сестричество, а не жизнь с Финном. Признаю, что для меня нет пути назад, что Сестры были правы, когда строили против меня свои отвратительные козни, что они не зря привезли меня сюда, несмотря на мое отчаянное сопротивление, что теперь я принадлежу им.

Я глубоко вздыхаю, прислоняюсь к латунному изголовью кровати и вытягиваю ноги.

– Как ты тут оказалась, Рилла?

Она хмурится:

– Ты спрашиваешь, потому что тебе интересно, или просто делаешь мне одолжение?

– Потому что интересно, – честно отвечаю я. – И потому, что мне жаль, что я не спросила раньше.

– Тогда ладно. Я сделала кое-что ужасно глупое. – Даже при свете свечи я вижу, как краснеют уши Риллы. – Я влюбилась в одного парня, Чарли Мотта. Знаешь, такой черноволосый красавчик на черном коне. А он меня не замечал вовсе, и я совсем отчаялась. Как-то мы компанией собрались в субботу вечером покататься на санях, и я была уверена, что сяду рядом с ним. Но с другой стороны от него села Эмма Каррик, и он обнял не меня, а ее. Я так ревновала! Ну и немножко потеряла контроль над собой. Мне захотелось, чтоб она не была такой хорошенькой, и вдруг так и вышло! Она стала просто уродкой! Ей все лицо крапивницей обметало, а нос вот до сих пор вытянулся, – Рилла машет рукой дюймах в шести от кончика собственного носа. – Чарли это увидел и шарахнулся от нее. А я ничего не смогла с собой поделать и рассмеялась.

Боже милосердный, ну она и дурочка. Однако потом я представляю себе, как Финн обнимает другую девушку, и начинаю сочувствовать Рилле.

– Эмма так плакала из-за своего носа, и я подумала, что поступила плохо, честно, я так подумала и вернула все как было. Но тогда она начала кричать, что это я навела на нее чары, потому что я такая ревнивая и завистливая. Парни развернули сани к церкви и сдали меня Братьям. А Чарли Мотт после этого на меня даже не посмотрит никогда. – Рилла вздыхает.

– Но сестра Кора ходатайствовала за тебя на суде.

– Да. – Рилла подтягивает колени к груди и упирает подбородок в желтую парчовую юбку. – И она привезла меня сюда. А иначе меня наверняка отправили бы в Харвуд.

В распоряжении сестры Коры разветвленная шпионская сеть, ее агенты – гувернантки и бывшие ученицы монастырской школы. Заподозрив, что Братья не напрасно обвиняют кого-то в колдовстве, они сообщают об этом своей начальнице. Если Сестра Кора вовремя поспевает на место происшествия, она вступается за девушку и при помощи ментальной магии стирает память Братьев и свидетелей. А потом забирает ведьму в монастырь.

– Неужели никто ни разу не отказался с ней поехать?

Рилла смотрит на меня как на сумасшедшую.

– С чего бы вдруг? Если бы ты побывала на подозрении у Братьев… – Она мотает головой, стряхивая с лица каштановый локон. – Тут мы в безопасности. Мы учимся управлять нашими магическими способностями, а Сестры нас защищают.

Сестричество было основано в 1815 году братом Томасом Доланом, которому понадобилось надежное убежище для его сестры Лии. Сначала это была всего лишь горстка ведьм, активность которых скрывала дымовая завеса набожности и благочестивых деяний. Потом, в 1842 году, они решили принимать в орден юных ведьм и учить их магии. Сестра Кора была в числе первых учениц монастырской школы. Прошло время, и теперь она вмешивается в судебные заседания и изо всех сил старается, чтобы насельниц монастыря становилось все больше. Сейчас тут пятьдесят учениц и около дюжины преподавательниц, а в миру действует десятка два рассеянных по всей Новой Англии гувернанток. Еще на монастырь шпионит как минимум сотня бывших выпускниц, вроде нашей соседки миссис Корбетт. Большинство девушек, которые тут учатся, никогда не станут полноправными членами Сестричества; когда им исполнится семнадцать, они покинут монастырь, чтобы зажить обычными жизнями жен и матерей.

Впрочем, ко мне это не относится. Если, конечно, предположить, что я – та самая ведьма из пророчества.

– И ты не скучаешь по дому? – с нажимом спрашиваю я. – По дому, по братьям?

– Скучаю, – говорит Рилла, взглянув на ферротип, что висит над ее кроватью. На нем она сама и ее братья: десятилетние близнецы Тедди и Робби, двенадцатилетний Иеремия и четырнадцатилетний Джейми. Пятеро озорных, курчавых, веснушчатых маленьких сорванцов. – Но, знаешь, трудно быть единственной девочкой, да к тому же еще и ведьмой. Очень тяжело хранить тайну.

С трудом могу представить, как Рилла может сохранить хоть что-то в секрете, она же такая болтушка.

– Я думаю, Джейми – то есть Джеймс, все время забываю, что теперь его так нужно называть, – мог догадываться. И мама, конечно, знала. Она тоже ведьма, но не очень сильная, только самые простые иллюзии наводить может. Да я и сама ненамного лучше, если честно. Ты, наверное, заметила, с чарами перемещения у меня неважно, а исцелять я совсем не могу, – краснея, говорит Рилла. – Мне повезло, что я понадобилась Сестричеству. Правда повезло.

– Хотела бы я тоже думать, что мне повезло, – выпаливаю я. В нашей спальне высокий потолок, но сейчас она кажется маленькой и уютной: занавески задернуты, горит свеча, и тишину нарушает только наш шепот. – Ты никогда не задумывалась, что бы ты делала, если бы тебя не поймали?

– Скорее всего, варила бы леденцы, вышла бы замуж и нарожала бы кучу хулиганистых мальчишек, как моя мама. – Рилла кидает мне конфету, и я сую ее в рот. – Но меня поймали, так что нет смысла об этом думать. Мне всегда хотелось сестренку, а теперь их у меня несколько десятков. Я здесь счастлива.

Я подаюсь вперед, разглаживая сбившееся голубое одеяло.

– Но ведь ты не сама выбрала Сестричество. Неужели тебе все равно?

– Здесь уж всяко лучше, чем в Харвуде, – вздыхает Рилла. – Мы тут одеты, обуты и накормлены, и у нас есть крыша над головой. Это вовсе не тюрьма, Кейт.

Да, но я-то здесь как в тюрьме. Хоть я и оказалась тут по собственному решению, меня заставили его принять, и я не могу не скорбеть о жизни, которую у меня отняли.

Я не должна думать о Финне, но воспоминания коварны. Они без предупреждения заполняют мой мозг, мою душу, они цепляются за любой предлог и оживают. Они снова и снова прокручиваются у меня в голове, одновременно прекрасные и мучительные: Финн, который шутит над моей любовью к пиратским историям; Финн, который целует меня в садовой беседке; Финн, который делает мне предложение и дарит рубиновое кольцо своей матушки.

И напоследок: Финн, который спрашивает меня, почему я выбрала Сестричество. Он задал мне этот вопрос, когда я уходила из церкви, так и не объявив о нашей помолвке.

Я так мечтала выйти за него, остаться в Чатэме и обрести свое счастье! Я искренне верила, что это возможно.

Наивная дурочка! Сестричество никогда мне этого не позволит, пока остается хоть малейший шанс, что одна из барышень Кэхилл вновь приведет ведьм к власти.

И что теперь Финн должен обо мне думать?

Предполагаемый ответ на этот вопрос повергает меня в тоску.

Рилла права. Пора прекращать хандрить.

Я поднимаюсь на ноги.

– Ну что, идем в гостиную?

– Серьезно? – Рилла подскакивает на своей кровати. Так чертик выпрыгивает из табакерки.

– Совершенно серьезно. Я была неважной подругой, Рилла, но теперь собираюсь исправиться. Если, конечно, ты еще не махнула на меня рукой.

Она ухмыляется и вскакивает на ноги:

– На этот счет можешь не беспокоиться. Я гораздо прочнее, чем кажусь.

Я сгребаю свои учебники и леденцы, которыми угостила меня Рилла, чтобы спуститься в гостиную, но тут раздается стук в дверь. Рилла бросается открывать, и на нашем пороге возникает сестра Кора собственной персоной.

– Добрый вечер, Марилла. Как твои дела?

У сестры Коры ярко-синие, сапфировые глаза, напоминающие мне глаза Мауры.

– Х-хорошо, – запинаясь, отвечает ошарашенная Рилла, – а вы как поживаете, мэм?

– Бывали у меня денечки и получше, – поджав губы, заявляет настоятельница монастыря. – Кэтрин, не согласишься ли ты выпить со мной чашку чая?

Сестра Кора выглядит царственно, словно престарелая особа королевской крови. Этому в немалой степени способствуют блестящие седые косы, уложенные вокруг головы аккуратным красивым венцом. Она ведет светскую беседу, восседая в украшенном цветочным орнаментом кресле; ее серое, словно оперение горлицы, платье отделано мягким белым мехом. Она наливает мне чай.

Я жду, что будет дальше.

Меня одолевают тревожные мысли. Может быть, что-то случилось с Маурой или Тэсс? Может быть, стало известно что-нибудь новое о пророчестве? Директриса не имеет привычки просто так приглашать учениц к чаю.

– Могу ли я чем-то служить вам, сестра? – в конце концов спрашиваю я.

Она смотрит на меня из-за чайной чашечки, украшенной золотой каймой.

– Мне бы хотелось доверять тебе, Кэтрин. – В ее голосе звучит сомнение.

– Я со своей стороны могла бы то же самое сказать о вас, – ровно отвечаю я, оглаживая свою юбку-матроску.

Сестра Кора разражается громким хриплым хохотом, приличествующим скорее барменше, чем королеве.

– Довольно-таки честно. Я знаю, что ты тут не по своей воле. Я могла бы извиниться, но это было бы несколько лицемерно, ты не находишь? Я хочу, чтобы ты стала мне доверять, но прекрасно понимаю, что для этого нужно время. К несчастью, его у нас немного. Угощайся.

Она протягивает мне чашку, ее мизинец легонько касается моего, и у меня перехватывает дыхание. Сестра Кора больна. Пагубная болезнь притаилась в ее теле. Моя магия натыкается на эту хворь, ощущая ее как черное облако в животе сестры Коры, и испуганно шарахается прочь, влекомая инстинктом самосохранения. Моя чашка летит на пол и разбивается вдребезги. Мое платье из тафты все забрызгано чаем, а зеленый ковер под ногами усеян осколками белого фарфора.

– Мне так жаль, – огорченно говорю я, не находя в себе сил отвести взгляд от ее глаз.

Она взмахивает рукой, и осколки летят в мусорную корзину возле стола.

– Значит, ты смогла это почувствовать, – говорит она.

– Вы больны, – шепчу я.

Даже в мерцающем, комплиментарном свете свечей я вижу морщины на ее лице и шее и синие вены под пергаментно-тонкой кожей рук. Ей, наверное, около семидесяти.

– Я умираю, – поправляет меня сестра Кора. – София делает все, что в ее силах, но она может лишь подарить мне несколько мирных часов без боли. Больше всего меня беспокоит вопрос, кто займет мое место. Было решено, что, пока ведьма из пророчества не достигнет совершеннолетия, руководить монастырем станет Инесс. Я буду откровенна с тобой, Кэтрин. В марте тебе исполнится семнадцать, и я не хочу, чтоб Инесс стояла во главе Сестричества дольше, чем это действительно необходимо. Думаю, тебе понятно, о чем идет речь.

От страха по моей спине пробежал ледяной озноб. Я к этому не готова. Да, я заботилась о своих сестрах, но взять на себя ответственность за сотню ведьм? Я же понятия не имею, как их защитить! Я надеялась, что пройдут годы и годы, прежде чем мне доведется возглавить Сестричество.

– Я знаю, что поставлено на карту. – Я встаю и упираю руки в боки. Страх заставляет меня злиться. – Я – ведьма, мои сестры – ведьмы, мои подруги тоже ведьмы. Думаете, мне хочется увидеть, как жгут или топят девушек вроде нас? Я хотела бы знать, как предотвратить новый Террор, но, ради всего святого, я не имею об этом ни малейшего понятия! И я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Сестра Кора отпивает еще глоточек чая.

– Я объясню тебе, если ты присядешь.

Я усаживаюсь возле сестры Коры на стул (его сиденье обито веселенькой материей в цветочек) и беру у нее из рук новую чашку с чаем. Монастырь располагается в современном здании, в нем есть газовое отопление и туалеты с унитазами, но во всех комнатах высокие потолки и готические стрельчатые окна почти от пола до потолка, а ноябрь выдался ветреным, и по дому гуляют сквозняки. Я никогда не могу тут толком согреться.

– Ты умная девочка, Кэтрин. Я уверена, ты заметила, что в Сестричестве нынче нет единства, – начала сестра Кора. – Некоторые из нас устали ждать, устали от несправедливостей, что Братья творят в отношении ведьм… да и вообще всех женщин. Теперь, когда мы нашли тебя, они хотят начать открытую войну с Братством. Час пробил, говорят они, настало время нанести удар, не гнушаясь никакими средствами, и вернуть власть. Ты, вероятно, слышала подобные разговоры?

– Да, слышала. – Однажды после обеда Алиса произнесла в столовой пылкую речь о восстании.

– А другие Сестры считают, что правильнее будет выждать. Они боятся, что война потребует слишком много человеческих жертв. Я и сама придерживаюсь подобной точки зрения, – призналась сестра Кора. – Я думаю, что сейчас, когда мы совершенно не готовы к войне, начинать ее нельзя, потому что такой шаг, скорее всего, приведет к катастрофе.

Я наконец-то отхлебнула свой чай, он оказался вкусным и пряным: наверно, в него добавили молотый имбирь.

– И что же прикажете мне делать в такой ситуации?

– Ждать, когда у тебя появится собственная точка зрения. Я верю в Персефону и в это пророчество, Кэтрин, даже если мы пока не можем понять его в полной мере. – Она явно подразумевала, что пророчество сбудется, хотя я пока ничем не доказала, что могу быть полезной Сестричеству. – Я собираю информацию. У меня есть шпионы в Братстве, один из них – член их Национального Совета, второй по значимости после Ковингтона. Он работает над тем, чтобы на руководящих постах оказывались те, кто на нашей стороне. Конечно, за одну ночь такое не провернуть, но я думаю, что это самый лучший путь.

– И, наверно, самый безопасный, – говорю я. – Так меньше шансов, что нас перережут в собственных постелях.

Сестра Кора иронично улыбается, и я понимаю, что некогда она была очень красивой женщиной. Былая красота еще угадывается в линии ее подбородка, в наклоне головы.

– Да, я стараюсь предотвратить такое развитие событий. Если дело дойдет до открытой войны, я не рискну поставить на нашу победу. В Братстве состоят тысячи людей, а нас всего несколько сотен.

– Но брат Ковингтон может править еще лет двадцать, – замечаю я. – Он очень популярная фигура. И красавчик к тому же.

– Думаю, этого не произойдет. Времена меняются, Кэтрин. Большинство населения уже не в восторге от твердой руки Братства. – Я киваю, вспомнив, как парни забрасывали камнями О’Ши и Хелмсли. – Но, если мы станем чересчур спешить… если нами будет руководить страх… мне ненавистна даже мысль о повторении ошибок прошлого.

Я вожу кончиком пальца по верхней кромке своей чашки. Именно мне сестра Кора адресует свои предупреждения. Той самой девушке, которой Маура так часто пеняла за излишнюю осторожность.

– Я не стану спешить с началом войны. Вы же этого хотите?

Теперь в ее улыбке стало больше тепла.

– Я рада это слышать, потому что…

Дверь внезапно распахивается, и в комнату врывается Сестра Грэтхен, раскрасневшаяся и задыхающаяся после пробежки по лестнице.

– Кора! Прости за вторжение, но к нам только что заявились два члена городского Совета Нью-Лондона. Они просят тебя об аудиенции. Я проводила их в приемную.

Сестра Кора берет с чайного столика ежедневник в кожаном переплете и цепляет на нос очки с линзами в форме полукруга.

– Им не было назначено. Они не сказали, в чем дело?

Сестра Грэтхен качает головой так, что ее плотные седые букли подскакивают.

– Нет, но О’Ши не выглядит преисполненным терпения.

– А он вообще нетерпелив. Одиозная фигура. Я бы предпочла, чтоб они прислали Бреннана, – бормочет сестра Кора, которая уже на ногах и опирается на спинку своего стула. По ее лицу пробегают волны боли. – Проклятие.

Ее голубые глаза встречаются с теплыми ореховыми глазами сестры Грэтхен. Кажется, они ведут безмолвный разговор. Рилла говорила мне, что они не разлей вода еще с тех пор, как вместе учились в монастырской школе. Интересно, если бы мама и Зара были живы, они тоже могли бы разговаривать взглядами? А может быть, когда-нибудь и мы с Риллой сможем вести такой бессловесный диалог?

– Почему бы тебе не пойти с нами, Кэтрин? – спрашивает сестра Кора. – Когда они являются вот так неожиданно, как снег на голову, жди неприятностей. Может, для нас, а может, для кого-нибудь еще. Только, пожалуйста, помалкивай, что бы они ни говорили. Сможешь вести себя тихо, как мышка? Это очень важно.

– Смогу, только я все равно буду нервничать. Что им нужно в такое время? Случилось что-то настолько важное, что они не могут подождать до утра?

– Тогда давайте уже пойдем. Незачем заставлять их ждать.

Сестра Грэтхен предлагает подруге руку, но та жестом отказывается от помощи. Она не прихрамывает на ходу, но движется очень осторожно, словно терзаемая неотступной болью. Грэтхен и я идем за ней следом.

Добравшись наконец до приемной, мы видим двух Братьев, сидящих бок о бок на оливковом диванчике. Приемная обставлена очень строго, чтобы не сказать аскетично: здесь только набитая конским волосом мягкая мебель с резными подлокотниками и обивкой темных, приглушенных тонов. Со стен смотрят портреты покойных настоятельниц монастыря, окна занавешены темными шторами. Здесь сестра Кора встречается с родителями учениц и представителями Братства.

Именно здесь я ударила миссис Корбетт – сестру Гиллианну Корбетт, мою бывшую соседку и компаньонку по путешествию в Нью-Лондон – в тот день, когда она привезла меня сюда. Миссис Корбетт заверяла, что присмотрит за моими сестренками, пока меня нет; она твердила, что им только на пользу пойдет вырваться из-под моей опеки. И тогда я потеряла самообладание и ударила ее по жирной самодовольной физиономии. Я улыбаюсь воспоминанию, но улыбка исчезает, как только я вижу мрачные лица Братьев. Оба визитера мне уже знакомы: это тот самый брат О’Ши, который арестовал Лавинию Андерсон, и его огромный напарник.

– Сестра Кора, – говорит брат О’Ши, поднимаясь на ноги, – это брат Хелмсли. А это… Сестра Гертруда, если не ошибаюсь?

– Грэтхен, – поправляет его Кора. – И одна из самых многообещающих молодых послушниц, сестра Катерина.

Я выше ростом, чем брат О’Ши, но не смею встретиться с ним взглядом. Вместо этого я, борясь с дрожью, склоняю голову. В приемной царит холод. Без сомнения, камин затопили только перед тем, как привести сюда визитеров.

– Отрадно повстречать молодую женщину, которая посвятила себя служению Господу, вместо того чтобы бесцельно слоняться по улицам города, выставляя себя напоказ, – изрекает О’Ши. Совершенно очевидно, что он не узнал меня, и я готова возблагодарить за это Сестричество с его обезличенностью. Брат О’Ши жестом указывает на пол, и мы втроем преклоняем колена. – Господь да благословит вас и да сохранит сегодня и во все дни вашей жизни, – возглашает он.

– Благодарение Господу, – хором отвечаем мы, поднимаясь на ноги.

Хотя хозяйки тут мы, ни одна из нас не садится прежде брата О’Ши. Наконец он делает нам приглашающей жест, и сестра Кора опускается на обитый коричневым шелком стул у очага, а сестра Грэтхен устраивается подле нее на круглом, украшенном кистями пуфике. Я остаюсь стоять за их спинами, как часовой, мои нервы напряжены до предела.

– Как вам известно, началась сессия Национального Совета, – произносит брат О’Ши.

Как будто мы могли об этом забыть! Город наводнили сотни Братьев, и сестра Кора наказала нам быть особенно осторожными в течение трех недель, пока идет сессия Совета.

– Это время углубленных раздумий. Мы молим Господа направить нас и вразумить, как лучше управлять нашей слабой, мятежной паствой. Сегодня Он благословил нас в мудрости своей, и мы приняли два новых вердикта.

– Два? – ахает сестра Кора.

Это нечто неслыханное. Иногда Национальный Совет годами не принимает новых вердиктов. Сложив руки, я нервно кручу и кручу на пальце мамино кольцо с жемчужиной.

– В связи с новостями из Франции мы решили незамедлительно принять меры, дабы предотвратить распространение заразы, – говорит брат О’Ши, скрестив ноги.

Заразы? Честно говоря, я не слишком-то внимательно слежу за новостями из-за моря, но слухов о каких-то эпидемиях не пропустила бы.

Хелмсли хранит молчание, скрючившись на диванчике, который слишком мал для его туши. Наверно, его задача заключается в том, чтоб издеваться над женщинами и пугать детей, а в речах он явно не силен.

Брат О’Ши делает многозначительную паузу – возможно, для пущего драматического эффекта. Я смотрю на его пальцы – чистые, с незагрубевшей кожей и длинными, аккуратно подпиленными ногтями, и почему-то начинаю думать о руках Финна. О его веснушчатых руках, которые то запятнаны чернилами, то испачканы в грязи после целого дня честной работы в саду.

Может, Финн тоже в Нью-Лондоне? Новые члены Братства всегда сопровождают брата Ишиду в его поездках на сессии Совета, чтобы пройти церемонию посвящения. Финн должен быть здесь, но он не попытался со мной повидаться. Неужели он возненавидел меня? Что ж, у него есть на это полное право, ведь он вступил в Братство, чтобы защитить меня, а я без всяких объяснений его бросила. Но осознание того, что он с такой легкостью отказался от меня, от нас, – причиняло невыносимую жалящую боль.

– Франция дала женщинам право голоса, – продолжал брат О’Ши. – Возможно, этого следовало ожидать, учитывая ее тесные связи с Аравией. Но это вынуждает нас принять меры. Мы должны быть уверены, что наши женщины благочестиво останутся в стороне от подобной мирской суеты, по-прежнему посвящая себя заботам о доме и занимаясь воспитанием хороших, благонравных и богобоязненных детей. Наши новые вердикты призваны напомнить женщинам об их истинном назначении.

О нет! Наверняка то, что они затеяли, окажется хуже чумы.

– Несомненно. – Сестра Кора, как тюльпан во время дождя, слегка склоняет голову. – Анаша цель – всемерно вам в этом содействовать.

– Я надеюсь, вы не измените своего решения, узнав, как эти вердикты отразятся на Сестричестве.

Брат О’Ши откашливается, а Хелмсли с улыбкой разминает свои огромные ручищи. Он что, надеется, что мы взбунтуемся, и он сможет кого-нибудь арестовать? Сердце загнанно бухает у меня в груди. Может, это какая-то изощренная проверка?

– Первый вердикт, который незамедлительно вступит в силу, запрещает женщинам работать по найму. – О’Ши, явно довольный собой, выпячивает грудь колесом.

Я думаю о книжной лавке Марианны Беластры, которая держит семью на плаву после смерти отца Финна. О чатэмской портнихе миссис Космоски. О вдовах вроде Лавинии Андерсон, которым отныне останется лишь полагаться на благотворительность Братьев, потому что они больше не смогут работать, чтобы прокормить детей. Вот чего добивается Братство, догадываюсь я. Абсолютной зависимости.

– Предусмотрено ли исключение для вдов? – спрашивает сестра Грэтхен. Она и сама бездетная вдова, вернувшаяся в монастырь после смерти мужа.

Брат О’Ши качает головой.

– Единственное исключение сделано для сестер милосердия и сиделок – из соображений приличия, как вы догадались. Далее. Второй вердикт, тоже незамедлительно вступающий в силу, запрещает учить девочек грамоте. Разумеется, мы не можем ничего поделать с теми, кто уже умеет читать и писать, но полагаем эти навыки ненужными и даже опасными. Девушки должны полагаться на знания своих отцов, мужей и членов Братства. Незачем им еще что-то знать.

В комнате повисает потрясенная тишина. Не слышно ни звука, лишь шипят на каминной полке газовые лампы. Я смотрю на сестру Кору и сестру Грэтхен, на их притворно-невозмутимые лица.

Я не могу представить себе жизнь без книг.

Без отцовских рассказов о богах и богинях античной Греции, без пиратских историй, волшебных сказок и стихов. Без надежды на другую жизнь, полную свободы и приключений, так не похожую на ту, что мы ведем здесь и сейчас. Каким скудным станет без этого существование! Я думаю о людях, которых люблю, которым могла бы доверить свою жизнь. Это Маура. Тэсс. Финн. Марианна. Все они обожают книги. Что сделает с ними этот новый вердикт?

Я обнаруживаю, что сжала кулаки, и заставляю себя расслабить ладони. Я не должна выглядеть так, будто вот-вот кинусь в драку.

– Вам придется отозвать ваших гувернанток, – говорит брат О’Ши.

– Понимаю. – Голос сестры еле слышен, ее плечи напряжены. – Я немедленно напишу им. Наша школа закрывается?

– Пока нет. – Нерадостный голос и кислое лицо брата О’Ши ясно дают понять, как он относится к этому факту. – Вечером в пятницу на Ричмонд-сквер мы устраиваем сожжение книг. В других городах в самое ближайшее время произойдет то же самое. Мы призываем нашу паству предать огню книги из их личных библиотек – романы, сказки и тому подобное.

Я в ужасе прикрываю рот рукой, и в меня впиваются блеклые глаза Брата О’Ши.

– Прошу прощения, сэр, – хриплю я, изображая кашель.

Он, выпрямившись, будто аршин проглотил, застывает на диванчике.

– Мы уверены, что Сестры внесут свой вклад и примут участие в этом мероприятии.

– О да, – говорит сестра Кора, поерзав на гладком шелке сиденья стула, – несомненно, вы всегда можете на нас рассчитывать.

– Рад это слышать. – Он подается вперед, глаза его сужаются, и он по очереди смотрит на каждую из нас. – Есть еще кое-что, самое важное. Мы обнаружили в Харвудской богадельне провидицу.

Я делаю каменное лицо, стараясь не выдать своих эмоций. Бренна Эллиот. Это может быть только Бренна.

– Провидицу? – вторит ему сестра Кора. – Вы абсолютно уверены?

Он кивает:

– Мы наблюдаем за ней уже несколько недель. Вначале она прорекала кое-какие мелочи: надвигающийся шторм; девушку, которая по мелочи подворовывала у своих товарок; смерть от лихорадки младенца одной из сестер милосердия…

Вряд ли для несчастной женщины гибель ее малыша была «мелочью».

– Мы обратили на эту девушку свое внимание, поскольку сестра милосердия обвинила ее в том, что она сглазила ребенка. А теперь она заявляет, что где-то подрастает еще одна провидица, у которой есть власть склонить людские сердца к ведьмам, потому что провидица эта – могущественная колдунья, способная к тому же к ментальной магии.

Тяжелое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием огня в очаге, набухает и заполняет собой комнату.

– Вы имеете в виду, что… – спрашивает сестра Кора.

На миг худое лицо брата О’Ши искажает страх. Потом он делает глотательное движение, его кадык дергается, и призрак страха исчезает.

– Да. Эта новая прорицательница, которая вот-вот должна явить свое могущество миру, – та самая ведьма из пророчества. Та, за которой мы охотимся вот уже сотню лет.

Ох. Я замерла, тихая, как мышь, я слышу, как течет по моим жилам кровь и как воздух наполняет мои легкие и вновь покидает их. Я будто превратилась в статую Кейт, созданную из плоти, крови и ударов сердца.

Он говорит обо мне.

Но у меня не возникает никаких предвидений. Пока не возникает. Он сказал, что ведьма «вот-вот должна явить свое могущество миру». Все пророчества удручающе туманны и расплывчаты. Может, видения начнутся у меня через десять минут, а может – через десять недель. Или на будущий год, например.

Меня охватывает ужас. Я не хочу никаких видений, мне более чем достаточно свалившейся на мою голову ответственности за все Сестричество. Более чем. Я не хочу тащить на своем горбу еще и тяжесть предопределенного будущего.

– Очевидно, мы должны выкурить эту тварь из ее логова, – говорит О’Ши, а Хелмсли по очереди хрустит суставами пальцев, словно в предвкушении кровавой потехи. – В истории еще не было провидицы, которая одновременно владела бы ментальной магией и могла бы воздействовать на общественное мнение. Всегда были те, кому не по нраву наше правление, но я боюсь, что эта сможет довести людей до безумия, и тогда они выступят против нас. Будущее Новой Англии висит на волоске, пока мы не обнаружим и не остановим ее. Может, женщины сболтнут что-нибудь при вас или ваших послушницах, Кора. Если вы услышите хотя бы полунамек на ментальную магию или дар пророчества, немедленно докладывайте нам об этом.

– Д-да, конечно, – заикаясь, отвечает сестра Кора.

Сестра Грэтхен помогает ей подняться на ноги, когда брат О’Ши встает.

Во время ритуального благословения я слышу набат моего сердца.

Когда Братья арестовали Бренну, они заявили, что та помешанная. И что самонадеянно считать, будто женщине может быть известен Божий промысел. А теперь, выходит, они верят в ее прозорливость?

Возможно, Бренна ошибается, она же наполовину безумна. Или все пророчицы – сумасшедшие? Эта мысль повергает меня в трепет.

Когда Братья удаляются и за ними плотно закрывается входная дверь, Сестра Кора поворачивается ко мне и обнимает за плечи. Ее морщинистое лицо хмурится.

– У тебя бывают видения? Предчувствие будущего?

Я отрицательно качаю головой:

– Нет.

– Никаких ощущений, что произойдут какие-то события, никаких снов, которые бы потом сбывались? – настаивает она. – Я знаю, такое может пугать, но ты должна сказать мне правду, Кэтрин, чтоб мы могли тебя защитить.

Я серьезно смотрю на нее. Она одного роста со мной – высокая для женщины.

– Никогда. Клянусь.

Грэтхен, которая провожала Братьев, поспешно входит в комнату.

– А у твоих сестер? – спрашивает Кора.

– Нет, насколько мне известно. Они рассказали бы мне об этом, правда же?

– Может, это началось, когда ты уже уехала из Чатэма, – задумчиво произносит Кора. – Как же все запутанно… Хотела бы я, чтоб мы дословно знали это пророчество. Ты ведь знакома с прорицательницей, о которой они говорили? Она из Чатэма.

– Да, это Бренна, – киваю я, вспоминая нашу последнюю встречу. Бренна тогда съежилась в канаве, а ее желтое платье измазалось в грязи. Она кричала, и ее били молчаливые стражники Братьев.

– Бренна знает о том, кто ты такая? – спрашивает сестра Грэтхен.

– Трудно сказать. Я, во всяком случае, ей этого не говорила. Но ей откуда-то многое известно. Никто ей ничего не рассказывает, а она все равно знает. – Я отворачиваюсь и тяну руки к огню, чтоб согреть их.

А что, если Бренна выдала меня Братьям?

– Безумная провидица – это последнее, что нам нужно, – бормочет сестра Кора, глядя в окно на заиндевевшие деревья.

В комнату широким шагом входит сестра Инесс, которая преподает у нас иллюзии. В свободные часы большинство наших преподавательниц носят в монастыре разноцветную одежду, но только не она. На ней всегда беспросветно-траурное платье.

– Устранить угрозу, которую представляет собой Бренна, довольно легко, – с порога предлагает она.

Следом за ней появляется сестра София, хорошенькая пухленькая преподавательница целительства.

– Она же просто девочка, Инесс, и больная к тому же. Не думаю, что есть нужда в убийстве.

В убийстве? Я широко раскрываю глаза. Они же не могут просто так взять и убить Бренну!

Инесс пожимает плечами. Из-за каштановых волос, собранных на затылке в высокий пучок, и острых скул ее лицо выглядит истощенным.

– За ней будут денно и нощно наблюдать. Проще избавиться от нее, чем устраивать побег, а заклятие молчания на пророчицу может и не подействовать.

– Ты опять подслушивала у вентиляции, Инесс? – сердито глянула на нее Грэтхен.

– Я знала, что будут неприятности, как только во Франции началась эта заваруха, – сказала Инесс. – Как знать, что в следующий раз проречет эта безумица? Она опасна для всех нас, и в первую очередь – для мисс Кэхилл. Контроль над прорицательницей, которой ялвяются видения о будущем, поможет нам вернуть власть. Мы не можем рисковать из-за прекраснодушных моральных терзаний.

Контроль над прорицательницей. Слова, которые она выбрала, заставили меня нахмуриться. Сестричество не должно – и не будет – контролировать меня. Пророчица я или нет, но чьей-то марионеткой я точно не стану.

– У меня есть свои люди в Харвуде, попрошу их не спускать с Бренны глаз. – Стоило сестре Коре заговорить, все умолкли. – Думаю, слишком рано думать о крайних мерах. К тому же, возможно, нам удастся добиться, чтоб дар Бренны лил воду на нашу мельницу.

– Сейчас Братья начнут арестовывать всех девчонок без разбору, – заметила Инесс, – по поводу и без. Если новая пророчица действительно может изменить общественное мнение в нашу пользу, они не станут рисковать.

Я дергаю сестру Кору за рукав, стараясь не коснуться ее кожи.

– Если все так меняется к худшему, нужно привезти сюда Мауру и Тэсс.

Я прикусываю губу и молюсь про себя, чтоб это оказалось правильным решением. Как знать, что я сейчас делаю – исправляю старую ошибку или совершаю новую?

Кора делает знак остальным:

– Пожалуйста, оставьте меня на минуточку наедине с Кэтрин.

Инесс хмурится, но все же выходит из комнаты следом за Грэтхен и Софией. Кора закрывает за ними дверь, а потом тянет за цепочку, чтобы закрыть вентиляционное отверстие, расположенное высоко на стене. Она усмехается, услышав, как скрипит, закрываясь, медный клапан, а потом оборачивается и испытующе смотрит на меня своими синими-синими глазами.

– Я немедленно напишу Елене, чтобы она везла сюда твоих сестер, но, по-моему, нужно еще кое-что сделать, и чем скорее, тем лучше. – Я глубоко вздыхаю (что еще ей от меня надо?), но Кора почти без паузы продолжает: – Я думаю, тебе пора познакомиться со своей крестной матерью.

Моя крестная, Зара Ротт, сейчас в Харвудской богадельне. Я совсем не помню ее, потому что она была арестована за хранение запрещенных книг, когда я была совсем маленькой. Зара изучала пророчество; дерзну предположить, что она знает о нем больше всех на свете.

– Она же в Харвуде, – севшим голосом произношу я.

Это произошло, потому что сестра Кора не вмешалась в суд. Мама так и не простила этого Сестричеству.

Сестра Кора со стоном опускается на диван.

– Да. И я хочу, чтоб ты с ней поговорила. Разузнала как можно больше о прорицательницах прошлого – сколько им было лет, когда у них начались видения и какую форму эти видения принимали. За время, прошедшее с тех пор, как сгорел Великий Храм, в мир явились две настоящих пророчицы, но Братья схватили обеих раньше, чем мы смогли им помочь. Зара знает, как это произошло. Мы не дадим им добраться до тебя, Кэтрин. Мы тебя защитим.

– Вы посылаете меня в Харвуд? Сознательно?

Это выше моих сил. Богадельня – это мой ночной кошмар. Сколько я себя помню, этот дамоклов меч всегда висел над моей головой.

– Ты будешь не одна, – спешит успокоить меня сестра Кора. – София каждую неделю ездит туда в качестве сестры милосердия. Я совсем не в восторге от того, что ты окажешься в таком месте, но делать нечего – другого способа все равно нет. Зара очень упряма. Она не станет говорить ни с кем, кроме тебя: она так и не простила нам, что оказалась в неволе.

Я присаживаюсь на стул. Его шелковая обивка такая скользкая, что я того и гляди рискую оказаться на полу.

– А почему вы считаете, что она станет со мной разговаривать?

Сестра Кора улыбается:

– Ты же ее крестница. Она перед тобой в долгу.

– Вы подразумеваете, что я, в свою очередь, в долгу перед вами? За то, что вы обеспечите безопасность Мауры и Тэсс?

– Нет, за Маурой и Тэсс я пошлю в любом случае. Новое пророчество вовсе не ставит под сомнение то, что ты – та самая ведьма, появление которой было предсказано сто лет назад. Похоже, что у тебя самый сильный магический дар, но если – вернее, когда – у одной из вас начнутся предвидения… что ж, тогда мы будем знать точно, о ком из вас троих говорится в пророчестве. – Синие глаза Коры встречаются с моими. – Выбирать тебе, Кейт, но я думаю, что мудро будет спросить у Зары совета. Возможно, она сумеет тебе помочь.

Постаравшись прогнать страх, я вздергиваю подбородок.

– Да, вы правы. Пора мне познакомиться с крестной.

3

У неба цвет пепла. От света пламени по толпе на Ричмонд-сквер мечутся уродливые тени. Тут собрались тысячи людей: рабочие в джинсах, залатанных куртках и бесформенных фетровых шляпах, дельцы в твидовых костюмах и при галстуках, забавляющиеся дети. Уличные торговцы, будто на ярмарке, предлагают куриные ножки, жареные каштаны в бумажных кулечках и сидр. Женщины собираются кучками и сплетничают, укачивая младенцев, или покрикивая на ребятишек постарше, или поплотнее кутаясь в плащи – после заката ощутимо похолодало.

Может, кто-то втайне и ропщет, как Сестры, но никто не рискует открыто осуждать Братство. Алиса, узнав о новых вердиктах, без конца произносила бунтарские речи, однако даже она не станет колдовать в толпе, подобной этой, когда на площади сотни Братьев и их стражников, а костры уже полыхают и только ждут кого-то вроде нас. Таких ночей было много в 1796 году, когда костры горели по всей Новой Англии. Только тогда вместо книг на них сжигали женщин. Мысль ненова, но лично мне омерзительны оба варианта.

Прежде я ни разу не видела столько Братьев, собравшихся в одном месте. Они толпятся вокруг деревянного помоста, напоминая стаю воронов. От этого зрелища мое сердце пускается в галоп, страх вместе с кровью бежит по венам, и я ненавижу себя за то, что так боюсь Братьев.

Сестра Кора завела нас в гущу толпы, и теперь мы стоим в окружении десятков семей. Стоящая передо мной женщина в сером плаще мурлычет себе под нос колыбельную, убаюкивая малыша в красной шерстяной шапочке. Ее старший сын, в красном шарфике, вдруг порскает в сторону, завидев друга.

– Джимми, не убегай далеко! – кричит ему вслед женщина.

Я поворачиваюсь к Рилле, предложить ей купить сидра и вдруг вижу его.

Финна.

Он стоит на краю площади возле брата Ишиды.

Он почти такой же, каким я его запомнила. Почти.

Его густые непокорные волосы: они растрепаны, как всегда. Его щеки и нос в коричневых брызгах веснушек. Его пухлые вишневые губы. Его печальные глаза за очками в проволочной оправе.

На нем черный плащ до пят с длинными, скрывающими запястья рукавами. Пламя костра отражается в серебряном кольце, символе принадлежности к Братству. На меня обрушивается чувство вины. После смерти отца у Финна появилось множество обязанностей, но в том, что он стал членом Братства, виновата я. Что бы ни пришлось ему делать в последние несколько недель в качестве брата, это наверняка угнетало его.

А ведь в Братство он вступил из-за меня.

Я опускаю глаза на мертвую траву под ногами. Несмотря на промозглый воздух, мне вдруг становится душно. Я вцепляюсь в завязки капюшона, чтобы их ослабить, и он падает на спину, являя миру светлые косы, уложенные барашками на висках.

Я хочу броситься к Финну через всю площадь, взять его за руку и увести далеко-далеко от этих костров. Куда-нибудь, где мы будем одни, и я смогу сказать ему правду: я люблю его, по-прежнему люблю, и буду любить всегда, к чему бы меня ни принудили.

А он? Любит ли он меня еще? Сможет ли простить мне то, как я с ним поступила? Я вновь поднимаю глаза, и на этот раз наши взгляды встречаются. Я делаю шаг назад, оступаюсь и машинально хватаю Риллу за руку. Мои чувства наверняка аршинными буквами написаны у меня на лице, но я не могу понять, что чувствует Финн. Скучает ли он по мне хоть немножко? Эта чудовищная тоска, это желание броситься навстречу и замереть в объятиях – неужели он не испытывает ничего подобного?

– Финн, – шепчу я. Его имя у меня на устах становится вздохом, песнью любви, мольбой о прощении.

И тут он отворачивается. Нас разделяют двадцать ярдов и сотни людей, но я чувствую: это отказ.

– Кейт? – смотрит на меня моя соседка по комнате, и ее карие глаза полнятся беспокойством. В который уже раз она окликает меня по имени? – Кейт, с тобой все нормально?

– Да. – Мне едва удается выдавить из себя это слово. Я прижимаю кончики пальцев к уголкам глаз и стараюсь выровнять дыхание, чтобы не дать пролиться слезам.

В этот миг мой взгляд ловит в толпе промельк розового. Это Саши Ишида, моя лучшая подруга по Чатэму, и ее единокровная сестра Рори Эллиот лихорадочно размахивают носовыми платочками, чтобы привлечь мое внимание. Я снова надеваю капюшон, чтоб скрыть лицо, спрятать глупые слезы, которые все-таки, несмотря на все усилия, текут по щекам.

– Прости, Рилла, я знакомых девушек увидела.

Я пробираюсь сквозь толпу, уворачиваясь от играющих в пятнашки детей. Саши и Рори стоят в очень удачном месте – у края площади под красным кленом: рядом играют какие-то девчонки с тонюсенькими косичками, но в пределах слышимости нет ни одного взрослого. Я так стремительно кидаюсь в объятия Саши, что чуть не сбиваю ее с ног. Это ужасно неприлично, но мне все равно. Она изо всех сил прижимает меня к себе, серый мех ее капюшона щекочет мне лицо, и тут Рори набрасывается на меня со звонкими поцелуями. Если бы еще два месяца назад кто-нибудь сказал мне, что эти девушки станут моими лучшими, надежнейшими подругами, что я приду от встречи с ними в такой восторг, я, наверное, сочла бы его сумасшедшим.

– Я так рада вас видеть! Что вы делаете в Нью-Лондоне? – настойчиво спрашиваю я.

– Мы можем спросить вас о том же, Сестра, – говорит Рори.

Темные глаза Саши останавливаются на моем лице.

– Кейт, чего тебя понесло в Сестричество?

– Не понимаю, о чем ты. Я очень счастлива тут, в Нью-Лондоне, – уклончиво говорю я, оглядываясь через плечо.

Маленькая блондиночка, игравшая с обручем, вдруг спотыкается и падает на землю. Подружка, девочка с индийской внешностью, помогает ей встать и отряхивает пыль с ее матроски.

– Врешь. – Рори не из тех, кто стесняется в выражениях. – Ты ревела, это ясно как день.

– Тебе необязательно рассказывать нам прямо сейчас, – говорит Саши, искоса глядя на меня. – Отец пробудет здесь до окончания сессии Совета. И Финн, кстати, тоже. Насколько я понимаю, вы виделись? Поговорили?

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова: в горле опять встал предательский ком.

– Ох, Кейт, ты выглядишь ужасно расстроенной. – Она пихает мне в руку свой розовый, весь в кружевах носовой платок.

– А он… – я вытираю глаза и пытаюсь побороть собственную гордость, – он что-нибудь говорил обо мне?

Саши хмурит брови.

– Мне – нет. Но меня едва ли можно назвать его наперсницей. Знаешь, отец считает, что Финн замечательный, и постоянно твердит о его блестящем уме, о том, как ловко он убедил свою мать закрыть книжную лавку, ну и так далее. Но бывали моменты, когда отец засыпал в карете, а Финн думал, что никто на него не смотрит… в общем, тогда он выглядел несчастным. Вот прямо как ты сейчас, – говорит она, касаясь моей ладони. На ней розовые атласные перчатки с перламутровыми пуговицами, а на Рори – такие же, только красные. Греть они, конечно, не греют, но смотрятся очень красиво.

Я совсем не хочу, чтоб Финн был несчастным, но от слов Саши мне все же становится легче. Я запихиваю ее носовой платок себе в карман и старательно делаю вид, что вовсе не вглядываюсь в толпу.

– Честно?

– Честно. Но это не единственная новость. – Саши поднимает свой стаканчик с сидром и чокается им с Рори, игнорируя ее кислый вид. – Я помолвлена!

Это привлекает мое внимание.

– Со своим кузеном Реньиро?

– На другие варианты отец не соглашается.

Брат Ишида – глава Совета Чатэма. Он понятия не имеет ни о том, что его дочери – ведьмы, ни о том, что Саши известно, кто отец Рори. Сама-то Рори этого не знает. Саши считает, что так будет безопаснее, ведь Рори ужасно неосторожна и к тому же неравнодушна к хересу.

– Она не может за него выйти, ведь он жуткий педант. Ты должна ей помочь, Кейт. – Рори улыбается мне своей заячьей улыбкой.

Они с Саши похожи только темными, прямыми волосами, больше ничем. Рори высокая, пышная, фигуристая и всегда выглядит несколько вульгарно; Саши миниатюрная, черноглазая и элегантная. Но они обе одеты по последней моде: на них сапожки из телячьей кожи на высоком каблуке, плащики, капюшоны которых опушены мехом, подолы юбок украшены яркими кружевами. На первый взгляд их можно принять за обычных, пресных девушек из общества, от которых не приходится ждать неприятностей.

И это будет фатальной ошибкой.

– Я? – спрашиваю я. – Но как?

– Не знаю, как я могу избавиться от этой помолвки, разве что… – Щеки Саши вдруг становятся такими же розовыми, как ее перчатки. – Я надеюсь, ты сможешь замолвить за меня словечко в Сестричестве.

– В Сестричестве? – тупо вторю я и устремляю взор на своих одетых в черное товарок. С такого расстояния я едва могу различить их; я даже не могу понять, кто из них Рилла. Было бы просто замечательно, если бы в Нью-Лондоне у меня появилась подруга – настоящая подруга, которой я могла бы поверять все свои тайны. К тому же Саши – ведьма, которая понятия не имеет о подлинной сущности Сестричества. Должно быть, она по-настоящему отчаялась, раз готова всю оставшуюся жизнь провести в монастыре.

– Как ты думаешь, меня примут? Я не слишком-то религиозна, но Господь знает, как отлично я выучилась притворяться, – вздыхает она.

– Не знаю, – тяну я в ответ, хотя мое сердце прыгает, как сумасшедшее, от одной этой мысли, – но я могла бы спросить сестру Кору. Рори, ты тоже с Саши?

Рори издает хриплый лающий смешок и заправляет под капюшон выбившуюся прядь волос.

– Можешь представить меня монашкой? Меня? Нет уж, большое спасибо.

– Ты что, действительно хочешь вернуться обратно и выйти за Нильса? – хмурится Саши. – Он ведь сделает тебя своей собственностью, а ты в сто раз умнее его. Ты не можешь этого хотеть!

– А я хочу, – перебивает ее Рори. – Хочу стать женой и матерью, хочу жить, как все нормальные женщины. Я никогда не была такой, как остальные девушки, пусть хоть у моей дочери все будет хорошо.

Саши крепче стискивает свой стакан с сидром:

– Но… Если ты вернешься в Чатэм, нам придется расстаться.

– А мы всегда жили врозь. Можешь навещать меня по выходным. – Рори улыбается. – Я думаю, мне придется изменить свое поведение. Не хочу кончить, как моя кузина Бренна.

– Отец никогда не пошлет тебя в Харвуд, – уверенно заявляет Саши, понижая голос, несмотря на то что вокруг на разные голоса шумит толпа.

Рори поднимает густые брови:

– Ты думаешь о нем гораздо лучше, чем я. Полагаю, он был бы рад сплавить меня туда.

Хоть я и думаю, что Рори права, но из уважения к Саши прикусываю язычок. Широкий рот Рори кривится, она прислоняется к стволу клена и смотрит на огонь:

– Старый лицемер. Он не имеет права.

– Мы найдем другой экземпляр, – заверяет Саши, беря Рори под руку. – Может быть, когда ты вернешься домой, попросишь о помощи миссис Беластру?

Рори стряхивает ее руку.

– Это не одно и то же! Это будет уже не моя книга!

– Да что такое? – спрашиваю я, недоумевая.

Из собора, который довлеет над площадью, в сопровождении стражников выходит облаченный в черное широкоплечий мужчина, и я догадываюсь, что это, должно быть, сам Ковингтон. Люди начинают подталкивать друг друга ближе к помосту. Говорят, Ковингтон превосходный оратор. Многие пускаются в долгие путешествия, лишь бы услышать его проповедь, которая на следующий день будет напечатана в «Страже», и каждый, кто пожелает, сможет ее прочесть.

– Отец хотел, чтоб мы внесли свою лепту в сожжение, – объясняет мне Саши. – Пока мы вчера ходили по магазинам, он порылся в наших вещах и забрал кое-какие книги. А одна из них очень много значит для Рори.

– Это «Кассандра», – говорит Рори.

Когда Тэсс была маленькой, у нее была такая книжка. Дрянная книжонка, по-моему, – история приключений куклы, которая оживала, пока девочка, ее хозяйка, спала.

– Я наизусть ее знаю, – продолжает Рори. – Там на тринадцатой странице пятно от варенья. Мама была в таком хорошем настроении, что даже наказывать меня за него не стала. А это мы с куклами послеобеденное чаепитие устроили.

– Вы с матерью устраивали чаепития? – спрашивает Саши.

Игравшие возле нас дети тем временем подбирают свои игрушки, возвращаются к родителям и егозят возле них в ожидании церемонии.

– Она не всегда была такой, как сейчас. – Рори смаргивает слезинку, горбится и засовывает руки в карманы плаща. – Когда я была маленькая, она была очень хорошая. Она шила платья моим куклам. И мы вместе придумывали истории о том, что делают мои куклы, когда я засыпаю. Ну как в «Кассандре».

Я задумываюсь, пытаясь припомнить респектабельную версию матери Рори, но у меня ничего не получается. Я, кажется, знала ее лишь странной затворницей, не покидающей свое жилище якобы из-за разгулявшихся нервов, хотя на самом деле причиной ее домоседства были запои. Даже удивительно, что ее не арестовали. Хотя, возможно, ничего удивительного в этом нет. Возможно, брат Ишида боялся, что мать его незаконной дочери не станет молчать на суде и выдаст его.

Я знаю, что такое потерять мать. Но я не представляю, каково это – потерять ее, когда она вроде бы с тобой.

Саши снова берет Рори под руку, и мы делаем несколько шагов к подмосткам, на которые в это время восходит красивый широкоплечий мужчина. У него резко очерченные скулы и поседевшие на висках черные волосы. Каким-то невероятным образом черное бесформенное облачение члена Братства сидит на нем будто хороший костюм. Я никогда раньше не видела его, но я знаю, кто он. Его знает вся Новая Англия. Это – брат Уильям Ковингтон, глава Национального Совета.

Сейчас он возвышается над застывшей в молчании толпой. Отцы сажают детей на плечи, чтоб тем было лучше видно. Десяток стражников в черных с золотым ливреях окружают помост. Я почтительно обращаю лицо к оратору.

Ковингтон говорит тягучим, как мед, густым голосом:

– Художественная литература опаснейшим образом развивает воображение. Она поощряет девиц играть в рискованную игру «а что, если», отрешаясь от реальности. А ведь только реальность и важна. Только то, что происходит здесь и сейчас. Только путь, который предначертал для каждого из нас Господь. – Глаза Ковингтона устремлены в толпу, его жесты создают у меня впечатление, что глава Братства обращается лично ко мне. – Мы должны взращивать в наших девочках совсем иные качества. Мы должны растить их хорошими, послушными дочерьми и смиренными, благонравными женами. Наши девушки должны быть чистыми сердцем и кроткими душой, скромными и добродетельными. Если у них возникают вопросы, если они не понимают чего-то, им следует обращаться к Господу и к нам, Его верным земным слугам.

Небо становится чернильно-синим. Костер потрескивает и дымит, а вечерний воздух становится все холоднее. На противоположной стороне площади высится, закрыв своей громадой звезды, Ричмондский кафедральный собор. Я сую руки в муфту, стараясь высмотреть в толпе Финна, и делаю при этом вид, что внимаю Ковингтону.

– Я призвал верующих принести сюда топливо для нашего костра. Я рад видеть, что многие из вас пришли сюда с книгами. – Толпа приходит от этого утверждения в восторг, многие машут поднятыми руками с зажатыми в них томиками. – Через минуту я попрошу вас выйти вперед, но вначале…

Два стражника тащат на помост женщину. Она плачет и сопротивляется, как может, но тщетно – руки связаны у нее за спиной. Третий стражник катит полную книг тележку.

– Эта женщина, Ханна Маклай, – говорит брат Ковингтон, – промышляла запрещенными книгами. Она продавала их прямо здесь, на улицах Нью-Лондона.

Толпа возмущенно гудит. Люди вытягивают шеи, чтобы лучше видеть, дети лезут вперед, и матери тащат их обратно.

Мать Финна содержит – вернее, до недавнего времени содержала – книжную лавку. Торговала книгами.

– Она отравляла умы наших женщин и детей безвкусными романами и ужасными рассказами, которые так популярны за морем. Она утверждала, что ее книги – подлинное сокровище. Я хочу показать ей – и всем вам, кто сегодня тут собрался, – чего они стоят на самом деле.

Два стражника набирают полные охапки книг и швыряют их в огонь. Страницы чернеют и скручиваются, слова умирают и становятся бесполезными. Ханна Маклай дергается в руках стражника, он подталкивает ее, и… она с пронзительным криком падает прямо в костер.

Ее черный плащ тут же занимается огнем, следом вспыхивают длинные каштановые волосы.

Милосердный Боже, неужели ей позволят вот так сгореть? Неужели ей никто не поможет?

Ни один человек не трогается с места. Толпа будто окаменела. Тут и там начинают кричать дети, и их отцы, не готовые к подобному развитию событий, ссаживают их на землю. Мне тоже хочется заорать.

Моя магическая сила встает на дыбы, подступая к горлу. Я уже почти начинаю плести безмолвные чары перемещения, чтобы перенести несчастную в безопасное место, но тут до меня доходит, чего добиваются Братья. Они ждут, не начнет ли Ханна колдовать, чтобы спастись. При малейшем проявлении волшебства Братья сочтут ее ведьмой и водворят обратно, на костер.

Я перестаю плести чары и начинаю молиться о том, чтобы стражники не оказались такими бессердечными, как кажутся.

Через долгое мгновение они все-таки вытаскивают Ханну из огня. Она бьется и кричит. Стражники швыряют ее на землю и накидывают сверху плащ, чтобы сбить пламя. Она пропадает с глаз и затихает.

Толпа тоже молчит. Я смотрю в сторону Сестер. На этот раз мне удается разглядеть Риллу, в ужасе вскинувшую к губам веснушчатые руки. Женщина впереди нее крепче прижимает к себе младенца в красной шапочке; она слегка отвернулась от помоста, словно желая оградить малыша от ужасного зрелища. Старший мальчик вцепился в ее юбку.

Я поднимаю взгляд на брата Ковингтона. Сейчас на него смотрит вся площадь. На его красивом лице торжественное и серьезное выражение. Он качает головой, когда стражники оттаскивают женщину в сторону. Она по-прежнему не издает ни звука, и я поневоле задумываюсь, жива ли она.

– Прискорбный несчастный случай, – говорит он, – вызванный ее собственным непокорством.

Но это не похоже на несчастный случай. Это выглядит скорее как тщательно спланированный акт устрашения. Предупреждения.

Саши и Рори стоят, прижавшись друг к другу и схватившись за руки, с посеревшими лицами.

А действо между тем продолжается, как ни в чем не бывало, как будто только что у всех на глазах не корчилась в огне женщина, которая, возможно, мертва и уж наверняка изуродована.

К костру тянется череда Братьев, каждый держит в руках одну-две книги. Будто священнодействуя, они швыряют книги в огонь. На площади тихо, как в церкви во время службы.

Я думаю, получили ли уже Маура и Тэсс письмо от сестры Коры. Наверное, да. Но они еще в Чатэме и в этот самый миг тоже вынуждены смотреть на пылающие в костре книги. Я знаю, мои сестры считают происходящее кощунством, и знаю, что они захотят вмешаться. Даже Отцу будет нелегко видеть подобное.

Сложись жизнь чуть иначе, в пламени костра могла оказаться Марианна Беластра.

– Эта женщина никому не сделала зла, – внезапно начинает шипеть Рори. – Так же, как моя книжка. Это просто смехотворно!

Ее отец тем временем все ближе к костру. Глаза брата Ишиды устремлены на книгу в его руках – на тоненькую книжку под названием «Кассандра» с куклой на обложке.

– Он должен был так поступить. – От волнения Саши напряжена, как натянутая струна. – Ты это знаешь. Он ведь не признает никаких исключений.

– Даже для собственных дочерей? – На лице Рори холят желваки.

Дочерей? Я чуть не падаю от потрясения. Рори знает?

– И для дочерей тоже, – говорит Саши и виновато смотрит на меня. Когда она успела проговориться?

– Ты никак защищаешь его? – повышает голос Рори, и на нас начинают оглядываться.

– Тише! – Саши тащит ее назад под сень клена, и я иду следом. – Нет! Конечно же, нет. Я на твоей стороне, я всегда за тебя, Рори.

Рори дрожит от гнева.

– Я ненавижу его! – выплевывает она, впившись взглядом в брата Ишиду, который как раз бросает в костер «Кассандру».

Пламя вдруг вздымается высоко-высоко, его языки, кажется, лижут небо, и братья шарахаются в стороны, отпрянув от внезапного адского жара. В толпе начинают причитать женщины, люди с криками сбивают со своих плащей горячие искры, топчут ногами яркие угольки.

– Колдовство! – гортанно вскрикивает брат Ковингтон.

Я оборачиваюсь на Саши и Рори и вижу: сквозь дым над головами объятой ужасом толпы, над головами Сестер летит книга. Она летит прямо к нам.

В пустых карих глазах Рори отражается пламя костра.

Рори утратила контроль над своей магией.

– Рори, – шепчу я и тяну ее к себе.

Книга уже почти над нами, и тут…

Саши делает шаг вперед, встает на цыпочки, берет книгу из воздуха и обеими руками прижимает к груди. Саши обнимает ее, словно самое дорогое, бесценное сокровище.

Люди с криками замешательства и ужаса пятятся от нас в разные стороны. В толпе ахают, ругаются и тычут в нас пальцами.

– Колдовство!

– Магия!

– Господи, спаси и помилуй нас, грешных!

Краем глаза я замечаю, как падает в обморок барышня в роскошных белых мехах, и ее подхватывает коренастый усатый мужчина в клетчатых брюках. Думаю, большинство присутствующих никогда раньше не видели настоящего колдовства. Два чумазых мальчугана с любопытными мордашками бросаются в нашу сторону, но их останавливает материнский окрик.

Я бросаю быстрый взгляд в сторону, где стоят Сестры, и вижу, что все они – сестра Кора, Инесс, Алиса, Рилла – смотрят не на Саши с Рори, а на меня. Я вспыхиваю. Я не должна здесь находиться, не должна привлекать к себе внимания, но я не могу незаметно улизнуть. Я просто не в состоянии вот так просто взять и бросить подруг.

– Саши, нет! – Рори пытается вырвать из рук сестры книгу, но та с силой отталкивает ее в сторону, и Рори падает на землю.

– Держись от меня подальше! – рычит Саши.

Господи, что наделала Рори?

Мои мысли беспомощно бегут по кругу. Я ничего, совсем ничего не могу сделать, чтобы все исправить. К нам, расталкивая толпу, приближаются стражники, и всякому ясно: Саши только что плела чары. Вернее, это выглядит именно так.

Рори поднимается на ноги. Она вся в грязи, грязь на ее лице, на руках, на красивом капюшоне с меховой опушкой. Я хватаю ее за руку и тащу прочь, пока до нас не добрались стражники. Высокий бородатый человек прикладом винтовки бьет Саши в висок, и та, как сноп, валится на землю.

Я обнимаю Рори и изо всех сил прижимаю к себе. Надеюсь, со стороны это выглядит так, словно я пытаюсь ее успокоить. Рори сопротивляется, ее острые ногти впиваются мне в запястья.

– Пусти меня! – кричит она, и я чувствую у уха ее горячее дыхание. – Я должна во всем им признаться. Это я сделала, я! Пусти меня!

Какой толк в самопожертвовании Саши, если Рори все равно тоже арестуют?

– Нет, – громко отвечаю я, – держись от нее подальше, она же ведьма!

К нам подходит брат Ишида с неподвижным, посеревшим от потрясения лицом. Мне почти жаль его, когда я вижу, как он смотрит на дочь, лежащую без чувств у ног стражника в ворохе розовых кружев и серого меха. На виске у нее рана, и в грязь стекает струйка крови. Я машинально думаю, что могла бы исцелить Саши, если бы мне удалось до нее дотронуться. Но, конечно, это невозможно. Только не на глазах у всех этих людей.

Стражник, красавчик-блондин, плюет на неподвижную Саши:

– Проклятая ведьма!

– Бросьте-ка ее тоже в костер! – говорит темноволосый стражник, тыча в сторону Саши ружьем, и видно, что он готов выстрелить, если она дернется.

Нет! Господи, пожалуйста, пожалуйста, только не это.

– Сашико – ведьма? – в замешательстве бормочет брат Ишида. – Моя дочь – ведьма?

Пожилой стражник поднимает Саши и взваливает на плечи, будто мешок с картошкой.

– Так девчонка ваша дочка, сэр? Сожалею о вашей потере.

– Куда… куда вы ее несете? – спрашивает брат Ишида.

– В тюрьму, суда дожидаться. Хотя после такого представления суда вроде и не надо, как по-вашему, сэр? – Стражник качает головой. – Лучше бы поскорей убрать ее отсюда.

– Нет! – стонет Рори.

Я хватаю ее за плечи и сильно встряхиваю:

– Перестань! Прекрати это немедленно! Ты должна взять себя в руки.

Рори некоторое время смотрит на меня, потом зарывается лицом мне в волосы и тихонько шепчет мне на ухо:

– Кейт, пожалуйста, ну пожалуйста, не дай им забрать ее. Она – все, что у меня есть. Пожалуйста.

Что бы она ни сделала, мое сердце разрывается от жалости к ней.

– Брат Ишида!

Это Финн. Он стоит близко, очень близко, но не настолько, чтоб прикоснуться ко мне. Его голос звучит ровно, бесстрастно. Я тупо смотрю на него непонимающим взглядом.

– Сэр, позвольте мне проводить мисс Эллиот в гостиницу. Она вне себя от потрясения.

Брат Ишида едва удостаивает Рори взглядом. Даже сейчас ему почти нет до нее дела.

– Конечно. Спасибо, Беластра. Я только…

Не договорив, он идет вслед за стражниками.

Мы втроем словно остаемся на необитаемом острове, окруженном бушующим морем людской толпы. Половина людей отходит на безопасное расстояние, а вторая половина, наоборот, жадно тянется вперед в ожидании развития событий. Я с пылающим лицом неловко похлопываю Рори по спине. Сестра Кора с меня потом голову снимет.

Брат Ковингтон говорит что-то о том, что любое зло рано или поздно явит себя миру, но ему не победить зажженный Господом неугасимый свет добродетели. Кажется, он остался доволен этим ужасным представлением. Костер между тем почти угас, но прервавшаяся было церемония начинается снова. Сестра Кора и сестра Инесс идут во главе череды послушниц. У каждой в руках книги из нашей монастырской библиотеки.

Слова Ковингтона будто бы доносятся из немыслимой дали:

– Сегодня мы с вами стали свидетелями того, как стремятся ведьмы сохранить свои ложные святыни, как ради них они идут на риск и дерзают плести свои богомерзкие чары даже в огромной толпе. Конечно, это только подтверждает, что наше дело правое.

У меня дрожат руки и подкашиваются ноги. Рори вдруг становится невероятно тяжелой.

– Позвольте мне, – говорит Финн, принимая на себя большую часть ее веса, – я о ней позабочусь. Вы вполне можете присоединиться к остальным монахиням, сестра Катерина.

Ох. Как странно, что Финн разговаривает со мной так официально, что он называет меня сестрой Катериной. Мое самообладание дало трещину, и наши глаза встретились.

– Я… Мне…

– Мисс Эллиот должна быть более сдержанна в своем горе, – перебивает меня он. – Леди не пристало выказывать на публике свои чувства. Вы находитесь в неподобающей компании и привлекаете к себе досужее внимание, что совершенно недопустимо, сестра.

Потрясенная его холодностью, я не могу оторвать от него глаз. Неужели после всего, что сейчас произошло, я не услышу от него ни словечка утешения? Рори не единственная девушка, которую потрясло случившееся! Я собираю себя в кучу и быстро пожимаю руку Рори:

– Я навещу тебя, как только сумею. Или можешь послать за мной в монастырь. Ты не одна, Рори. Ты меня слышишь?

Ее заплаканное личико высовывается из-за плеча Финна.

– Ты не одна, – повторяю я и бреду по площади к остальным Сестрам.

Рилла выступает вперед и хватает мою руку.

– Ой, Кейт, как это ужасно! Ты близко знала эту девушку? Что, во имя всего святого, она себе думала? Боже, у тебя ледяные руки. На вот, глотни моего сидра, это тебя согреет.

Она сует мне в руку стаканчик. Я делаю глоток, и живительная жидкость обжигает мне горло. Перед тем как вернуть ей напиток, я вдыхаю бодрящий аромат корицы.

– Спасибо тебе.

– Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь. Давай-ка обопрись на меня, – Рилла обнимает меня одной рукой и растирает мне спину. Она тоже, как и я, старшая сестра. Она привыкла утешать. – Господи, какой кошмарный вечер!

От ее доброты мне на глаза наворачиваются слезы. Я не заслужила этого. Я вовсе не была ей хорошей подругой. Я не была хорошей подругой вообще никому и никогда. Я просто стояла и смотрела, как бьют и арестовывают Саши, и ничем не попыталась помочь ей. Что проку в моей магической силе, если я не способна помочь людям, которых люблю?

Я засовываю руку в карман плаща, и мои пальцы нащупывают сложенный в несколько раз клочок бумаги. Я абсолютно уверена, что еще час назад там ничего подобного не было. Я вытаскиваю листок из кармана и исподтишка смотрю на него.

В глаза мне бросается слово «Кейт». Я узнаю почерк Финна.

4

Карет на всех не хватило, поэтому мы возвращаемся в монастырь пешком. Путь неблизкий, а вечер становится все холоднее. Мы парами и тройками идем по мощеному тротуару, спрятав замерзшие руки в муфты или в карманы плащей. Настроение у всех подавленное; даже Рилла вопреки обыкновению не пытается ни с кем завести разговор. Мимо нас проходят люди: отцы тащат на руках сонных детишек, женщины в перчатках ведут под руку мужей. Пахнущий какой-то кислятиной мужчина задевает меня плечом и даже не извиняется.

Из центрального района мы попадаем в торговые кварталы. Днем здесь творится форменное сумасшествие, людские толпы перетекают из молочных лавок в магазины одежды, а оттуда – к мясным прилавкам, но сейчас все закрыто. В квартирах над лавками загораются свечи, когда их обитатели возвращаются с площади домой. А когда мы оказываемся в окрестностях монастыря, пешеходов становится еще меньше: у обитателей этих симпатичных частных домов достаточно средств, чтобы содержать собственный выезд. Я украдкой дотрагиваюсь до красных роз, образующих чью-то живую изгородь, и вдыхаю сладкий цветочный аромат.

Когда мы поднимаемся по мраморным ступеням, я с тоской обращаю лицо к окну моей комнаты на третьем этаже. Сестра Кора ждет нас в холле, на ее лице написано беспокойство. Когда все мы втягиваемся внутрь, она вскидывает руку, призывая к тишине:

– То, чему сегодня нам пришлось стать свидетельницами, ужасно. Я сожалею, что вам пришлось увидеть подобное. Но это должно напомнить, что нам следует держать свою магию в узде. То, что случилось с молодой ведьмой, может произойти с любой из нас, поэтому важно уметь владеть своими чувствами. А сейчас, когда Братья ищут новую провидицу, нам нужно быть особенно осмотрительными.

– Эта девушка была просто дурой, – говорит Алиса, стягивая плащ, чтобы продемонстрировать всем парчовое черное платье с бархатным пояском.

Я взрываюсь:

– Эта девушка была моей подругой. Была и остается, – в ужасе поправляюсь я. Саши ведь не умерла.

Алиса скрещивает руки на груди.

– И тем, что ты стояла рядом с ней, когда ее арестовали, ты привлекла внимание ко всем Сестрам. Странно, что стражники не задавали тебе вопросов.

– Я уверена, что Кэтрин справилась бы с ситуацией, если бы ее начали допрашивать, – говорит сестра Кора и снова повышает голос: – Будьте осторожны, девочки, и не теряйте надежды. Темные времена не навсегда.

С этими словами она разворачивается и начинает подниматься по слабо освещенной лестнице, ее силуэт пропадает во мраке. Послушницы вешают свои плащи на колышки и разбредаются кто куда. Большинство поспешно поднимаются в свои спальни, некоторые идут в библиотеку, хотя я не представляю, как они будут заниматься, а кое-кто устремляется в гостиную поговорить об ужасах этой ночи. Рилла перехватывает меня, когда моя рука уже лежит на перилах лестницы.

– Пойдем попьем какао, – предлагает она. – Тебе не надо бы оставаться одной.

Как раз этого я и хочу – побыть одной. Но я ведь пообещала себе, что постараюсь стать хорошей подругой, разве нет? Поэтому я позволяю ей увлечь себя в гостиную для учениц. В монастыре две гостиных, олицетворяющих публичную и частную жизнь Сестричества. В ученической гостиной мы пьем чай после окончания учебы, девушки приходят туда, чтобы пообщаться между собой. Эта нарядная комната с голубыми занавесками на окнах, газовыми лампами и разноцветным пушистым ковром на полу. Тут есть пианино, шахматная доска, разложенная на маленьком чайном столике, корзинка с принадлежностями для вязания и стопка модных журналов.

Мэй утопает в синем кресле в шотландскую клетку, и я пристраиваюсь на пуфике возле ее ног. Рилла спешит на кухню приготовить нам какао. Алиса и Вайолет занимают свои обычные места на розовом плюшевом диванчике, и еще несколько девушек устраиваются тут и там на стульях и банкетках. Некоторое время в гостиной не слышно ни звука, лишь потрескивают поленья в очаге.

– У моей мамы есть несколько книг, она прячет их в тайнике своего гардероба, – говорит Люси Уилер, ерзая на табуретке возле пианино.

– А моя тетушка учит старинным танцам, – растягивая слова, произносит Дейзи Рид, высокая девушка с кожей цвета какао. – Она проводит уроки в своем амбаре. Девушки приходят и танцуют друг с дружкой вальс, а мой дядюшка подыгрывает им на скрипке. Тетю научила танцевать бабушка, а ее – прабабушка.

Младшая сестра Дейзи, Ребекка, сидящая подле Люси, грызет ноготь.

– А от дедушки они это скрывают, потому что он – член городского Совета.

Мэй сует руку в карман и вытаскивает оттуда резные костяные четки мала[2].

– В моей семье до сих пор исповедуют религию нашей старой родины. Дома мы говорим по-китайски. К тому же мы иммигранты, поэтому нас, чуть что, подозревают во всяких гадостях.

– А мой отец каждый день совершает измену, – говорит Вайолет ван Бурен, дочь монастырского кучера и закадычная подруга Алисы. – В случае чего его наверняка казнят.

– Да хватит уже! Вы все ведете себя как перепуганные маленькие дурочки. А они именно этого и добиваются, – хмуро смотрит на нас Алиса. – Они хотят, чтоб мы боялись. И от страха не решались бросить им вызов.

– У меня и так только отец остался, если я и его потеряю… – начинает Вайолет. Это красивая девушка с блестящими темными волосами и большими фиалковыми глазами, цвет которых перекликается с ее именем.

Алиса закатывает глаза:

– Ты должна гордиться своим отцом! Большинство людей трусливы, как овцы.

Вайолет вытаскивает из волос шпильки, раскладывает их на подлокотнике дивана и запускает пальцы в роскошную шевелюру. Она явно старается таким образом избежать взгляда Алисы.

– А я и горжусь. Но это не значит, что я не беспокоюсь вдобавок.

– Знаете, о чем я подумала? А вдруг Братьями недовольно куда больше людей, чем кажется? – Мой голос тих, но все в комнате оборачиваются и смотрят на меня. – Парни, которые ранили Мэй, целились в Братьев. Я раньше никогда не видела ничего подобного.

– Я вчера встречалась с родными, – говорит Мэй, наклоняясь, чтобы разуться. – Батюшка далек от политики, но его возмутил запрет на работу для девушек. Моей сестре Ли несколько недель назад исполнилось шестнадцать, она нанялась вышивать корсеты – и зарабатывает хорошие деньги. Батюшка надеется, что ей позволят работать на дому, но если нет…

– А тем, у кого деньги есть, это без разницы. Их жены и дочери не работают, – говорит Алиса, тревожно постукивая каблуками по паркету.

Я вспыхиваю. Наш отец начинал как скромный учитель, но потом унаследовал от дядюшки транспортный бизнес и стал коммерсантом, как отец Алисы. С тех пор у нас в семье появился определенный достаток, и нам с сестрами нет нужды работать, чтоб свести концы с концами. Финн, помнится, сокрушался, что, если я выйду за него замуж, люди назовут это мезальянсом. Он боялся, что мне быстро надоест собственноручно готовить обед и пришивать пуговицы. Отчасти его желание достойно содержать жену стало причиной того, что он стал членом Братства.

Мои мысли снова и снова возвращаются к его записке:

Встретимся в полночь у садовых ворот. Надо поговорить.

Больше в ней ничего не было.

– Папа почти не говорит со мной о политике, но готова спорить, что его это тоже беспокоит, – продолжает Алиса. – Братья могли бы прислушаться к кому-то вроде него – к какому-нибудь уважаемому человеку, – но до лавочников им точно дела нет.

– Но если недовольных станет много… – начинаю я. Скрючившись на низком пуфике, я чувствую себя ребенком среди взрослых, поэтому встаю на ноги.

– То ничего не случится, – перебивает меня Алиса. – Только мы можем что-то изменить. Почему ты этого не понимаешь? – требовательно спрашивает она, воздевая руки к потолку. – «Темные времена не навсегда», сказала сестра Кора, но они не кончатся, если мы ничего не сделаем для этого! Мы не можем просто сидеть тут и дожидаться, когда у тебя наконец-то начнутся видения.

К моему лицу приливает краска. Алиса понятия не имеет, каково это – чувствовать себя совершенно бесполезной.

– Если бы я могла что-то сделать для того, чтоб они начались, я бы это уже сделала!

– Да неужели? – Алиса презрительно кривит губы, и я виновато вперяю взор в синий ковер под ногами.

– Мы должны что-то делать, – говорит Люси, одна из самых младших учениц. Ей всего двенадцать, у нее румяные щечки и длинные косы цвета жженого сахара. – Иначе мы дождемся, что они начнут сажать под замок всех девушек подряд… или станут сжигать их на кострах.

– Видите, даже Хрюшка это понимает, – огрызается Алиса.

Люси – довольно пухленькая девочка, и ее безобидная детская любовь к сладкому, конечно, стала мишенью для Алисиных ядовитых шуток.

– Не обманывай себя, Кейт! Обывателей не волнуют права женщин, им есть дело только до того, чтоб у них на столе была еда. Братья держат их в страхе – что ж, может, мы должны поступать так же. Похоже, это единственный способ держать народ в узде.

– Разве не из-за этого лишились власти Дочери Персефоны? – спрашиваю я, и тут вдруг наступает тишина. Я чувствую, как дыбятся волоски у меня на шее, и медленно оборачиваюсь.

– Мисс Кэхилл! – В дверях стоит сестра Инесс. – Уделите мне пару минут.

В ее голосе до сих пор звучит сильный испанский акцент. Эти напевные интонации больше подошли бы совсем другому человеку, не ей. До меня доходили слухи, что она нелегально перешла южную границу испанских территорий и Новой Англии, будучи еще совсем девчонкой. Она пошла на такой риск, чтобы отыскать здесь других ведьм. Очень романтичная история, конечно, но лично мне жаль пограничников, которые могли встретиться на ее пути. Я почти уверена, что она легко может выпотрошить любого мужчину.

– Да, мэм.

Я следом за Инесс иду по коридору. Она шагает в свою полутемную классную комнату, прямо к большому дубовому столу и усаживается за него с прямой, как шомпол, спиной.

– Для Дочерей Персефоны нынче темные времена, мисс Кэхилл, и я подозреваю, что они станут еще темнее перед тем, как закончатся. Сегодня Братья напомнили нам, на что они способны.

Она выравнивает стопку ученических работ на столе и отодвигает ее в сторону. Я вижу, что на самом верху лежит листок, вкривь и вкось исписанный каракулями Риллы.

– Дерзну сказать, что нам следует поступить так же. Но для этого нам необходим лидер. Маленькие никчемные создания, которые тихо бродят по коридорам, для этого не годятся. Наши девушки должны быть сильными.

– Я – сильная. – Я раздраженно распрямляю плечи.

– Тогда докажи это.

Инесс касается броши из слоновой кости у горла. Как всегда, она с головы до пят в черном бомбазине. И никаких украшений, кроме этой брошки.

– До сих пор я делала все, что от меня требовалось. Если нужно что-то еще, только скажите.

Я оставила все, что мне дорого: Финна, сестер, мой сад. Чтобы защитить то, что я люблю, я лишилась всего и приехала сюда. Я отдала всю себя, что еще я могу предложить?

– Ментальная магия, – мягко говорит Инесс. – Это – наше самое сильное оружие против врагов. Я хочу убедиться в том, что ты действительно ею владеешь.

Пока я пребываю в сомнениях, мои глаза останавливаются на толстом словаре в кожаной обложке, лежащем на краю ее стола.

– Вы желаете, чтоб я продемонстрировала действие ментальной магии на вас?

Никогда не встречала никого, кто добровольно желал бы подвергнуться этой процедуре. Неужели сестра Инесс пойдет на такое?

– Нет. – Ее рот дергается, будто я предложила нечто абсурдное. – Я хочу, чтоб ты пошла сейчас в гостиную и внушением прислала ко мне в кабинет всех, кого сможешь.

В углу стола шипит газовая лампа. С моего места мне видно, что ее синее стекло покрывает толстый слой пыли. Сестра Инесс не кажется человеком, который заботится о красоте, и эта классная комната почти не несет на себе отпечатка ее личности. Тут нет ни картин, ни живых цветов, ни красивых вазочек.

– Это очень простой приказ, вреда никому не будет, так что можешь не беспокоиться, – говорит она.

Я прикусываю губу. Конечно, она не станет подвергать своих собственных учениц серьезной опасности, но…

– Я считаю неправильным вмешиваться в сознание девушек, не заручившись их согласием, – объясняю я. – Может, я не слишком-то правильно себя вела, но мне хочется найти здесь подруг. Как я могу рассчитывать на их доверие, если буду так с ними поступать?

– Если ты все сделаешь, как следует, они никогда об этом не узнают, – говорит сестра Инесс. – Вы здесь не для того, чтобы заводить подруг, мисс Кэхилл, и вы им не ровня. Вы – ведьма из пророчества. Вам ни к чему их доверие или, тем паче, их симпатия. Нужно, чтобы они вас уважали. А если вдобавок они станут вас бояться – что ж, тем лучше.

Ее слова выбивают почву у меня из-под ног. Может, она и права, но я совсем не хочу быть такой вот предводительницей.

– Но почему сейчас? – спрашиваю я, опускаясь за парту в первом ряду.

Карие глаза Инесс сужаются, широкие брови сливаются в одну линию.

– А ты предпочла бы дождаться настоящей опасности и обнаружить, что ты ни на что толком не способна? Твоя излишняя брезгливость в этом вопросе меня разочаровывает.

Я складываю руки на исцарапанной деревянной столешнице:

– Я уверена, что при необходимости смогу это сделать. Но я не стану никого заколдовывать вопреки собственной совести, только чтобы вам угодить. Знаете, я ведь не дрессированная обезьяна шарманщика, которая плетет чары по команде.

Сестра Инесс смотрит на меня ошарашенно, но я не опускаю глаз.

– Конечно же, нет, – в конце концов говорит она, снова без нужды принимаясь выравнивать стопку ученических работ. Создается полное впечатление, что она просто старается хоть чем-то занять руки. – Приношу свои извинения. Я понимаю, что подобные действия могут оказаться пагубными. Мы даже не знаем наверняка, ты ли та самая ведьма из пророчества. Но пока мы не убедились в обратном, следует вести себя так, как будто ты она и есть. И если это так… ну, возможно, ты будешь призвана раньше, чем думаешь.

– Потому что сестра Кора при смерти.

– Она рассказала тебе? – Инесс явно ошеломлена моими словами. – Ладно. Будет чудом, если она дотянет до Нового года. А когда ее не станет, найдутся те, кто предложит тебе стать нашей предводительницей, невзирая на твою молодость и неопытность, просто потому, что ты – та самая ведьма. И я хочу, чтоб ты знала: когда мы потеряем Кору, ты сможешь на меня рассчитывать. Вы ведь просто девушка, мисс Кэхилл, а ваше будущее положение потребует трудных решений. Душераздирающе трудных. Я долгие годы была правой рукой Коры и смогу помочь тебе принимать решения. Или, если ты этого захочешь, принимать их за тебя. – Она встает и обходит свой стол. – Ты станешь совершеннолетней в марте, но никакой спешки нет. Я буду счастлива руководить монастырем столько, сколько тебе понадобится. – Сестра Инесс кладет мне на плечо свою холодную костлявую руку. – Ты поняла, что я сказала?

– Да, мэм. – Она предложила мне выход из положения – весьма заманчивый выход. – Благодарю вас.

– Хорошо, тогда увидимся завтра на занятиях.

Я встаю, понимая, что она меня отпускает. Но откуда тогда это жуткое ощущение, что мне только что устроили проверку, и я не понимаю, прошла я ее или, наоборот, завалила?

Двумя этажами ниже допотопные часы бьют полночь. Я смотрю на Риллу, которая свернулась калачиком под желтым стеганым одеялом и убедительно похрапывает. Я на цыпочках прохожу через комнату и, затаив дыхание, открываю дверь.

Потом я замираю на каждый скрип старой деревянной лестницы. Внизу, в кухне, я задерживаюсь, чтобы накинуть плащ и прикрыть светлые косы капюшоном. Ноябрьский ветер страшно завывает в дымоходе.

Холод, который царит внутри здания монастыря, не идет ни в какое сравнение с холодом на улице. Стоит только мне выйти на задний двор, он набрасывается на меня и начинает кусать нос, щеки и кончики пальцев. Вода в мраморной птичьей купальне замерзла. Я поспешно прохожу под запотевшими окнами оранжереи сестры Эвелин, тоскуя по ее влажному теплу.

Ветер забирается под плащ, сдувает с головы капюшон и треплет волосы. Месяц бросает с неба тени на песочную дорожку. Для того чтобы разоблачить меня, достаточно одной-единственной девушки, прижавшейся носом к холодному оконному стеклу и любующейся ночным садом.

Сад занимает весь задний двор. Кованые железные ворота в дальнем его конце выходят на переулок. Я хватаюсь за холодный металл и тяну на себя. Из-за угла возникает высокая фигура.

Целую минуту я только глупо улыбаюсь, а потом бросаюсь к нему, томимая безрассудным желанием.

– Почему?

Капюшон скрывает его лицо, но этот голос я узнала бы где угодно. Вот только никогда прежде не слышала в нем такой ярости. Я замираю на месте, будто вдруг наскочив на разделившую нас прозрачную стену.

В тот день, в церкви, он задал мне этот же вопрос. Это было последнее, что я услышала от него в Чатэме. И первое, о чем он спросил сейчас.

Мы стоим так близко друг к другу, нас разделяют лишь какие-то дюймы. Я могла бы потянуться и…

– У нас был план. Я выполнил свою часть и ожидал того же от тебя. Я надеялся, что ты объявишь о нашей помолвке. Что случилось, Кейт? Неужели ты… – Ветер срывает капюшон с его головы, и я вижу, что его медные волосы растрепаны еще сильнее, чем обычно, а щеки и уши покраснели. Он делает глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. – Твои чувства ко мне изменились?

– Нет! – Я потрясенно смотрю на него. Неужели он считает меня такой непостоянной и вероломной?

– Тогда скажи, почему ты это сделала?

Он словно напрягся под черным плащом, а взгляд… Финн держится еще холоднее, чем в момент нашей встречи на площади, хотя кажется, что это невозможно.

Я собиралась сказать ему, что мы не можем быть вместе. Убедить, что я этого не хочу. Для него гораздо безопаснее будет забыть меня, вернуться в Чатэм и найти другую девушку. Я собиралась сделать так, чтоб он меня возненавидел.

Я уже много лгала, и мне еще не раз придется это сделать, но только не сейчас. Я не могу заставить себя солгать.

– Скажи мне. – Его голос обрывается, а карие глаза ловят мой взгляд в поисках ответа.

Так хочется вывалить на него всю правду, и пусть он утешит меня, убедит, что все будет хорошо, уничтожит поцелуями все мои страхи. Когда я впервые поцеловала Финна, его губы были голодными, а руки – нежными, как перышки. Тогда, помню, повсюду появились перья. Они хрустели под моими туфлями, плыли над громоздящимися в чулане горами запрещенных книг, торчали из его спутанной шевелюры.

Даже сейчас я чувствую, как заполоняет меня моя магия, пробудившаяся от этой безумной смеси страха и вины, любви и стыда и от близости Финна, который стоит в какой-то паре дюймов от меня. Он – тот единственный, кто заставляет меня становиться такой, полудикой и вожделеющей.

– Если я та самая сестра из пророчества, у меня есть обязательства перед остальными девушками. Перед остальными ведьмами.

Я понижаю голос, хотя мы совсем одни в ночном саду, а вокруг завывает ветер.

– А как насчет обязательств передо мной? Или перед собой, раз уж на то пошло? – Его плечи ссутуливаются. – Это совсем не похоже на тебя, Кейт. Девушка, в которую я влюбился, не захотела бы жить в Нью-Лондоне, в монастыре. Это не ты. Или, может быть, я в тебе ошибался.

– Нет! – выкрикиваю я, потрясенная звучащим в его голосе сомнением. – Я та же самая девушка.

– Тогда что изменилось? Я слышал о пророчестве Бренны. Братья тебя ищут. Они не остановятся, пока… – Он запинается, но мы оба знаем, какие слова не были произнесены. Они не остановятся, пока я жива. – Или у тебя были видения? Ты должна была мне сказать: ты можешь доверять мне…

– Я знаю, – перебиваю я. – Но у меня пока не было никаких видений.

– Тогда почему ты уехала? Они что, угрожали твоим сестрам? – Его голос смягчился, но глаза за стеклами очков полнятся нетерпением.

– Нет.

Тогда им была нужна только я, а не Маура или Тэсс. Я умоляла их забрать в монастырь Мауру – в конце концов, она именно этого и хотела, к тому же тогда ей пришлось бы расстаться с Еленой, – и позволить мне остаться дома с Тэсс. Они не согласились. Сказали, что ведьме моего калибра место в Сестричестве.

Эти воспоминания заставляют меня поежиться.

– Ради того, чтоб мы были вместе, мама отказалась от книжной лавки. От дела всей ее жизни, от отцовской мечты. А я вступил в Братство, которое мне ненавистно. Я сделал это ради тебя, а ты… ты уехала, как будто все это ничего не значит. – Финн говорит все громче и громче; в конце концов он отворачивается от меня, вцепившись затянутыми в перчатки руками в кованые железные ворота.

– Прости. – Конечно же, этого совершенно недостаточно. Я засовываю руки поглубже в карманы, чтобы ненароком не потянуться к Финну. – Я не уехала бы вот так, по собственной воле. Я надеялась, что они дадут мне возможность все объяснить. Я ни за что на свете не хотела сделать тебе больно.

– Но сделала. И сейчас делаешь. – Он снова поворачивается ко мне и понижает голос: – Объясни сейчас. Ты просто обязана это сделать.

Я смотрю мимо него на темные окна монастыря.

– Не надо бы нам стоять тут в таком открытом месте, – говорю я, увлекая его от ворот в глубь сада.

Ветви самшитовых деревьев покрыты кружевами инея. Мы забираемся в укромный уголок, где свежо и тихо. Трудно представить, что он находится посреди огромного процветающего города, – такое место могло бы быть где угодно.

Мысль о том, чтоб сказать Финну правду, переложив на его плечи ужасное бремя истины, ненавистна мне, но, возможно, будет лучше, если он узнает, что поставлено на карту. Он должен знать, какой опасности подвергается всякий раз при встрече со мной, и решить, готов ли пойти на такой риск. Пусть даже во имя любви.

Страх перед его решением никак не противоречит моему желанию обезопасить любимого.

– Они угрожали не моим сестрам, – шепчу я.

– Значит, отцу? – спрашивает он, но я качаю головой. Это понимание бьет его наотмашь, его лицо искажается, он закрывает глаза. – Они угрожали мне.

– А еще они сказали, что донесут на твою мать. Или на Клару. – Меня душат слезы, поэтому голос звучит словно воронье карканье.

– Проклятие, – бормочет Финн и бьет ладонью по высокой каменной стене, которой обнесен монастырский сад. – Ты должна была рассказать мне. Вместе мы бы что-нибудь придумали. А теперь мы оба торчим в этом городе, и половина его населения охотится за тобой, а Братья сжигают на кострах книготорговцев. Я чуть было не украл лошадь и не уехал домой. Я до сих пор порываюсь это сделать.

– Это только навлекло бы на нас еще больше подозрений, – говорю я, делая шаг вперед. Теперь я почти касаюсь его руки, почти ощущаю тепло его тела.

– Знаю, – огрызается Финн, и я отступаю обратно. – Я не могу покинуть Братство. Уж поверь, я размышлял на эту тему.

– Прости, Финн. Мне очень жаль, что все так сложилось. – Я не знаю, что тут еще скажешь.

Он запускает руку в волосы.

– Я так тосковал по тебе! Я не понимал, почему ты уехала, и это почти свело меня с ума. А дела в Чатэме идут все хуже и хуже. Они – мы – в прошлом месяце арестовали двух девушек. И такое происходит повсюду в Новой Англии. Харвуд переполнен невинными жертвами.

В его голосе звучит горечь. Господь знает, как тяжело ему пришлось.

– Кого арестовали?

– Мину Кост обвинили в безнравственности. – Финн хмурится, и я чудовищным усилием не даю себе протянуть руку и разгладить кончиками пальцев морщинки на его лбу.

Мина – младшая дочь в семье, которая держит в Чатэме пансион. Это гибкая улыбчивая девушка с волосами цвета пшеницы.

– Ее отец поймал, когда она ночью вылезала из окна своей спальни, а Мина отказалась ответить, куда она собралась. Он бил ее, Кейт, а Ишида только что не поздравлял его с правильными действиями, а я стоял рядом и смотрел на это!

Мои кулаки сжались. Я никогда прежде не видела Финна таким. Его всегда возмущали действия Братьев, он роптал, но такая едва сдерживаемая ярость бушевала в нем впервые. На меня вновь нахлынуло чувство вины.

– Как это ужасно для тебя!

– Для нее это куда как ужаснее, черт возьми. И я ничего не мог с этим поделать! – Он издает пугающий, неприятный смешок. – Потом они схватили Дженни Саутер со старым атласом. Она просто невежественная девчонка из безграмотной фермерской семьи, которая пыталась получить представление о мире, и… – Он оборвал себя. – Я подозреваю, что дальше будет только хуже. И я то рвусь домой защищать маму и Клару, то хочу остаться здесь, чтобы позаботиться о тебе.

– Тут мы можем заботиться друг о друге, – поправляю я, наклоняясь к нему.

Он улыбается, и от уголков его глаз разбегаются лучики. При виде этой улыбки узел в моей груди немного ослабевает. Может быть, он все-таки сумеет простить меня.

– Мне бы не помешало немного заботы… Без тебя я на самом деле несчастен.

– Я тоже. Я ужасно по тебе тосковала. Но ты мог бы просто сказать Братьям, что передумал и не хочешь больше быть членом их ордена. Я не стала бы тебя винить.

– После обряда посвящения это считается изменой. – Финн снимает с правой руки перчатку и демонстрирует серебряное кольцо на пальце. – Кроме того, я думал… надеялся… что, оставшись в Братстве, смогу сделать больше добра.

В его искренности моя погибель. Я делаю шаг вперед, и Финн прижимает меня к себе. Его губы мягко касаются моего виска.

– Кейт, – шепчет он. Его голос хрипнет от страсти.

– Я знаю. – Я одним пальцем провожу по колючему небритому подбородку Финна, а потом изо всех сил обнимаю любимого. Я теряю голову, вдыхая запах чая и чернил, запах Финна, и задыхаюсь от счастья.

Я не знаю, смогу ли снова когда-нибудь обнять его.

Его руки зарываются мне в волосы, скользят по спине, по линии бедер, словно он хочет убедиться, что это на самом деле я, тут, в его объятиях, целая и невредимая. Его губы движутся от моего виска к скуле. Я поднимаю лицо, надеясь встретить губами его губы, и не разочаровываюсь. На несколько мгновений весь внешний мир становится Финном – его губами, его дыханием, его руками. Потом я вырываюсь и утыкаюсь озябшим лицом в его шею. Дрожа, он обеими руками обнимает меня.

– Боже милостивый, ты окоченела вся.

– Со мной все в порядке, – заявляю я.

Городские часы на башне отбивают над нашими головами половину первого.

– Ты должна вернуться в монастырь. Что, если кто-нибудь тебя хватится?

– Некому. Моя соседка по комнате спит очень крепко.

– Такая стриженая, с веснушками? Которая дала тебе свой сидр, – вспоминает он, и я киваю, чувствуя себя до смешного счастливой от того, что он тоже украдкой наблюдал за мной.

– Она очень славная. – Я чуть-чуть отступаю, чтобы взглянуть на него. – А как Рори?

– В истерике. Я дал ей немного виски и сидел с ней, пока она не отключилась.

– С твоей стороны было очень благородно позаботиться о ней. – Это так похоже на Финна – взять под опеку того, кому плохо, даже если это рыдающая девчонка, с которой он едва знаком. – Знаешь, это ведь Рори во всем виновата, а вовсе не Саши. Рори потеряла контроль над своей магией.

Я рассказываю потрясенному Финну всю правду о Саши и Рори – о том, что они сестры и ведьмы.

– Саши теперь отправят в Харвуд, да? – спрашиваю я.

Финн кивает, в его карих глазах плещется печаль.

– Этого не избежать. Слишком много свидетелей. – Я знаю, он прав, но мое сердце все равно разбивается от этих слов. Финн переплетает свои пальцы с моими. – Как ты думаешь, ты сможешь снова рискнуть выбраться сюда ко мне? Не прямо завтра, а, например…

– Послезавтра? – предлагаю я.

– В воскресенье, – соглашается Финн. – Жаль, что так не скоро. Я… я люблю тебя, Кейт.

Звучание этих слов отзывается во мне чем-то похожим на всплеск магии. Я быстро дотрагиваюсь губами до его губ.

– А я – тебя. И не смей в этом сомневаться.

Эти полуночные свидания безумны и опасны для нас обоих. До послезавтра, кажется, целая вечность – особенно если учесть, что мне предстоит эта безумная поездка в Харвуд. Но, проскальзывая обратно в монастырь, я больше, чем когда-либо, склонна использовать свою магию для того, чтобы все изменить. Словно весь прошлый месяц по этим коридорам бродила бледная грустная тень Кейт, из которой теперь, благодаря поцелуям Финна и обещанию скорой встречи с сестрами, возникла я – настоящая.

Моя уверенность сохраняется до тех пор, пока я не обнаруживаю, что за мной наблюдает сестра Инесс. Это происходит в полутемной кухне, когда я нагибаюсь, чтобы разуться.

– Здравствуйте, мисс Кэхилл!

Она восседает у очага на высокой кухонной табуретке. Пепел в очаге светится бледно-оранжевым.

– Твоя соседка проснулась и обнаружила, что тебя нет. Она испугалась, что с тобой произошло нечто ужасное – например, ты стала жертвой похищения.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Рилла читает слишком много романов. Я не могла заснуть и вышла в сад прогуляться.

– В полночь? В такую погоду? – Сестра Инесс зажигает свечу и ставит ее между нами на дубовый кухонный стол. – Я ведь не дурочка. Я видела, что ты была не одна.

Я замираю. Рассказала ли она об этом кому-нибудь? Следует ли мне стереть ее память? Но тогда мне придется заодно подправить и память Риллы, чтоб она не приставала к Инесс с неудобными вопросами. Мой мозг, кажется, вот-вот взорвется.

– Не надо совершать необдуманных действий. – Даже сейчас на Инесс ее черная униформа. Спит она в ней, что ли? Каштановая коса свисает почти до пояса; хотя сестре Инесс где-то около сорока, у нее почти нет седины, лишь у висков виднеется несколько серебряных прядей. – В мои намерения не входит причинить вред брату Беластре.

Чтобы повесить плащ на колышек у двери, мне приходится отвести от нее глаза. Я делаю это с такой же охотой, с какой повернулась бы спиной к ядовитой змее. Она постукивает по столу своими длинными худыми пальцами, и в свете свечи бликует серебряное кольцо, символ Сестричества.

– Как я понимаю, вы помирились? Он простил тебе твой побег? – Можно подумать, я сбежала от Финна по собственной воле. Тем не менее я коротко киваю. – И он знает, кто ты такая? Знает правду о Сестричестве? Учти, ему не поможет, если ты станешь мне врать, – резко добавляет она.

– Он никому не скажет. Он гораздо больше симпатизирует нам, чем Братству, – заверяю я ее. Я все еще стою у самой входной двери, прислонившись спиной к стене, оклеенной слегка закопченными веселенькими желтыми обоями.

– Это замечательно. – Инесс улыбается. – Брат Беластра – во всех отношениях умный молодой человек. Одному из членов Руководящего Совета, брату Денисову, нужен секретарь. Подав прошение, Беластра, полагаю, получит эту должность. Тогда он останется здесь, в Нью-Лондоне. Думаю, Сестричеству будет полезно обзавестись таким союзником.

Я слишком эгоистична, чтоб не почувствовать искушения, услышав эти слова. Сессия Национального Совета через несколько недель закончится, и тогда Финн и брат Ишида вернутся в Чатэм. Как знать, если все так и произойдет, суждено ли нам будет встретиться снова?

– И, конечно же, это соглашение должно остаться нашей тайной. Незачем посвящать в нее кого-то, кроме меня, тебя и Беластры. Даже Коре не следует об этом знать, – говорит сестра Инесс.

Я украдкой подбираюсь к ней поближе. Медные тазы на кирпичной стене позади плиты сияют в свете свечи.

– Но ведь у нее уже есть шпион в Национальном Совете, разве нет?

– Есть, – сжимает челюсти Инесс. – Но если мы с тобой станем работать вместе, это будет грозная сила. Кора не возражает против того, чтоб десятки девушек страдали и, возможно, даже гибли от рук Братьев. Она скажет тебе, что жертвы неизбежны, что должны пройти годы, прежде чем мы сможем разделить с Братьями власть. Заметь, даже тогда – всего лишь разделить. – Сестра Инесс словно выплевывает слова. – А если все пойдет по-моему, мы придем к власти через несколько месяцев. И тогда вы с мистером Беластрой сможете пожениться, вместо того чтоб тайком бегать на свидания.

Подавшись вперед, я упираюсь ладонями в стол. Сестра София оставила на нем предназначенный для завтрака хлеб.

– Я уже огласила свои намерения. Я не могу выйти замуж.

Инесс с другой стороны стола тоже подается вперед.

– Если уловки Сестричества больше не понадобятся, ты сможешь делать что тебе заблагорассудится.

Инесс играет на моих чувствах к Финну, дабы манипулировать мной. Я понимаю это, но мне все равно сложно противостоять соблазну. Да и, честно говоря, ее аргументы не лишены смысла. А после того, что мы видели сегодня вечером, борьба кажется более предпочтительной, чем осторожность сестры Коры.

– Ты поговоришь с ним об этом? Попросишь его подать прошение?

Я пребываю в сомнениях.

Инесс задувает свечу.

– Вы поступаете правильно, мисс Кэхилл. Доверьтесь мне, и вы увидите, что вместе мы добьемся своего.

5

На следующее утро сестра Грэтхен еще до завтрака стучит в дверь моей спальни.

– У нас там кое-какие затруднения внизу. Ты можешь спуститься со мной?

Я бросаю расческу на незастланную постель. Удивительно, насколько бодрее я себя чувствую, помирившись с Финном. А если еще он действительно останется в Нью-Лондоне, и мы сможем видеться чаще…

– Конечно! А что случилось?

Грэтхен щурится на меня в ярком солнечном свете, проникающем в комнату из-за желтых занавесок.

– Одна барышня умоляет, чтоб ее приняли в Сестричество. Говорит, она твоя подруга. Мисс Эллиот, ты ее знаешь?

Я хватаю с туалетного столика несколько шпилек и уже на ходу подкалываю волосы.

– Рори, – говорю я, держа часть шпилек во рту.

Тэсс всегда ворчит на меня, когда я так делаю. Она говорит, что когда-нибудь я наверняка проглочу парочку шпилек. Я улыбаюсь. Скоро, уже совсем скоро, возможно, даже завтра они с Маурой будут здесь.

– Она подходящая кандидатка? – спрашивает сестра Грэтхен, подразумевая: «Она – ведьма?»

Но разве в случае с Рори это все, что нужно знать?

– И да, и нет, – отвечаю я. Вместе с несколькими десятками спешащих на завтрак девушек мы с Грэтхен спускаемся по лестнице. – Рори ведьма, но она страшно неуравновешенная.

Сестра Грэтхен хлопает глазами, как сова.

– Разве мы все не были когда-то такими же? – Она машет рукой в сторону парадной гостиной. – Она там, вместе с Корой.

Сестра Кора восседает на оливковом диванчике. Она бледна, страдание обвело ее синие глаза фиолетовыми тенями. Рори выхаживает взад-вперед перед холодным невычищенным камином и бросается ко мне, как только я появляюсь на пороге. Ее глаза покраснели, а черные волосы кое-как собраны в пучок на затылке. На ней необычно скромное, но совершенно кошмарное платье из зеленой тафты.

– Кейт! Ты должна мне помочь. – Она холодными пальцами вцепляется мне в запястье.

– Что случилось? Что-то с Саши?

Преступление, в котором обвиняется Саши, вызвало у всех шок, но ведь, конечно, суда еще не было?

– Дело в моем отце. – В ее устах слово «отец» звучит злобно и презрительно. – Теперь, когда арестовали Саши, он хочет поскорее избавиться от меня и отсылает домой. Я должна уехать завтра утром.

Я поправляю неудачно вставленную шпильку.

– Ну, возможно, так будет лучше всего. Ты же не хочешь провести с ним больше времени, чем необходимо.

– Ты что, правда считаешь, что я как ни в чем не бывало поеду домой и выйду за Нильса? – Рори отшатывается, как будто я ударила ее. – Это я во всем виновата, Кейт!

Мельком поглядев на нее, я перевожу взгляд на окно. Бордовые шторы подвязаны коричневыми бархатными бантами. Я смотрю на пустую улицу, стараясь обуздать свои чувства.

– Тогда не делай еще хуже. Саши хотела спасти тебя, а тут ты ей ничем не поможешь. Поезжай домой и держись подальше от неприятностей.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания