Бекки Мастерман

Прятки со смертью

Фредерику Дж. Мастерману, моему супругу и в конечном счете собрату по перу

Пролог

Джеральд Песил с высоты моста Голдер-Ранч-роуд внимательно наблюдал за той, что наметил себе в подружки. Мотор минивэна работал на холостых оборотах. Опустив стекло и высунув наружу локоть, молодой человек склонился к руке и поводил взад-вперед губами по волоскам предплечья, чувствуя, как эти прикосновения вкупе с кисловато-соленым запахом кожи будоражат его. Он не спешил представляться. Смакование предвкушения знакомства волновало так же остро.

Миниатюрная женщина, объект слежки Песила, по-видимому, что-то искала среди камней в высохшем русле реки и была слишком увлечена, чтобы заметить его. Фотография, как это часто бывает, сильно отличалась от оригинала. Ну да, из-под полей парусиновой шляпы выбивались метелочки седых волос. А еще она всякий раз опиралась на трость, когда останавливалась, чтобы рассмотреть добычу. При этом сохраняла стройную осанку. Ее вполне можно было назвать «аппетитной штучкой».

Честно сказать, вид знойной бабульки немного настораживал Джеральда, но… плевать. Полжизни, наверное, прошло с того времени, как у нее кто-то был, и, вне всяких сомнений, она с радостью примет ухаживание молодого мужчины. Свободной рукой через тонкую ткань шорт он поправил свое хозяйство и вдруг вспомнил о матери. Мама зачастую грубо хватала его за причиндалы, не позволяя ему трогать себя. Это продолжалось до тех пор, пока он не подрос и как-то раз не врезал ей по груди сковородкой. Папа только посмеялся и посоветовал ему в другой раз иметь дело с тем, кто может дать сдачи. Однако с того случая каждый, кто говорил Джеральду не лапать себя, рисковал проглотить собственные зубы.

Молодой человек тронул машину, свернул влево и, сбавляя скорость, съехал по крутому склону. Он остановился у края пересохшего, или, как говорят местные, старого, русла реки. Здесь вновь помедлил, обводя взглядом широкую полосу песка цвета мокрого асфальта.

Август подкатил к середине, и жара не казалась такой уж несносной. За последние несколько дней летние муссоны причесали и утрамбовали пустыню, разукрасили обычно сухой песок темными бороздками от ручейков дождевой воды. Еще один такой шторм, что грянул нынче ночью в горах Каталина к востоку, где брала начало река, и старое русло наполнится водой.

Но сегодня здесь можно свободно бродить, чем женщина и занималась. Пока Джеральд наблюдал, она продолжила свои исследования под мостом и скрылась из виду. Ничего страшного: заметить она его не могла, к тому же появилось еще немного времени спланировать, что он предпримет сразу, что – чуть погодя и что будет делать после.

Джеральд включил передачу и у конца моста свернул на грунтовую дорогу, которая упиралась в самое русло. Он остановился как раз в том месте, где грунтовка переходила в вязкий песок, и осторожно, в три приема, развернул машину таким образом, чтобы задняя часть фургона была обращена к реке. Все это для простоты погрузки. А еще – если вдруг неожиданно появится компания гуляющих и нужно будет успеть смотаться отсюда к чертям. Песила не волновало, что женщина услышит шум двигателя. По второй грунтовке, что бежала вдоль берега, время от времени проносились машины, так что звук его минивэна не должен был ее насторожить. Кроме того, она, похоже, туговата на ухо. При мысли об этом Джеральд чуть слышно хмыкнул, выдавив что-то вроде смешка.

Он дернул рычаг ручного тормоза, выбрался из кабины и убедился, что голубая полиэтиленовая занавеска для душа расправлена на полу фургона и можно легко дотянуться до фиксирующих ремней. Джеральд поднял набор инструментов, выпавший из ниши в борту фургона. Всему свое место. Закончив приготовления, из небольшой коробки он достал моток скотча и оторвал полоску сантиметров пятнадцать. Слегка прилепил ее к переду футболки без рукавов, чтобы в нужный момент оказалась под рукой. После чего задвинул двери фургона, оставив щель.

Джеральд немного постоял, внимательно оглядывая холмы по обе стороны сухого русла. К склону прилепилось несколько сборных домов. Премилое местечко, словно как на заказ под его эротические мечты. В отличие от других мест, здесь нет риска, что поднимется суета, – ведь иногда приходится пошуметь, затаскивая их в фургон. Он нащупал квадратик фольги на шнурке вокруг шеи и убрал его в вырез футболки.

Резиновые шлепанцы заскользили на мелком гравии, покрывавшем склон, но Песил устоял. Убрав сальную прядь за ухо и еще разок поправив шорты, он почувствовал себя вполне готовым к свиданию.

Женщина как будто не замечала его. На руках у нее были толстые садовые перчатки. Она увлеченно поднимала камень за камнем, рассматривала их: одни выбрасывала, другие складывала в пыльный, оливкового цвета рюкзак, что стоял на крупном валуне. Это хорошо, что она не обращает на него внимания. Не пялится, значит побаивается. Страх – это добрый знак.

Вот снова наклонилась и подняла одной рукой камень на вид около двух килограммов весом, покрутила пару раз. Может, не так уж она и стара?

Но затем он подобрался ближе и увидел: да, это именно то, что он искал, к тому же в самом соку. Лицо не морщинистое, но чуть обветренное сухостью пустыни, со следами былой мягкости на щеках. Джеральд не удержал порывистого вздоха, когда представил, каково это будет – провести носом по ее скуле. Он рассмотрел россыпь веснушек на ее груди, которая виднелась в вырезе футболки. Такая тоненькая и хрупкая, не сломать бы ей бедра, когда он раздвинет ей ноги. Фантазии о ломающихся костях вновь возбудили его. Женщина сняла шляпу и вытерла ею лицо. Волосы, которые с моста показались седыми, будто полыхнули белым сиянием на утреннем солнце.

Отражение солнца в ее волосах напомнило Джеральду о чертовой жаре. По меньшей мере градусов сорок, а может, больше. К тому же непривычно влажно. Прямо чувствуешь, как парит мокрый песок. Голова чесалась. Он поскреб ее, а затем вычистил грязь из-под ногтей – проделал все на ходу, шагая по твердой почве пересохшей реки.

Струйка пота побежала по внутренней стороне бедра, когда он разглядел влажный блеск там, где джинсовая рубашка женщины образовывала букву V меж ее пухлых грудей.

Градусов на десять пониже, и было бы замечательно. Большинство парней его сорта делали свою работу по ночам, но если ты специализируешься на зрелых дамах, то довольствуешься частенько случаем, когда появляется благоприятная возможность. Они, которые постарше, – ранние пташки и к заходу солнца уже лежат в кроватках.

На мгновение мысли завели его далеко от старого русла – к иным местам и другим женщинам. Вернувшись в действительность, Джеральд с удивлением заметил, что она смотрит на него. Никакого «Привет!», ни дружеского взмаха рукой. Только изучающий, немигающий взгляд. В левой руке зажат булыжник. Ее неподвижность навевала ужас, ему захотелось отказаться от задуманного и удрать. Но затем он вспомнил, что на карту поставлено не одно лишь удовлетворение.

– Привет! – Ему смертельно хотелось вновь поправить свое хозяйство в шортах, но он знал, что новую знакомую это может обескуражить.

– Здравствуйте. – От ее сочного вибрато зрелой женщины сладко сжалось сердце.

Странный у нее голос: не высокий и живой, как у большинства пожилых леди, а низкий и сильный, почти мужской. Она быстро глянула вниз – на эрекцию, оттопырившую его шорты. Ее лицо невольно дернулось и чуть заметно задрожало. Может, она давным-давно не видела такого. А может, это ее возбудило.

– У вас все хорошо? – спросил Джеральд. Согнув подошву резиновой шлепки, он покатал ее по песку взад-вперед – небрежно, якобы демонстрируя, что расслабился, а на самом деле чтобы отвлечь ее до того момента, когда подберется поближе.

Женщина бросила быстрый взгляд влево, затем – вправо от него, сканируя мескитовые деревья на берегу с пылом молящегося. Она было заговорила, поперхнулась, кашлянула разок, но все же выдавила хрипло:

– Прекрасно.

Она нервно крутила тросточкой в хрустящем песке.

– Сегодня жарко, и скоро полдень, – проговорил Джеральд. – Не заметишь, как хватит удар от обезвоживания, а кругом ни души. – С этими словами он приблизился на шаг. И не прямо к ней, но чуть правее: так койот кружит вокруг жертвы, прицеливаясь, куда удобнее вцепиться.

Женщина не отрицала, что одна здесь.

– У меня есть вода.

Она показала на рюкзак на камне, затем оглянулась на мост. Одинокая машина прошелестела по нему и скрылась. Странное дело: многие из них никогда не зовут на помощь, будто предпочитают смерть огорчению быть неправильно понятыми. Она вновь повернулась к нему, вздрогнула, словно испугалась, что слишком долго смотрела в сторону.

– Я бы хотела продолжить сбор камней. Прошу вас…

– А зачем они вам? – поинтересовался Джеральд, качая головой и делая еще шажок, на этот раз чуть левее.

– Мне нравятся камни.

– Вы, что ли, как это…

– Геолог? – подсказала женщина. Она вновь стояла не шевелясь. Можно было представить, в какой точке остановился ее язык на звуке «л».

Еще на шажок ближе, чуть правее.

– Да, геолог, – кивнул он.

– Нет… Пожалуйста, оста… – Она умолкла на полуслове, будто осознав, что просить молодого человека уйти – значит сделать происходящее реальным и подчеркнуть собственную уязвимость.

– Вот и славно. – Джеральд был не мастак на светские разговоры.

Он продолжил подкрадываться к ней, пока они говорили. Чуть вправо, чуть влево, словно ручеек на песке, – так, чтобы она не успела испугаться и дать деру. Порой даже немолодые дамы заставляли его как следует побегать, а сегодня играть в догонялки слишком жарко.

Но сжимавшая тросточку женщина стояла твердо. Она была настороже и очевидно неуверенна, но дала ему подойти на расстояние чуть больше метра. Ее самообладание вновь разбудило в Джеральде нерешительность. Потом он вспомнил, как где-то слышал, что страх парализует. Именно такой она и выглядела – парализованной страхом. Может, ему всего-то надо взять ее под мышку, как картонный силуэт, и оттащить к фургону. Он снова хмыкнул – вытолкнул смешок. Позже, когда сцапает ее, надо будет рассказать ей об этом.

Рука женщины, вцепившаяся в камень, чуть шевельнулась – усилила хватку.

– Тяжелый? – поинтересовался Джеральд. – Давайте помогу вам, подержу его.

– Нет. – Она растянула слово, и оно прозвучало как «пожалуйста».

Он подошел достаточно близко. Стремительно, как в ночном кошмаре, Джеральд сократил расстояние между ними и выбил камень из руки, чтобы она ненароком не уронила булыжник ему на ногу. Затем отступил на несколько шагов, чтобы оценить ситуацию.

По-прежнему неподвижная, женщина словно сама обратилась в камень. Если она не испугается, будет совсем не смешно.

Вдруг баба того – с приветом? Джеральд облизнул губы. Чокнутых у него еще не было. Может, дать ей знать о своих намерениях более… откровенно? Он потянул шнурок на шее и продемонстрировал висящий на нем квадратик фольги – упаковку с презервативом. Не то чтобы презерватив ему был нужен – все равно следов не останется, – нет, этим он обычно их успокаивал: мол, ничего страшного с ними не собирается творить. Женщина внимательно посмотрела на маленький пакетик.

Ну а теперь-то дошло?

Ее глаза расширились.

– Зачем? – спросила она, и страх надолго поселился на ее лице, это он твердо знал.

Джеральд хрюкнул, рванувшись вперед, вывернул кисть женщины ей за спину. Другой рукой отлепил ленточку скотча от своей футболки и запечатал жертве рот.

Собирательница камней тщетно пыталась колотить его тростью – невесомой, будто из бальсы, – он почти не ощущал ударов. Когда же схватил женщину в охапку и понес, трость болталась где-то у нее за спиной. Он знал: эти пятнадцать метров до фургона – самый опасный отрезок. Если мимо пойдет машина и кто-то из нее случайно выглянет, то увидит борьбу. Но его новая подружка миниатюрная и много слабее, чем он предполагал, когда она ворочала камни. Единственное, чем ей удавалось успешно мешать ему, – довольно ловко цепляться ногами за землю. Джеральд ударил ей под колени своим коленом, чтобы «сложить» ее, и это ускорило движение.

Еще один удар под задницу – и она уже в салоне, мнет занавеску для душа. Он понял, что женщина заметила на ней засохшую кровь. Скотч не давал ей кричать. Она забилась в угол, сжалась в комок. Это мгновение позволило мужчине закрыть двери фургона, спрятать добычу от посторонних глаз. Теперь они отправятся к нему в Сан-Мануэль, что в минутах сорока пяти по шоссе на север.

Когда оба очутились в фургоне – причем женщина из-за испуга и шока даже не сообразила сорвать со рта скотч: руки-то у нее были свободны, – Джеральд без спешки оглядел ее. Шляпа осталась валяться в старом русле, и прядки седых волос, на которые он еще раньше обратил внимание, падали густыми белыми волнами почти до плеч. Несколько мгновений единственным звуком в минивэне было ее шумное дыхание. Каким-то образом ей удалось сохранить тросточку, и сейчас она целилась ею в молодого человека. Но это все равно как если бы она угрожала ему зубочисткой. Удерживая ее взгляд, он протянул руку ладонью вверх:

– Дорогуша, дай-ка сюда. Ну же. Отдай мне палочку. Я не причиню тебе вреда. Просто хотел спрятаться от солнца. Расскажи лучше о камнях. – Джеральд выдавил смешок и схватился за трость, но тут же зашипел, втянув воздух сквозь зубы.

Острый укол в ладонь вынудил его отпустить трость. Мужчина с удивлением уставился на глубокий порез у основания указательного пальца. Пока он разглядывал рану, из нее проступила кровь. Что за черт? Его кровь не имела никакого отношения к тому, что, по его представлению, должно случиться в фургоне. Джеральд напряг мозг, силясь связать кровь с происходящим, и лишь тогда заметил, что тросточка в руке женщины имеет треугольное остроконечное лезвие на конце.

Кровь он увидел до того, как ощутил боль, а боль пришла прежде, чем почувствовал ярость. Тем временем женщина наполовину содрала скотч с губ: открытая их часть зло кривилась.

* * *

Она мучительно соображала. И пока наблюдала, как боль дошла до его сознания, как он анализировал абсурдность атаки женщины, две минуты назад обездвиженной страхом, как вспыхнула ярость в преддверии контратаки – все это время лихорадочно думала.

Высохшая кровь на полу фургона, – она здесь не первая. Значит, где-то спрятаны тела. Уникальная возможность подтвердить это без правовых ограничений допроса и адвоката. Но он оказался сильнее, чем она предполагала. К тому же прошло достаточно много времени с тех пор, как она вышла из дома и добралась сюда. Чуть меньше сил, чуть медленнее реакция, отсутствие практики и размеры фургона ограничивали ее возможности больше, чем она себе представляла. Нельзя было позволять затащить ее в фургон – вот она, ошибка в суждении.

Вероятно, все уже зашло слишком далеко, но печалиться об этом некогда. Сейчас же она чувствовала, как сорок лет поддержания хорошей физической формы позволят ей вступить в борьбу или…

Да, в борьбу. Потому что бежать некуда.

Глава 1

Десятью днями ранее…

Порой на меня накатывает, и мне становится жаль тех женщин, которыми я в этой жизни была.

Их немало: дочь, сестра, коп, обманутая любовником, криминальная бабенка, примерная жена, героиновая наркоманка, проститутка, убийца. Я выложу все о них, поскольку отлично умею говорить правду. Хранить секреты, лгать – к этому ведь тоже нужен талант. То и другое становятся привычкой, едва ли не пагубной зависимостью, которую невероятно трудно преодолеть даже в общении с очень близкими людьми, не связанными с тобой по работе. Вот, например, утверждение: никогда не доверяй женщине, которая открыто называет свой возраст. Если она не умеет хранить этот секрет, значит не сохранит и ваш.

Мне пятьдесят девять.

Когда я пришла служить в ФБР, там было не много специальных агентов-женщин, и Бюро пользовалось этим. Ростом около ста шестидесяти сантиметров, натуральная блондинка с телом подростка-чирлидера могла пригодиться для многих расследований, так что в отделе пошли на то, чтобы отказаться от повышенных требований. Бульшую часть своей карьеры я работала под прикрытием, играя роль наживки для торговцев людьми и сексуальных хищников в границах штата, а то и в международном масштабе.

На секретных заданиях я провела девять лет. Это почти на пять лет дольше обычного срока, после которого агенты сгорают либо теряют свои семьи. Дело в том, что я никогда не была замужем, у меня нет детей. Я могла бы продержаться еще дольше, если бы не несчастный случай, в результате которого пришлось сращивать несколько позвонков. Могло быть и хуже – видели бы вы, что стало с лошадью.

Последствия операции сказались на здоровье: сделалось проблематичным выполнение множества обязательных требований – прыжки по крышам… способность уйти от ножевых ударов… стрип-танцы на коленях у клиента. Я могла бы оформить инвалидность, но была не в силах представить, на что похожа жизнь вне пределов Бюро. Так что вторую половину карьеры я посвятила расследованиям. А потом вышла на пенсию.

Нет, это не полная правда. Под конец я стала испытывать трудности в принятии решений. Так, в частности, пару лет назад в Тернервилле, штат Джорджия, я убила невооруженного преступника. Вопреки тому, что вам показывают в фильмах, спецагенты ФБР редко применяют оружие. Силовое решение приводит Бюро в замешательство. Вспомните инциденты в Уэйко или Руби-Ридж. Как агентам, нам уже не так доверяют, и защита может использовать это в суде, представляя нас негодяями, способными подкинуть улики или тенденциозно подать факты, лишь бы дело шло гладко.

По моему случаю назначили расследование. Его вела группа из Отдела профессиональной ответственности, которая сняла с меня все обвинения и вынесла вердикт: «полицейское самоубийство», иными словами парень вынудил меня пристрелить его. Гражданский иск родственников убитого отнял куда больше времени и денег. Это еще одна вещь, которую вы не увидите в кино. Безжалостный серийный маньяк имеет обширную семью, включая страдающую хромотой сестру, обучающую детей с особенностями психофизического развития. Любящая родственница будет доказывать, что ее подонок-брат – наидобрейший человек на земле.

Семья утверждала, что я застрелила несчастного из страха, что его не признают виновным. Они проиграли, но, выражаясь образно, во рту каждого имевшего к процессу отношение остался гадкий привкус. К тому времени карьера моя завершилась, и меня перевели на другую должность, направив в провинциальное отделение в Тусоне. И о нем все в один голос твердили: мол, милое местечко. Очень Сибирь напоминает, вот только жарко. Местного старшего агента я ненавидела и продержалась чуть меньше семнадцати месяцев, прежде чем подать в отставку, хотя именно этого от меня и ждали.

Вот теперь вся правда. Почти.

Первый год я отдыхала изо всех сил. Я вступила в Клуб книголюбов, но другие члены начали игнорировать меня, как только узнали, что книг я, вообще-то, не читаю. По совету терапевта попробовала заняться йогой. По его мнению, это должно было помочь мне от «вспышек раздражения». Оттуда меня изгнала инструктор бикрам-йоги после того, как попыталась запретить мне пить воду в душном помещении с температурой плюс тридцать восемь градусов[1]. У меня одной, что ли, «вспышки раздражения»? Намасте[2] моей заднице!

Однако в гимнастический зал я продолжала ходить каждый день, чтобы поддерживать себя в форме. Это было абсолютно необходимо, учитывая специфику моей работы. Нужно уметь импровизировать и быть гибкой. Я брала уроки спецподготовки у инструктора «Морских львов». Его звали Бакстер. Это имя, фамилию не помню. Мы были очень близки, и мне он казался верхом благоразумия – для специально обученного убийцы. Всякий раз, когда представляю Черного Оперативника Бакстера, он выпаливает тупые шутки на тему, как мне использовать в качестве оружия ложбинку меж грудей или ягодиц. Впрочем, Бакстера уже нет – погиб.

По зрелом размышлении, я как малыш в том фильме: у меня среди знакомых больше покойников, чем живых[3].

И еще о моей отставке: я чувствовала себя так, будто остаюсь тайным агентом, работаю по легенде и временно играю роль Женщины-Определенного-Возраста-С-Юго-Запада. Если кто спрашивал, чем занималась раньше, я отвечала, что расследовала случаи нарушений авторских прав. Это всегда убивало разговор, потому что все хоть раз да копировали пиратское видео.

Я по-прежнему способна слиться с любой средой, в которую попадаю, раствориться на заднем плане, с радостью преуспевать в том, о чем другим женщинам моих лет страшно даже подумать.

Вот такая я. И вот что я скрывала от соседей, от моего нового любимого мужа, а порой и от себя самой. Да и кому может нравиться женщина, способная убивать голыми руками? Как я уже говорила, отставка не решила эти проблемы. Вот разве что – тоже по совету терапевта – я прослушала курс по буддизму в университете. Там и встретила Перфессера. И как следствие, вскоре после этого перестала навещать терапевта.

Притяжение возникло почти мгновенно. Во время первой лекции я наблюдала за эмоциональным и сильным доктором Карло Ди Форенца: он вышагивал взад-вперед перед аудиторией, как тигр в клетке, который сожрал далай-ламу. В середине обзора циклической природы кармы одна из девушек в топике, выдавливающем ее будто пасту из тюбика, спросила:

– Вы хотите сказать, что «куда бы ты ни шел, ты уже там»?

Профессор застыл на месте, поморгал, не поворачиваясь к говорившей. Тигр, отвлеченный москитом.

– Вопреки тому, что написано на наклейке на бампере, – с подчеркнутой медлительностью подала голос я, – это не совсем точное определение.

Карло наконец повернулся к аудитории и нацелил на меня взгляд. От его ухмылки побежали мурашки.

– Продолжайте, – предложил он.

– На собственном опыте знаю: требуется почти год, чтобы догнать себя. Так что, пока ты в движении, нет нужды беспокоиться.

Мужчина снова заморгал. Я ожидала снисходительного комментария. Он вновь усмехнулся.

– Кто вы? – спросил он, сделав ударение на «вы».

– Меня зовут Бриджид Куинн, – ответила я.

– Бриджид Куинн, давайте обсудим это за обедом.

Почти все студенты захихикали. Только Топик выглядела раздосадованной, что ее предпочли немолодой женщине.

– Думаю, едва ли это возможно в разгар занятий, – заметила я.

– Какого черта! – фыркнул он. – По окончании этого семестра я ухожу на пенсию.

В те дни он держался со мной намного резче. А я была с ним намного откровеннее, пока не поняла, что влюбилась еще в наше первое свидание. Позже, когда накатит слабость, я буду вспоминать это свидание.

В течение года я вышла замуж за Карло Ди Форенца и переехала из своей квартиры в его дом с видом на горы Каталина на севере города. Дом был декорирован покойной женой Карло, Джейн, в стиле моей сумасшедшей тетушки Жозефины. Иными словами, красные абажуры с бахромой и бельгийские искусственные гобелены с изображениями единорогов. На просторном заднем дворе статуя сидящего на скамье святого Франциска в натуральную величину. Меня это устраивало, поскольку сама я никогда не украшала свое жилье. Кроме того, это соответствовало тому типу человека, на которого мне хотелось походить. Словно готовая суперобложка для книги.

Дом шел в комплекте с парой мопсов – что-то вроде помеси Петера Лорре[4] со свиной сосиской. Собак Карло подарила Джейн перед самой смертью от рака пять лет назад: она решила, что после ее ухода забота о животных даст мужу цель в жизни. Мы всё собирались дать им клички.

Но лучшей частью моих перемен был сам Карло.

Это все – я имею в виду свадьбу – произошло настолько быстро, что в голове звучал голос матери, шепчущей одну из своих банальностей: «Женишься на скорую руку да на долгую муку». Но мне так хотелось. Признаюсь, тогда я не была ни в чем уверена, ведь с Карло мы едва познакомились. Однако, поскольку сравнивать мне было особо не с чем, новый образ жизни пришелся вполне по душе. Кто-то скажет, что этого недостаточно для выстраивания хороших отношений, но я точно знала: настало время оставить жестокость в прошлом и отдать все силы на освоение роли идеальной жены. Да, идеальная жена – это женщина, которой я теперь стану.

Карло старался не спешить. Он привыкал не подкрадываться и не обнимать меня сзади. Класть ладонь мне на щеку так нежно, чтобы я прижималась к ней, а не напрягалась. А еще никогда не пытался вытянуть причины моего поведения «бей или беги», и я уверена, что он внутренне согласился: лучше ему не знать. Я понемногу отмякала, учась доверять ему. Жизнь казалась идеальной, за исключением тех моментов посреди ночи, когда меня вдруг переполняла тревога, а сердце начинало колотиться в привычном ужасе от мысли, что он бросит меня и я потеряю все, что наконец обрела.

Этот первый год мы занимались любовью, выгуливали мопсов, соблазняли друг друга нашими любимыми блюдами (его – суши, мои – индийские), смотрели фильмы – во мне неожиданно проснулся интерес к психоделическим работам независимых студий, Карло же с удовольствием поглощал картины, где все взрывалось, – и собирали камни.

Коллекционирование камней и минералов, можно сказать, мое хобби. Симпатичные камни не менялись и не умирали у тебя на руках. Мое любимое местечко для поиска – безлюдное высохшее русло реки примерно в полумиле от дома, под мостом, по которому бежит шоссе Голдер-Ранч-роуд. В сезон летних муссонов сумасшедший ливень, выплеснув в пустыню все тридцать сантиметров годовой нормы осадков за несколько месяцев, обрушил столько камней с окрестных гор – собирай не хочу.

В тот день в начале августа я самостоятельно дошла до пересохшей реки, наполнила рюкзак почти десятью килограммами всего, что выглядело нестандартно и красочно, и потащилась обратно в гору, чувствуя небольшое головокружение и слабость от сорокаградусной жары, но довольная трофеями.

А вскоре показался наш задний двор на восточном краю ранчо «Черная лошадь». Мы – недавняя «аномалия», окруженная коренными обитателями пустыни. Людьми с лошадьми. Людьми, живущими в трейлерах и готовящими в них стряпню на метане. Когда идет дождь, отчетливо слышен запах навоза. И иногда трейлеры взрываются.

Думаете, я тут критику развожу? Проведя бульшую часть жизни в городских квартирах, я искренне полюбила эту деревенскую местность так, как можно полюбить сгорбленного старенького дядюшку, который рассказывает интересные вещи о войне. Полюбила запах конского навоза и редкий крик осла, принесенный ветром невесть откуда, или навевающий воспоминания отрывистый звук выстрела со стороны стрелкового клуба «Пима».

Однако, как я уже говорила, из всего этого мне милее был мой Карло. Высокий, как Линкольн, с легким итальянским акцентом, римским профилем, скорбными глазами Аль Пачино и – словно в противовес им – улыбочкой негодника.

Когда я приволокла рюкзак на кухню и вывалила камни в раковину, Карло готовил «сок для колибри»: вода и немного порошка клубничного цвета. Я не просила, но он повесил кормушку на белую колючую акацию на переднем дворе. Теперь из окна своего кабинета я могла наблюдать за птичками.

Вид мужа, укрепляющего кормушку ради моего удовольствия, заставил сердце… переполниться от волнения, – наверное, избитые слова, но для меня это абсолютно новое чувство.

Подобная реакция может показаться чересчур сильной для человека, всю жизнь с восторгом наполняющего поилку для птиц. Если вы вели относительно спокойную мирную жизнь, вам вряд ли удастся прочувствовать значение этого события так, как ценю это я. Не понять, каково существовать день за днем с таким трепетом в груди, словно внутри скрипичная струна, периодически дрожащая и звучащая. Теперь струна молчит, поскольку мелодию рождала угроза насилия, а она в прошлом.

Я жила в мире с мужчиной столь великодушным и чутким, что он поил супом колибри. Что, выглядит слишком вычурно? А мне плевать.

– Что ты мне принесла? – Карло наливал сок в прозрачный пластиковый контейнер. Низкий голос и блеск в глазах придавали вопросу двусмысленность.

– Перфессер, всего лишь кучку симпатичных камушков. Ну-ка, признавайся: а ты чего ждал?

Я повернулась к раковине, выгрузила камни, сполоснула их один за другим и разложила, не вытирая, на темной гранитной разделочной полке для осмотра Карло.

Влажные, они ярче заиграли красками: приглушенный кроваво-красный, ванильное мороженое, круглый и крапчатый пестро-зеленый, как яйцо динозавра, переливчато-серебристый в черную крапинку. Мы открыли цветной атлас минералов юго-востока США, чтобы разобрать наш «улов».

Карло был таким же геологом, как и я. Прежде чем стать профессором философии и до женитьбы на Джейн, он какое-то время служил католическим священником. Святой Отец доктор Карло Ди Форенца мог объяснить как лингвистическую философию, так и сравнительную религию настолько легко, что все понял бы даже в принципе неспособный к обучению двустворчатый моллюск.

Карло и я сидели рядышком у разделочной столешницы – тощей фигурой он нависал над камнями, словно жираф, защищающий детеныша. Его тонкие пальцы легко касались разноцветной гальки: он с восхищением любовался каждым камнем в отдельности.

– Пудинговый камень, – объявил он, показав на рисунок в книге. – Видишь кварцевые включения? Могу представить невероятный мегавсплеск тепла, что расплавил гранит в сироп, в котором смешались эти элементы. А затем резкое падение температуры, соединившее каждый отдельный минерал в единую массу. Бриджид, замечательно. О, ты нашла еще и с вкраплениями меди.

Я склонилась чуть поближе. «Включения», «мегавсплеск», «сироп», «вкрапления» – мне кажется или Карло говорит о миллиардах лет геологической активности так, будто это была одна горячая ночка секса? Плюс меня возбудили движения его пальцев, которыми он поглаживал камни.

Геоэротика подействовала на нас обоих. От поглаживания камней мы перешли к ласканию пальцев друг друга, прикасающихся к камням. Затем я начала лизать его пальцы, а после Карло замурлыкал «Bella, Bella». Так он называет меня, находясь в романтическом настроении, и мне не важно, приговаривал ли он так же раньше или начал сейчас (дабы не назвать меня случайно Джейн), потому сердце подсказывало: Bella – теперь это я. Вот как чувствуешь, когда за плечами долгая жизнь без самообольщения.

Ему было все равно, что я не успела принять душ. Мы соскользнули со стульев на один из искусственных иранских ковров Джейн. Турецких. Восточных. Какая разница. И стали целоваться. Но на нас глазели мопсы, и процессу занятия любовью на полу не хватало привычного шарма. Мы перебрались в спальню и отбросили в сторону атласное стеганое одеяло Джейн, розовое с голубой отделкой.

Секс был захватывающим – но не волнуйтесь, описывать детали я не собираюсь. Возможно, вы моложе меня и вам не понравится думать о том, как кто-то, не принадлежащий вашему поколению, занимается любовью. Подобная картина может показаться неловкой, вульгарной либо комичной.

Для нас с Карло это не было ни первым, ни вторым, ни третьим.

Потом он задремал, как всегда, а я без слов благословляла его за то, что пустил меня в свой нормальный мир и позволил жить там. За то, что подарил мне эту новую себя, отличную от той, что определяли образы женщин, которыми я была прежде.

Однако благодарность за настоящее неизменно сопровождалась воспоминаниями о минувшем. Вот о чем я частенько размышляла: Пол, добрый овдовевший Пол, с виолончелью и трюфельным маслом, с двумя розовощекими дошколятами – Пол был отвергнут мной, несмотря на все его старания. Возможно, потому, что однажды он очень проникновенно и мягко, с искренним убеждением, что я неспособна почувствовать боль, сказал: «Бриджид, видишь? Ты неотрывно смотришь в бездну безнравственности, и рано или поздно она начнет глядеть на тебя в ответ. Бездна – там, где ты жила так долго, и тебе не уйти от нее никогда. Мне страшно жить там с тобой. Я не могу доверить тебе моих детей».

Я по-прежнему смертельно боялась думать о том, что могу разрушить наши с Карло отношения, подобно тому, как уничтожила связь с Полом, – и отдавала себе отчет, что всеми силами буду стараться не допустить этого.

Пол был последним мужчиной, с которым я пыталась откровенничать. Двадцать два года назад. И до сих пор гадаю, как я умудрилась оставить ту фотографию места преступления на кухонном столе. Никак не ожидала, что дети наткнутся на нее.

Глава 2

Пол был прав: прошлое не умирает. Черт, оно даже не покрывается морщинами.

Примерно через неделю после нашего «секса с камнями», я, утонув в подушках, коими был без меры завален парчовый диван Джейн, прихлебывала кофе из сувенирной чашки «Большой каньон», трофея одного из их с Карло совместных отпусков, и размышляла, как же мне заставить себя испечь что-нибудь – печенье, например, или еще что. Я листала одну из кулинарных книг Джейн, и на меня веяло ее запахом – легким ароматом меда и муки, – и задавалась вопросом: одобрила бы она меня? Частенько я ловила себя на мысли хоть разок запустить свою электронную почту, ввести [email protected] и спросить ее.

Мои размышления прервала «Маленькая ночная серенада» – мелодия дверного звонка, и я скривилась от отвращения. Ненавижу музыку, но перепрограммировать звонок мне не под силу.

На переднем крыльце стоял Макс Койот. Помощник шерифа Койот был наполовину индейцем племени паскуа-яки и наполовину антропологом из Университета Колумбия – по материнской линии. Мы с ним работали вместе по нескольким делам, когда я еще числилась в Бюро. В отличие от многих работников правоохранительных органов, он не считал, что агенты ФБР поголовно придурки, и это было одной из причин, по которой я осталась в этих краях. Мы сделались в каком-то смысле друзьями: как-то раз после изрядного количества «Кроун рояла» я даже рассказала ему о Поле, но это не было приглашением к ужину.

Мопсы резвились и тявкали.

– Эй, ребята, это всего лишь ваш дядя Макс, – сказала я, открывая сетчатую дверь.

– Карло дома? – спросил он, заходя и спокойно осматриваясь: так делаешь, когда знаешь людей достаточно хорошо и уверен, что принесенный тобой шум не причинит им беспокойства.

– Проверяет стоимость джина в «Уолгринз». Ты заглянул на партию покера или пофилософствовать?

Макс и Карло познакомились на домашней вечеринке, сразу нашли общий язык и стали, может, даже лучшими друзьями, чем Макс и я. Раз в месяц они собирались вместе и делились друг с другом тем, что знали о Бертране Расселе и Техасском холдеме[5]. Макс обладал прекрасным системным мышлением. Карло неизменно проигрывался до нитки.

Сегодня Койот не ответил сразу, а помедлил, нагнулся, почесал большим пальцем каждого благодарного мопса меж выпуклых глаз, сдвинул в сторону одну из двух слишком ярких пурпурных подушек, вытянувшихся вдоль спинки дивана, и уселся. Он бывал здесь часто и уже не стал потешаться над павлиньими перьями Джейн в восточной вазе, а взял в руки поваренную книгу, что я листала, и понюхал пятно на рецепте хлебного пудинга.

– Как твои успехи в выпечке?

– Меня по-прежнему приводят в уныние ингредиенты типа «крем фреш». – Я забрала у него книгу, с хлопком закрыла ее и отложила на кофейный столик. Что-то в Максе заставило меня остаться стоять. – Хватит темнить, выкладывай.

Он вздохнул, сделал несчастное лицо, но это выражение было его «по умолчанию», так что я пока еще не слишком встревожилась.

Не слишком. Прожив столько в мире, где новости, как правило, были дурными, я спросила:

– А зачем тебе надо знать, где Карло?

Хмурый и собранный, словно на задании, Макс опять проигнорировал вопрос. Он протянул руку поочередно к каждому из мопсов, атаковавших его с флангов. У меня шевельнулось странное чувство, что он словно прикрывается ими на случай, если я в него чем-нибудь швырну.

– Мы задержали серийного убийцу, – наконец ответил он.

Я столько лет пробыла «в деле», но эти слова, как и прежде, привели нервы в легкий трепет.

– Великолепная работа. Кто?

Он заговорил… осторожно, как бы с опаской, напомнив актера, еще не до конца вызубрившего роль:

– Дальнобойщик, зовут Флойд Линч. Пограничный патруль подобрал его пару недель назад на девятнадцатом шоссе милях в семидесяти от границы. Он шел в Лас-Вегас с грузом видеопокер-автоматов. Стандартная проверка документов, но с ними была собака-кадавр, которая подняла тревогу… В машине нашли тело женщины.

– В трейлере?

– Нет, трейлер с покерными автоматами оказался чист. Тело обнаружили в кабине. Управление шерифа и ФБР вызвали на место.

– Труп опознали?

– Еще нет. Дальнобойщик говорит, она нелегальный иммигрант.

С помощью собак обычно отыскивают иностранцев, которые пытаются пересечь пустыню. Пока он переводил дух, мой мозг напряженно работал. Я пыталась вычислить, почему с этим рассказом Макс пришел именно сюда.

– Теперь припоминаю. Кажется, я видела это в новостях. Дело быстро заглохло.

– Вроде как по вине ФБР.

– Но это случилось две недели назад.

– Расследование Бюро забрало себе.

– У него были приводы в полицию?

– Ни одного. Кроме штрафа за нарушение ПДД, никакого криминала.

– Хочешь диет-колы? – Не дожидаясь ответа, я прошла через просторную комнату в кухню и достала из холодильника две банки. – Я так понимаю, ты здесь, потому что жертва имеет какое-то отношение ко мне?

Макс помолчал, а затем, проигнорировав мой вопрос, продолжил:

– О самой жертве информации немного. Тело мумифицировано.

– «Все чудесатее и чудесатее». Запах сильный?

– Нет.

Я кивнула, делая мысленную пометку пополнить запасы сельдерея, прежде чем закрыла дверцу холодильника.

– Он признался в ее убийстве?

– Поначалу нет. Сказал, что нашел тело прямо на обочине, что одежда на трупе была в лохмотьях, обувь уже украдена, что это нелегальная иммигрантка, которая не смогла пересечь пустыню. Он сказал, что просто «пользовал» ее.

– «Пользовал». Мерзость.

Однако ничто из услышанного не объясняло, почему помощник шерифа так подробно все это мне выкладывал. Не говоря уже о том, зачем вообще это делал. Мог бы просто как-нибудь позвонить в свободную минутку и рассказать, а не приходить специально. Сбоку на моей шее дернулся нерв. Я протянула банку с колой Максу и открыла свою, но все еще не могла заставить себя сесть.

– Из того, что я слышала, на дело серийного убийцы не тянет. Жертва одна, он отрицает, что убил ее. – Не было нужды говорить Максу, что это тянет лишь на тяжкое уголовное преступление четвертого класса – надругательство над трупом. Скромный тюремный срок. – Не возьму в толк, какое, к черту, это имеет отношение ко мне? – Я отпила из банки.

– Когда криминалисты проверили машину, они нашли тайник с альбомом для вырезок и журналами. – Здесь Койот, как мне показалось, взвесил свои слова более тщательно, если это было возможно. – И с открытками.

Немного колы пролилось на ковер Джейн: моя рука дернулась.

– Адресованными, надписанными? – спросила я.

Он покачал головой. Я пожала плечами:

– Куча народу покупает открытки. Даже дальнобойщики.

Он шумно вздохнул и сказал:

– Все журналы были со статьями об убийствах на Шоссе шестьдесят шесть.

«Шоссе-66». Самое крупное в моей карьере дело об убийствах на сексуальной почве. Дело, закрыть которое мне не удалось. Дело, в котором я потеряла молодого агента, ставшего последней известной следствию жертвой убийцы. И единственной, кого так и не нашли. Мне не хотелось задавать напрашивающийся вопрос – тот, на который я семнадцать лет мечтала ответить. Вместо этого я сказала:

– А, фанат. Этот, как, ты сказал, его имя?

– Флойд Линч.

– Он мог быть фанатом: даже у серийных убийц есть фанаты.

– Похоже, журналы в самом деле повлияли на него. Знал он много, в том числе имена жертв.

– Все это говорили в новостях.

– И писали в журналах: «Я перерезал ей ахиллесово сухожилие, чтобы она не смогла убежать, я изнасиловал ее, потом задушил медленно и почувствовал, как податлива косточка в ее горле…»

– Это тоже было в новостях. К тому же он мог и нафантазировать, что-то добавить от себя.

– «…я отрезал ей правое ухо».

А это уже ломало версию, которую я выстраивала. Никто, кроме правоохранительных органов, не знал, какие были у киллера трофеи. И отрезанных ушей так и не нашли.

– Такие подробности мы скрывали, – призналась я.

– Вот что мне рассказали. – Нервничая все заметнее, Макс поерзал на диване и прочистил горло.

Голос его, однако, зазвучал мягко и спокойно. Ненавижу, когда так делают. Это недобрый знак.

– Бриджид, потом, когда криминалисты сказали Джорджу Манрикесу, мед…

– Знаю, судмедэксперту.

– …о журналах, он поднял дело и сопоставил факты с результатами осмотра тела, которое обнаружили в машине. Несмотря на мумификацию, он определил наличие сломанной подъязычной кости, перерезанного ахилла, отсутствие правого уха – все это было там. Modus operandi налицо.

– Мумия в грузовике, – сказала я.

– Все как у жертв Шоссе шестьдесят шесть, – кивнул Макс.

Не в состоянии найти другое объяснение, я наконец задала вопрос, а сердце забилось в ожидании.

– Это она? Ее мумия в грузовике?

Ответ принес облегчение и разочарование.

– Нет. Это не тело Джессики Робертсон. По крайней мере согласно показаниям Линча.

– Ох, – выдохнула я коротенькое, пустое, ничего общего с «Ох!».

Так близко к тому, чтобы найти Джессику спустя столько лет, и… Нет, это не она. Как в тумане я добралась до кресла-релакс напротив дивана и упала в него – ноги отказали служить.

И тут помощник шерифа добавил чуть более поспешно, чем прежде:

– Но Линч утверждает, что может отвезти нас и показать, где она.

Даже на фоне уже озвученных сенсаций я не верила тому, что слышу.

– Что, он вот так просто взял и сознался?

– Его посадили в бокс и предложили жизнь.

– Отморозок заключил сделку со следствием? – Скрипичная струна, о которой я уже начала забывать, завибрировала в груди, и я почувствовала, как закипает ярость. – Где она? – Я была готова хватать свою сумку.

– Утверждает, что в брошенной машине. По старому проселку, в сторону Маунт-Леммон.

– Ее отцу уже сообщили?

Интересно, кто-нибудь задумывался о моей реакции? Завершив свою миссию и видя, что я не беснуюсь, Макс расслабил спину и позволил мягкой обивке дивана немного втянуть себя.

– Не переживай. Прежде чем сделать это, мы дождемся подтверждения данных экспертизы, но сказать тебе надо было уже сейчас. Принимая во внимание причастность… Я говорил со спецагентом по этому делу, с Лаурой Коулмен, знаешь такую?

– Виделись, когда я работала в филиале в Тусоне. Вроде ее специализация – мошенничество.

– После твоего ухода она перешла в отдел убийств. Это ее идея известить тебя и подключить Дэвида Вайса.

– Вайс уже в курсе?

Мой тон, по-видимому, к этому моменту уже потерял напряженность, и Макс сделал усилие выбраться из подушек, сесть прямее и вернуть голосу спокойствие.

– Да. Поскольку в том деле он был профайлером и составлял психологические портреты. Сегодня вечером он вылетает, чтобы провести тест на невменяемость, дабы мы могли быть уверены, что у нас на руках есть все основания для пожизненного заключения без права освобождения.

– Хочу съездить на место, где обнаружили труп, – сказала я.

Однако, прежде чем Койот ответил, я услышала, как поднимается гаражная дверь, а оба мопса слетели с дивана и бросились встречать хозяина. Низкий голос Карло донесся со стороны кухни:

– Милая, «Тэнкерей» оказался на десять долларов дороже, чем «Сэм клаб», так что я просто взял кое-какие мелочи, собачий корм и салями. – Карло остановился, завидев Макса и меня, уставившихся на него, словно нас застигли за попыткой что-то спрятать. Собственно, так оно и было.

– В «Уолгринз» продают салями? – удивилась я.

– Привет, Макс, – поздоровался Карло.

– Здорово, Карло.

– Что-то стряслось? – спросил муж.

Макс открыл было рот, но я, желая поберечь мужа, опередила. Со скоростью коленного рефлекса.

– Все отлично, дорогой. Макс просто заглянул поплакаться, что соскучился по покеру и философии.

Глава 3

Жертв на день нашей с Максом беседы официально насчитывалось шесть, если не брать во внимание найденную в грузовике мумию. Перед Джессикой было пять убийств, все девушки от девятнадцати до двадцати трех, их нагие тела были небрежно брошены на обочине или около дороги номер 40 внутриштатной автодорожной сети, которую обычно называли «Шоссе-66». Очень много народу путешествовало автостопом по нему – знаменитому шоссе от Чикаго до Лос-Анджелеса, – нечто вроде Аппалачской тропы, только асфальтированной. Девушки, которых убили в течение пяти лет, не смогут похвастаться, что преодолели этот маршрут.

Преступник орудовал между Амарилло, штат Техас, и Флагстаффом, штат Аризона, и убивал по одной красотке каждое лето. Так он проводил отпуск.

К заключению, что их всех убил один и тот же человек, пришли, поскольку почерк был уникален. Перерезать ахиллесово сухожилие, чтобы предотвратить побег, изнасиловать (с презервативом – а значит, экспертиза ДНК бесполезна), медленно задушить и отрезать у мертвой правое ухо – как сувенир, который поможет ему впоследствии вспомнить событие. Затем на другой дороге выбросить тело – иногда в нескольких милях от предполагаемой посадки жертвы в машину, а иногда и в сотнях миль от него, – чтобы труп нашли на следующую ночь. Некоторые из этих фактов прессе не сообщались, для простоты распознавания подражателя или разоблачения ложного признания того, кто хотел покрыть другой грех или получить славу убийцы без лишней суеты. Таких людей находились единицы, и кое-какие детали им были известны, но всего они знать не могли. Вот почему я задавала все эти вопросы Максу о Линче. Никто из задержанных ранее не говорил нам об отрезанных ушах.

Машина, которую использовал убийца, каждый раз бралась в прокате на разные имена и впоследствии оставалась брошенной где-нибудь далеко от тела. Когда автомобиль находили, можно было с уверенностью утверждать, что она являлась непосредственным местом преступления: кровь на полу под пассажирским сиденьем, где он перерезал жертве сухожилие, и на заднем сиденье, где он насиловал ее и срезал ухо.

Я была буквально одержима этими убийствами, как, пожалуй, и почти всеми делами о серийных преступлениях. После второго трупа я в течение года уже с трудом могла заставить себя думать о чем-нибудь ином и, как только близилось очередное лето, нетерпеливо ждала нового сезона охоты с равной долей страха, что объявят о новой жертве, и надежды на поимку убийцы.

Можно что угодно говорить о профессиональной беспристрастности. Однако на самом деле одержимость не познаешь, пока у тебя не отнимут кого-то из своих. Никогда не прочувствуешь смерть, пока она не унесет того, кого ты знаешь.

Вдобавок к больной спине, из-за которой меня признали негодной для работы секретным агентом, я стала слишком стара для правдоподобного исполнения роли автостопщицы. Но Джессика, только что окончившая академию и такая же, как я, миниатюрная, могла сойти за четырнадцатилетнюю беглянку. Она была моей ученицей. Вайс и я тренировали ее. Мы оба учили ее, чту именно говорить подонку, как защищаться от него. В то лето я убедила себя, что она готова играть с бешеными собаками. Было ли это правдой? Или мне просто слишком сильно хотелось поймать того парня?

* * *

Так странно, но на следующее утро мне вдруг взбрело в голову накрасить губы. Я сказала Карло, что просто собираюсь на прогулку по приглашению Макса. Поэтому, когда в полседьмого три жутко официальных автомобиля остановились напротив дома забрать меня, взгляд Карло, понятное дело, излучал любопытство. Я прихватила свою тросточку для ходьбы и обыкновенную летнюю сумку с двумя длинными ручками – достаточно объемистую, чтобы пронести контрабандой мексиканца, но в данном случае в ней оказалась лишь пара бутылок воды, – принародно чмокнула Карло и направилась по дорожке к машинам знакомиться.

Довольно высокая молодая женщина, несмотря на жару, в темном, установленного образца костюме ФБР поднялась с пассажирского сиденья средней машины и, замерев, как богомол, приветствовала меня уверенным рукопожатием и пристальным взглядом – из тех, что непременно заставляют подумать о том, что вы чего-то не знаете.

– Агент Лаура Коулмен, веду это дело, – представилась она. – Агент Куинн, очень рада снова видеть вас.

Мне пришлось по душе, как она назвала меня «агент Куинн», хотя я давно комиссована. Как еще один знак уважения или же оттого, что я шла с тросточкой для ходьбы по пересеченной местности, она раскрыла передо мной заднюю дверь машины. Для вылазки я выбрала полукомбинезон защитного цвета и хлопчатобумажную блузку без рукавов, а температура тем временем перевалила за тридцать, и Коулмен сдалась: сняла пиджак, прежде чем залезь обратно в салон.

Третьим транспортным средством – позади нашей машины – был минивэн криминалистов. В первой же везли Флойда Линча. Знаю, не следовало мне этого делать, но, прежде чем забраться в джип, я приблизилась к машине, где на месте водителя сидел судебный исполнитель. Стекло пошло вниз, и наружу высунулась рука.

– Роял Хьюз, государственный защитник, – раздался голос.

– Я догадалась. Бриджид Куинн.

Хьюз ослепил зубами в довольной метросексуальной улыбке и зачем-то понизил тон:

– Я в курсе.

Продувная бестия.

На заднем сиденье за защитным экраном, в наручниках и в оранжевой тюремной одежде сидел Флойд Линч. Стройное, но вялое тело, вьющиеся каштановые волосы, нос уточкой и маленькие большевистские очки. Под сорок, но явно потрепанный жизнью. Больше похож на бухгалтера, чем на серийного убийцу, но, говорят, они все такие, не правда ли? Вот только глаза… Никакое ребячливое очарование не могло замаскировать равнодушие безжизненных глаз рептилии, если вы знаете, кто перед вами. Мужчина взглянул на меня с таким же любопытством, с каким через стекло, словно змею в зоопарке, рассматривала его я. Затем он чуть скривил рот, резко дернул головой в мою сторону и отвел взгляд. Меня подмывало постучать по стеклу, но, почувствовав, как обоих мужчин на передних сиденьях стала беспокоить моя близость, я удержалась.

С этого момента я твердо знала, что он убил всех семерых женщин, включая найденную у него в грузовике. Этот человек издевался над ними, насиловал и смотрел в глаза, оставляя надежду на жизнь, пока медленно душил, а сейчас собирался показать нам последнее место преступления. Из-за предложения показать нам место захоронения тела не будет справедливого возмездия за всю боль, что он причинил жертвам, и тем, кто любил их. Джессика Робертсон могла сыграть роль его билета на эшафот. У нее он жизнь отнял, а себе свою – выторговал, и я уверена, единственной реакцией Джессики на это, как и моей сейчас, была бы ненависть.

Мне хотелось, чтобы Флойд Линч умер шесть раз, медленно и мучительно, но вместо этого, благодаря намечающейся сделке, ему светило пожизненное заключение, и видно было, насколько он доволен. Я вообразила, как подношу к окну пистолет, как летят ему в лицо осколки стекла вместе с пулей. У меня слишком буйная фантазия. Воображение временами усмиряет бессильный гнев на несправедливость нашей правовой системы.

Из джипа со стороны водителя высунулся Макс и показал на открытую заднюю дверь:

– Бриджид, садись, криминалисты уже выезжают.

Я забралась на сиденье и оказалась рядом с Зигмундом, также известным как доктор Дэвид Вайс. Мы молча переглянулись. Не знаю, что увидел он, но за те пять с немногим лет, как я покинула Бюро, Зигмунд слегка постарел. В бороде появилась седина, волосы в ушах не мешало бы постричь, грудью сделался живот, и явно пора менять размер рубашек. Он символизировал для меня самое трудное и самое хорошее время, проведенное в Бюро, все ночные кошмары и стал едва ли не близким другом.

Одолеваемая сумбуром эмоций от того, что нам предстояло в этот день увидеть, я хотела было обнять его. Но обстоятельства и присутствующая компания делали это неуместным, и я, пристегнув ремень, проговорила сдержанно и мягко:

– Зиг, рада видеть тебя.

Его глаза мерцали с расстояния в миллион световых лет – в такие моменты мне всегда представлялось, что он инопланетянин, который находит нас всех чертовски очаровательными. Уверена, он понимал, что я чувствую, но был внимателен, осторожен и не выражал симпатии или привязанности, зная, что именно это я и не приму.

– Стингер, привет, – сказал Зигмунд, и то, что он так просто произнес придуманное им же прозвище, заставило меня отвернуться, а затем склониться к переднему сиденью.

– Без Тройки? – спросила я Макса.

– И без камер.

Старшего ответственного агента тусонского Бюро Роджера Моррисона прозвали Тройкой за то, что он постоянно носил жилет с костюмами начала девяностых, не понимая намеков, что подплечники давно вышли из моды. Комментарий Макса «без камер» относился к хорошо знакомой способности этого человека чуять целлулоид пленки и сразу же появляться там, где возникала бригада новостей.

Я сидела за спиной Коулмен, поэтому не видела ее реакции на издевки над боссом. Макс тронул машину, и наш маленький жуткий караван направился к хребту Саманьего гор Санта-Каталина.

Глава 4

От нашего дома до вершины Маунт-Леммон полтора часа на машине, если ехать по отлично асфальтированному шоссе с южной стороны. Нам же предстоял путь более долгий – с севера, по старой, в выбоинах и кочках проселочной дороге. Пока мы двигались по 79-му шоссе, огибая хребет Саманьего, Коулмен хранила молчание. Я не ощущала каких-то мрачных флюидов – просто она была напряжена и сдержанна. Зигмунд тоже помалкивал, но был, по-моему, более спокоен, глядел в окно, любуясь суровой красотой пустыни. Я называла ему, что знала: мескит и опунция; ферокактус пурпуровый, увенчанный ярко-розовыми, большими, с кулак, цветами; фукьерия, щеголяющая зелеными листочками, появившимися после дождя, и красными вымпелами соцветий; белоголовые гигантские кактусы сагуаро. Год назад я понятия не имела, что как именуется, но в прошлом месяце Карло подарил мне на день рождения справочник-путеводитель по Аризоне и бинокль.

Я пыталась поболтать ни о чем с Максом и Лаурой Коулмен, не очень успешно, затем плавно перевела беседу на тему места преступления, куда мы все хотели поскорее попасть.

– Так вы сами-то видели машину, о которой говорит Линч? Как она туда попала? – спросила я Койота.

В отличие от большинства из нас, Макс родился и вырос здесь.

– Когда я учился в школе, у нас это было что-то вроде обряда инициации, посвящения – забраться в ту машину и остаться на ночь. Никто не знал, когда и кто ее бросил. Похоже, сорвалась с дороги и проползла девять метров вниз к высохшему ручью, но не перевернулась. Водителя так и не нашли. Мы садились в кружок и рассказывали страшилки о шофере, который возвращается забрать машину, пили пиво, курили травку. Вот и все, что я знаю.

– И никто внутрь не заглядывал? – приставала я.

– Не только заглядывали. И сидели в ней. Двадцать лет назад. Ребята перестали туда ходить – компьютерные игры интересней. Легко представить, что за последние пятнадцать лет никто туда и носа не совал.

– Зарегистрирована?

– Фамилию не помню, человек не из Аризоны, и, как я уже сказал, его так и не нашли – ни живым, ни мертвым. Местная тайна.

И тут начались колдобины. Коулмен попыталась что-то сообщить о Флойде Линче, но из опасения прикусить язык вынуждена была замолчать. А я пожалела, что еще разок не сбегала в туалет перед отъездом.

Мы все молчали, трясясь на ухабистой дороге, ползущей вверх по склону горы: здесь, где климат уже более умеренный, вместо привычной к засухе растительности долины нас встречали сосны.

Спустя приблизительно две трети пути к вершине Коулмен показала на машину впереди и сообщила, что Линч поднял руки в наручниках, о чем-то сигнализируя. Через секунду-другую все три автомобиля выстроились в линию на узком выступе правой обочины дороги.

Криминалисты оперативно доставали из фургона оборудование, два мешка для тел и стропы, чтобы спустить все вниз к руслу, а мы наблюдали и ждали. Линч описывал Коулмен форму кактуса с восемью длинными «руками», торчащими во все стороны, и обнажение скальной породы – ориентиры, с помощью которых он отыскал место.

Макс представил меня и Зигмунда судебному исполнителю Акселю Филипсу, серьезному мужчине с большим ружьем. Филипс ответил вежливо, однако рукопожатиями обменяться не предложил. Можно сказать, все внимание он уделял Линчу – выполнял свою работу. Когда эксперты подошли к нам с оборудованием, я узнала старшего из них, с которым как-то виделась на расследовании, – Бенни Касселя и другого, помоложе, – напарника Бенни, представленного нам как Рэй-как-там-его. Было очень сложно переключить внимание на кого-то, кроме Линча. Уверена, Зигмунд наблюдал за мной.

Спуск к высохшему ручью оказался крутым, и я похвалила себя за то, что взяла тросточку, поэтому мягко отвергла предложенную Максом руку, когда поскользнулась на гальке. Линч поинтересовался, не снимет ли судебный исполнитель с него наручники, но получил отказ. Филипс лишь чуть изменил угол наклона ружья, чтобы пристрелить своего подопечного, если придется, и в то же время не терять равновесия. «Надеюсь, пушка у него на предохранителе», – подумала я.

Койот шел первым, за ним Флойд Линч, балансируя расставленными в стороны локтями, следом – Филипс. Эта троица прокладывала путь, за ними двигались Бенни и Рэй, затем я и Коулмен. Зигмунд спускался чуть позади группы, словно желая видеть нас всех разом. Один за другим мы остановились у дна каньона и увидели автомобиль, слетевший с дороги как минимум три десятка лет назад. Филипс повторил слова Макса о машине: все, кто вырос в этих местах, спускались сюда не раз, но, как видно, в нее очень давно не заглядывали.

– Помню, как загажено было это место мусором, который мы сами же и оставляли, – сказал Филипс. – А сейчас… такое впечатление, будто здесь прибрали.

Взглянув на машину, я узнала модель «додж дарт» семидесятых с давно содранной песчаными бурями и солнцем краской. Я все повторяла про себя: это всего лишь дача показаний. Вторая половинка рассудка нашептывала: ты все эти годы искала ее – она была здесь.

Даже у самого автомобиля через слой пыли, покрывавшей окна, трудно было что-то разглядеть. Из сумки с аппаратурой Бенни достал цифровую камеру и сделал несколько снимков с разных ракурсов. Затем Рэй натянул латексные перчатки и, кивнув Коулмен, попытался открыть водительскую дверь.

Линч указал одной рукой, которая в браслете наручников потянула, словно марионетку, вторую:

– Она в…

– Не мешайте людям работать, – перебила Коулмен.

Дверь со скрипом приоткрылась на пару сантиметров и застряла. Рэй, отправленный обратно приказом Бенни, чертыхаясь сквозь зубы, резво вскарабкался наверх и вернулся с баллончиком WD-40[6], а мы все ждали, ощущая себя бесполезными.

Через щель Рэй от души прыснул на петли, покачал дверь, прыснул еще немного. Наконец дверь со стоном распахнулась. Я почувствовала, как все собрались, напряглись, но если мы ожидали выброса нестерпимой вони разложения, то ничего подобного не произошло. Пахнуло чем-то вроде бабушкиного халата, убранного в шкаф и не постиранного после ее смерти. Не так чтобы неприятным, но, несомненно, человеческим.

Переднее сиденье старого типа – сплошная скамейка, – в отличие от современных ковшеобразных, не разорванное коробкой передач, торчащей из-под рулевой колонки, было завалено барахлом. Старые мятые газеты, тряпье, несколько банок из-под пива добавляли свой аромат. Бенни щелкал фотоаппаратом.

– Теперь понятно, куда делся весь мусор, – заметил Макс.

Бенни и Рэй вытянули из карманов пластиковые мешки и, пока остальные ждали, не издав ни звука, очистили автомобиль от хлама, действуя крайне осторожно, как заправские археологи в раскопе. Рэй перешел к другому борту, при этом едва не поскользнулся на крутом откосе, к которому накренилась машина. Он чуть поднапрягся и распахнул пассажирскую дверь, чтобы облегчить доступ к мусору с той стороны.

Пока они работали, Линч стоял в сторонке тихо, легко дыша, но явно напряженный – примерно так вы глядите на «Джека из коробочки», сжавшегося в темноте, пока еще играет музыка. Он блуждал взглядом по группе, но голова оставалась неподвижной, словно не хотел, чтобы мы заметили, как он смотрит. Я проследила за тем, как его взгляд остановился на Зигмунде. Может, он гадал, кто это и что делает здесь. Зигмунд глянул в ответ на Линча, словно на мазок на предметном стекле, и вновь переключил внимание на машину.

Чуть погодя Линч поднял скованные руки к лицу и провел по нему ногтями вверх и подушечками пальцев – вниз. Наверное, это привычка: на лице остались чуть заметные полосы. Он больше не мог молчать.

– Это я набросал мусора на случай, чтобы туристы не увидели, если вдруг забредут сюда и заглянут в машину. – Он говорил осторожно и монотонно, но со сдержанной силой, как человек, охваченный внутренним волнением, но пытающийся выглядеть спокойным.

По мере того как переднее сиденье очищали, я разглядела сначала пару досок. Они вошли в мое сознание как большие длинные заготовки вяленого мяса, а затем трансформировались в голые ноги. Полностью обнаженное коричневое, свернувшееся калачиком тело напоминало зародыш монстра. Бенни взглянул на меня, потом на Макса – тот кивнул. Бенни начал снимать на камеру тело.

Я хотела спросить и не смогла, а Койота голос не подвел:

– Это она?

– Нет. – Линч часто задышал, в отличие от тех из нас, кто задержал дыхание. Он перестал гладить свое лицо. – Я все пытался сказать вам. – Так же монотонно, как он говорил о мусоре. – Это всего лишь «плечевая» шлюшка. Она здесь еще дольше.

Я не собиралась общаться с Линчем иначе как через Коулмен или Хьюза, его адвоката, но, увидев тело другой жертвы, которую преступник представил нам как «плечевую» – проститутку, работающую на трассе и обслуживающую водителей грузовиков, – не сдержалась:

– Хотите сказать, что убили эту женщину и спрятали тело вместо того, чтобы выбросить его?

– Да, первый раз.

– Когда? – спросила я.

Линч помедлил.

– Незадолго до второго раза, – ответил он без видимого сарказма.

– Вы не знали? – Коулмен повернулась ко мне.

Я покачала головой:

– Откуда же?

– Простите, вы правы. Это выяснилось только в ходе следствия. Я должна была сообщить вам по пути сюда.

– Значит, жертв восемь, – сказала я. – Восемь, включая последнюю, в грузовике.

– Вам нужна та, что на заднем сиденье, – кивнул Линч.

Бенни толкнул переднее сиденье вперед. Петли, разумеется, пострадали от мельчайшей пыли, проникавшей всюду, даже в закрытую машину. Мы увидели заднее сиденье, так же заваленное хламом, как и переднее. Его тут же расчистили, и, словно по предварительному соглашению, стараясь не выдавать волнение, все чуть отошли назад, чтобы дать мне взглянуть первой.

Острая боль, которая, как я думала, наконец улеглась, обрушилась на меня, заставив согнуться и упереться руками в колени, опустить лицо и подождать, пока кровь не вернется в голову. Я прикидывалась, потому что никто – ни Линч, ни кто-то другой – не должен видеть моей реакции. Это всего лишь дача показаний, вновь подумала я, делая вид, что согнулась получше разглядеть сумрачный интерьер «доджа».

Ее тело было обнаженным, как и то, что на переднем сиденье. Плоть местами содрана, блестящая на выпуклостях и тусклая во впадинах. Не аккуратно свернувшаяся, наоборот, – ее как будто умышленно небрежно бросили на спину, ноги подняты, чтобы помешать открыть дверь, и верхняя часть туловища согнута под неестественным углом перед другой дверью. Голова почти отделилась от тела из-за многолетнего отсутствия опоры.

После того как Бенни закончил съемку, я взяла у него вспышку от камеры и осветила лицо трупа. Губы потеряли пухлость, и из чуть приоткрытого рта выдавались вперед зубы. Веки отделились от глаз, которые были такими же серыми, как ткани вокруг, – как у глиняного изваяния. Она едва напоминала Джессику, в ней и человеческого было немного, и все равно я пожалела, что не могу хоть чем-то накрыть ее тело.

Ее волосы грязно-желтого цвета были такими длинными, что скрывали отсутствие одного уха. Я осветила вспышкой ее лодыжки и убедилась, что как минимум на одной имелся глубокий порез сзади – на ахиллесовом сухожилии.

– Жертва Шоссе шестьдесят шесть, – произнесла я.

– Вы можете подтвердить, что это Джессика Робертсон? – спросила Коулмен.

– Ну… Да, это Джессика Робертсон, – кивнул Линч.

Все переключили внимание на него, и ему это явно нравилось.

Я снова обратилась напрямую к Линчу:

– Вы знали, что эта женщина была агентом ФБР?

Этот факт мы тоже скрыли от прессы.

– Говорит, что знал, она сказала… – начала было Коулмен.

– Да, она сама твердила, думала, я отпущу ее из-за этого, – перебил Линч и на мгновение как будто оживился, шаркнул ногой, словно это помогло ему тверже стоять на земле. – За пожизненный срок я и привел вас сюда. Так сказать, квид про кво.

Роял Хьюз, государственный защитник, сжал губы и отвернулся, стараясь не выдать отвращения.

– Пожалуй, было бы лучше, если…

Я подумала об этом упыре, который забрал восемь жизней, тем самым сделав несчастными тех, кто любил их, и единственная забота которого сейчас – избежать наказания за смертный грех.

– Квид про кво… – Язык и губы двигались медленно, будто слова во рту занимали больше места, чем обычно. – Вы сами-то понимаете, что говорите?

– Это значит, – ответил Линч, – что я показываю вам тела и взамен получаю жизнь.

– А откуда вам известно это выражение? Оно смутно напоминает фразу, услышанную где-то. – Я щелкнула несколько раз пальцами, будто силясь припомнить. – В каком-то фильме…

– «Молчание ягнят»? – с готовностью подсказал он.

– Именно! – Мой голос упал до шепота. – Потому что вы говорите в точности, как Ганнибал Лектер в беседе с Кларисой Старлинг. Возомнил себя Энтони Хопкинсом? – Я показала на Коулмен. – Ты что, решил, что перед тобой долбаная Джоди Фостер и мы здесь кино снимаем? – Оглядываясь назад, полагаю, в тот момент мой голос заскрежетал.

Наверное, мой вид оправдал их ожидания: вся компания единодушно пришла к выводу, что я брошусь на Линча. Бенни и Рэй стояли спокойно, Филипс выглядел чуть более напряженным и смотрел на Макса, а Зигмунд положил руку мне на плечо, но сразу же убрал, когда почувствовал, как дернулся под ней мускул.

Роял Хьюз напряг мышцы живота и поднял ладони, словно отталкивался от воздуха:

– Было бы… – Уверена, он сложил губы, чтобы произнести «разумно», однако передумал: – Лучше бы вам не говорить с ним.

Не слова Хьюза, а прикосновение Зигмунда вернуло меня на землю, заставив сосредоточиться на том, чтобы голова не тряслась после внезапного выброса адреналина. Джессика заслуживала большего, чем озлобленного выпендрежа.

Даже Линч струсил от моей реакции, хотя у него был вооруженный охранник. Вид последнего не оставлял сомнений в том, что он готов направить ружье на меня.

– Да я просто говорю… – С этими словами Линч умолк и сконцентрировался на ковырянии маленькой бородавки на тыльной стороне левой ладони.

– Линч, вам лучше помолчать, – посоветовала Коулмен.

Он кивнул.

Тогда я не сознавала, но позже припомнила: был момент, когда что-то показалось мне неправильным. Затем тот момент миновал.

Коулмен отвела меня на несколько шагов в сторону, будто бы переговорить с глазу на глаз. Хотя я понимала: из желания держать подальше от Линча.

– Он частенько приводит цитаты из фильмов и книг, – пояснила она. – В найденных в его грузовике книгах много подчеркнутых строчек, он их цитировал при допросах.

Я вновь вгляделась в лицо жертвы.

– Для освидетельствования достаточно, – сказала я. – Полагаю, у медэкспертов уже есть запись зубной формулы?

– Вы правильно полагаете. Желаете присутствовать при вскрытии? – уточнила она.

– Хотелось бы. Когда будут предварительные данные – завтра днем?

Коулмен кивнула и ровным, профессиональным голосом ответила:

– Я позабочусь, чтобы этим занялись нынче же ночью. Если не позвоню, то часа в три.

– Хорошо, я приеду. Понимаю, это не по правилам, но, по-моему, лучше мне сообщить ближайшим родственникам.

Коулмен снова кивнула. Родственники. Бюро было в курсе моих отношений с некоторыми из них. Большинство агентов избегали родственников, предоставляя это право профессиональным адвокатам жертвы. Когда дело еще не было закрыто, адвокатом жертвы оказывалась я.

Бенни и Рэй надели пластиковые пакеты на руки обеих жертв. Линч спросил, зачем они это делали. Эксперты промолчали.

– На случай если под ногтями сохранились частички ткани или кровь, – пояснил ему Хьюз.

– Ай! – вырвалось у Линча, но это не было воспоминанием о Джессике, царапавшей его.

Он вытянул руку с бородавкой – шла кровь. Аккуратно, стараясь избегать контакта, Хьюз дал ему «Клинекс», будто держал салфетку наготове.

Эксперты вначале подняли жертву с переднего сиденья, в процессе непреднамеренно отделив голову и оставив лоскут кожи, словно приросший к обивке. К телу прилипло немного мусора.

– Оно столько времени здесь… – отводя глаза, вздохнула Коулмен. – Как сообщил мне Флойд, тринадцать лет. Ей было двадцать три, а ему – двадцать пять, когда он убил ее.

– Это из его дневника?

– Нет, из его рассказа мне. Он стал записывать только после следующей жертвы – той, что мы поначалу считали первой в деле «Шоссе-66».

Я опустила взгляд на тело, которое убирали в черный мешок.

– Имя жертвы он хотя бы знает?

– Говорит, не знает.

Я отвернулась и посмотрела на сухие русла ручьев, прорезавшие каньон и убегавшие в сердце горы. Отвернулась не потому, что не могла смотреть, как Бенни и Рэй деликатно сортируют части тела, складывают в отдельные мешки для трупов и поднимают их вверх по склону. Я думала: что больнее – это или звонок отцу Джессики?

Глава 5

Незанятая часть нашей группы начала подниматься наверх почти в той же последовательности, в какой спускалась сюда. Зигмунд посмотрел на меня и нагнулся поднять какой-то клочок мусора, забытый Бенни и Рэем.

– Бардак. – Он выпрямился и протянул его мне, словно на память, затем сунул мою руку себе под мышку, якобы чтобы помочь преодолеть крутой подъем. – Эх, Стингер, какая печальная победа, – вздохнул он, когда мы медленно побрели вслед за остальными. Звук его голоса действовал на меня успокаивающе, но необходимости отвечать я не чувствовала.

Затем, когда мы отстали настолько, что не могли быть услышанными, он сказал:

– Агент Коулмен – умница.

Мы так много проработали вместе – он аналитиком, я секретным агентом, – что это превращалось в настоящее «шоу Зига и Стингера». Я почувствовала укол ревности. Глупо.

– С чего ты взял?

– Всю дорогу от моего отеля до твоего дома она пыталась интервьюировать меня. В основном на тему, известно ли мне какое-либо другое дело о серийном убийце, менявшем свой модус операнди от изнасилования и удушения на некрофилию. – Зигмунд никогда не произносил «МО», как все мы. Думаю, он слишком горд, чтобы снизойти до акронимов.

– И что ты ей поведал?

– Что это для меня новость, но существовало другое дело, когда преступник переключился с простых убийств по типу казни посредством двадцать второго калибра на расчленения ножом и выпивание крови жертвы. Коулмен сказала, это дело ей знакомо. Потом спросила, что я думаю о «трофеях» и «сувенирах», что-то в этом роде. Она сделала домашнее задание и хотела услышать мое мнение о Флойде Линче.

– И ты поделился?

– Ты же знаешь, я терпеть не могу профессионалов, которые составляют мнение, даже не пообщавшись с подозреваемым. Вдобавок мне надо быть осмотрительным – ведь я был хорошо знаком с одной из жертв и не должен дать повод заподозрить меня в предвзятости.

Одной из жертв. Я хотела сказать, что беспристрастность – это замечательно, но речь-то о Джессике, а не о какой-то типичной жертве, и не говорить об этом больно. Но агенты не обсуждают свои чувства, даже мы с Зигом. Если бы он догадался, о чем я думаю, то не стал бы прикидываться, но он без всякой паузы продолжил:

– Я сказал Коулмен, что комментарии от меня последуют только после окончания полного набора тестов невменяемости и только в письменном рапорте.

– И как она среагировала?

– Была явно разочарована, хотя и попыталась это скрыть. Она, похоже, дама амбициозная. Хочет все, быстро и сразу. Напоминает тебя.

Снова тот самый укольчик.

– Поэтому она сидела в машине, как кол проглотила?

– Возможно. И возможно, мы оба немного пугаем ее. Мы же с тобой уважаемые и знаменитые, разве нет?

– Именно так. Слегка, правда, выдохшиеся. А что ты думаешь? Он в своем уме?

Зигмунд сдвинул вниз очки и сверкнул глазами над оправой, вежливо отказываясь отвечать.

– Если хочешь знать мое мнение, он гнус высшей пробы, – сказала я.

– Налицо отвращение ко всему человеческому, – сдался Зиг. – И все же для сексуального садиста – не страдающий конкретной психопатией, je ne sais quo?[7]

Только Зигмунду удавалось вытащить меня из ямы и немного оживить даже в такие сложные моменты, как этот.

– Пожалуй.

– А Гарри Уинтропа помнишь?

– Придурок редкостный. Было трудно представить его отрезающим мужские органы и пришивающим их к женским туловищам. – Однако вспоминать не хотелось. – Ладно, я никому не скажу, но что подсказывает тебе интуиция?

– Моя интуиция, как ты это называешь, в полном раздрае. Линч совсем не похож на человека, которого я полагал найти. И тем не менее вот оно, все здесь: в его грузовике тело убитой тем же способом, как все остальные на Шоссе-66, журналы, признание, тело. Я мог бы, конечно, принять во внимание возможность обезьянничать, то есть копировать поведение другого человека, но ведь он на самом деле знал, где находится тело. Если зубная формула совпадет, мы получим доказательство, что из двух тел в машине Джессику он опознал верно. Это предопределено.

– Элементарно. Как Грета? – спросила я, меняя тему этаким логическим скачком, как умеют только друзья.

– Она развелась со мной вскоре после твоего ухода.

– Какого черта?

– Сказала, я слишком интровертированный для глубокого чувства. И хотя я не был представлен ее лечащему врачу, чую, именно его слова она процитировала.

Бред собачий. Любой, кто знал Зигмунда, кто понимал, через что он прошел, ползая в грязи и вони изощренных умов убийц, мог поклясться, что он оставлял все свои чувства там. Он просто вымотался.

– А ты как? Удачное замужество? – Он предвидел, это будет следующей темой в нашем светском разговоре.

– Да, чертовски, – улыбнулась я и почувствовала, как зарделась при мысли о муже. – Я без ума от Карло.

– Чертовски? Лингвистически нетипично для тебя. – Зиг заглянул мне в лицо. – И краснеть тоже.

– Прекрати анализировать меня, – запротестовала я, но не удержалась от объяснения: – Муж в прошлом священник, и я работаю над чистотой лексикона.

Зигмунд недоверчиво покачал головой, будто это откровение оказалось самым причудливым в его карьере.

– Стингер Куинн едет в Степфорд[8].

– Только фамилия нынче другая – Ди Форенца, – самодовольно ответила я.

Мы добрались до скального выступа у машин. Я не закончила разговор с давним другом и предложила ему поужинать вместе, пообещав отвезти его потом в отель.

А после подумала, что между Карло, Зигмундом и мной вряд ли получится откровенный разговор: никто из нас не станет делиться тем, что у него на уме. В то время я считала, что успешно разделила наши жизни. И я надеялась, он откажется. Зигмунд понимал это и, как настоящий мужчина, не стал искать отговорок.

– Нет, – отказался он.

– Завтра на вскрытии будешь?

– И снова нет. Поеду к Моррисону, потому что еще не говорил с ним, да и вообще надо соблюдать протокол, но агент Коулмен хотела, чтобы сегодня утром я был здесь.

– Она боялась, что я пущусь во все тяжкие и оторву Линчу голову?

– Конечно нет. Мы все были уверены, что ты продемонстрируешь достойную восхищения выдержку. – Зигмунд понизил голос, когда мы приблизились к остальным. – Агенту Коулмен, с одной стороны, самой не помешало бы побольше выдержки. Они с Хьюзом, скорее всего, уже разбежались, но в определенный момент я был уверен, что у них сексуальные отношения. Оба так силятся не показывать этого, что язык тел делает их похожими на однополюсные магниты.

– Старый добрый Зиг, всегда можно рассчитывать на маленькие чудеса твоей аналитики.

Он высвободил мою руку из крюка своего локтя и по-братски похлопал по ней, прежде чем открыть мне дверь машины.

– В общем, завтра я побеседую с мистером Линчем. А ты, Стингер, нынче вечером должна сделать один телефонный звонок.

Глава 6

Макс свернул на Голдер-Ранч-роуд, чтобы забросить меня, а две другие машины продолжили путь на юг, к городу. Когда подъехали к дому, я подумала, что здесь меня ждут не дождутся мужчина и две собаки. Я была рада повидаться с Зигмундом. Вот только, пока плелась по подъездной дорожке, боль – не то от вида тела Джессики, не то из-за стресса от встречи лицом к лицу с прошлым – рисовала в воображении картину, как я бьюсь в двери и ору: «Убежища!» Так хорошо мне было, когда Карло открыл входную дверь и улыбнулся.

На секунду показалось, что муж растворился в том, что я навоображала. А потом он предложил: «Пойдем расскажешь» – и мы все переместились в гостиную, где мопсам было проще добраться до моего лица. Я вдвойне была рада еще и оттого, что Зигмунд не видит сцены воссоединения нашей стаи.

После раннего ужина – паста с соусом песто, салат из шпината – и перед вечерним выгулом мопсов я взяла свой бокал с недопитым вином во вторую спальню, где Джейн обычно простегивала одеяла и клеила семейные альбомы. В этой комнате Карло позволил мне устроить кабинет, когда я сказала, что мне нужна своя норка – наподобие того как мужчины обустраивают гараж. Я не стала говорить ему, что не до конца изжила в себе специального агента Бриджид Куинн. Вдобавок в один прекрасный день, когда уже научусь быть лучшей женой, чем Джейн, я планировала организовать маленькое частное сыскное агентство.

Мой письменный стол, что я перевезла из старой квартиры, был завален журналами и каталогами хозтоваров с кухонной утварью. Если первые я все собиралась прочитать, то вторые не переставали озадачивать и пугать меня одновременно. Там же разместился мой лэптоп. За столом – крутящийся офисный стул. Несколько коробок со старыми налоговыми декларациями и другими безвредными архивами. Металлический шкафчик с замком, купленный после того, как Пол оставил меня, – для всего прочего.

Несколько фотографий на стенах напоминали о моих успехах в разрушении преступных планов всевозможных злодеев: вот президент Рейган благодарит меня за предотвращение террористической атаки, о который никто никогда не узнает; другая рамка хранит награду за уничтожение тайской банды, промышлявшей работорговлей. Следующая – за внедрение в секту Пало Майомбе, как раз вовремя, чтобы спасти мальчика от участи быть сваренным в котле заживо. К этой награде я питала смешанные чувства, потому что в котле уже был другой мертвый ребенок, когда появились мы: это тогда я застрелила невооруженного преступника.

Материалы для рукоделия Джейн хранились в коробке в шкафу вместе с ее швейной машинкой.

Усевшись, я положила ноги на ближайшую коробку с документами и уставилась на мобильный телефон на столе. Я вспоминала свой взрыв на дороге в Маунт-Леммон. Если бы дело касалось одной Джессики, мне, наверное, удалось бы обуздать свои чувства. В конце концов, она мертва и уже не испытывает боли. Но жив ее отец Зак Робертсон, мысль о котором не позволяла забыть о том деле.

Захария Робертсон был скромным дантистом в Санта-Фе, жил с обожающей его женой, не огорчавшим его сыном и дочерью, только что поступившей на службу в ФБР. Я никогда не говорила ему, как жалела о том, что поспешила рекомендовать Джессику для стажировки, поскольку очень хотела выучить ее на смену себе; как жалела, что была чуть старовата, чтобы выдавать себя за автостопщицу-подростка. Как и всем родным тех, кто стал жертвой арестованных мной злодеев, я просто сказала Заку, чтобы звонил в любое время дня и ночи.

Он звонил. После исчезновения Джессики в ту ночь на Шоссе-66 в семидесяти девяти милях к западу от Тукумкари, Нью-Мексико, его звонки полнились надеждой – вскоре после ноля часов и отчаянием – спустя шесть месяцев. Он стал появляться на работе нетрезвым и был не в состоянии сдержать дрожания инструментов во рту пациентов.

Даже спустя два года Зак продолжал звонить мне. Так я выяснила, что жена Елена и сын Питер оставили его – года на три раньше срока, когда обычно распадаются семьи жертв убийства. Вскоре Елена заболела раком и умерла, не пытаясь лечиться. После ее похорон Зак с сыном почти не общался.

Когда последний раз я говорила с ним, Зак являл собой фактически «не просыхающего» отшельника, который редко моется, ютясь в лачуге где-то на Верхнем полуострове, штат Мичиган.

Я выпила залпом оставшееся вино, глубоко вздохнула и набрала номер Зака.

Он ответил сразу, в точности как делал, когда все только начиналось.

– Ты всегда ждешь, пока я позвоню первым, – не раздумывая выпалил он, а затем с дрожью в голосе: – Неужели ее нашли…

– Нашли.

Я не выплеснула на него сразу все. Мне хотелось сначала попробовать оценить, сколько из услышанного он вспомнит утром.

– Что… что насчет того, кто сделал это? Вы знаете?

– Да. Теперь мы все выяснили.

Мне показалось, он лишь слегка под градусом, поэтому я рассказала ему, что знала. Все, что произошло за последние двадцать четыре часа, и еще то, что, по нашим предположениям, случилось в тот страшный день. Как и все эти годы, я не смягчала удары. И ему не понадобилось задавать вопросы, поскольку я предвосхитила буквально их все.

А замолчала, услышала то, что поначалу приняла за звук перемешивания кубиков льда в стакане. Потом до меня дошло, что он, слушая, одновременно печатает на клавиатуре компьютера.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Дерьмо, до этого Тусона напрямую не доехать ниоткуда! – воскликнул он, когда щелчки клавиатуры наконец прекратились. – Рейс семьсот тридцать четыре «Американ эрлайнс», прибывает в два пополудни.

– Зак, не стоит.

– Если не встретите, я возьму такси и приеду в офис судмедэкспертизы.

– Зак, послушай…

– Да не бойся, я не причиню никакого беспокойства. Я никогда ни в чем не винил Бюро, с самого начала, разве нет?

Он миллион раз повторял, что никогда не винил Бюро (читай – меня).

– Да, все так.

– И даже в ту ночь, что ты провела со мной.

Скорее не ночь, а двое суток я отговаривала его от самоубийства, когда он позвонил откуда-то из сельской местности и сказал, что его потеющие ладони измазаны тающими пригоршнями таблеток снотворного.

– Да, Зак, даже тогда ты не винил нас. Но тебе не надо видеть ее… такой.

– Нет, надо. – Мужество наконец оставило его, он заплакал.

Я не очень-то уважаю пьяные слезы, за исключением тех случаев, когда кто-то оказывается в таком положении, как Зак, поэтому терпеливо ждала, пока он успокоится.

Затем, вытерев собственный нос тыльной стороной ладони, пробубнила:

– Клянусь тебе, когда дойдет до слушания дела, тебя допустят на заседания в суде. И ты сможешь прочитать то заявление, которое написал много лет назад. Помнишь то заявление? Постарайся сосредоточиться на этом. Оно ведь еще у тебя, да?

Зак повесил трубку.

Именно так и происходит со многими близкими жертв. Эту часть никто не видит потом, когда медиа наскучит тема, – так в конце фильма бегут титры, а их не читают. Преступник пойман, актеры, что исполняли роли членов семьи, переживают катарсис, увидев победу правосудия. Актеры, играющие детективов, поворачиваются спиной и триумфальной походкой покидают кадр. Простые обыватели, или зрители, выбрасывают попкорн, вытирают жирные пальцы и расходятся по домам. Они чувствуют самое большее легкую дрожь от страха, когда, въезжая в темный гараж, вдруг вообразят, что кто-то затаился за второй машиной, но там, конечно, никого нет, и жизнь продолжается, как прежде, трам-парам-папам.

В реальности некоторые семьи жертв проводят остаток своей жизни в ожидании смерти. Конец.

Только дурачье верит в катарсис.

Глава 7

На следующий день, в два часа пополудни, я встречала Зака в международном аэропорту Тусон: один терминал, два вестибюля, двадцать выходов. Смотрела, как он спускается по эскалатору в зону выдачи багажа: его тело, медленно открываясь, заполняло проем в потолке – от туристических башмаков из шодди[9] до лысеющей макушки. Зак был чуть выше меня, намного худее, и, хотя на шесть лет моложе – но, не подумайте, что во мне говорит тщеславие, – выглядел он значительно старше меня.

Ползущая лестница резко сменялась неподвижным полом. Он споткнулся, качнувшись прямо в мои объятия. Избегая смотреть реальности в глаза, он шепнул мне в волосы:

– Ух, последний отрезок полета швыряло, как верхом на дикой лошади.

– Вы же летели меж горных хребтов, там воздух разряжённый, воздушные ямы. – Объятие вышло искренне нежным, к тому же мне удалось быстренько принюхаться к нему.

Последний раз, когда я видела Зака, его личная гигиена оставляла желать лучшего. Но ради Джессики он вымылся и даже нарядился в новую голубую рубашку с коротким рукавом. По перпендикулярным складкам на дениме было понятно, что одежда недавно из пакета. Запаха алкоголя я тоже не уловила. В самолете он наверняка не пил и, может, поэтому так торопливо отстранился, чтобы я не успела почувствовать дрожание – как крылышки мотыльков – его пальцев на моей спине.

Я удержала его руки на мгновение дольше, дала ему заглянуть мне в глаза и не отвела свои, как это делали многие.

– Не надо, Зак. Тебе нет нужды видеть ее. Мы получили подтверждение зубной формулы.

– Я не помню, говорил ли тебе, что недолго работал судебным дантистом?

Да, раза четыре или пять, как и твердил, что не винит меня в смерти Джессики. С ленты багажной карусели Зак снял небольшую холщовую сумку, и мы пошли из терминала на парковку. Там я усадила его в машину, вручила бутылку воды, что всегда дают приезжающим в пустыню, заставила немного хлебнуть, и мы поехали в деловую часть города, где располагалась лаборатория судмедэкспертизы.

Макс Койот и Лаура Коулмен были уже на месте; едва мы переступили порог, нас встретил в фойе Джордж Манрикес.

– Доктор Манрикес, – поздоровалась я: ситуация требовала формальности, несмотря на то что мы с экспертом знали друг друга по моему недолгому периоду работы в Бюро Тусона.

Я сделала шаг назад, давая ему подготовить Зака к тому, что предстояло увидеть.

– Мистер Робертсон, – сказал Манрикес, показывая на пару небольших кресел в дальнем углу в холле, – прошу вас, присядьте здесь на секундочку.

Зак повиновался, а мы трое – я, Макс и Коулмен – повернулись друг к другу, делая вид, что не слушаем.

– Мистер Робертсон, – повторил Джордж, когда оба уселись, – никто лучше меня не понимает, что это реальная жизнь, а не постановка, поэтому я хочу немного подготовить вас. Здесь у нас нет никаких загадок или отраженного освещения, как в ТВ-шоу. Вы не увидите свою дочь, точнее, того, что вам напоминало бы вашу дочь. Это скелет, обтянутый темно-коричневой кожей. Вы когда-нибудь видели мумию?

– На картинках в книгах, – ответил Зак. – Мы… как-то ездили в Помпеи, но я понимаю, там совсем другие тела… – Воспоминания о далеком отпуске согнули его, словно придавив своей тяжестью.

– Верно. То были гипсовые слепки, но тем не менее они отчасти напоминают то, что предстоит вам лицезреть здесь. Не хотите ли о чем-либо спросить меня? О чем угодно.

Зак вытер губы тыльной стороной ладони, как будто решил ничего не выяснять, и все же не выдержал:

– А она это… пахнет?

– Я бы не сказал. Во всяком случае, не настолько отталкивающе, как вы могли бы подумать. Лишь немного плесенью, но вы не будете шокированы. А вот сам вид останков может вас расстроить.

Зак уронил голову, и я заметила, как побелели костяшки его пальцев. Хотела было подойти, но знала, что он в хороших руках с душкой Манрикесом.

После длинной паузы, показавшей, что для мистера Робертсона не было ничего на свете важнее этого момента, Джордж встал и протянул Заку руку, помогая подняться. Затем повел всех по коридору в прозекторскую.

У этого помещения свой неистребимый запах – сочетание дезинфектанта и старого памперса, как в государственном детском саду. На пластиковой каталке лежало тело Джессики Робертсон, накрытое простыней. Все строго и буднично, как предупредил Манрикес, – никаких темных углов, никаких инструментов, наводящих на мысль о рассечении плоти, никакой фоновой музыки. Зака поставили с одной стороны каталки, а по бокам от него – меня и ассистента патологоанатома, достаточно крепкого, чтобы успеть подхватить мужчину, если тот станет падать. Джордж занял место по другую сторону каталки. Макс и Коулмен остались чуть позади.

Бросив быстрый взгляд на Зака, медэксперт стянул простыню с макушки головы Джессики, так что Зак мог видеть ее выцветшие волосы и клочок темно-коричневой кожи на лбу. Решив, что мистер Робертсон справился, Джордж потянул простыню вниз.

Я выгнула шею, чтобы краешком глаза наблюдать за Заком, но, кажется, больше чувствовала, чем видела, как по всему его телу прокатилась дрожь, словно локальный толчок землетрясения. Он издал единственный тихий стон. За исключением этого, мужчина оставался невероятно собранным, справляясь со своими мыслями и воспоминаниями, не деля их ни с кем. Он осторожно провел указательным пальцем по высохшей коричневой мочке левого уха дочери, сохранившейся спустя столько лет благодаря процессу мумификации. Зак погладил ее ухо так, как гладят невероятно хрупкую, но слишком удивительную, чтобы удержаться и не прикоснуться, вещь. Ему не видна была другая сторона головы, где ухо отсутствовало. Затем он убрал руку, и судмедэксперт натянул простыню обратно.

– Я больше не увижу ее.

– Нет, – подтвердил Джордж, поняв Зака, а может, и нет.

Он взглянул на ассистента, которому явно были заранее даны инструкции, и подождал, пока отца жертвы проводили в приемную. Я чувствовала за Зака гордость.

Даже несмотря на гнетущее соседство трупа в комнате, мы все вздохнули чуточку свободнее.

Когда Макс и Коулмен подошли к каталке поближе, Джордж произнес:

– Я переехал сюда из Майами около десяти лет назад в поисках новой обстановки. Слишком много иммигрантов выносит на пляжи, сказал себе я. Единственное, что изменилось, – я переквалифицировался с гаитянских утопленников на мексиканских мумий. В летнее пекло у меня набивается полный холодильник неопознанных трупов, которых подбирают в пустыне. – С этими словами Джордж приступил к своим обязанностям, но сдернул простыню с трупа уже с меньшей церемонностью, чем несколько минут назад.

Тело лежало в позе зародыша, как его поначалу клали в машину. Голова находилась на том же месте, где ей положено при жизни, однако от туловища отделена.

– Подобная мумификация – явление нередкое и естественным образом происходит в пустыне, где очень низок уровень влажности. Вспомните второе тело в машине.

Джордж имел в виду проститутку, наверняка бывшую частым гостем на парковках дальнобойщиков, – первую жертву Флойда, которую тот выбросил из головы, словно ящерицу.

– Я не успела толком рассмотреть ее. Почерк убийства тот же?

– На ней я сосредоточился в первую очередь. Все, что могу сказать: у второго трупа наличествуют оба уха. Более подробный отчет я предоставлю, когда закончу вскрытие.

– А как насчет тела, найденного в машине Линча? Есть ли какие-то сходства в причине смерти и способе убийства? – спросила я.

– Как я уже отметил, тело Джессики Робертсон, по всей видимости, мумифицировалось естественным путем. Другому же, что из машины Линча, немного помогли. Все отражено в отчете.

Макс и Коулмен кивнули.

– Пожалуйста, доктор, расшифруйте, – настаивала я.

Манрикес, похоже, был совсем не против и с готовностью откликнулся:

– Линч использовал химическое вещество – окись натрия. Оно доступно в свободной продаже. Это смесь четырех типов натрия: карбонат, бикарбонат, хлорид и сульфат. Покрываете им тело, оно обезвоживается и становится не по зубам бактериям, разлагающим ткани. Кроме того, он вынул органы, которые ускоряют процесс гниения. Все, что он оставил, – кости и высохшие мягкие ткани.

Как и многие судмедэксперты, Манрикес ни о чем не любил говорить так, как о своей работе. Я помнила, что там, наедине со своими мыслями, ждет Зак, и пора было закругляться, но любопытство пересилило.

– Вы сказали, окись натрия в свободной продаже?

– Да. Вы, наверное, видели: такие маленькие пакетики с осушителем – их кладут в упаковки, чтобы впитывали влагу. Мистер Линч, по-видимому, не глуп и знает, как искать нужные вещи в Интернете. Там он и узнал, как и что делать. Агент Коулмен может подтвердить. Это есть в материалах допроса, но я полагаю, он поместил жертву в проветриваемый ящик где-то в пустыне и оставил умирать. Следы повреждений тела хищниками отсутствуют.

– Линч говорил, что из-за вони он смог переместить тело в машину только через несколько месяцев, – заметил Макс.

– Как долго Линч возил ее в своем грузовике? – спросила я.

– Около полутора лет, – ответил помощник шерифа.

Манрикес кивнул – это совпадало с его выводами о предположительном времени с момента убийства – и добавил:

– Он не пытался двигать тело, поэтому оно сохранилось невредимым. Разумеется, едва ли можно установить точную дату смерти, поскольку тело такое старое, однако я нашел на нем достаточное количество высохшей спермы, а это означает, что Линч совсем недавно «пользовался» им.

– Сперма точно его? – занудствовала я.

– У нас было время сделать ДНК-тест, который дал положительный результат.

– Возвращаясь к Джессике, – сказала я. – Причина и род смерти?

– Странгуляционные борозды отыскать трудно, поскольку голова долгое время была наклонена таким образом, что впоследствии отделилась от тела. А так как высохли глаза, невозможно увидеть характерные петехии, хотя они могут проявляться и при гистопатологии. Однако нет нужды забираться так далеко. Подъязычная кость явно раздавлена, ахиллесово сухожилие перерезано, и ухо удалено с этой стороны. – Манрикес покачал головой. – После признания Линча я прочитал результаты вскрытий в деле «Шоссе-66». Вот тогда и обнаружил связь между ними и телом из грузовика: метод убийства. Затем я исследовал тело Джессики на предмет обнаружения семени и нашел немного на различных его частях – в точности как на мумии из грузовика. Результаты предварительных тестов не исключают Линча. Главным приоритетом мы будем считать подтверждение анализа ДНК.

Я снова подумала, как там Зак один в приемной. Захотелось вернуться к нему, но заговорила Коулмен:

– На допросе Линч показал, что он использовал тело Джессики несколько лет, но устал ездить по дороге в гору, к тому же беспокоился, что кто-нибудь его увидит. Поэтому он начал экспериментировать на животных, а закончил с телом, обнаруженным в грузовике, когда мы взяли его. – Она повернулась к Манрикесу. – Не могли бы вы прислать мне оба результата вскрытия, по Джессике и второму телу из машины?

– Конечно. Они у меня в компьютере.

Манрикес прошел в дальний конец прозекторской, где дожидалось на носилках второе тело, накрытое зеленой простыней.

Коулмен и Макс наблюдали за тем, как он снимал ткань. Я увидела темную кожу, которую там и здесь пятнали пожелтевшие клочки бумаги и частички мусора, прилипшие к телу до того, как оно полностью высохло. Я не стала подходить, предоставив коллегам разглядывать тело. Манрикес с энтузиазмом размахивал руками, словно вознамерился левитировать труп.

– Этот экземпляр абсолютно невредим, как и труп Джессики Робертсон, – сказал он.

– Невредим? – переспросил Макс. – Да когда их доставали из машины, головы отлетели, а это тело – вообще все из отдельных частей.

– Я о повреждениях твердых тканей, – ответил Манрикес.

– Эй, я пошла… – со своего места рядом с телом Джессики обратилась я к ним, но никто меня не услышал.

Глава 8

Я отвезла Зака к «Шератону» на углу Кэмпбелл и Спидвей, помогла разместиться в номере 174, заказала в номер стейк «Сэлсберри» с пюре и заняла разговорами, пока не принесли еду. Я сидела на стуле у стола, а он – на краешке ближайшей ко мне кровати. Хотела незаметно подбросить ему таблеточку валиума, который держу в своей сумке, но передумала: увидела, как он заинтересовался алкогольными напитками в меню обслуживания номера. Зак, похоже, не горел желанием рассказывать о своей работе в лаборатории судмедэкспертизы и заверил меня, что ничего с ним не случится. Просто хочет побыть один. Я ему не поверила, но что оставалось? Он взрослый человек.

– И все же не стоило тебе ходить туда, – вновь повторила я, желая одновременно и потянуть время, и уйти, как последний друг на поминках.

– Нет, я должен был. Это как… дойти до самого дна.

Ему не было нужды пояснять насчет дна. Я поняла и знала, что не могла последовать туда за ним.

– Я сама позабочусь о приготовлениях для тела Джессики. Ты будешь забирать ее в Мичиган?

– Нет, Мичиган никогда не был ее домом. Наверное, она привыкла к этим местам. Пусть остается.

Я могла бы упомянуть, что мой муж – бывший священник и может помочь в поминальной службе, но ни Зак, ни я уже давно не верили в Бога.

– Когда планируешь лететь?

– Обратный билет пока не брал. – В костлявых плечах Зака сохранялась та же сутулость, что я заметила при встрече в аэропорту. Однако в глазах почудилось подобие тревожного блеска. – Бриджид, просто оставь сейчас меня одного, хорошо?

– Но ты же не сделаешь какой-нибудь глупости?

– Ты о самоубийстве? Самое опасное в этом номере – нож для масла, что принесли с заказанной едой. – Он почти улыбнулся. – Мы вместе пуд соли съели, верно? Ты знаешь меня лучше всех на этом свете.

Верно. Я знала Зака достаточно долго, чтобы не пытаться говорить банальности вроде «Господь никогда не шлет испытаний, которые будут нам не по плечу». Вместо этого я сказала почти такую же глупость:

– Поспишь?

– Нет. – Захария улыбнулся абсурдности вопроса. Оттолкнулся от кровати, встал и пошел к окну. Мужчина отдернул штору, посмотрел на парковку и, не поворачиваясь, заговорил: – Бриджид?

– Да, Зак.

– Линч выпросил сделку?

Это было единственным, о чем я ему не сообщила, и мне следовало знать, что он заметит упущение. Я не ответила.

– Его я тоже хочу видеть, – бросил он.

– Нет, Зак. – На этот раз тон мой был безапелляционен. – Я обещаю позвонить тебе, когда мы получим дату вынесения приговора, ты сможешь зачитать свое заявление в суде.

Зак мог ответить, что будет держаться стойко. Но, когда отвернулся от окна, смотрел на меня так, будто в этот момент увидел перед собой свою дочь.

– Столько лет утекло, а ты отлично выглядишь. Грусть по-прежнему живет в твоей душе, но влюбленность осветила тебя. И климат пустыни к тебе милостив.

– Может, и так, зато стоимость увлажняющего крема меня просто убивает, – отшутилась я. Частенько шучу, когда испытываю неловкость.

– Тебе, наверное, пора, – заметил он.

– Вообще-то, нет. – Я подошла к столу, на котором оставили поднос. – Давай налью тебе кофе. Ты пьешь черный с заменителем сахара?

Зак покачал головой, не в силах скрыть легкого раздражения моей заботливостью.

– Раз уж ты не уходишь, я тебе кое-что покажу.

Он заковылял – бог ты мой, заковылял, а ведь ему только пятьдесят три! – назад к кровати, на которую бросил свою черную сумку. Дернув молнию бокового кармана, вытащил фотографию Джессики и протянул мне.

Девушка была запечатлена рядом с пестрой штукой неясной формы, занимавшей две трети снимка, оставляя треть ее фигурке с краю.

– Это последний ее снимок, сделанный на фестивале воздушных шаров в Альбукерке. Не лучшая, конечно, фотография, но самая ее последняя.

Я внимательно рассматривала портрет шестнадцать на двадцать сантиметров, аккуратно ламинированный, не забирая из его рук, не зная, что сказать. Говорят, женщины всегда находят нужные слова в такие моменты, но я к подобному типу особ, наверное, не принадлежу. Спустя несколько секунд он, кажется, осознал, что больше ничего не будет сделано или сказано, и прислонил ее к лампе у изголовья кровати.

Показалось, что это все, но Зак залез в тот же карман и вытащил десяток открыток. На этот раз я все поняла еще до того, как он начал говорить. С момента исчезновения Джессики Зак все эти месяцы и годы периодически получал открытки. Четыре из них я помнила очень хорошо: фотография улыбающегося аллигатора из Флориды, одинокий трубач в Новом Орлеане, «Привет» из Карлсбадских пещер и макроснимок скорпиона. И каждая из них хранила одно и то же послание: «Замечательно провожу время с моим новым другом. Жаль, тебя нет рядом. С любовью, Джессика».

Я помнила те часы, что мы потеряли на лабораторные анализы и исследование документов. Поиски отпечатков пальцев, надежды на ДНК на почтовых марках открыток, всякий раз тонких и на совесть приклеенных. Мы вычисляли почтовые отделения, опрашивали их персонал, бросались сломя голову в места отправления, указанные на открытках. Текст и адрес были распечатаны с компьютера и прилеплены к открытке прозрачным скотчем. Да, мы проверяли обе стороны скотча на предмет отпечатков.

По роду службы мне приходилось сталкиваться с законченными ублюдками, но тот, кто слал эти открытки после смерти Джессики Робертсон, худший, кого я знала. Мало ему было замучить, изнасиловать и убить ее. Этот выродок, может оттого, что жертва была агентом ФБР, продлевал ужас, издеваясь и мучая еще и родных.

Я вспомнила о мужчине, с которым познакомилась вчера, – с тем, что сознался в двух преступлениях. Попробовала представить его за подобным занятием и возненавидела его еще сильнее.

– Ты по-прежнему получаешь их? – глупо спросила я, держа открытки в руке и не пытаясь рассмотреть каждую в отдельности.

– Наверное, мне следовало переправлять вам их сразу же по получении. Но толку от них было мало, ведь так?

– Так. Ничего у нас не вышло.

– А когда Елена ушла от меня и некому стало плакать, я начал ловить себя на том, что жду их. – Зак смотрел на меня, словно спрашивая, понимаю ли я, что он чувствует. Я сказала, что понимаю, ответ как будто подбодрил его. – Так я и пристрастился думать, что они на самом деле от Джессики.

– Когда пришла последняя?

Он потасовал открытки и вытянул одну, показав мне почтовую марку:

– Пару месяцев назад – вот эта.

– Они… – Я замолчала, высчитывая хронологию передвижений Флойда Линча: отправлена более чем за месяц до того, как его взяли.

Зак мягко шикнул на меня.

– Бриджид, я тебя люблю, – произнес он.

– И я тебя, Зак, – отозвалась я.

Это был один из тех рефлекторных моментов, когда тебе говорят эти слова, и ты говоришь такие же в ответ, и никто не знает, что сказанное на самом деле значит. Но оно не вредит никому.

– А теперь проваливай к чертям и оставь меня одного, – скомандовал он тоном крутого парня, протягивая руку за открытками.

Заметив, что пюре на подносе выглядит очень аппетитно, я пообещала ему позвонить утром, а еще – позаботиться о документах, которые потребуются, чтобы забрать Джессику у судебного патологоанатома. И спросила, не будет ли он против, если я заберу открытки.

Наверное, после увиденного тела дочери они потеряли для него свою ценность, и он отдал их. Я убрала открытки в боковой карман сумки с таким почтением, будто они и в самом деле от Джессики.

Я не люблю одиночества, но предстать перед Карло прямо сейчас не могла, не было сил притворяться. По пути из отеля позвонила Зигмунду на мобильный, чтобы сходил со мной выпить. Я поведаю ему, каково это – встретиться с Заком и Джессикой спустя столько лет, а сама послушаю о том, как идут тесты на невменяемость.

– Никак они не идут, – ответил Зигмунд, когда я поинтересовалась. – Моррисон сказал, в этом нет необходимости, невменяемость даже не обсуждается, и если все-таки оценки понадобятся, он пригласит кого-нибудь из местных. Извинился за недопонимание.

– Тебя отфутболили?

– Он позвонил, был очень вежлив и заметно взволнован. Я не знал, что агент Коулмен не согласовала с ним этот вопрос. По правде говоря, по неосторожности я упомянул, что ты ездила с нами вчера, и Моррисону это тоже не понравилось. По-видимому, он против того, чтобы держать тебя в курсе событий, так что Коулмен и в этом плане нарушила протокол. У нее могут быть неприятности.

– Ненавижу Моррисона.

– Ты частенько повторяешь это.

– Тебе, кстати, тоже может перепасть.

– Это всегда было одной из твоих проблем: ты никогда не играла на своей позиции, всегда тебя тянуло на левое поле. – Зигмунд не смотрит спортивные трансляции, но терминами пользуется только так.

– Значит, встретиться не хочешь?

– Прости, Стингер, надо было сразу тебе сказать, я не здесь. Примерно час назад вернулся домой. У нас плюс двадцать три. Но ты дай мне знать, если надо будет тебя выручить.

– Рада была повидаться, Зиг.

Мы попрощались друг с другом без пустых обещаний созвониться.

Более неохотно я набрала номер приемной Бюро и попросила позвать Коулмен. Я удивилась ее пылу и готовности встретиться со мной.

– Агент Куинн. О господи, конечно. Сейчас?

– Только что высадила Захарию Робертсона у его отеля, так что я еще в городе, – сказала я. – Хотите, встретимся в том греческом ресторане у вашего офиса?

– Не могу. Мое последнее дело о мошенничестве связано с ними, и я собираюсь арестовать их за отмывание денег.

– Я кое-что слышала об этом, но у них такая вкусная шаурма… – мечтательно протянула я, но она не слушала.

– Ларри? – Ее голос чуть отдалился от телефона, и я услышала, как она спрашивает кого-то о месте поблизости от Кэмпбелла и Спидвея. Донесся мужской голос: «Уверен на все сто, они сейчас открыты». Затем Лаура подсказала, как доехать до полицейского бара у «Шератона», и добавила, снова выслушав чьи-то наставления: – Это «Кантина Эмери». Выезжаю из офиса прямо сейчас.

Глава 9

Существуют особые, отведенные специально для копов «точки», где твоего имени могут не знать, зато сам ты можешь быть спокоен, что тебя прикроют, потому что за барной стойкой всегда наготове ружье. Винил на передней панели барной стойки местами полопался, освещение скверное, а о кухне лучше сильно не задумываться. Кроме полицейских, в такие места простой люд, разумеется, тоже ходит. Например, пожилые пары с фиксированным доходом, которые выглядят так, будто уже сказали друг другу всё десятки лет назад. Каждый знает, что это безопасное место с надежным стандартным меню и однодолларовыми «счастливыми часами».

Названное Лаурой заведение оказалось недалеко, примерно в миле от «Шератона», в отдельно стоящем старом здании у дороги – из тех немногих в Тусоне, которые еще не снесли ради очередного торгового центра.

Я добралась туда первой и узнала пару помощников из офиса шерифа, правда, вспомнила только имена. Уолли и Клифф оба прекратили жевать свои гамбургеры достаточно надолго, чтобы поднять жирные ладони в приветствии, как сделал и бармен – один из тех жизнерадостных олухов, которые напоминают раскормленного ребенка.

Не теряя из виду бармена, я заняла столик у стены, раскрашенной под кирпичную крошку. Официантка подошла прежде, чем мне удалось отлепить маленькую белую тесемку, скреплявшую салфетку, в которую завернуты приборы. Под тридцать, хотя молодежь, чем я старше, кажется моложе. Фигура легкоатлета, афроамериканка. Живи я по-прежнему в округе Колумбия, последнее можно было бы не уточнять, но в Аризоне не много людей с черным цветом кожи.

Я вполне могла бы дождаться Коулмен, да и спешки никакой не было, но, подняв обе руки и держа их как весы, сказала:

– Водку и лед в разных стаканах.

Общепринятый максимум в коп-барах – два легких пива. Услышав мой заказ, копы обернулись. Проигнорировав их, я обвела взглядом помещение, отметив похвальные грамоты от «Special Olympics» и «Toys for Tots» на дальней стене и дежурную выставку фотографий радостно гримасничающих посетителей. Я чувствовала облегчение оттого, что ушла от Зака и встретилась с кем-то для «полицейского» разговора.

Коулмен, наверное, забронировала самолет, поскольку явилась до того, как я прикончила напиток, так что не оставила шанса заказать вторую порцию без ее ведома. Она села, прислонила черную сумку к ножке стула и взглянула на мой стакан. И хотя я добавила еще немного льда в водку, нужды оправдываться не почувствовала.

«Зафиксировав» мой алкоголь, Коулмен оглядела помещение, других копов и как будто осталась недовольной: то ли класс ей показался низковат, то ли просто не понравилось.

– Так почему же вы все-таки перешли из мошенничества в убойный? Обычно делают наоборот, – спросила я.

– Почувствовала, что должна так поступить, – чуть заметно пожала она плечами и чуть приподняла уголок рта, сопроводив этими жестами свой «неответ».

Для человека, с такой готовностью откликнувшегося на приглашение встретиться, она слишком юлила и смотрела чуть мимо глаз. Под предлогом поскрести пальцами под короткими кудрями, Лаура провела рукой по бледно-розовой родинке на правом виске, словно полагала, что это ее единственный изъян, и хотела его скрыть. Кроме этого моего впечатления, возникло еще и предположение, что в старших классах она была из тех девочек, что ездят на нарядных платформах во время костюмированных шествий.

Вернулась официантка.

– Решили, что еще будете заказывать? – спросила она таким тоном, будто здесь действует норма, сколько раз она должна подходить к столу.

Странно, но, проведя последние два дня в обществе серийного убийцы и расчлененных трупов, ни одна из нас не нашла в себе мужества или сил воспрепятствовать давлению напористой обслуги. Мы уклонились от борьбы и заказали по салату тако. Когда Коулмен закрыла меню, я заметила имя на обложке:

– «Кантина Эмери», – прочла вслух я. – Это ирония?

– Нет, а что? – удивилась официантка.

– Кантина. Эмери. Эмери – такое же мексиканское, как, например… Мойше, – предположила я, чувствуя, как водка стимулирует мою креативность.

– Мексиканская тема – характерный лейтмотив для Юго-Запада, – объяснила она, постаравшись придать лицу серьезность и показав ладонью на бармена. – Это Эмери, владелец. Он венгр. Меня зовут Шери. И я не венгерка.

Упомянутый венгр угодливо согнулся над барной стойкой к полицейскому, который явно находился не на службе и также явно не придерживался правила «двух легких пива». До меня долетело слово «такси».

Я подняла стакан и позвенела остатками льда.

– Шери, а вино у вас есть? – спросила Коулмен.

– Бургундское нормально пойдет после первого бокала, – ответила она.

– Чай со льдом, пожалуйста.

– Да ладно, – возмутилась я. – Попробуйте еще разок.

– Хорошо, светлое пиво. Любой марки.

Шери удалилась выполнять заказ.

– Лейтмотив? – переспросила я не оттого, что заинтересовалась, но чтобы прервать непродолжительное неловкое молчание, которое Коулмен удалось пока заполнить только пристраиванием своего жакета на спинку стула, возней с салфеткой, обернутой вокруг ее приборов, и затем полировкой своих очков этой же салфеткой.

– Все в Тусоне либо получают дипломы, либо пишут книги, – сказала Коулмен и кинула взгляд в дальний угол бара.

Там пристроилась Шери, после того как принесла нам пиво и вторую водку. Она читала вводный курс руководства по криминальному праву, прислонив его к одной из банок с маринованными свиными ножками, которые никто никогда не ест.

– Мне это известно. Я вот о чем: какая разница между лейтмотивом и очевидным мотивом? – приставала я к ней.

– Не знаю, – призналась Коулмен и впервые с момента нашей вчерашней встречи улыбнулась. Однако по-прежнему избегала прямого взгляда. И вновь провела рукой по своей родинке.

Может, у нее неприятности из-за того, что она привлекла меня и Зига без разрешения Моррисона, но Коулмен пока не готова рассказать. Мы побеседовали немного о местном офисе «конторы», о людях, которых обе знали, еще немного выпили, еще немного посплетничали, съели наши салаты, когда их подали, но Коулмен все тянула и не сразу дошла до причины, по которой с такой готовностью согласилась встретиться со мной. Дело было не в моей известности или извинении за ее упущение в следовании протоколу. Она провела четкую границу и хотела, чтобы я была по одну сторону с ней.

– Так что вы думаете о Линче? – Лаура словно пришпилила меня взглядом, пытаясь уловить реакцию, прежде чем я заговорю.

Ощущение, возникшее у меня на месте преступления, рядом с Линчем, вернулось, но я попыталась подавить его и осторожно ответила:

– Самовлюбленный, бесстыжий, омерзительный. Социопат до мозга костей. Хотя я представляла его несколько другим.

– А каково о нем мнение доктора Вайса? Я ознакомилась с данной им характеристикой убийцы по делу «Шоссе-66» в «Психологическом портрете преступника». Он считает, что Линч соответствует ей?

Я почувствовала, что впервые за день улыбаюсь искренне:

– Для полноты впечатления необходимо, чтобы название прозвучало целиком: «Теория и практика составления психологического портрета преступника. Комплексный подход к материалам дела». Зигмунду было бы ужасно приятно узнать, что кто-то читал его.

– Зигмунду? Вы имеете в виду Дэвида?

– Ну конечно Дэвида. Мы давно знаем друг друга, с тех пор как в семидесятых его откомандировали сюда помогать в создании подразделения по изучению поведенческой науки. Зигмундом мы прозвали его в честь Фрейда: знаете, как это бывает, каждый обязательно получает свою кличку.

– Вчера видела, как вы с ним разговаривали. И просто подумала: может, у него есть на этот счет мнение.

Передо мной будто вспыхнул свет. Теперь я поняла, что Коулмен не проинформировала Моррисона не потому, что забыла о процессуальной норме. После увольнения Вайса я оставалась единственной, к кому она могла обратиться, и гадала – почему? Я припала к напитку, изображая спокойствие и одновременно обдумывая ответ. Я не сказала ей, что Зигмунд вообще отказался распространяться на эту тему.

– Не знаю, есть кое-что неожиданное. Для начала мы представляли парня более крепкого, который мог поднять пятьдесят килограммов «мертвого» веса над головой, чтобы затолкать в кабину своей машины. Также я всегда рисовала себе убийцу «Шоссе-66» смышленее, но все, разумеется, на уровне догадок. А почему вы об этом спрашиваете сейчас?

Коулмен сделала глубокий вздох. Ее тело сжалось, словно она ждала, что я немедленно перегнусь через стол и начну ее колошматить. Она запустила руку в сумку и вытащила объемистую папку, которую положила передо мной с такой осторожностью, будто в ней лежала взрывчатка. И наконец выдала:

– Потому что у нас, похоже, самооговор.

Нельзя сорок лет лавировать в политике Бюро, не понимая, что есть что. Желание поддержать коллегу и сочувствие к Коулмен испарились, как только я осознала последствия ее слов. Полное дерьмо – так ей и сказала.

Глава 10

– Так вот зачем вы хитроумно вызвали меня с Вайсом, не получив разрешения своего шефа. Вы ходили к Моррисону, и он не купился. Тогда вы попытались привлечь на свою сторону Вайса, однако он не стал обсуждать дело без присутствия Линча в первую очередь. Теперь, когда Вайс уехал, вы пытаетесь использовать меня – чтобы подстраховаться. Вы и вправду думаете, что можете натянуть на меня эту рубаху?

– Пожалуйста… – начала было она.

Я не стала слушать.

– Хуже всего: вы дали мне позвонить отцу жертвы и сообщить, что мы взяли убийцу. – Я представила Зака Робертсона, каким только что оставила его в номере отеля с ламинированной фотографией его покойного ребенка. Видение распалило ярость, я подалась вперед через узкий стол и понизила голос: – Как вы могли пустить туда отца, как вы могли показывать ему останки дочери, замученной до смерти, сообщить, что наконец взяли убийцу, чтобы на следующий день сказать ему, мол, мы ошиблись, не бери в голову? Есть у вас хоть малейшее понятие о том, через что прошел этот человек и как теперь донести до него нашу «плохую новость»? Не-ет, Флойд Линч – тот самый что ни на есть. Он сделал это.

– Можно вас попросить хотя бы выслушать меня?

Я была склонна продолжить скандал, но не хотела повторяться. Поэтому допила остатки водки пополам с водой и удовлетворила свой гнев яростными взглядами, убрав руки под стол, чтобы никто не видел, как я ковыряю кутикулы. Пару последних лет я чувствовала себя такой умиротворенной, что совсем отвыкла от этой гадости.

Коулмен приняла мое молчание за временную уступку. Она начала с извинений за попытку манипулировать мной, но это-то меня расстроило меньше всего. Затем переключилась на папку с делом «Шоссе-66» и открыла страницу с двумя колонками: в левой – психологический портрет серийного убийцы, составленный Зигмундом, а в правой – психологический портрет Флойда Линча.

– Лично я насчитала девятнадцать пунктов. Как образец использовала таблицу Дэвида Вайса и нашла девятнадцать несовпадений.

Я взяла у нее папку, пробежала глазами страницу и увидела несколько характерных черт, которые уже подметила в Линче.

– Ладно, он не настолько психически крепок, как мы полагали. Он не столь хорошо организованный и не очень четко умеет выражать свои мысли, как нам представлялось. Подумаешь, немного не угадали. Не всегда попадаешь в точку. – Я бросила папку на стол. – К тому же Вайс в своей книге сам говорит, что психологические портреты не основание для обвинений. Только факты. А фактов у нас полно. Линч хранил журналы со всеми подробностями. Он привел нас к телу Джессики.

– Все это я знаю. – Коулмен чуть поежилась.

– Сперма на ее теле совпадает с его. Он возил в своей машине жертву, убитую таким же способом, с таким же посмертным расчленением. Он знает об ушах и знает, что это была скрываемая нами информация. Никто, кроме работавших по делу, не знал об этих ушах.

Коулмен выглядела так, будто сейчас метнется через стол, чтобы физически заставить меня заткнуться.

– Он не знает, где уши, – сказала она.

– Что?

– Помните мысль Вайса о важности «трофеев» и «сувениров», насколько они ценны для убийцы? Флойд Линч не смог сообщить мне, где хранит уши. Сказал: забыл.

На секунду я задумалась и выдала «аргумент»:

– Он просто не хочет говорить вам.

– А все остальное захотел?

– Ему надо сохранить их для себя навеки. Даже если отправится за решетку до конца своих дней, он всегда будет помнить, где уши.

– Именно так они все и отреагировали, когда я рассказала им. Моррисон, прокурор Адамс Вэнс, даже Роял.

– Роял?..

Я застала Коулмен врасплох. Зигмунд был прав. Ради ее же блага я надеялась, она никогда не будет пытаться интриговать и блефовать. Она чуть запнулась:

– Хьюз… государственный защитник. – Спустя мгновение Лаура пришла в себя и продолжила: – Все сказали, что это маленький пунктик в огромной массе чертовых фактов. Они все так хотели этого задержания. Общественный резонанс колоссальный, директор лично позвонил поздравить Моррисона, так что он теперь не отступится. Помните, это ведь Бюро организовало комиссию по поимке «шоссейного» серийного убийцы несколько лет назад.

– Короче говоря, вы надеетесь, что вашу работу сделаю за вас я. Вам бы набраться храбрости и заставить Моррисона назначить дополнительное расследование. Как положено по протоколу.

Услышав последнее, Коулмен отвела глаза, но не сдалась:

– Послушайте, мы нашли тело Джессики. Что касается мистера Робертсона, это самое главное, не правда ли? Вот почему он был здесь – потому что настаивал на том, чтобы взглянуть своими глазами.

– Дорогая, вам, по-моему, лучше вернуться к своему прежнему занятию – борьбе с мошенничеством.

– Пожалуйста, не называйте меня «дорогая», я не заслуживаю этой снисходительности.

А по-моему, заслуживает. Я пропустила мимо ушей ее просьбу и продолжила:

– Конечно, мы с уважением отнеслись к желанию Зака видеть тело Джессики. Но дело в том, что этому желанию уже семь лет, так же как и жажде справедливости. Очень плохо, что Линч планирует избежать смертного приговора. Хуже уже быть не может, и все потому, что у вас не хватило мужества продавить верное, по-вашему, дело.

– Принести вам еще что-нибудь?

Коулмен и я одновременно рывком выпрямились, услышав голос: мы забыли, что сидим в ресторане. Не знаю, как долго уже Шери стояла рядом. Мы нахлобучили улыбки, которые, с точки зрения официантки, скорее напоминали злобные гримасы.

– Нет, счет, пожалуйста, – сказала я.

Шери собрала тарелки и удалилась.

– Вы не лучше Моррисона, – бросила Коулмен, скрестив руки и глядя на меня так, будто это худшее обвинение в ее арсенале.

– Чушь! – Единственное, что мне пришло на ум в этот момент.

Однако Коулмен это не прошибло.

– Так как все же насчет Флойда Линча? Что, если он невиновен в убийствах на Шоссе шестьдесят шесть?

– Невиновен? Коулмен… Он трахает мумий.

Все в помещении оглянулись на нас, и я поняла, что невольно перешла на «уличный» голос.

– Нет ни одного реального свидетельства того, что он убийца, а не элементарно нашел это тело. Мы не можем доказать, что он убил ту женщину из его грузовика. И вы собираетесь сажать за решетку на всю жизнь человека за надругательство над трупом? Само по себе омерзительное занятие, но это не является преступлением, караемым смертной казнью, – тихо договорила Коулмен.

Она была права. Людей осуждают на срок за преступления, а не за их натуру. В своей карьере мне приходилось говорить нечто подобное не один раз. Я смотрела на осанку Лауры, которую она умудрялась сохранять прямой, даже когда склонялась над столом, и ее натурально вьющиеся волосы, и ее профессионально скромные очки – и задавалась вопросом: а что, если проведенный ею анализ дела демонстрирует такое же совершенство, то же внимание к деталям?

– Вы принуждали его? Снабжали информацией? – спросила я.

– Клянусь, нет. Моррисон хотел, чтобы все шло правильно, поэтому мы делали видеозаписи всех допросов. Проверьте.

– Тогда, как думаете, почему он сознался? – Опыт подсказывал, что всякий раз такое происходит по какой-то чертовски убедительной причине.

– Этого я пока не знаю, – вздохнула Коулмен.

– А вы его спрашивали?

Пока я задавала вопросы, она снова расслабилась и огрызаться как будто не собиралась.

– Линч придерживается своей версии и, похоже, знает все детали. И, черт возьми, кажется, заучил роль наизусть. Все здесь. – Она похлопала по папке с материалами дела, вновь чуть сдвигая ее в мою сторону кончиком пальца с отличным маникюром, который она уж точно никогда не грызла. – Это не полный набор материалов по делу об убийствах, а только то, что, по моему мнению, важно для моих исследований. Пожалуйста, посмотрите… – Она сделала паузу, задержав на мне взгляд, и продолжила: – Особенно вот это видео. – Коулмен раскрыла папку и показала конверт с DVD, прилепленный к обложке изнутри. – Эта часть допроса не идет у меня из головы. Просмотрите ее, прежде чем пошлете меня подальше.

Я чуть затянула паузу, и Коулмен – ее самоуверенность как будто возвращалась – сказала:

– Понимаю, вы меня не знаете, а прошу я многого. Но даже если вам плевать на то, что пожизненное получит не тот человек, попробуйте взглянуть на все вот так. Если убийства «Шоссе-66» не дело рук Линча, значит убийца все еще на свободе. – Коулмен снова подалась через стол ко мне. Будь у меня лацканы, она бы, наверное, вцепилась в них. – Неужели вы не видите, ведь Линч отлично разбирается в деталях дела. Если убивал не он, то, уверена, он знает того, кто на самом деле убил Джессику Робертсон. Того, кто в любой момент может снова начать убивать.

Если так, она права абсолютно, и это мне категорически не нравилось. У меня оставалось одно возражение.

– А вы понимаете, что мое участие не преимущество? Разве вы не в курсе, что нас с Моррисоном объединяет только взаимная неприязнь?

Коулмен проигнорировала вопросы, зато по ее лицу сейчас стало заметно, как давит на нее бремя, которое она на себя взвалила.

– Агент Куинн, я так хотела, чтобы Флойд Линч оказался убийцей «Шоссе-66». Я хочу этого, как, наверное, никто другой. Это прекрасным образом сказалось бы на моей карьере – быть одной из тех, кто допрашивал его. Но я просто не в состоянии выкинуть из головы выражение лица Линча, когда я спросила его, где уши. Передо мной оказался абсолютно другой человек. Скорее жалкий, чем страдающий психопатией. Я полночи думала об этом. Это как… Скажем, есть условная тонна улик, свидетельствующих против него, и есть одна-единственная – она-то и не дает мне покоя, заставляя сомневаться в его виновности. Я готова на все, чтобы узнать правду, и это меня даже немного бесит. С вами когда-нибудь бывало такое?

Я не ответила, и Коулмен приняла молчание за утвердительный ответ.

– Все, о чем я прошу, – это ваше экспертное мнение: стоит ли оставлять дело открытым. Больше ничего. Если вы сочтете, что я права, я найду недостающие доказательства и как-нибудь свяжу их с делом, заставлю Линча отречься до того, как он официально признает себя виновным, – пусть пока не знаю как. – Она попыталась сурово взглянуть на меня, но глаза снова скользнули в сторону. – Ну а если вы скажете, что у меня просто ум за разум заходит… Что ж, по крайней мере, пойду высплюсь.

– У вас немного времени. Несколько дней?

Коулмен кивнула и подтолкнула папку ко мне:

– Обещайте, что не примете решения, пока не просмотрите видео?

Притягательность неизвестного оказалась слишком сильной, чтобы отказаться. Я убрала папку в сумку и сказала, что через пару дней позвоню. Хорошо, хорошо, завтра.

Глава 11

Всю дорогу обратно к Каталине я думала о минувшем дне, о том, как Зак прятал свое горе и как стоял над высохшим трупом Джессики. И как все то, что могло проясниться в баре, разбередило старые раны, которые, я надеялась, уже затянулись. Мои чувства за последние несколько дней оказались сильно разворошены.

Карло, наверное, понял, что я поглощена мыслями, и предложил съездить в ресторан «Бабз граб» за ребрышками. Мне не хотелось говорить ему о Коулмен и о том, что уже перекусила салатом тако, потому я повернула поток мыслей в направлении кухни, решив вплотную заняться готовкой. Это мне по силам. В годы службы я питалась почти исключительно фастфудом, но стряпать научилась легко, как только меня осенило, что спагетти и кетчуп изготавливают отдельно.

Я приготовила салат с креветками, грецким орехом, сушеной клюквой и тертым голубым сыром. Порцию Карло сделала много больше моей. Мы сели есть перед телевизором, о чем впоследствии я пожалела. Посмотрели часть программы по каналу «История» об этрусках, что, будь я одна, никогда не стала бы смотреть, но мне было почти интересно. Затем Карло начал щелкать пультом – может, Карло и гений, но он все еще мальчишка – и остановился на бегущей строке местных новостей. «Тринадцатилетний „глухарь“ раскрыт в Тусоне, Аризона. Задержанный сознается в серии странных убийств».

Черт.

– Хочешь ананасового шербета? – спросила я.

– Сейчас принесу, погоди минутку, досмотрю, – сказал Карло.

Вот оно, включая выпендривание Моррисона, принимающего вопросы прессы, его ответы, мне уже известные. Похищенные девушки. Мучения. Смерть. Мумии в грузовиках. Докладывала Белинда Мелой, местная журналистка, настолько похожая на Робин Миде[10], насколько это возможно без клонирования.

– Ты заметил, в последнее время наряды женщин-телеведущих становятся все более откровенными? – попыталась я отвлечь мужа. – Эта вся в блестках штучка напоминает ту, что я надевала на коктейль.

– Флойда Линча арестовало управление шерифа округа Пима, – сообщала Белинда, – в семидесяти пяти милях к северу от Ногалеса на Шоссе девятнадцать. Почти три недели назад в ходе обычной проверки его остановили сотрудники пограничной полицейской службы. С того времени Флойд Линч признался в восьми убийствах молодых женщин. – Она повернулась, и камера пошла в сторону. – Ответственный специальный агент тусонского отдела ФБР Роджер Моррисон.

Моррисон сверкнул глазами, мол, хотелось бы прочистить горло, но времени для этого нет.

– Белинда, благодарю вас. Специальная комиссия ФБР по насильственным преступлениям отмечает четкую работу наших агентов, действовавших в тесном сотрудничестве с окружными правоохранительными органами по делу серийного убийцы, орудовавшего на магистрали, в сотрудничестве, которое привело к аресту Флойда Линча. К членам Специальной комиссии ФБР по насильственным преступлениям и группе расследования серийных убийств на магистрали присоединяются и Управление шерифа округа Пимы, Управление полиции Тусона и ФБР. Это так называемое глухое дело приблизительно двенадцатилетней давности теперь официально закрыто.

После тщательно подготовленного заявления Моррисона репортаж Белинды завершился появлением моей фотографии как агента, все эти годы безуспешно проводившего расследование дела. Теперь у них не было проблем с показом моего лица, поскольку я больше не секретный агент. Этот снимок был сделан на торжестве по случаю моего выхода в отставку.

– Смотри, это ж ты, – удивился Карло.

– Что это, гром?

Атмосферные явления – всегда верное средство отвлечения внимания в краю, где ежегодное количество осадков измеряется миллиметрами.

Карло покосился на меня. Я сидела в кресле, которое покупала себе Джейн.

– Вот куда ты вчера ездила, – проговорил он, когда камера с вертолета службы новостей показывала брошенную машину.

– Перфессер, ерунда все это. Макс просто попросил меня помочь увязать кое-какие факты и высказать свое мнение по старому делу. Я устала. Давай не будем об этом.

Реакцией была приподнятая бровь, но вопросов не последовало. Мы посмотрели серию «Закон и порядок», потому что Карло любит, когда я рассказываю ему, где в сюжете ошибки. Затем он предложил:

– О’Хари, пойдем выгуляем мопсов. – Он называет меня О’Хари (сокращенно от Мата О’Хари), потому что я ирландка и у меня загадочное прошлое, а я не возражаю против его легкой иронии.

Мы взяли каждый по мопсу, пристегнули поводки, захватили мешки для какашек и отправились вокруг квартала. Свет долгого дня едва начал тускнеть. Я ознакомила его с теми почти не существенными темами, которые являются составляющими брака. Ехать ли на крещение его внучатой племянницы в Де-Мойн? Нет. Насколько забор задней части сада нуждается в покраске «Руст-олеумом»? Да. Можно считать мимолетные брызги сегодня днем дождем? Нет, черт побери. Это все нормально и буднично.

Когда мы вернулись, на моем телефоне дожидалось текстовое сообщение от Коулмен. Она спрашивала, смотрела ли я видео. Выглядело оно так: «Смтр вид?»

«Не доставайте», – с трудом напечатала я ответ, еще не освоив сокращения.

Затем, поскольку телефон оставался в моей руке, созвонилась с Заком. Гляжу кино, сказал он. Нет, еще не решил, когда поеду домой.

Я глянула в черное окно на купленную Джейн статую святого Франциска в полный рост, сидевшего на скамейке рядом с купальней для птиц, а за ней – на уже темнеющий силуэт Маунт-Леммон: ее вид в прошлом успокоил мою душу. Из нашего окна не была видна дорога, по которой мы поднимались на северный склон. В то же время гора заставила меня представить мумии в брошенных машинах, и отныне всякий раз так оно и будет.

Стряхнув эту мысль, я соблазнила Карло пойти спать пораньше и тем самым предотвратила продолжение расспросов. Мною невозможно манипулировать. Должна признаться, есть что-то в криминальных происшествиях, некий оттенок печали, что делает меня игривой. Карло все еще поглядывал на меня с невысказанными вопросами, но через несколько мгновений воодушевился.

Позже, прислушиваясь к сопящему во сне мужу, я подумала: надо бы встать и сходить просмотреть то видео. Потом я услышала голос сестры Марии Терезы на уроке религии в моем четвертом классе: «Довольно для каждого дня своей заботы». Когда тебе десять лет, не так важно, сколько было забот и были ли они вообще. Но сегодня я поняла сестру Марию Терезу. В этот день забот было достаточно. А видео может обождать до раннего утра – утром мой дух вполне крепок, чтобы противостоять тому, что увижу на этой записи. Я встала, приняла таблетку снотворного, дабы придержать поток мыслей, и отправилась спать.

Глава 12

В приличный утренний час я набрала мобильный Зака и оставила сообщение. Ответа не получила и, решив, что его мобильный не в порядке, позвонила в номер гостиницы, затем – на ресепшен, и мне сообщили, что он не выписался. Неотвязная мысль, стоит ли рассказать Заку, что Флойд Линч, возможно, не убийца, и Карло, продолжавший странно на меня поглядывать, нервировали меня.

Но я так и не нашла в себе сил посмотреть видео. Как это объяснить? Например, как ощущать опухоль, которая, скорее всего, пустяковая, но не чувствовать готовности показать ее доктору.

Карло вышел зачищать и красить забор заднего двора, а я отправилась в спортзал и поработала со свободными весами, но упражнений мне показалось недостаточно.

Это был тот самый день, когда я решила спуститься к старому руслу поискать камушки и проветрить голову, хотя жара стояла африканская. И позволила насильнику-убийце затащить себя в его фургон.

Я вытянула из стойки для зонтиков свою тросточку для ходьбы, которую брала с собой, когда мы ездили на Маунт-Леммон искать мумии. Я не то чтобы хилая, просто трость нужна для равновесия и защиты от изредка встречавшихся ядовитых змей – гремучников. В свой пыльный рюкзак я положила бутылку с водой и садовые перчатки. Мобильный сунула в боковой карман свободных штанов. И направилась вниз по Голдер-Ранч-роуд к сухому руслу Каньяда-дель-Оро-Уош, что тянулось под мостом.

Есть у меня личный сигнал тревоги, который в моменты опасности частенько выручал: дергающийся сбоку на шее нерв. Не знаю, почему он не задергался, когда я заметила на мосту белый фургон, старый и грязный, и его водителя, высунувшегося из окна и смотревшего вниз на сухое русло реки. Может, садилась моя внутренняя аварийная батарейка.

Бог с ней, с интуицией, но мне следовало сразу обратить внимание на нарушение правил: парковка на мосту запрещена. Я же спокойно поставила рюкзак у скелета дерева, принесенного водой давным-давно, когда реки еще были полноводными. Натянула садовые перчатки и начала тыкать в камни тросточкой, время от времени подбирая симпатичные осколки кварца или инкрустированного слюдой гранита, чтобы сложить в рюкзак.

Фургон привлек мое внимание снова, когда медленно поехал вниз по утрамбованной грунтовке с широкой дороги, бегущей недалеко от русла. Пока я делала вид, что ищу камни, он сделал разворот в три приема и стал так, чтобы проще было уехать отсюда вверх по крутому склону. Пока что никаких жутких подозрений – место не назовешь глухим, здесь народ иногда дрессирует собак.

Однако человек, вылезший с водительского сиденья, не был похож на типаж «брось-палку-пусть-собака-бежит». Вот тогда подал сигнал тревоги нерв на шее, но я продолжала вести себя так, словно меня занимают только камни, и подмечала, как незнакомец открыл задние двери фургона, что-то там приготовил – мне не было видно – и прикрыл их, не захлопывая. Затем повернулся и стал наблюдать за мной.

Глянув на номерной знак машины, чтобы на всякий случай запомнить, я перевела взгляд на мокрый песок под ногами и продолжила тыкать тросточкой там и здесь и выкапывать камни помельче. Но я почувствовала, когда он начал движение, легко спустился вниз по берегу сухого русла, делая вид, что просто глазеет вокруг, но неумолимо подходя все ближе и ближе.

Еще один нервный узел угнездился под ложечкой – тот, что давно не давал о себе знать. В такую ситуацию, как сейчас, я не попадала уже много лет и, честно говоря, испугалась. Затем повернулась к нему, потому что бояться было слишком поздно.

Противник стоял в трех метрах. Около ста восьмидесяти сантиметров ростом, приблизительно шестьдесят килограммов, худощавый, движения резкие, порывистые, глаза с покрасневшими веками и угреватая кожа свидетельствовали о хроническом злоупотреблении спиртным. Прямые волосы не столько длинные, сколько давно не стриженные. Чуть за тридцать. Рубашка без рукавов с надписью «Университет Аризоны», бечевка на шее, оранжевые нейлоновые шорты с отделкой, когда-то белой. Без трусов. Зеленые шлёпки с потрескавшейся резиной вокруг пальцев от привычки сгибать подошву вперед-назад, как он делал сейчас. Но самым заметным и впечатляющим, хуже, чем эрекция, по которой я поняла, что он не денег просить шел ко мне, была полоска скотча, прилепленная к его рубашке спереди.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания