Читать онлайн книгу «Бегство охотника» авторов Джордж Мартин и др.

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Посвящается Конни Уиллис, которая научилась всему, что она знает, от Гарднера и Джорджа, а потом сама обучила Дэниела

Увертюра

Рамон Эспехо проснулся, плавая в море черноты. Еще секунду он расслабленно не думал ни о чем, мирно паря, потом лениво, неспешно, словно мысль, которую гонишь от себя, вернулось сознание.

После глубокого, теплого небытия осознание себя не доставило ему удовольствия. Еще не до конца проснувшись, он ощутил тяжесть всего, что составляло его личность, навалившуюся ему на сердце. Отчаяние, и злость, и беспрестанно глодавшая его тревога звучали у него в мозгу негромким треском – словно кто-то прокашливался в соседней комнате. Некоторое время он пребывал в состоянии блаженного «никто», и вот он снова стал самим собой. Его первой по-настоящему осознанной мыслью стала попытка усомниться в испытанном от этого разочаровании.

Он – Рамон Эспехо. Он улетел из Нуэво-Жанейро для работы на перспективных территориях. Он… он… Рамон Эспехо.

Там, где он рассчитывал найти подробности своей жизни: что он делал вчера ночью, что ему предстоит делать сегодня, что за обиды он лелеет, что за огорчения язвят его, – там ничего этого не было. Он знал, что он – Рамон Эспехо, но он не знал ни где он, ни как он сюда попал.

Немного встревожившись, он попытался открыть глаза и обнаружил, что они уже открыты. Где бы он ни был, в этом месте царила абсолютная темнота, темнее ночи в джунглях, темнее даже самых темных пещер в утесах у Лебединой Отрыжки.

Эта мысль пронзила его тоненькой нитью паники. Он слышал рассказы о тех, кто напивался дешевым синтетическим мускатом или «Сладкой Марией» и просыпался слепым. Может, он тоже так? Мог ли он настолько утратить контроль за собой? Страх холодной липкой струйкой обжег ему позвоночник. Однако же голова у него не болела, и жжения в желудке он тоже не ощущал. Он зажмурился, потом поморгал, неосознанно надеясь, что зрение вернется само собой; добился он этим только того, что по сетчатке поплыли разноцветные пятна – еще более раздражающие в окружающей темноте.

Обволакивавшее его поначалу ощущение сонной летаргии ушло, и он попробовал подать голос. Он чувствовал, как медленно открывается и закрывается рот, но не услышал ничего. Может, он еще и оглох? Он попытался повернуться и сесть, но не смог. Он лежал на спине, ни на что не опираясь, словно плавал в чем-то. Он не трепыхался, но мысли в голове лихорадочно теснили одна другую. Он уже окончательно проснулся, но так и не мог вспомнить ни того, где он, ни того, как он сюда попал. Возможно, ему грозила опасность: его внезапная неподвижность не наводила на особо радужные мысли. Может, он где-то глубоко в шахте, и его завалило? Он попробовал сосредоточиться на ощущениях своего тела и после нескольких попыток был вынужден признать, что не чувствует ни своего веса, ни давления окружающей среды. Вообще ничего. Ты можешь ничего не чувствовать, если у тебя перебит позвоночник, подумал он, похолодев от ужаса. Однако следующие несколько секунд убедили его, что это не так: он мог шевелиться, хотя совсем чуть-чуть – когда он сделал еще одну попытку сесть, что-то ему воспрепятствовало, разогнув спину, толкнув руки и плечи назад. Как если бы он двигался в густом сиропе – только этот сироп сопротивлялся его движениям, мягко, но неодолимо удерживая на месте.

Он не ощущал на коже ни влаги, ни воздуха, ни холода, ни тепла. Похоже, первое его впечатление оказалось верным: он плавал, заключенный в темноту, не в силах двинуться с места. Он представил себе образ насекомого в янтаре, только янтарь этот не затвердел еще окончательно. Но как тогда он дышит?

На него накатила волна паники, и он рассыпался как хрупкое стекло. Страх лишил его способности мыслить – теперь он просто бился за жизнь со звериным отчаянием. Он царапал обволакивающую его пустоту ногтями, он пытался прорваться сквозь нее к воображаемому воздуху. Он пытался визжать. Время утратило для него всякий смысл, борьба завладела им без остатка, так что он не знал, много ли времени прошло, прежде чем он сдался, выбившись из сил. Чертов сироп мягко отталкивал его в прежнее положение. По логике вещей ему полагалось бы вспотеть и задыхаться, он ожидал слышать в ушах пульсацию крови, а в груди – биение сердца, но на деле ничего такого не происходило. Ни дыхания, ни сердцебиения. Ни желания глотнуть воздуха.

Он умер и плавает в каком-то безводном море, простирающемся во все стороны до бесконечности. Даже ослепнув и оглохнув, он каким-то образом ощущал необъятность этого безмерного полуночного океана.

Он умер и попал в чистилище – то самое чистилище, которым постоянно пугал всех Папа в Сан-Эстебане. Он ждет здесь, в темноте, Страшного суда.

При мысли об этом он чуть не рассмеялся – священник в крошечной деревенской церквушке на севере Мексики сулил ему совсем другое. Отец Ортега частенько повторял, что судьба ему, Рамону, отправиться прямиком в геенну огненную – тотчас же, как он умрет без последнего причастия. Однако отделаться от этой мысли Рамону не удавалось. Он умер, и эта пустота – бесконечная чернота, бесконечная неподвижность, запершие его наедине с собственным рассудком, – судя по всему, поджидала его всю жизнь, что бы там ни обещала церковь. Ни грехи его, ни почти искренние раскаяния не значили ровным счетом ничего. Похоже, теперь ему остались лишь бесконечные годы размышлений о собственных грехах и провалах. Он умер, и кара его – бесконечно глодать себя под незримым и неотступным взглядом Господа.

Но как это произошло? Как он умер? Память откликалась нехотя, лениво – словно застывший за ночь движок фургона, заводящийся с десятой попытки, да и работающий неровно, с перебоями.

Он принялся методично перебирать все, что вспомнилось, самые знакомые образы. Комнату Елены в Диеготауне с маленьким окошком над кроватью, массивные землебитные стены. Трещины в раковине, уже проржавевшей почти насквозь, несмотря на то, что колония землян еще и сорока лет не прожила на этой планете. Крошечных алых скользунов, которые снуют по потолку, шевеля бахромой из нескольких рядов ножек – ни дать ни взять многовесельные галеры. Резкие запахи лакрицы и ганджи, пролитой текилы и жареного перца. Гул разгоняющихся к орбите транспортников над городом.

Постепенно в голове стала складываться картина событий последних дней – клочками, туманными, плохо стыкующимися друг с другом отрывками. Он приехал в Диеготаун на празднование Благословения Флота. Был парад. Он ел жареную рыбу и шафрановый рис – купил у уличного торговца. Смотрел фейерверки. Воняло как в шахте при взрывных работах, и прогоревшие ракеты, падая в море, шипели словно змеи. Огненный великан размахивал руками, как от чудовищной боли. Это было, или ему только привиделось? Старый Мануэль Гриэго распинался насчет того, как у него все будет, когда конвой энианских кораблей наконец выйдет из прыжка у планеты Сан-Паулу. Он весь вспыхнул – так отчетливо вспомнился вдруг запах тела Елены. Но это ведь было еще раньше…

Кажется, вышла потасовка. Да, он подрался с Еленой. Он вспомнил ее голос: высокий, обиженный и злобный, как у питбуля. Он ее ударил. Это он вспомнил точно. Она визжала, пыталась выцарапать ему глаза и лягнуть в яйца. Ну и потом они помирились, как всегда. Позже она гладила пальцами шрамы от мачете у него на руке, а он удовлетворенно, сыто заснул. Или это было в другой вечер? Слишком много вечеров у них заканчивалось вот так…

Но ведь была и другая драка – не в тот вечер, раньше, с кем-то еще… Однако его мысли упрямо не желали возвращаться к этой теме, пятясь от нее, как мул от змеи на узкой тропе.

Он ушел от нее до зари, выскользнув из комнаты, в которой стоял густой запах пота и секса. Она еще спала, так что ему не пришлось с ней объясняться. Утренний ветерок приятно холодил кожу. Плоскомехи разбегались у него из-под ног по грязной мостовой, и их тревожные вопли звучали хором потревоженных гобоев. Он залетел со своим фургоном на сервис, потому что собирался… пока его не поймали…

Память снова провалилась. Теперь это уже не походило на ту тошнотворную забывчивость, которая поглотила весь его мир. Теперь его сознание просто отказывалось вспоминать конкретный момент. Медленно, стиснув зубы, он заставил память подчиниться своей воле.

Весь день он регулировал в фургоне две подъемные тубы. С ним кто-то был. Ну да, Гриэго, и он собачился насчет запчастей. А потом он полетел куда-то в глушь, в дикие места, terreno cimarron[1]…

Но его фургон взорвался! Ведь правда? Он вдруг вспомнил, как взрывался фургон, но почему-то ему запомнилось, как он смотрит на это с расстояния. Взрыв его не задел; тем не менее вспоминать ему об этом было больно. Значит, гибель фургона стала частью этого, чем бы оно ни было. Он попытался сосредоточиться на этом мгновении – яркой вспышке, горячей ударной волне…

Если бы сердце его еще билось, оно бы наверняка остановилось от ужаса, когда память вернулась к нему.

Он вспомнил. И возможно, ему лучше было бы умереть и попасть в ад.

Часть первая

Глава 1

Рамон Эспехо вздернул подбородок, провоцируя соперника напасть первым. Толпа, заполнившая переулок у занюханного бара под названием «Эль рей», раздвинулась, образовав кольцо; люди теснились, толкая друг друга, разрываемые противоречивыми побуждениями разглядеть получше происходящее или убраться на безопасное расстояние. Возгласы их тоже были противоречивы: одни подзадоривали драчунов, другие (правда, менее настойчиво) советовали помириться. Напротив него подпрыгивал и размахивал руками светловолосый здоровяк, европеец. Щеки его раскраснелись от спиртного, холеные руки сжались в кулаки. Ростом он был выше Рамона, да и руки длиннее. Рамон видел, как бегают у противника глаза, настороженно шаря по толпе. Похоже, толпа пугала европейца не меньше, чем сам Рамон.

– Ну, давай, pendejo[2]! – с ухмылкой произнес Рамон. Он поднял руки, широко разведя их в стороны, словно собираясь обнять забияку. – Ты хотел власти. Так поди попробуй получи.

Вспыхивавшие диоды вывески бара попеременно окрашивали ночь синим и красным. А высоко над ними сияли в небе звезды, едва ли не более яркие, чем огни Диеготауна.

Созвездие Каменного Великана смотрело на окруженных толпой мужчин, и еще одна звезда чуть в стороне косила на них недобрым красным глазом, словно подталкивая к драке.

– А вот и сделаю, урод мелкий, – огрызнулся европеец. – Вот сейчас надеру твою костлявую задницу!

Рамон только оскалил зубы и сделал рукой жест, приглашающий противника подойти ближе. Европеец явно хотел перевести это обратно в словесную перепалку, но было уже поздно. Голоса в толпе слились в один возбужденный рев. Европеец напал первым. Движения его по изяществу мало отличались от падающего дерева: здоровенный левый кулак медленно, словно вязкую патоку рассекал воздух. Рамон поднырнул под удар, и нож словно сам собой скользнул из рукава ему в руку. Одним движением он выкинул лезвие из рукояти и всадил здоровяку в живот.

На лице у европейца застыло выражение почти потешного удивления, и он негромко охнул.

Рамон нанес еще два резких, сильных удара, для верности повернув лезвие в теле. Он стоял, почти прижавшись к европейцу, и в нос ему бил цветочный запах одеколона, которым тот пользовался, а на лице ощущался его лакричный выдох. Толпа разом притихла: европеец опустился на колени, потом откинулся назад и сел, широко раздвинув ноги, в грязь на мостовой. Длинные холеные пальцы бестолково сжимались и разжимались; заливавшая их кровь то бледнела, когда светодиодная вывеска вспыхивала красным, то чернела, когда красный сменялся синим.

Рот у европейца приоткрылся, и оттуда тоже хлынула кровь. Медленно, очень медленно, словно в замедленной съемке он повалился на бок. Несколько раз дернул ногами, выбив пятками дробь по земле. Затих.

Пронзительная, самодовольная радость, охватившая Рамона, померкла. Он оглядывался по сторонам: со всех сторон его окружали широко раскрытые глаза, разинутые удивленными буквами «О» рты. Алкоголь в крови перегорел, и на поверхность рассудка всплыли трезвые мысли. Им овладело тошнотворное ощущение того, что его предали: кто, как не эти люди подталкивали его, науськивали на драку. А теперь они же от него отворачивались за то, что он победил!

– Ну? – крикнул Рамон остальным завсегдатаям «Эль рей». – Вы же слышали, что он говорил! Видели, что он сделал!

Но переулок пустел. Даже женщина, что была с европейцем, из-за которой все и началось – и та исчезла. Только Микель Ибраим, управляющий «Эль рей», шел в его сторону, и на его медвежьем лице застыло выражение прямо-таки библейского терпеливого страдания. Он протянул свою лапищу, и Рамон снова задрал подбородок и выпятил грудь, словно жест Микеля был для него оскорбителен. Управляющий только вздохнул, медленно покачал головой и требовательно щелкнул пальцами. Рамон скривил губу, отвернулся и сунул рукоять ножа в протянутую ладонь.

– Полиция выехала, – предупредил его управляющий. – Шел бы ты домой, Рамон.

– Ты же видел, что произошло, – сказал Рамон.

– Нет, меня здесь не было, когда это случилось, – возразил Микель. – И тебя тоже, понял? А теперь ступай домой. И помалкивай.

Рамон сплюнул на землю и побрел в ночь. Только тронувшись с места, он понял, насколько пьян. Выйдя к каналу у Плазы, Рамон задержался, прислонился спиной к дереву и выждал некоторое время, пока не смог идти не шатаясь. Вокруг него ночной Диеготаун добирал недельную норму спиртного, листьев кафа и секса. Из цыганских плавучих домиков на канале доносилась музыка – быстрый, веселый аккордеон, на который накладывались трубы, барабаны и крики танцующих.

Где-то в темноте печально закричал тенфин – «птица», хотя на самом деле это была летающая ящерица. Крик этот жутковато напоминал безутешный женский плач, и это давало повод мексиканским крестьянам, составлявшим большинство в этой колонии землян, говорить, что La Llorona — Плачущая Женщина – прилетела вместе с ними сквозь звезды на эту новую планету и плачет теперь не только по тем детям, что навсегда остались на Земле, но и по тем, что умрут в этом новом жестоком мире.

Рамон, конечно, не верил в подобную ерунду. Но когда призрачный плач возвысился до душераздирающего крещендо, он не удержался от невольной дрожи.

Наедине с собой Рамон даже жалел этого дурацкого европейца. Уж наверное, достаточно было бы повозить его мордой по грязи, как следует унизить, ну там, взгреть по первое число… Но когда Рамон напивался и начинал злиться, у него всегда отказывали тормоза. Он понимал, что не стоит пить слишком много и что, когда он попадает на люди, это, похоже, всегда заканчивается подобным образом. Почти весь вечер он ощущал в животе противный болезненный узел, какой, казалось, всегда появлялся с каждым его приездом в этот город, а когда он достаточно набрался для того чтобы забыть об узле в желудке, кто-нибудь да говорил или делал что-нибудь, приводящее его в ярость. Не всегда это завершалось поножовщиной, но добром не заканчивалось никогда. Рамону это не нравилось, но и стыдиться он не собирался. В конце концов он мужчина – независимый изыскатель дальнего земного пограничья, где не успело еще смениться даже одно поколение колонистов. Видит Бог, он мужчина! Он крепко пьет, он дерется насмерть, и всякий, кому это не по душе, может держать свое мнение при себе!

Семейство tapanos – мелких, похожих на енота амфибий с напоминавшей ежовые иглы чешуей, выбралось из воды, смерило Рамона взглядами своих блестящих черных глазок и потопало в сторону площади в надежде поживиться объедками. Некоторое время Рамон смотрел им вслед, потом покосился на оставленные ими мокрые следы, вздохнул и заставил себя оторваться от дерева и встать.

Дом Елены находился в лабиринте узких улочек за губернаторским дворцом. Она жила над мясной лавкой, и в окошко со стороны двора частенько несло тухлятиной. Он подумал, не переночевать ли в фургоне, но слишком устал, да и тело ломило. Хотелось под душ, и пива, и тарелку чего-нибудь горячего, чтобы перестало бурчать в желудке. Он медленно, стараясь не шуметь, поднялся по лестнице; впрочем, в окнах Елены все равно горел свет. Из расположенного к северу от города космопорта поднимался на орбиту челнок: синие и красные бортовые огни скользили по небосклону среди звезд. Рамон постарался отворить дверь так, чтобы лязг и шипение потонули в рокоте маршевых движков.

– Где ты, мать твою, шлялся? – взвизгнула Елена, стоило ему шагнуть в комнату. На ней было тонкое хлопчатобумажное платье с пятном на рукаве, и волосы она забрала в пучок темнее ночного неба. Елена гневно скалила зубы, и рот ее казался почти квадратным.

Рамон закрыл за собой дверь и услышал, как она охнула. Вся злость ее разом испарилась. Он ощутил ее взгляд на перепачканных кровью европейца рукаве и штанине. Он пожал плечами.

Он терпеть не мог, когда она называла его так. Никакой он не сынок, он взрослый мужчина. Впрочем, это было все же лучше, чем драка, а потому он улыбнулся и потянул за пояс, расстегивая пряжку.

– Я в норме, – сказал он. – Досталось другому ублюдку.

– Может, и ничего, – отозвался Рамон, спуская штаны до колен. Потом потянул через голову рубаху. – Но это все равно лучше сжечь.

Она ни о чем его больше не спрашивала, только отнесла окровавленную одежду в печь для сжигания мусора, общую на весь квартал, а Рамон тем временем принял душ. Судя по дисплею-таймеру на зеркале, до рассвета оставалось еще часа три-четыре. Он стоял под струями теплой воды и смотрел на украшавшие его тело шрамы: широкую светлую полосу на животе там, где его полоснул стальным крюком Мартин Касаус, и уродливый бугор чуть ниже локтя – след от мачете, которым какой-то пьяный ублюдок едва не отсек ему руку. Старые шрамы. Одни старее других. Ему они не мешали; скорее он ими даже гордился. Они добавляли ему мужественности.

Когда он вышел, Елена, скрестив руки под грудью, стояла у выходящего во двор окна. Когда она повернулась к нему, Рамон приготовился к взрыву, к вспышке ее гнева. Но она лишь смотрела на него, сложив губы бутончиком, широко раскрыв глаза. Голос ее, когда она заговорила, звучал совсем по-детски… нет, хуже: как у женщины, пытающейся говорить по-детски.

– Вот уж незачем, – возразил он. – Я крепок, как старая кожа.

– Но ты один, – настаивала она. – Когда убили Томаса Мартинеса, их было восемь. Она навалились на него, когда он выходил из дома своей подружки, и…

– Томас был мелкий ублюдок, – отмахнулся Рамон, словно настоящему мужику и положено в одиночку драться с восьмерыми.

Губы Елены сложились в улыбку, и она двинулась к нему, поводя бедрами так, словно это ее лоно тянулось к нему, а все остальные части тела неохотно тащились вдогонку. Конечно, понимал он, все могло выйти и совсем по-другому. Они запросто могли бы провести эту ночь, как множество других – крича друг на друга, швыряясь посудой, переходя на мордобой. Но даже так все могло бы закончиться сексом, а он достаточно устал и был рад тому, что они могут просто потрахаться, и уснуть, и забыть этот дурацкий, бездарный день. Елена стащила через голову платье. Рамон привычно принял ее в объятия. Из мясной лавки на первом этаже доносился запах несвежей крови – жутковатый земной дух, прилетевший сквозь пустоту вместе с колонистами.

Потом Рамон лежал, ощущая себя выжатым, на кровати. Над крышей прогрохотал еще один стартовавший челнок. Обычно они летали раз в месяц, если не реже. Однако на носу было прибытие эний – раньше, чем их ожидали, – и для приема кораблей и их груза требовалось достроить стационарную платформу над Диеготауном.

Несколько поколений назад цивилизация вырвалась из оков гравитации Земли, Марса и Европы и отправилась покорять звезды. Человечество рассчитывало разбрасывать семя по вселенной с щедростью отпрыска аристократического рода в дешевом борделе, но вышло, конечно, не так. Вселенная оказалась уже занята. Другие расы, освоившие межзвездное перемещение, заселили ее гораздо раньше.

Мечты об империи съежились, превратившись в мечты о богатстве, да и последние со временем сменились лишь пристыженным удивлением. Несовершенные, загадочные технологии серебряных эний или туру – скорее землян победила сама природа космоса. Точно так же, как победила она и остальные бороздящие межзвездное пространство расы. Эта чернота оказалась огромной. Необъятной. Сообщение со скоростью света было для нее слишком медленным. Собственно, на таких расстояниях его и сообщением-то трудно было назвать. Управление сделалось невозможным. Местные законы превратились в фарс. Наиболее удаленные поселения Торгового Альянса, присоединиться к которому землян «убедили» серебряные энии (примерно так же, как в свое время линкоры адмирала Перри «убедили» японцев открыть свои острова для торговли), выпадали из контакта на протяжении нескольких поколений, или про них просто забывали, или же решение их проблем откладывали для не родившихся еще бюрократов.

Мечтать о власти над космосом – ну или хотя бы о том, чтобы держаться с ним на равных – может только отсталый провинциал, сидящий на дне гравитационного колодца. Стоит оказаться среди звезд, как все начинает выглядеть совершенно иначе.

Преодолеть столь огромные расстояния не смогла ни одна раса – пришлось преодолевать время. И в итоге именно это помогло землянам найти наконец свою нишу в переполненной, хаотической черноте вселенной. Энии и туру, увидев весь ущерб, нанесенный землянами собственной природе, увидев исконно людское стремление к переменам и власти, их неспособность заботиться о последствиях своих действий, расценили эти качества скорее как достоинства. В результате руководящие умники – и земные, и внеземные – медленно, но верно пришли к соглашению. Везде, где условия жизни отличались от комфортных или были просто опасны, везде, где флора и фауна были особенно дикими – там селили землян. На десятки лет или столетия, необходимые для приручения или покорения этих планет, серебряные энии, сьяны, туру или другие обретающиеся в тех краях расы брали на себя ту роль, какую выполняли торговые суда в древние времена географических открытий на Земле.

На колонии Сан-Паулу не сменилось еще и одного поколения поселенцев. До сих пор еще живы были несколько женщин, помнивших первую посадку в этом девственном мире. Диеготаун, Нуэво-Жанейро, Сан-Эстебан. Амадора. Собачка. Прыжок Скрипача. Все эти южные города разрастались, как плесень в чашке Петри. Люди умирали от почти незаметных токсинов в местной пище. Люди обнаружили в лесах крупных, похожих на кошку ящериц, к которым скоро прилипло название чупакабра в честь мифических овцерезов Старой Земли. Эти твари гордо занимали верхнюю ступеньку местной трофической цепи, и открытие их тоже стоило человеческих жизней. Серебряные энии с глазами как у устриц не погибали. Похожие на стеклянных насекомых туру не погибали. Загадочные сьяны, предпочитающие жить в невесомости, не погибали.

А теперь – с опережением графика – ожидалось прибытие огромных кораблей, наполовину живых существ, доверху забитых оборудованием и людьми с других поселений, надеющимися обосноваться здесь, на Сан-Паулу. Ну, и это же давало возможность улететь отсюда тем, для кого колония сделалась тюрьмой. Не один и не два человека спрашивали уже у Рамона, не подумывает ли он улететь туда, в черноту, но спрашивавшие явно плохо себе представляли его душу. Он уже бывал в космосе, и он прилетел сюда. Единственное, что могло бы привлечь его – это возможность найти место, где людей было бы еще меньше, чем здесь, – во что он не верил. Как бы хреново ему ни бывало на Сан-Паулу, представить себе окружение, уступающее этому по части мерзости, он не мог.

Он не помнил, как заснул, но когда проснулся, позднее утреннее солнце светило сквозь Еленино окно прямо ему в лицо. Он слышал, как Елена мурлычет что-то себе под нос в соседней комнате, собираясь по утренним делам. Заткнись, сука чертова, подумал он, морщась от похмельной головной боли. Музыкальным слухом она не отличалась; почти каждая нота была у нее невпопад. Рамон лежал молча, мечтая о том, чтобы снова заснуть или оказаться подальше от этого города, от этого надоедливого шума, от этой женщины, от этого мгновения. Потом пение Елены перекрыл сердитый шипящий звук, а мгновение спустя до него донесся запах чесночных колбасок и жареного лука. Рамон вдруг ощутил в желудке зияющую пустоту. Вздохнув, он приподнялся на локтях, спустил с кровати ватные со сна ноги и, пошатываясь, доплелся до двери.

– Вид у тебя дерьмовый, – сообщила Елена. – Не знаю, чего это я вообще пустила тебя к себе. И не тяни руки! Это мой завтрак! Поди заработай на свой!

Рамон перебрасывал горячую колбаску из ладони в ладонь, пока она не остыла немного, и только тогда откусил кусок.

– Я пятьдесят часов в неделю горбачусь ради куска хлеба. А что ты? – не унималась Елена. – Шатаешься по terreno cimarron, а в город возвращаешься, только чтобы пропить все, что заработал. Да у тебя даже койки собственной нет!

– Кофе есть? – коротко спросил Рамон. Елена мотнула подбородком в сторону старого термоса на столе. Рамон сполоснул под краном железную кружку и налил себе вчерашнего кофе. – Я найду свою золотую жилу, – сказал он. – Уран или тантал. Я загребу достаточно денег, чтобы до конца жизни больше не работать.

– А тогда выкинешь меня и найдешь себе какую-нибудь молоденькую портовую шлюшку, чтобы она таскалась за тобой. Знаю я вас, мужиков, вы все одинаковы.

Рамон стянул с ее тарелки еще одну колбаску, и Елена шлепнула его по руке. Больно шлепнула.

– Сегодня у нас парад, – сообщила она. – В честь прилета. Губернатор устраивает показуху для эний. Пусть их думают, что мы тут радуемся как дети тому, что они раньше приперлись. Обещал танцы и дармовой ром.

– Энии и считают нас дрессированными собачками, – отозвался Рамон с набитым ртом.

Губы у Елены сжались в жесткую линию; взгляд похолодел.

– Мне кажется, там будет весело, – произнесла она с чуть заметной угрозой в голосе. Рамон пожал плечами. В конце концов, он спал в ее постели. Он всегда понимал, что за все приходится платить.

– Пойду оденусь, – сказал он и допил кофе. – У меня еще немного денег осталось. Сегодня плачу я.

Саму церемонию Благословения Флота они пропустили: Рамон не испытывал ни малейшего интереса к попам, бормотавшим какую-то белиберду, поливая галлонами святой воды дряхлые рыбацкие лодки. Однако они успели к началу последовавшего за этим парада. Ширины главной улицы, тянувшейся вдоль губернаторского дворца, хватало, чтобы по ней прошло в ряд пять тягачей, пусть при этом и блокировалось встречное движение. Огромные надувные фигуры медленно, останавливаясь порой на минуту-другую, плыли над толпой. Новомодные объекты – утыканные светящимися точками «иллюминаторов» космические корабли туру, каждый из которых тянула конская упряжка, пластиковая чупакабра со светящимися красными глазами, щелкавшая зубами из старых пластиковых труб, – чередовались с традиционными: огромными изображениями Иисуса, Боба Марли и Деспегандской Девы. Имелась также явная карикатура на губернатора в два человеческих роста, узнаваемая и не слишком чтобы почтительная: надутые губы вытянулись в трубочку, словно готовились целовать задницу серебряных эний. Эту фигуру толпа встречала хохотом и улюлюканьем. Первая волна колонистов прибыла сюда из Бразилии – они и дали планете имя Сан-Паулу. Хотя почти никто из них не бывал в Португалии, испаноязычные колонисты, по большей части мексиканцы, прибывшие со второй и третьей волной переселенцев, звали их «португальцами». «Португальцы» до сих пор занимали ключевые позиции в местном правительстве и самые доходные рабочие места, так что представители испаноязычного большинства, оказавшись и в новом доме людьми второго сорта, не испытывали к ним особой симпатии.

Следом за надувными куклами шли музыканты: оркестры барабанщиков, струнные оркестры, уличные музыканты-марьячи, марширующие отряды зуавов, марширующие гитаристы, исполняющие фадо. Акробаты на ходулях и жонглеры. Порхающие словно птицы девушки-танцовщицы в недошитых карнавальных костюмах. Поскольку рядом была Елена, Рамон старательно избегал пялиться на их сиськи… ну, или по крайней мере делал это так, чтобы она не замечала.

Прилегающие к главной улице переулки тоже были забиты до отказа. Кофейные киоски и торговцы ромом; пекари, предлагавшие печенье в форме чупакабр или красножилеток; тележки, с которых торговали жареной рыбой, лепешками и плодами местных деревьев; уличные артисты, музыканты, фокусники и карточные шулера – все старались извлечь из импровизированного фестиваля максимум прибыли. Первый час Рамон почти получал от этого удовольствие. Потом непрерывный гам, толкотня и запах пота начали действовать ему на нервы. Елена полностью впала в детство – восторженно визжала как маленькая, таская его за руку от одного места к другому и тратя его деньги на сладкую вату и сахарные черепа. Ему удалось сбавить ее темп, купив немного настоящей еды – вощеный бумажный пакет шафранного риса, острого перца и жареного маслокрыла, а еще высокий, узкий стакан ароматизированного рома, – и они, выбрав подходящий холмик в ближайшем парке, посидели на траве, глядя на медленно текущую мимо них людскую реку.

Елена как раз облизала жирные от еды пальцы и прижалась к нему, будто цепью обвив его плечо рукой, когда Патрисио Галлегос увидел их и медленно направился по склону в их сторону. Походка у него была неровная: сказывался перелом бедра, полученный им во время оползня. Геологическая разведка – работа небезопасная. Рамон наблюдал за его приближением.

Рамон пожал плечами – вернее, попытался, поскольку Елена продолжала цепляться к нему как плющ.

Патрисио помахал рукой – типа ни шатко ни валко.

– Обследую солевые залежи на южном побережье для одной корпорации. Работа нудная, но платят регулярно. Не то что на вольных хлебах.

– В наше время не до выбора, – заметил Рамон, и Патрисио кивнул, будто тот сказал что-то особо мудрое. На улице под ними медленно разворачивалась, щелкая своими дурацкими челюстями, надувная чупакабра.

Патрисио не уходил. Рамон прикрыл глаза рукой от солнца и внимательно посмотрел на него.

– Слышал про посла с Европы? – спросил Патрисио. – Ввязался в драку в «Эль рей». Какой-то псих пырнул его то ли бутылочным горлышком, то ли еще чем таким.

– Правда. Он умер прежде, чем его успели привезти в больницу. Губернатор кипятком писает от ярости.

– А мне-то ты чего об этом рассказываешь? – спросил Рамон. – Я не губернатор.

Елена так и сидела рядом с ним, неподвижная как изваяние, глаза ее сощурились от внезапного осознания того, что произошло накануне. Рамон взглядом пытался заставить Патрисио уйти или хотя бы заткнуться, но тот не замечал – или не хотел замечать.

– У губернатора и так полно хлопот с прилетом эний. Теперь ему еще придется выслеживать того парня, что пришил посла – надо же ему показать, что в колонии поддерживается законный порядок и все такое. У меня двоюродный брат у старшего констебля работает, так они там с ног сбились.

– Я просто подумал… ну… Ты ведь ошиваешься иногда в «Эль рей».

– Не вчера, – насупившись, буркнул Рамон. – Можешь сам у Микеля спросить. Я там не весь вечер провел.

Патрисио улыбнулся и осторожно шагнул назад. Чупакабра испустила негромкий электронный рык, и окружавшая ее толпа разразилась хохотом и аплодисментами.

– Ну ладно… – протянул Патрисио. – Я просто думал. Ты же понимаешь…

Разговор как-то скис. Патрисио улыбнулся, кивнул и захромал вниз по склону.

– Это ведь не ты, правда? – наполовину прошептала, наполовину прошипела Елена. – Не ты убил этого гребаного посла?

– Никого я не убивал, тем более европейца. Что я, дурак, по-твоему? – отозвался Рамон. – Почему бы тебе не посмотреть этот твой гребаный парад, а?

Когда веселье начало выдыхаться, уже сгустилась ночь. У подножия холма, на поле у дворца подожгли огромную кучу дров, которыми была обложена фигура Горе-Старца – мистера Хардинга, как называли его колонисты с Барбадоса – наспех сколоченное изваяние, гротескная карикатура на европейца или norteamerikano[4], с выкрашенными зеленым щеками и длиннющим как у Пиноккио носом. Костер разгорелся, и исполинская кукла начала размахивать руками, крича, будто от боли, и Рамона вдруг пробрал озноб, словно ему предоставили сомнительную возможность созерцать мучения души, обреченной на геенну огненную.

Подразумевалось, что Горе-Старца испепеляли все людские невзгоды минувшего года, но, глядя на то, как извивается в огне кукла, слушая ее усиленные электроникой стоны, Рамон не мог отделаться от мысли, что это сгорает его удача и что с этой минуты его не ждет ничего, кроме невзгод и лишений.

И одного взгляда на Елену – продолжавшую молча сидеть с накрепко сжатыми, побелевшими губами с того самого момента, когда он нарычал на нее – хватило, чтобы подсказать: пророчество это начнет сбываться очень и очень скоро.

Глава 2

Он не имел намерений возвращаться раньше, чем через месяц. Даже при том, что они натрахались накануне ночью после одной из обычных своих ожесточенных ссор, терзая друг друга, как два обезумевших от желания зверя, он решил уйти прежде, чем она проснется. Задержись он – и они поссорились бы снова, и она, возможно, все равно выставила бы его взашей; помнится, он засветил ей вчера бутылкой, и она наверняка припомнила бы ему это, протрезвев. Правда, не будь того убийства в «Эль рей», он мог бы и задержаться еще в городе. Елена скорее всего остыла бы через денек-другой – по крайней мере настолько, чтобы они могли разговаривать, не срываясь на крик, вот только новости о смерти европейца и губернаторском гневе заставляли его испытывать в Диеготауне острую клаустрофобию. На портовом складе, куда он зашел за припасами и фильтрами для воды, ему все время казалось, будто за ним следят. Сколько народу было в той толпе? Сколько из них знали его в лицо… или по имени? Всего, что он хотел, на складе не оказалось, но он купил то, что имелось в наличии, а потом перегнал фургон на свалку техники у Гриэго в Нуэво-Жанейро. Для серьезной работы фургон нуждался в кое-какой починке, и Рамон хотел, чтобы это сделали безотлагательно.

Свалка Гриэго располагалась на городской окраине. Громоздкие остовы старых фургонов, прогулочных флаеров и небольших частных челноков усеивали площадь в несколько акров. Половину ангара занимали бэушные запчасти, половина оставалась свободной. С антигравитационных подвесов свисали элементы питания, от которых – как, похоже, от всей турианской техники – исходило причудливое сияние. У одной из стен примостился негромко гудящий ядерный генератор размером с небольшую квартирку. Стеллажи с разным барахлом громоздились до потолка; баллоны с редкими видами топлива и канистры нанокрасок соседствовали на них с лысыми покрышками и замасленными приводами. Половина из хранившихся здесь деталей потребовали бы полугодового заработка только для того, чтобы заставить их работать; вторая половина не стоила даже усилий на то, чтобы их выбросить. Старик Гриэго колотил молотком древнюю подъемную тубу, паря на платформе, когда Рамон опустил свой фургон на стоянке.

– Эй, парень, – окликнул его Гриэго, стоило Рамону хлопнуть дверцей. – Давненько не показывался. И где тебя носило?

– У меня утечка где-то в задних тубах, – сообщил он.

Гриэго нахмурился, отложил кувалду и вытер замасленные руки о штанины.

– Загоняй на пост диагностики, – сказал он. – Посмотрим, что там у тебя.

Из всех жителей Диеготауна и Нуэво-Жанейро, а может, и всей этой планеты старый Гриэго нравился Рамону больше других… точнее говоря, его он ненавидел совсем немного. Гриэго был отменным специалистом во всем, что касалось самодвижущихся механизмов, марксистом постконтактной эпохи, а еще – насколько мог судить Рамон – человеком, совершенно свободным от каких-либо моральных суждений. У них ушло чуть больше часа на то, чтобы найти причину неразумного поведения тубы, заменить карту и запустить программу проверки. Пока фургон, вибрируя, бурчал что-то сам себе, Гриэго прохромал к одному из серых складских контейнеров, набрал на панели код и, открыв створку охлаждаемого отсека, извлек оттуда упаковку местного темного пива. Выудив из коробки пару бутылок, он заскорузлым пальцем сорвал с них крышки и протянул одну Рамону. Рамон прислонился спиной к пустой бочке из-под машинного масла и сделал глоток. Пиво было густым, сильно отдавало дрожжами, и на дне бутылки остался толстый слой осадка.

– Ничего, а? – спросил Гриэго, осушив одним глотком полбутылки.

– На этот раз серьезно, – ответил Рамон. – Вернусь богачом. Погоди. Сам увидишь.

– На твоем месте я бы об этом не мечтал, – заметил Гриэго. – Лишние деньги губят таких, как ты и я. Господу угодно, чтобы мы оставались бедняками, иначе он не создал бы нас такими поганцами.

– Тебя, Мануэль, может, и поганцем. Он просто не хочет, чтобы я отнимал всякое дерьмо у других. – На мгновение перед глазами его мелькнул образ европейца, из раскрытого рта которого стекала струйка крови, и он нахмурился.

– Снова за старое, а? «На этот раз»… Сколько раз ты мне это говорил? – Он ухмыльнулся. – В точности, как перед каждым твоим отъездом.

– Угу, – кивнул Рамон. – На этот раз все по-другому. Как всегда.

– Ну, тогда ступай с Богом, – вздохнул Гриэго, и улыбка его померкла. – Все суетятся. Пытаются доделать все начатое. Со своим ранним прилетом эти чужие нас со спущенными штанами застанут. Хотя забавно: мало кто сейчас из города улетает. Скорее наоборот: почти все собираются со всех сторон, ждут корабли. Все, кроме тебя.

Я кажусь подозрительным, подумал Рамон. Словно бегу от чего-то. Он настучит в полицию, и мне кранты. Он сжал бутылку с такой силой, что заболели пальцы.

– Это все Елена, – объяснил Рамон, надеясь, что его полуложь покажется достаточно убедительной.

– А-а, – рассудительно кивнул Гриэго. – Так я и думал, что дело в чем-нибудь таком.

– Она снова меня выставила, – добавил Рамон, стараясь казаться несчастным беспризорником, несмотря на переполнившее его облегчение. – Поругались из-за этого парада. Ну, горячились чуть больше обычного, вот и все.

– Ну, пока, может, и наплевать. Но ты улетишь, а она недели через три решит, что все прощено и явится с расспросами ко мне.

Рамон хихикнул, припомнив случай, на который намекал Гриэго. Впрочем, тот ошибался. О примирении тогда речи не шло. Елена уверовала в то, что Рамон, улетая в поле, захватил с собой женщину. Она продолжала беситься до тех пор, пока не обнаружила, что девица, в которой она заподозрила соперницу, никуда не делась из города и, более того, спуталась с одним из магистратов – впрочем, даже после этого она продолжала дуться. Рамону пришлось ухлопать почти половину заработанных в той вылазке денег, покупая пиво и каф всем своим деловым партнерам, которых она достала за время его отсутствия.

– Ты хоть понимаешь, что она психопатка? – спросил старик.

– Бывает, бесится, – отозвался Рамон с легкой улыбкой, пробуя ее на лице, как примеряют новую рубашку.

– Нет, которых просто бесятся, я знаю. Елена, так ее маму, loca[5]. Помнишь, тебе нравилась совсем другая девица? Как, бишь, ее звали?

– Лианна? – с сомнением в голосе спросил Рамон.

– Ага, она самая. Ну, с северной окраины. У тебя ведь с ней что-то было, так ведь?

Рамон вспомнил те дни – он тогда был моложе и только-только прилетел в колонию. Да, была такая женщина с кожей цвета кофе с молоком и смехом, одних звуков которого хватало, чтобы стать счастливее. Может, он даже скучал по ней с тех пор раз или два. Но и это имело свою адскую сторону. Рамон почесал шрам, перечеркивавший его живот. Гриэго повел бровью, и Рамон хохотнул.

– Она… Нет. Нет, она не такая. Между такими, как она, и такими, как я, ничего и быть не может. И не дай бог, чтобы Елена услышала от тебя, что это не так.

Гриэго огорченно помахал в воздухе бутылкой. Рамон сделал еще глоток. Насыщенный, грубоватый вкус пива отвлекал его от других мыслей. «Интересно, – подумал он, – насколько оно хмельное, это пиво?»

– Лианна была хорошая женщина, – сказал Рамон. – Зато Елена вроде меня. Мы с ней друг друга понимаем, ясно? – Он даже сам удивился тому, сколько горечи прозвучало в его голосе. – Мы с ней друг друга стоим.

– Как скажешь, – согласился Гриэго, и тут как раз тренькнул сигнал: фургон закончил проверку систем. Рамон выпрямился и следом за Гриэго подошел туда, где светились в воздухе результаты проверки. Показания энергосистемы были чуть ниже допустимых, и Гриэго ткнул в цифры корявым пальцем.

– Не важно, – заметил он. – Может, еще раз проверим…

– Это силовой кабель, – уверенно заявил Рамон. – Предыдущий соляные крысы перегрызли. Надо, надо было поставить на замену золотой. От углепластовой фигни никакого толку.

– Эх, – вздохнул Гриэго и поцокал языком, то ли сочувственно, то ли огорченно. – Угу, должно быть, так оно и есть. Чтоб их, крыс этих. Вот ведь проблема: мы распугали всех хищников, так? Выходит, защитили от них всех тех, кого они жрали раньше – ну, соляных крыс там или плоскомехов… вот они теперь все и заполонили.

– Нескольких крыс я уж как-нибудь переживу, только бы мне не остерегаться чупакабр или красножилеток всякий раз, как до ветра выйду, – возразил Рамон. – И потом, если бы не грызуны, какой бы это, к чертовой матери, был город?

Гриэго пожал плечами и вырубил дисплей. Они договорились о цене: половину с банковского счета Рамона, половину с ожидаемой прибыли – с автоматическим перечислением ее на счет Гриэго. Солнце близилось к горизонту, окрашивая небо розовым, золотым и лазурно-голубым. Под ними раскинулся мерцающий словно прогоревший костер Диеготаун. Рамон допил пиво и сплюнул липнувший к зубам осадок.

– Последний глоток, конечно, не самый приятный, – согласился Гриэго. – Все равно лучше, чем вода.

– Взял с собой охотничье снаряжение, – заверил его Рамон. – Хоть насовсем там останусь и проживу, если захочу. – Он снова удивился своему голосу, который звучал теперь почти мечтательно.

Оба помолчали с минуту, а когда Гриэго заговорил, слова его ударили по нервам Рамона, наполнив его внезапным страхом:

Рамон, вздрогнув, поднял взгляд, но Гриэго с отсутствующим видом вычищал из зубов пивной осадок.

– А что с ним? – осторожно поинтересовался Рамон.

– Губернатор, сколько я слышал, рвет и мечет.

– Ко мне полиция заглядывала. Двое констеблей, серьезнее некуда. Спрашивали, не приходил ли ко мне кто срочно ремонтировать фургон. Ну, если вдруг кому не хочется, чтоб его нашли.

Рамон кивнул и покосился на свой фургон. Густое пиво в желудке, казалось, превратилось в камень.

– Сказал, нет, не было никого, – пожал плечами Гриэго.

– Двое, – отозвался Гриэго. – Парень Орландо Вассермана. И этот псих, гринго из Лебединой Отрыжки. Но я подумал, какого черта? Понимаешь? Мне полиция не платит в отличие от остальных. Так что ничего я им не должен.

– Ну, человека все-таки убили, – сказал Рамон.

– Угу, – с довольным видом кивнул Гриэго. – Гринго. – Он сплюнул и пожал плечами, будто смерть гринго или любого другого типа с Европы не имела особого значения. – Я и тебе-то рассказываю только потому, что они спрашивали. Ты улетаешь, они могут это неправильно понять и здорово попортить тебе кровь. Ты просто имей это в виду, когда будешь запасы пополнять.

– Еще бы, – убежденно ответил Гриэго. – Придется. Хотя и попотеть придется хорошо. Им же надо показать эниям, что мы народ законопослушный. И пусть им на это наплевать. Блин, да ведь эти энии лижутся – друг друга лижут и, возможно, губернатора тоже оближут, а потом его же с дерьмом съедят, если он в ответ не оближет их. Но в любом случае он устроит показушный суд на всю катушку – все сделает для того, чтобы показать им, что они нужного человека выбрали. Осудят и повесят, как гребаного пса. Даже если настоящего не найдут. Ты ведь знаешь, Джонни Джо Карденас всегда под рукой. Они сто лет уже как мечтают пришить ему что-нибудь.

– Может, даже хорошо, что я улетаю из города, если так, – заметил Рамон. Он попытался изобразить на лице подобие улыбки и тут же решил, что уж она-то выдает его с головой. – Ну, сам понимаешь. Во избежание недоразумений.

– Угу, – кивнул Гриэго. – И потом у тебя ведь серьезное дело, да?

Едва оторвав фургон от земли, он почувствовал разницу. Подъемные тубы буквально пели, уводя машину в небо, прочь от раскинувшегося под ним хаотического лабиринта узких улочек и красных черепичных крыш Диеготауна. Где-то там, внизу, осталась Елена. И полиция. И труп европейца. И Микель Ибраим вместе с гравиножом, который Рамон сам отдал ему в руки. Орудие убийства! А где-то в баре или подпольном приюте курильщиков опиума – а может, и в чужом доме, в который он вломился, чтобы ограбить, – Джонни Джо Карденас в ожидании виселицы.

А в одном из благополучных кварталов у порта, возможно, Лианна, не вспоминающая больше Рамона.

Мысли Рамона прервал пульсирующий рев уходящего на орбиту челнока с очередным грузом металла, или пластика, или топлива, или хитина для готовящейся ко встрече платформы. Рамон отвернул фургон к северу, включил автопилот и систему предупреждения столкновений и полетел дальше один, оставив за спиной ад, грязь и скорби Диеготауна.

Глава 3

Стоял теплый июньский день. Шел уже второй июнь – год на Сан-Паулу продолжается заметно дольше земного, так что там целых два июня. Рамон вел свой потрепанный фургон на север – через Пальцеземье, через страну Зеленых Трав, через реки и болота, через Четвертый океан, в глубь неизведанных территорий. Севернее Прыжка Скрипача, самого удаленного поселения расползавшейся по планете людской колонии, лежали тысячи гектаров земель, на которые не ступала, да и не думала даже ступать нога человека. Все, что про них знали, основывалось на орбитальных съемках, сделанных еще первыми разведчиками планеты.

Колонии землян на планете Сан-Паулу едва исполнилось сорок лет, и большинство ее городов располагалось в субтропической зоне восточного континента, длинной змеей вытянувшегося почти от полюса до полюса. Колонисты прибыли большей частью из Бразилии и Мексики, с вкраплениями уроженцев Ямайки, Барбадоса, Пуэрто-Рико и прочих карибских наций, так что для них вполне естественно было селиться во влажных краях у самого экватора. В конце концов в отличие от хилых nortamericanos они привыкли к такому климату, они умели уживаться с жарой, возделывать джунгли, и кожа их не обгорала на солнце. Поэтому они стремились на юг, не обращая внимания на холодные северные земли – возможно, по невысказанному, но всеобщему, сложившемуся задолго до того, как нога первого испанца ступила на землю Нового Света, убеждению в том, что не стоит и пытаться жить там, где хоть изредка выпадает снег.

В жилах Рамона текла кровь индейцев яки, и вырос он на плоскогорьях Северной Мексики. Он любил холмы, и горные реки, и холода он тоже не боялся. Еще он хорошо понимал, что шансов найти богатое рудное месторождение в горной цепи Сьерра-Хуэсо гораздо больше, чем на равнинах близ Руки, или Нуэво-Жанейро, или Собачки. Горные пики Сьерра-Хуэсо выросли за миллионы лет до того, как столкновение континентальных плит вытеснило плескавшийся между ними океан. Выдавленное на поверхность морское дно, как правило, богато медью и другими металлами. Мало кто из геологов-одиночек вроде него интересовался северными землями; ископаемых пока хватало и на юге, так что дальние путешествия казались большинству пустой тратой времени. Сьерра-Хуэсо отсняли с орбиты, но Рамон не знал никого, кто побывал бы там лично, и земли эти оставались настолько неразведанными, что никто даже не позаботился дать названия горным вершинам. Из этого следовало, разумеется, что в радиусе нескольких сотен миль не будет ни одного людского поселения, да и спутников, способных передать сигналы, тоже не будет, так что в случае чего ему придется полагаться только на себя. Конечно, у него есть шанс одним из первых разбогатеть в этих краях, но пройдут годы, экономическая ситуация на юге осложнится, и люди устремятся сюда – по картам, которые изготовит и продаст им Рамон. Они последуют за ним, как муравьи – сначала один, потом десяток-другой, а потом река из тысяч и тысяч мелких насекомых. Рамон ощущал себя тем самым первым муравьем, рискнувшим исследовать новые территории. Не потому, что ему так уж хотелось быть первооткрывателем, но потому, что он по природе своей стремился держаться в стороне от других. Ему нравилось быть первым муравьем. Не сразу, но он все же признался себе в том, что ему комфортнее работать одному. Подальше от людей. Возможно, крупным изыскательским кооперативам достаются более выгодные контракты, более современное оборудование, но там всегда больше рома и больше женщин. А значит, понимал Рамон, и больше поводов для драки. Он не умел обуздывать свой вспыльчивый нрав – никогда не умел. Это здорово портило ему жизнь – вспыльчивость, и драки, и связанные с этим неприятности. Теперь это могло стоить ему жизни – если его поймают, конечно. Нет, лучше уж так, в одиночку. Он да его фургон, больше никого.

Ну и потом, он понял, что ему просто нравится вот так вести фургон в одиночку, и чтобы день стоял вот такой, ясный, чтобы большое, не слишком яркое солнце Сан-Паулу отсвечивало от рек, озер и влажной листвы. Он поймал себя на том, что насвистывает что-то, глядя на то, как леса темносусел и дубов-божеруков под ним постепенно сменяются местным аналогом земной тайги. Наконец-то рядом не было никого, кто действовал бы ему на нервы. И в первый раз с самого утра у него перестал болеть живот.

С каждым прошедшим часом, с каждым лесом и озером, оставшимся за кормой, образ убитого европейца все отчетливее вставал у него перед глазами, кристаллизуясь пиксель за пикселем до тех пор, пока Рамону не начало казаться, что тот сидит в кресле водителя-сменщика – с тем дурацким выражением на большом белом лице, какое было у него в момент, когда до него дошло вдруг, что и он смертен. И чем реальнее становилось его призрачное присутствие, тем сильнее разгоралась Рамонова ненависть к нему.

Там, в «Эль рей», он ведь не ненавидел европейца; этот тип был для него всего лишь очередным ублюдком, который искал приключений на свою задницу, а нашел Рамона. Такое случалось и прежде – и не упомнишь, сколько раз. Это было, можно сказать, в порядке вещей. Он приезжал в город, напивался, он и еще какой-нибудь похожий на него псих находили друг друга, а потом один из двоих уходил. Иногда Рамон, иногда тот, второй. Злость – да, злость имела к этому некоторое отношение, но не ненависть. Ненависть подразумевает, что тебе известно что-то об этом человеке, что он тебе небезразличен. Злость просто поднимает тебя над всем: моралью, страхом, самим собой. Ненависть означает, что кто-то обладает над тобой некоторой властью.

Эти места всегда действовали на Рамона умиротворяюще: глушь, далекие края, безлюдье. Напряжение, охватывавшее его в присутствии других людей, отпускало. В городе – будь то Диеготаун, Нуэво-Жанейро или любое другое место, где собралось на ограниченной площади слишком много народа, – Рамон всегда ощущал на себе давление. Неразборчивые голоса, смех, объектом которого мог быть, а мог и не быть он, безразличные взгляды мужчин и женщин, похотливое тело Елены и ее переменчивое настроение – именно из-за этого Рамон пил, попадая в город, и оставался трезвым в поле. В поле у него просто не имелось повода напиваться.

Но теперь здесь, где ему полагалось бы расслабиться и успокоиться, с ним был европеец. Рамон смотрел в бездонный купол неба, а мысли его возвращались к тому вечеру в «Эль рей». Ко внезапно стихшей толпе. К крови, стекавшей из приоткрытого рта европейца. К ногам, выбившим дробь по земле. Он сверялся с картами, но вместо того, чтобы прикидывать, какая складка или расселина более перспективна для изысканий, думал о том, где его может искать полиция. Он не мог отделаться от мыслей о случившемся, и это бесило его почти так же, как чувство вины. Но чувство вины – для слабаков и недоумков. Все будет хорошо. Он славно проведет время в поле, общаясь с небом и камнями, а когда вернется, европейца уже забудут. Все, что останется – это тысяча слухов и домыслов, и ни один из них не будет до конца верным. В конце концов это всего лишь одна смерть из тысяч и тысяч других, случающихся ежегодно по естественным и прочим причинам по всей известной вселенной. Человеку исчезнуть – все равно что палец из воды вынуть. Следа не останется.

Мир впереди по курсу перечеркнула рваная линия гор: лед и железо, железо и лед. Должно быть, это Зубья Пилы – значит, он уже миновал Прыжок Скрипача. Рамон сверился с радиомаяками: сигнал отсутствовал. Он вышел за пределы обитаемой зоны, из радиуса досягаемости несовершенной еще системы коммуникаций колонистов. Он снова сам по себе. Он выполнил кое-какие загодя продуманные маневры с целью сбить со следа возможную погоню, но проделал это чисто механически, прекрасно понимая бессмысленность подобных действий. Погони не будет. До него никому не будет дела.

Включив автопилот, Рамон откинул спинку сиденья почти вровень с лежанкой и назло незримо присутствовавшему в кабине немым укором европейцу позволил плывущей под фургоном земле убаюкать себя.

Когда он проснулся, над горизонтом вставали исполинские пики Сьерра-Хуэсо, а солнце клонилось к западу, из-за чего от горных вершин тянулись длинные непроглядные тени. Он выключил автопилот и приземлил фургон на небольшой неровный луг у южного подножия гор. Надув палатку, выставив цепочку датчиков системы предупреждения, вырыв яму для костра и наполнив ее сухими корягами, Рамон вышел на берег озерца. Вода здесь, так далеко на севере, оставалась ледяной даже летом, зато прозрачностью не уступала хрусталю; биочип кухонного блока не обнаружил в ней ничего опасного, если не считать ничтожной концентрации мышьяка. Рамон набрал пару десятков сахарных жуков и отнес их в лагерь. В вареном виде они напоминали то ли крабов, то ли омаров, а серые как камень панцири, освобожденные от содержимого, принимали самую неожиданную яркую окраску. Жить в этих краях несложно, надо только знать как. Помимо сахарных жуков и прочих годных в пищу существ, здесь в достатке воды, да и с крупной дичью проблем нет, если придется задержаться дольше, чем позволяют припасы. Он мог бы задержаться и до равноденствия, если погода не подведет. Рамон подумал даже, не зазимовать ли здесь, на севере. Ну, конечно, придется летать на юг за дровами, а спать в самое холодное время в фургоне…

Поев, он закурил и улегся, глядя, как темнеют на глазах силуэты гор. Высоко, почти под самыми облаками пролетел хлопыш, и Рамон приподнялся на локте, чтобы лучше видеть. Большое плоское кожистое тело чуть шевелило кончиками крыльев в поисках восходящего воздушного потока. До Рамона донесся причудливый писклявый крик, чуть искаженный расстоянием. Размером хлопыш почти не уступал человеку; должно быть, он прикидывал сейчас, годится ли Рамон в пищу, но решил, что тот все-таки слишком велик. Хлопыш заложил вираж и полетел вниз, словно скатываясь по невидимому воздушному склону – охотиться на равнинных пискунов и кузнечиков. Рамон провожал его взглядом, пока тот не превратился в небольшую точку, отсвечивавшую в лучах заходящего солнца как бронзовая монета.

– Удачной охоты! – крикнул он вслед хлопышу и улыбнулся. Удачной охоты им обоим?

Когда последние закатные лучи коснулись вершин хребта на востоке, взгляд Рамона зацепился за что-то. За какую-то неправильность каменных глыб. И дело не в цвете или взаимном положении геологических слоев – нет, Рамон даже не мог определить, что именно насторожило его. Что-то в строении склона – но что? Это не столько встревожило его, сколько заинтересовало. Рамон воткнул в это место воображаемый флажок: сюда стоит наведаться поутру.

Он посидел у огня еще несколько минут, пока ночь окончательно не сгустилась вокруг него, а на небо не высыпали армады сиявших ледяным светом чужих звезд. Жители Сан-Паулу дали новым, странным созвездиям имена по образу земных: Мул, Каменный Великан, Цветок Кактуса, Больной Гринго – и все спорили (Рамон даже узнал раз точно, но потом забыл), которая из этих мерцающих точек – земное Солнце. Потом он отправился спать и увидел во сне себя мальчишкой в горном пуэбло – он сидел на крыше отцовского дома, завернувшись в колючее шерстяное одеяло, и, стараясь не обращать внимания на громкие сердитые родительские голоса в комнате внизу, вглядывался в зимнее небо в поисках звезды Сан-Паулу.

Глава 4

Утром Рамон залил костер водой и для надежности помочился на головешки. Он легко позавтракал холодными лепешками и фасолью, потом снял пистолет с подзарядки и сунул его в кобуру на поясе; тяжесть оружия на бедре приятно грела душу и вселяла спокойствие. В конце концов никогда не знаешь, когда напорешься на чупакабру или когтехвата. Он сменил мягкие шлепанцы из шкуры плоскомеха, в которых ходил в фургоне, на старые походные башмаки и отправился к тому странному месту, что заметил накануне вечером. Как всегда, башмаки словно бы приходились ему более впору здесь, на пересеченной местности, чем на ровных городских мостовых. На траве и кустах серебрилась роса. Маленькие, похожие на обезьян ящерки прыгали с ветки на ветку, перекликаясь пронзительными перепуганными голосами. На Сан-Паулу обитали миллионы неизученных видов. За те двадцать минут, что потребовались на то, чтобы дойти от лагеря до необычного на вид участка у подножия утеса, Рамон миновал, должно быть, сотню растений и животных, не попадавшихся прежде на глаза человеку.

Очень скоро он нашел то странное место на склоне и почти с сожалением приступил к его обследованию: отдых кончился, пора за работу. Но даже так он делал время от времени перерывы, чтобы полюбоваться пейзажем или утренним солнцем.

Мох, цеплявшийся за камни на склоне, был в этом месте темнее и рос замысловатыми спиралями, напоминавшими Рамону наскальные рисунки в земных пещерах. Правда, здесь, вблизи, отличия казались менее заметными. Геологические слои перетекали с одного склона на другой, как им полагалось, без мало-мальских нарушений структуры. И уж во всяком случае, то, за что зацепился взгляд Рамона накануне вечером, сделалось вообще невидимым.

Он сбросил с плеч рюкзак, закурил и внимательнее всмотрелся в возвышавшийся перед ним склон. Камни имели, похоже, вулканическое происхождение, что говорило о том, какие чудовищные давление и жар царят в этом месте совсем недалеко от поверхности планеты. Конечно, часть камней могла быть принесена сюда ледниками, и все же этот участок склона явно складывался из вулканических пород. Значит, и осадочные геологические слои, если они здесь вообще имеются, расположены ближе к поверхности. Как раз из тех мест, где вероятнее всего найти месторождение, на что и надеялся Рамон. Возможно, урановую руду. Вольфрам или тантал, если повезет. Но даже если все ограничится золотом, или серебром, или медью, он все равно сможет продать информацию об этом участке с прибылью для себя. Иногда информация стоит даже дороже самих металлов. Рамон прекрасно осознавал горькую иронию своей профессии. По собственной воле он ни за что не покинет Сан-Паулу. Пустота этого мира превращала его для Рамона в надежное пристанище. В более развитой колонии одиночество невозможно: этого не позволят ни спутники-ретрансляторы, ни разветвленная сеть наземной связи. Сан-Паулу оставалась пограничным миром, на большую часть которого не ступала еще нога человека. Он, Рамон, и ему подобные – глаза и руки промышленности поселенцев; его любовь к неизведанным углам нового мира сама по себе никого не интересовала. Ценились его полевой опыт, точность и содержательность отчетов, его знания. Выходит, он зарабатывал на жизнь, уничтожая те места, что дарили ему комфортное одиночество. «Ситуация дурацкая, но нельзя сказать, чтобы редкая», – подумал Рамон. Человечество вообще генетически обречено на противоречивость. Он раздавил бычок о камень, вынул из рюкзака геологический молоток и занялся долгим, ответственным процессом выбора места для пробного шурфа.

Солнце уже немилосердно жгло землю своими лучами, а потому Рамон скинул рубаху и заткнул ее за пояс рядом с кобурой. Чередуя молоток и лопатку, он расчистил слой наносных пород, под которым на глубине полутора футов обнаружилось скальное основание. Окажись оно глубже, пришлось бы возвращаться к фургону за дополнительным оборудованием и делать это решительнее, мощнее и громче, как обычно и поступает цивилизация. Однако это вышло бы дороже. Окинув взглядом склон горы, он решил, что в других точках, возможно, придется и повозиться немного. Что ж, тем лучше, что для начала попалось несложное место. Кумулятивный заряд был рассчитан на дробление твердых пород на глубину руки – достаточно, чтобы взять образцы. Ну, в случае хрупкого камня лунка могла получиться и глубже. За неделю Рамон взорвет с дюжину таких зарядов по всей этой долине. Еще дня три или четыре уйдет на то, чтобы оборудование у него в фургоне проанализировало пробы на предмет минералов, наличие которых трудно заметить на глаз. Располагая этими данными, Рамон сможет определить наиболее простой и дешевый способ сбора остальной необходимой ему информации. Еще устанавливая первый заряд, он вдруг понял, что мечтает о нескольких днях блаженного безделья, пока автоматы будут заняты анализом. Он сможет поохотиться. Или поплавать по озерам. Или найти солнечную поляну и дрыхнуть на ней под пение трав на ветру. Его пальцы привычно пробежались по взрывчатке, детонаторам и шнуру. Не один и не два разведчика поплатились карьерой и руками – а некоторые и жизнью – за небрежность в обращении со взрывчаткой. Рамон не забывал об осторожности, но и опыта у него хватало. На установку заряда в готовый шурф ушло меньше часа.

Странное дело: Рамон поймал себя на том, что ему не хочется приводить заряд в действие. Здесь было так тихо, так мирно! Поросшие лесом склоны, окрашенные в черный, синий и желтый цвета; ветер раскачивал кроны, и на расстоянии леса казались моховым покровом. Если не считать белого, похожего на яйцо купола палатки, пейзаж этот, возможно, не менялся от начала времен. На какое-то мгновение Рамон даже испытал соблазн плюнуть на мечты о богатстве и просто отдохнуть в эту поездку – раз уж ему так и так приходится прятаться в горах. Однако он отогнал соблазн: стоит ему вернуться после того, как утихнет вся эта шумиха с европейцем, и снова нужны будут деньги, фургон не сможет вечно летать без ремонта, и уж меньше всего Рамону хотелось бы видеть недовольство Елены, если он снова вернется с пустыми руками. Возможно, здесь и не окажется вовсе руды, сказал он себе, почти надеясь на это, и сам удивился своим мыслям. Ведь правда же, вовсе не так плохо было бы разбогатеть? У него снова разболелся живот. Рамон поднял взгляд на склон. Когда он поработает здесь, горе уже не остаться такой, как сейчас – прекрасной, нетронутой.

– Мои извинения, – сказал он, обращаясь к пейзажу, который собирался осквернить. – Но надо же человеку как-то на хлеб зарабатывать. Горы, поди, есть не просят. – Рамон достал из серебряного портсигара последнюю сигарету и закурил, подражая приговоренному к смерти. Потом спустился к груде камней, которую высмотрел в качестве укрытия, разматывая по дороге бикфордов шнур, пригнулся и, затянувшись последний раз, прижал тлеющий бычок к косому срезу шнура.

Взрыв громыхнул ровно в тот момент, когда он его ожидал, но вместо того, чтобы прокатиться эхом по склонам и смолкнуть, грохот продолжался, нарастая с каждой долей секунды. Земля под ногами у Рамона шевельнулась, словно пробуждающийся от долгого сна великан, и он услышал нарастающий, как шум скорого поезда, рокот оползня. Одного этого звука хватило, чтобы он понял: что-то пошло совсем не так.

Его разом окутало облако белой как туман пыли, от которой пахло гипсом и камнем. Оползень. Слабенький кумулятивный заряд Рамона каким-то образом ухитрился вызвать оползень. Чихая от пыли, он прокручивал в голове все, что видел. Как мог он не заметить, что склон неустойчив? Черт, вот из-за таких ошибок и гибнут геологи. Выбери он укрытие чуть ближе к шурфу, и его бы уже расплющило к чертовой матери. Или еще хуже, покалечило бы и засыпало в краях, где никто не придет на помощь – так бы и остался лежать до тех пор, пока красножилетки не обгрызли его кости добела.

Злобный рокочущий рев стих. Рамон встал из-за камней и помахал рукой перед лицом, словно от перемешивания висевшей в воздухе пыли доля кислорода могла увеличиться. В носу и горле наверняка застывала толстая корка каменной пыли. Он медленно, неуверенно двинулся вперед по едва улегшимся камням. От камней странно пахло жаром.

Там, где только что находился каменный склон, возвышалась металлическая стена высотой в полгоры и шириной футов двадцать – двадцать пять.

«Разумеется, это невозможно. Это наверняка какое-то естественное образование», – подумал Рамон. Он шагнул вперед, и его отражение, бледнее призрака, сделало шаг навстречу. Он вытянул руку перед собой – чуть размытый двойник повторил это движение, остановившись одновременно с ним. Их руки замерли, почти касаясь друг друга, и Рамон еще обратил внимание на потрясенное лицо отразившегося в металле двойника. А потом он очень осторожно коснулся стены.

Прикосновение холодило подушечки пальцев. Взрыв даже не оцарапал металла. И хотя разум Рамона сопротивлялся этой мысли, никаким естественным происхождением тут и не пахло. Эту штуку кто-то изготовил. Изготовил и спрятал под камнями, хотя Рамон и представить себе не мог, кому такое могло понадобиться.

Еще секунда ушла у него на то, чтобы осознать происходящее более полно. Что-то оказалось погребенным под этой горой, что-то очень большое – возможно, что-то вроде здания… или бункера. Возможно, вся эта гора была полой изнутри.

Да, находка что надо – как он и обещал Мануэлю. Только не руда, а огромный артефакт. Явно не человеческий: земная колония обосновалась на планете совсем недавно, так что не успела еще оставить за собой руин. Значит, кто-то из инопланетян. Возможно, этому артефакту миллионы лет. Ученые, всякие археологи с ума сойдут от такой находки; может, она заинтересует даже эний. И если Рамон не сможет выторговать себе за нее хорошенького состояния, значит, он и вполовину не так ловок, каким себя считал…

Он приложил к металлу ладонь, и холодная поверхность отозвалась вибрацией… нет, не отозвалась – вибрация шла откуда-то изнутри. Бум, бум, бум… негромко, ритмично, словно билось огромное сердце. Сердце горы, огромное, каменное и древнее.

Где-то в мозгу у Рамона затрезвонил сигнал тревоги, и он настороженно огляделся по сторонам. Кто иной, возможно, не заподозрил бы в этой находке ничего угрожающего, но соотечественников Рамона травили не одну сотню лет, и сам он хорошо помнил жизнь в глухой мексиканской деревушке, которую в любой день могли стереть с лица земли. Что бы ни представляла собой эта стена, кто бы ни воздвиг ее в трижды проклятой глуши этой неосвоенной планеты, стена не была мертвой руиной: что-то творилось там, в глубине горы. И если ее спрятали, так наверняка потому, что кому-то очень не хотелось, чтобы ее нашли. И вряд ли этот «кто-то» обрадуется тому, что такое все-таки случилось. Кто-то, судя по размерам артефакта, невообразимо могущественный – и, возможно, опасный.

Солнечные лучи на голых плечах вдруг показались Рамону ужасно холодными. Он еще раз беспокойно огляделся по сторонам, ощущая себя страшно незащищенным на этом чертовом склоне. Вдали снова закричал хлопыш, и теперь крик этот показался Рамону пронзительным, зловещим проклятием.

Самое время уносить ноги. Вернуться в фургон – ну, может, снять эту стену на видео – и смыться куда-нибудь подальше отсюда. Куда угодно. Даже в Диеготаун, где все угрозы по крайней мере хорошо знакомы. Спускаться в лагерь бегом он не мог: слишком неровным сделался склон после оползня. Однако он все же бросился вниз, рискуя сломать себе ногу или шею – где-то скользя на пятой точке, где-то прыгая с камня на камень, продираясь сквозь кусты и заросли местного аналога ивняка, распугивая во все стороны кузнечиков и шаркунов. Он спускался так быстро, что уже одолел треть расстояния до лагеря, когда земля за его спиной разверзлась, и на поверхность вышел инопланетянин.

Высоко над ним в склоне отворилось отверстие, металлическая пещера – мгновение назад ее не было, и вот она. Послышался пронзительный свист, напоминающий набирающую обороты центрифугу, а еще спустя мгновение из отверстия вылетело нечто. Прямоугольной формы, эта штука мало напоминала летающий объект; скорее ее создавали для полетов в вакууме. Белая как кость, беззвучная, она напоминала Рамону призрака или огромный летающий череп. На фоне небесной синевы – атмосфера на этой высоте была уже столь разрежена, что звезды сияли в дневной час почти так же ярко, как ночью, – ни размеры ее, ни отделявшее ее от Рамона расстояние не поддавались оценке. Странная коробчатая штука висела в небе, медленно поворачиваясь вокруг вертикальной оси. Оглядывается, подумал Рамон. Оглядывается в поисках меня.

Тошнотворный ужас захлестнул его с головой. Лагерь. Эта штука явно чего-то искала, а он даже и в голову не брал прятать палатку или фургон. Да у него и повода не было что-то прятать. Может, эта штука и не разглядит его в кустах, но уж лагерь заметит точно. Ему необходимо попасть туда – каким-то образом забраться в фургон и взлететь, – прежде чем эта штука из горы обнаружит его. Мысли лихорадочно роились в голове, перебирая возможности: сумеет ли его фургон уйти от этой летающей белой коробки? Ему бы только взлететь… Он смог бы петлять на бреющем отсюда и до Прыжка Скрипача, если потребуется…

И Рамон бросился бежать; животный страх вытеснил последние остатки осторожности. Демоническая белая коробка пропала из виду, стоило ему добежать до зарослей и нырнуть в кусты. Редкий подлесок, не доставивший проблем по дороге сюда, превратился теперь в полосу препятствий. Ветви цеплялись за одежду, царапали лицо. И все время казалось, будто эта летучая штука из горы висит у него прямо за спиной, готовая нанести удар. В груди горело, ноги сводило от напряжения, но он продолжал свой бег к фургону.

– Я ничего не видел! – прохрипел он. – Пожалуйста! Я же ничего не сделал! Я ничего не знаю! Ну пожалуйста, все это мне только снится!

Когда на полпути к фургону он, привалившись спиной к дереву, чтобы перевести дух, запрокинул голову вверх, небо оказалось пустым. Никакой призрачной белой коробки. Он даже удивился, сообразив, что рука его продолжает сжимать пистолет – не помнил, как выхватывал оружие из кобуры. Что ж, если подумать, тяжесть и материальность пистолета в руке немного ободрили его. По крайней мере он не безоружен. Чем бы ни была эта гребаная штуковина, он мог ее расстрелять. Рамон сплюнул: страх уступал место злости. Может, он и не знал, с чем столкнулся, но ведь и эта штука тоже ничего про него не знала. Он – Рамон Эспехо! Пусть эта инопланетная тварь попробует с ним связаться, и он ей вторую дырку в заднице проделает.

Распаленный злостью и собственной дерзостью, Рамон снова двинулся к фургону, не забывая поглядывать на небо. Он одолел больше, чем ему казалось; от лагеря его отделяло всего несколько минут ходьбы. Только бы взлететь! Рамон не собирался задерживаться для видеосъемки – какая там съемка, когда эта штука охотится за ним. Но он притащит сюда подкрепления из Диеготауна – может, даже губернаторскую гвардию. Полицию. Войска. Что бы ни таилось в этой горе, он вытащит это что-то за ушко на солнышко и как следует попортит ему панцирь. Он не боялся ни инопланетян, ни кого другого. Черт, да он самого Бога не боялся. Он уже забыл свою недавнюю молитву: «Пожалуйста! Я ничего не видел!»

Он как раз добежал до поляны, на которой разбил свой лагерь, когда над головой снова возник инопланетянин. Рамон застыл, колеблясь: попытаться добежать до фургона или броситься обратно в заросли? Коробка висела теперь так близко, что он сумел прикинуть ее размер. Она была меньше, чем показалось сначала – возможно, вполовину меньше его фургона. И не сплошная, а плетеная; грани ее состояли из длинных белых прядей, напоминавших потеки воска на свече. А может, не грани, а лицо. Когда коробка подлетела ближе, у Рамона перехватило дух. Слишком близко. Он не успеет добежать до фургона быстрее этой штуки.

Может, она настроена дружелюбно, подумал Рамон. Madre de Dios[6], пусть она будет настроена дружелюбно!

Фургон взорвался. Огненный гейзер и клубы дыма взметнулись в небо с ревом тысячи водопадов, переполошив птиц по всем окрестным склонам. Ударная волна тряхнула Рамона, осыпав его пылью, галькой и листвой. Он пошатнулся, с трудом удержавшись на ногах. На землю рядом с ним падали куски оплавленного металла, и мох вокруг них темнел и съеживался от невыносимого жара. Эта штука стреляла в него! Сквозь завесу дыма Рамон увидел, как она повернулась и, держась в пяти метрах над землей, снова устремилась к нему. На месте, где только что была палатка, вспух огненный шар раскаленного газа; клочки белого пластика потревоженными птицами разлетелись во все стороны. Рамон видел все это краем глаза. Он уже бежал прочь – виляя из стороны в сторону, продираясь сквозь кусты. Он жадно глотал воздух, сердце кузнечным молотом колотилось о ребра. Быстрее! Еще быстрее!

Он не столько слышал, сколько кожей чувствовал, как машина инопланетянина догоняет его. Отчаянно вскрикнув, Рамон повернулся и трижды выстрелил в нее, потом бросился дальше. Дерево, мимо которого он бежал, взорвалось, осыпав его острыми щепками. Высокий свист усилился, приближаясь, и сменил тональность. Новая взрывная волна сбила его с ног. Падая, он снова разрядил пистолет – наугад, не зная, попал или нет.

Что-то ударило его. Сильно. Сознание погасло сразу, как задутая свеча.

Часть вторая

Глава 5

В темноте – неподвижный, бездыханный – Рамон продолжал вспоминать, все больше, все яснее. То, как пожал тогда плечами Гриэго. Лязгающий механический рык надувной чупакабры. Кровь европейца; бледная в красном свете и черная в синем. Привкус каменной пыли во рту. Вкус Елениных губ. Детали, только что мелкие и неразличимые, делались все отчетливее до тех пор, пока он, сосредоточившись, не начал слышать голоса, осязать ткань надетой на него рубахи. Абсолютно все. Эта тварь из горы поймала его и сделала с ним что-то. Заключила его в эту бесконечную, черную пустоту – неизвестно каким образом, неизвестно для чего. Безмолвие и пустота изменили саму природу времени. По крайней мере Рамон не ощущал его течения. Он не мог сказать, как долго находился здесь и проспал ли часть этого времени. Он и здравости рассудка своего не мог уже оценить: вне контекста такие понятия, как безумие или хотя бы направление, просто лишались смысла.

Первое движение, когда оно наконец случилось, оказалось столь незначительным, что Рамон засомневался, не показалось ли ему. Что-то коснулось его. Какое-то движение скользнуло по его коже: невидимое течение невидимого моря. Ему показалось, что он медленно вращается. Что-то твердое толкнуло его в плечо, потом прижалось к спине – а может, это он просто погрузился на дно. Густая жидкость текла куда-то мимо него, струясь по лицу и телу. Ему казалось, она стекает куда-то вниз, хотя с таким же успехом это он мог подниматься вверх. Поток все ускорялся и начал бурлить. Он содрогнулся от тяжелого удара: бумм. Удар повторился, и еще раз, отдаваясь в костях: бумм, бумм! Неясный, размытый свет забрезжил где-то наверху – едва видимый, невообразимо далекий, как звезда из созвездия с окраин галактики. Свет делался ярче. Жидкость, в которой он плавал, стекала куда-то, и поверхность ее приближалась, словно он всплывал со дна озера, пока не вырвался на поверхность… точнее, пока остаток жидкости не ушел в невидимую воронку.

Тело его забилось живой рыбой на раскаленной сковородке; все до единого мускулы свело судорогой. Он выгнулся дугой так, что вся тяжесть приходилась теперь на затылок и пятки, а позвоночник выгнулся словно натянутый лук. Что-то, чего он не видел, шлепнуло его по животу, и он ощутил укол в поясницу. Его с силой вырвало – почти вывернуло наизнанку – густым сиропом янтарного цвета. Тело его продолжало содрогаться в спазмах, и он выдавливал из себя эту жижу; ее оказалось так много, словно она заполняла не только желудок, но и легкие.

Буду жить, сказал себе Рамон. Уж не хуже, чем потравиться здешним мускатом. Переживу как-нибудь…

Еще одна длинная игла впилась ему в шею. Холодный огонь разлился от укола по всему его телу; он ощутил, как по коже его стекает похожая на слюну жидкость, а в тело, напротив, словно кипяток вливается.

«Что вы со мной делаете? – пытался взвизгнуть Рамон. – Чем вы меня накачиваете?»

Внезапно беспощадно ожило сердце – и он, содрогнувшись еще раз всем телом, начал дышать.

Воздух резанул по легким как битое стекло, и сердце больно ударило по ребрам. Мир покраснел. Боль разом лишила его способности думать, но тут же начала стихать.

Накатила новая волна тошноты. Рамон выворачивался наизнанку, плача от боли и стыда, то и дело закашливаясь. Казалось, это продолжалось несколько часов, но затишья между приступами становились все дольше, да и силы потихоньку начинали возвращаться к его рукам и ногам. Сердце больше не колотилось пойманной птицей. Наконец он сумел сесть.

Он сидел нагишом на дне металлического резервуара не больше десяти футов в поперечнике. Вот тебе и бескрайний полуночный океан! Заглянуть поверх высоких стен он не мог, и яркие, ослепительно-яркие иссиня-белые огни не позволяли ему разглядеть потолка. Он сделал попытку встать, но ватные мышцы слушались плохо. Было до боли холодно. Дрожа, он съежился на металлическом полу, ощущая, как начинают лязгать от холода его зубы. Он попытался поднять хотя бы руку, но даже нервы передавали команды мозга как-то вяло, и рука, чуть дернувшись вверх, снова бессильно повисла. В нос били резкие, совершенно незнакомые ему запахи.

Что-то похожее на змею высунулось из-за края резервуара. Толщиной с сильную мужскую руку, эта штука имела серый – как у вареной говядины – цвет и строение дождевого червя – сегментами. По штуке пробегала едва заметная дрожь. На глазах у Рамона она помедлила, словно оценивала его, потом потянулась к нему. Из места, где у змеи полагалось бы находиться голове, выросли три длинных тонких усика. Не обращая внимания на вялую попытку Рамона отмахнуться, серая змея схватила его за плечо. Рамон продолжал сопротивляться, но сил у него явно не хватало, а хватка у этой змеи оказалась крепкая, ледяная, безжалостная как смерть. Еще одна змея вынырнула из-за края резервуара и обвилась вокруг его талии.

Змеи без видимого усилия оторвали его от дна резервуара. Рамон попытался вскрикнуть, но вырвавшийся у него звук походил скорее на кашель. Он взмыл высоко в воздух, над полом того, что больше всего напоминало высокую сводчатую пещеру, полную звуков, движения и причудливых фигур. В пещере происходило что-то, чему Рамон не мог подобрать определения. В нос бил едкий запах, напоминавший формальдегид.

Две змеи опустили его на платформу у стены пещеры. Поверхность ее оказалась твердой, но пористой, словно у огромного темного языка. Он повалился, стоило им отпустить его: ноги недостаточно окрепли, чтобы удерживать его вес. Он так и ждал, стоя на четвереньках, щурясь на яркие огни, задыхаясь, как загнанный зверь. Лишенная времени и пространства чернота, из которой его выдернули, вдруг показалась Рамону даже привлекательной.

Здесь, у самой стены, было чуть темнее. В тенях зловеще шевельнулись какие-то неясные фигуры. По мере их приближения свет обрисовывал их все четче, но Рамону все не удавалось разобрать их очертания. Его рассудок пытался оценивать их, отталкиваясь от человеческих понятий, и – к ужасу своему – не мог. Слишком они были большие, слишком неправильной формы, и глаза их сияли ярким оранжевым светом.

Из конца парившего над ним серого щупальца выскользнула игла и стремительно вонзилась в предплечье Рамона – слишком быстро, чтобы он успел пошевелиться или хотя бы возмутиться. Новая волна покалывающего жара прокатилась по его телу, и он вдруг почувствовал себя заметно сильнее. Что за дрянь они ему вкатили? Глюкозу? Витамины? Возможно, инъекция содержала еще и транквилизатор: в голове прояснилось, и он немного успокоился, страх поутих. Он приподнялся на колени, держась рукой за живот.

Тени остановились, не доходя до него несколько футов. Их было трое, они передвигались на двух ногах, и одна тень была заметно крупнее других. Теперь Рамон мог разглядеть их получше. Рассудок наконец согласился воспринять их при условии, если считать их уродами; теперь Рамон думал о них как о людях в причудливых костюмах и невольно выглядывал в их облике какую-нибудь деталь, которая выдала бы обман. Умом-то он понимал, что это не так. Никакие это не люди в костюмах – это вообще не люди. Это инопланетяне, притом не принадлежавшие ни к одной из известных ему рас. Рамон прилетел сюда с Земли на огромном корабле-галере серебряных эний, а в Акапулько ему довелось раз видеть мохнатых шестиногих г’жеев, экзотических созданий, казавшихся помесью гусеницы с кошкой. Туру он вообще наблюдал только на видео, но даже так от них мурашки по коже бегали. Эти типы не принадлежали ни к туру, ни к эниям, ни к сьянам – ни к кому из сообщества Великих Рас. Вряд ли они пришли из известных районов Вселенной. Во всяком случае, он о таких не слыхал. Сотни вопросов, подозрений и просьб роились у него в голове. Кто вы? Что вам нужно? Пожалуйста, не убивайте меня.

По крайней мере это были двуногие гуманоиды, а не пауки, не осьминоги и не глазастые пузыри, хотя что-то в движениях их конечностей казалось ему до тревожного странным. Те, что поменьше, имели футов шесть с половиной роста; тот, что побольше – футов семь. Выходило, даже самые низкорослые из них на порядок выше Рамона. Торсы у них были цилиндрические, равного диаметра в бедрах, талии и плечах, и весил самый мелкий никак не меньше трех сотен фунтов, хотя двигались они при этом достаточно грациозно. Кожа у всех троих была блестящая, но различной расцветки: у одного голубая с золотыми прожилками, у другого бледно-янтарного цвета, а у самого большого – желтоватая, покрытая странным, вьющимся серебряно-черным орнаментом.

Все трое щеголяли в широких поясах, увешанных непонятными предметами из металла, стекла и еще какого-то матово-серого материала. Непропорционально длинные руки заканчивались тяжелыми кистями – пятипалыми, но с двумя пальцами, противопоставленными трем остальным. Низко, сутуло посаженные головы на толстых, коротких шеях придавали им агрессивный, раздраженный вид злобных черепах. На головах торчали под произвольными углами пучки волос, а может, перьев. Из плеч, основания шеи и верхней части позвоночника выступали иглы, напоминавшие неряшливые воротники. Головы имели треугольную форму – плоскую сверху, если не считать выпуклости на самом затылке, и с заостренными лицами. Эти лица словно пришли из кошмарного сна: огромные, кожистые, черные с синими и оранжевыми прожилками носы трепетали и шмыгали, как будто принюхиваясь; безгубые рты напоминали незажившие раны; крошечные глазки, сидевшие по сторонам от носа, горели оранжевым огнем и, не мигая, глядели на него.

Они глядели на него так, словно он был какой-то букашкой, и от этого в нем разгорелась старая, добрая злость. Он поднялся на ноги и упрямо встретил их взгляд – все еще пошатываясь, но не желая показывать свою слабость. Рамон Эспехо ни перед кем не стоит на коленях! Особенно перед уродливыми, неправдоподобными чудищами вроде этих!

– Который, – прохрипел он, закашлялся и начал снова: – Который из вас, мазафаки, заплатит мне за фургон?

Инопланетяне не обратили на его слова ни малейшего внимания. Тот, что побольше, протянул свою причудливую руку – движение это напомнило Рамону шевеление водоросли в завихрениях морской воды. Рамон нахмурился, а инопланетянин сделал пальцами знак в направлении к себе – раз, два, три. Существо помедлило и повторило знак еще раз. Делало оно это как-то неуверенно, словно не знало, означает ли это что-нибудь для людей. Откуда-то из недр земли донесся низкий, гулкий удар, повторился еще раз и стих. Рамон огляделся по сторонам. Инопланетянин повторил жест.

– Хочешь, чтобы я подошел к тебе? – спросил Рамон. Огромный нос инопланетянина дернулся, перья на голове поднялись и опали. Странное движение повторилось еще раз. Рамону вдруг вспомнился журналист, прилетевший на Сан-Паулу с Кийяке, – тот не знал по-испански ни одного слова кроме «gracias»[7]. Вот и инопланетянин – на все случаи жизни у него имелся всего один жест.

Инопланетянин отвернулся, сделал несколько неестественно грациозных шагов, потом оглянулся на Рамона и повторил жест. «Иди за мной». Остальные двое продолжали стоять неподвижно, только носы их беспокойно шевелились.

– Меня захватили в плен инопланетяне, слишком глупые, чтобы говорить по-человечески, – заявил Рамон, переполняясь бравадой и злостью. – Эй ты, pendejo! Какого хрена я должен идти с тобой, а? Назови хоть один повод!

Инопланетянин застыл. Рамон сплюнул на пол, и слюна исчезла, стоило ей коснуться черной, похожей на язык платформы. Рамон брезгливо поморщился: вообще-то ему ничего не оставалось, кроме как идти за инопланетянином. Он медленно двинулся вперед, неуверенно ступая по неожиданно влажной, мягкой поверхности, подававшейся под ногами, настороженно оглядываясь по сторонам, пытаясь определить, бежать ему или нет. Бежать? Куда? Тем более что хотя бы часть предметов, висевших на поясах у инопланетян, наверняка представляла собой оружие…

В каменной стене перед ними обнаружился проем; инопланетянин оглянулся, повторил свой жест и скрылся в этом проеме.

Пытаясь держаться нагишом словно в одежде с царского плеча, Рамон следом за инопланетянином шагнул в темноту. Остальные двое не отставали от них ни на шаг.

Глава 6

Подробности того, как его вели, Рамону запомнились смутно. Они шли по туннелям, ширины и высоты которых едва хватало, чтобы пропускать инопланетян. Пол туннелей то повышался, то понижался, и они поворачивали то вправо, то влево; временами казалось, что они двигаются в обратном направлении. От каменных стен исходил слабый свет, которого хватало ровно на то, чтобы видеть, куда ступаешь. На своих провожатых Рамон не оглядывался, но нервы его были натянуты как струна.

Здесь, в самом чреве горы, царила гнетущая тишина, хотя время от времени сквозь каменную толщу доносилось какое-то уханье. Рамону казалось, так могут звучать голоса проклятых душ, взывающих к далекому бесстрастному божеству. Порой они проходили мимо коридоров, в которых виднелся свет и наблюдалась какая-то активность, или помещений, полных стрекота и запахов гнили. Одни освещались злобным красным светом, другие синим или зеленым, некоторые и вовсе оставались черными, и только дорога, по которой они шли, светилась неярким серебром. В одном помещении они задержались на несколько долгих мгновений; судя по тому, как дернулся у Рамона желудок, это был лифт.

Каждое помещение казалось причудливее предыдущего. В одном, в центре колыхавшейся как медуза лужи светящейся голубой слизи лежали существа, напоминавшие пауков-переростков. Другое помещение с высоким сводчатым потолком буквально кишело инопланетянами, хлопотавшими над какими-то непонятными предметами. Какие-то из объектов скорее всего были компьютерами, какие-то – другими машинами, хотя большая часть их имела настолько причудливые очертания, что они фиксировались в мозгу бесформенными пятнами, дикими сплавами цвета, вспышек и теней. В дальнем углу пещеры работали два пришельца – похожие на троих его спутников, но огромные, ростом футов пятнадцать, если не двадцать. В том углу царил полумрак, но Рамон разглядел, что они укладывают в штабель нечто, похожее на секции огромных сот. Двигались они с наводящей ужас, какой-то замедленной грацией – так двигаются в старых фильмах ужасов динозавры. В стороне от них инопланетянин поменьше гнал вниз по напоминающей лестницу осыпи камней стаю существ, более всего походивших на губчатых тянучек. Сходство с пастухом усугублялось длинным черным стержнем, которым тот время от времени подгонял свое стадо.

Это уже был перебор. Рассудок Рамона просто не успевал переваривать всего, что он видел. Кошмарная прогулка превратилась в последовательность одинаково лишенных объяснения картин. Из стены высовывалось вдруг длинное серое щупальце, как бы невзначай гладило идущего перед ним инопланетянина и, бессильно упав на пол, втягивалось обратно. В ноздри вдруг ударял запах кардамона, жареного лука и спиртного, а потом исчезал, словно его и не было. Гулкие удары, которые он слышал едва ли не с самого начала, повторялись с неправильными интервалами, но каким-то образом Рамон мог предугадывать начало очередной серии.

В связывавших пещеры туннелях царили темнота и тишина. Спина возглавлявшего процессию инопланетянина неясно белела в исходившем от камней свечении, и на мгновение Рамону показалось, что отметины на его теле шевелятся, меняя очертания – так, словно это были живые существа. Он оступился и в попытке удержаться на ногах инстинктивно схватился за руку инопланетянина. Кожа у того оказалась теплой и сухой, на ощупь она напоминала змеиную. В тесном пространстве туннеля Рамон чувствовал запах инопланетянина: тяжелый, мускусный, вроде оливкового масла, скорее странный, нежели неприятный. Тот не оглянулся, не задержался и не издал ни звука. Все трое продолжали идти вперед, не сбавляя шага, и Рамону оставалось только следовать за ними – если он, конечно, не хотел остаться один в этой морозной черноте нечеловеческого лабиринта.

Наконец они остановились в еще одном причудливо освещенном помещении – так неожиданно, что Рамон едва не налетел на спину шедшего перед ним инопланетянина. Что-то неуловимое человеческому взгляду, но все-таки неправильное ощущалось в размерах и пропорциях помещения: в плане оно представляло собой скорее ромб, а не прямоугольник, пол чуть отклонялся от горизонтали, потолок – тоже, только под другим углом, высота отличалась от других помещений, и все здесь было какое-то не такое, от чего Рамон испытал приступ тошнотворного головокружения. Освещение показалось ему слишком ярким и слишком холодным, и все помещение наполнял шепчущий шелест тональности, едва воспринимаемой человеческим ухом.

Совершенно очевидно, что это место создавалось не людьми и не для людей. Едва оказавшись здесь, он обратил внимание, что стены кишели движущимися картинками – словно тонкая масляная пленка стекала с потолка на пол, неся с собой поток непрестанно менявшихся изображений: деревьев, гор, звезд, крошечных неземных лиц, которые, казалось, недобро смотрели на Рамона из этого сползавшего по стене хаоса.

Возглавлявший процессию инопланетянин жестом приказал ему пройти вперед. Рамон неловко, чуть наклонившись набок, чтобы компенсировать уклон пола, пересек помещение; каждый шаг он делал осторожно, словно ожидая, что пол провалится под его ногами или, наоборот, встанет дыбом.

В центре помещения обнаружилась глубокая, абсолютно круглая яма… нет, скорее ниша, облицованная металлом, и в ней сидел еще один инопланетянин.

Он оказался даже выше Рамоновых провожатых и на порядок толще их: в диаметре нижняя часть его торса была в четыре, если не в пять раз больше остальных. Размерами торса и перьев он тоже превосходил остальных. Кожа его показалась Рамону абсолютно белой, напрочь лишенной каких-либо отметин. Белая от возраста? Или выкрашенная как знак какого-то неведомого отличия? А может, он принадлежал к другой расе? Трудно сказать, но когда взгляд его глаз обратился вверх, на Рамона, того буквально встряхнуло, столько силы и непререкаемой власти оказалось в этом взгляде. Еще одно потрясение Рамон испытал, заметив, что это существо физически связано со своей нишей – что-то вроде тросов или кабелей тянулось из его тела и исчезало в гладких металлических стенках ямы, образуя причудливую паутину. Некоторые из этих кабелей были черными, матовыми, другие – блестящими, красными, серыми или коричневыми, и они медленно, ритмично пульсировали, словно жили своей жизнью.

Жаркие оранжевые глаза всматривались в него. Рамон остро ощущал свою наготу, но не мог позволить себе выказать смущения перед этим инопланетянином. Огромная серая голова пошевелилась.

– Существительное, – произнес инопланетянин. – Форма глагола. Прилагательное. Местоимение. Самоидентификация.

Рамон уставился на инопланетянина, надеясь, что удивление не слишком уж отражается на его лице. Тот говорил по-испански (Рамон мог еще изъясняться немного по-английски, по-португальски и по-французски, не говоря уже о португлийском, ублюдочном наречии, на котором изъяснялись большинство жителей колонии) и довольно чисто, хотя голос звучал как-то ржаво, железно, словно говорила машина. Как, черт подери, он научился говорить по-человечески?

– Что за херню ты несешь? – поинтересовался Рамон. – Господи Иисусе, да что вам от меня нужно?

– Идиоматическая вульгарность. Религиозный страх, – произнес инопланетянин. – Непродолжаемо, – добавил он с чем-то, похожим на разочарование. Огромное существо поерзало, потревожив паутину проводов и тросов. Распухший живот его, казалось, жил собственной жизнью.

– У тебя отсутствует таткройд. Ты текучее существо. Твоя природа опасна и имеет склонность к ойбр!

Рамон сплюнул на пол. Надменность этого резкого, не привыкшего к человеческой речи голоса, ровный взгляд оранжевых, немигающих глаз взбесили его. В минуты стресса – когда он по пьяни проспорил свой первый фургон, или когда Лианна окончательно его бросила, или когда Елена угрожала выставить его на улицу – его вспыльчивый характер ни разу не подводил его. Вот и теперь гнев разгорелся в нем, добавив уверенности.

– Да что вы за твари такие? – поинтересовался он. – Откуда взялись? С этой планеты? Еще откуда-то? И что вы, по-вашему, делаете, удерживая меня здесь против моей воли? И кстати, как насчет моего фургона, а? Кто мне новый достанет?

Внезапно до него самого дошла вся абсурдность ситуации. Вот он стоит в улье этих инопланетян, в самом сердце горы, окруженный демонами… и собачится с ними насчет своего фургона! Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не расхохотаться: он боялся, что стоит только начать, и он уже не остановится.

Инопланетянин продолжал молча смотреть на него.

– Хочешь говорить со мной, говори по делу! – рявкнул Рамон. Злость придала ему ощущения силы и властности, хотя он сам понимал, что это не совсем так. Впрочем, любая мелочь, способная удержать его рассудок, была сейчас на вес золота. – Не нравится, кто я такой – покажите мне дорогу прочь из этой вашей сраной задницы!

Похоже, огромному бледному инопланетянину потребовалось некоторое время, чтобы вникнуть в его слова. Хобот его приподнялся, словно принюхиваясь к далеким запахам.

– Это звуки, не слова, – произнес инопланетянин после долгой паузы. – Диссонанс, не укладывающийся в правильное течение. Ты не должен говорить бессмысленными звуками, если не хочешь, чтобы тебя исправили.

Рамон поежился и отвернулся; гнев его погас так же быстро, как разгорелся, и теперь он ощущал себя только уставшим, замерзшим, униженным непрошибаемостью инопланетянина.

– Что вы от меня хотите? – устало спросил он.

– Мы не «хотим» ничего, – произнес инопланетянин. – Твои слова вновь лежат вне путей реальности. У тебя имеется функция, следовательно, ты существуешь. Ты осуществляешь эту функцию, поскольку это есть твое предназначение, твой таткройд. «Желания» не имеют к этому никакого отношения: все это поток неизбежности. Ты человек. Тебе положено течь по руслам, по которым течет человек. Поскольку он един с тобой, наш путь к нему будет чист. Ты осуществишь свою функцию.

По мере того, как это существо говорило, речь его делалась все чище, словно каждое слово продвигало его в изучении человеческого языка. «Интересно, – подумал Рамон, – долго мне еще придется говорить с ним, прежде чем он обучится мексиканскому акценту и начнет сквернословить?»

– А если я не буду функционировать так, как вам хочется? – поинтересовался Рамон.

Инопланетянин снова помолчал, словно вопрос этот его озадачил.

– Ты живешь, – произнес он наконец. – Следовательно, ты осуществляешь свою функцию. Не функционируя, ты не можешь существовать. Существуя и не существуя одновременно, ты сделался бы парадоксом, ойбр, нарушением потока. Ойбр недопустим. Для восстановления сбалансированного потока будет необходимо отменить иллюзию твоего существования.

Что ж, по крайней мере это прояснилось в достаточной степени, подумал Рамон, чувствуя, как покрывается гусиной кожей.

– И какую функцию я должен осуществить? – спросил он, тщательно выбирая слова.

Оранжевые глаза снова обожгли его взглядом.

– Имей в виду, – предостерег инопланетянин, – мы не можем не интерпретировать твой таткройд к тебе как знак того, что ты склоняешься к ойбр. Но мы даруем тебе разрешение, ибо ты не совсем правильное существо. Слушай: от нас бежал человек. Три дня назад он бежал от нас, и мы не в состоянии отыскать его. Своим поступком он продемонстрировал, что он ойбр, а следовательно, доказал, что он не существует. Иллюзию его существования необходимо упразднить. Этому человеку нельзя позволить достичь человеческого поселения, рассказать другим людям о нашем существовании. Если ему удастся это сделать, это войдет в противоречие с нашим таткройд. Подобное противоречие есть гэссу, откровенный парадокс. Поэтому ты отыщешь его и упразднишь его с целью восстановления сбалансированного потока.

– Как это мне отыскать его, если этого не удалось вам?

– Ты человек. Ты тот же человек. Ты его найдешь.

– Но он может уже быть где угодно! – возмутился Рамон.

– Тот путь, которым пошел бы ты и которым пошел бы он, – один путь. Ты пойдешь так, как пошел он, и ты найдешь его.

– Значит, вы хотите сказать, кто-то там обнаружил вас и удрал, а вы теперь хотите, чтобы я помог вам поймать его прежде, чем он вернется к цивилизации? Вы хотите, чтобы я выследил его для вас? Вы это хотите сказать?

Гулкий, наводящий ужас, громовой удар снова донесся откуда-то из недр планеты. Рамону напомнили, где он находится и с какого рода существом разговаривает. Голова на мгновение закружилась, но огромный инопланетянин, похоже, не заметил его смятения.

– Ты насыщен предназначением, – терпеливо произнес тот. – Твое сердце бьется. Ты обмениваешься газами с окружением. Ты осуществляешь это ради цели. Существовать, но существовать без предназначения – парадокс. Твой язык способен отображать иллюзорные состояния. Твое предназначение – помочь в определении местонахождения человека. Если ты существуешь без предназначения, иллюзию твоего существования придется прекратить.

Ну, подумал Рамон, это достаточно ясно. Выследить или умереть. Ответ напрашивался сам собой. Он будет лгать. У него нет ни малейшего намерения играть барашка-подманка для этих демонов, но, похоже, иного пути выбраться из этой расположенной в недрах горы задницы у него нет. Если он сможет выбраться отсюда на воздух, у него появится по крайней мере надежда. Тут в голову ему пришла еще одна мысль, и он похолодел.

– Как долго вы меня здесь продержали? – спросил он. – Там, снаружи, хоть лето еще? Потому как выслеживать какого-то гребаного психа зимой – дело бесполезное.

Существо молчало. Рамон нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Если за то время, что он провел в темноте, сменилось время года, побег от инопланетян будет равносилен самоубийству. Непогода убьет его не менее успешно, чем нож под ребро.

– Так сколько я лежал в этой вашей гребаной ванне?

– Три дня, – невозмутимо ответило существо.

Рамон испытал смешанное чувство облегчения и страха – сильнее, чем он ожидал.

– Этот человек, которого вы хотите выследить. Он все это время в бегах? Все время, что я находился здесь?

Инопланетянин помедлил, прежде чем ответить.

– Да, – отозвался он наконец своим низким, хриплым голосом.

В этой северной глуши такое никак не могло быть случайным совпадением. Рамона преследовали. Какой-то чертов бедолага из полиции забрался так далеко на север в поисках убийцы европейца, а вместо этого наткнулся на адское гнездо. Рамон невольно представил себе эту картину: коп из Диеготауна, а может, один из агентов губернаторской охранки высмотрел с воздуха лагерь Рамона, а приблизившись, обнаружил там только выгоревшую землю, искореженный пластик и этих монстров, вылетающих из обнаженной им металлической стены. Успел ли он передать сигнал бедствия? Спутники не принимают сигналов с этой широты, но у полиции наверняка есть коротковолновые передатчики. Интересно, а полицейский фургон эти монстры тоже уничтожили, как в свое время Рамонов?

Всю свою жизнь Рамон провел в бедности, поэтому присущий всем беднякам страх перед полицией въелся в него накрепко. Одной мысли о том, что копы подобрались к нему так близко, что напоролись на тех же пришельцев, хватило, чтобы во рту появился неприятный медный привкус страха. Однако умом он понимал, что полиция – лучшая для него надежда. В безнадежных ситуациях вроде той, в которой он оказался, обрадуешься помощи даже тех, кого обыкновенно чураешься как огня. Если сигнал дошел хотя бы до Прыжка Скрипача, можно рассчитывать на помощь. И полиции, и вооруженных сил колонии. Рамону оставалось надеяться только на то, что скрываться от погони его преследователь умеет не хуже, чем догонять.

Но допустим, кавалерия подоспеет вовремя и освободит Рамона. Что дальше? Он убил европейца. Остыл ли с тех пор губернатор, или все еще жаждет видеть Рамона повешенным? Может, обнаружение вражьего гнезда подарит Рамону надежду на амнистию? Черт, ну и положеньице: между самим дьяволом и морской пучиной…

– Ладно, – сказал Рамон. – Если вам нужно найти этого парня, я вам его найду. Он мне не друг. – Он задумчиво потер подбородок. Пожалуй, не стоит идти на попятный с такой легкостью. Даже такие дикие чудики, как эти, могут заподозрить неладное. – Но если я сделаю это для вас, – продолжал он, хитро прищурившись, – что я с этого буду иметь?

Инопланетянин смотрел на него так долго, что Рамон начал беспокоиться, не переиграл ли.

– Ты ненадежное и противоречивое создание. В тебе может проявиться ойбр. Мы проследим, чтобы этого не случилось, сопровождая тебя.

– Мы. Не мы. Твой язык текуч, он допускает несуществующие понятия. Мы выделим часть целого. Маннек пожертвует собой, чтобы поддержать течение. Маннек – это мы, но не мы. Маннек будет сопровождать тебя и следить за тобой. С его помощью твой таткройд будет сохранен.

Что ж, мысль о том, что инопланетяне отпустят его в леса одного, была слишком хороша, чтобы оказаться верной. Но и то, что охранять его будет один-единственный инопланетянин, уже везение. Убежать от двух или трех таких тварей почти нереально. То есть совсем нереально. А вот от одного…

Инопланетянин, возглавлявший их шествие сюда, бесшумно придвинулся вплотную к Рамону. Это выглядело зловеще – не может такая туша перемещаться так бесшумно.

– Маннек, да? – обратился к нему Рамон. – Тебя зовут Маннек? А меня – Рамон Эспехо.

Рамон еще размышлял, не предложить ли Маннеку рукопожатие, когда тот взял его за плечи, с легкостью, как куклу, поднял в воздух и продолжал держать на уровне своего лица. Рамон инстинктивно сопротивлялся – опыт бесчисленных уличных потасовок разом вернулся к нему, – однако с таким же успехом он мог бы сопротивляться океанскому приливу. Маннек даже не шелохнулся.

Рамон смотрел на нее с зачарованным ужасом. Умом он понимал, что это какой-то кабель: на конце его виднелись два оголенных провода. Однако двигался тот с таким изяществом, что Рамон не мог думать о нем иначе, чем о бледной, зловещей кобре. Кабель высунулся настолько, что конец его находился на уровне глаз Рамона, и медленно покачивался из стороны в сторону, нацелившись на него. Казалось, змея принюхивается в поисках добычи. Потом она дернулась в его сторону.

Рамон совершил еще одну отчаянную попытку вырваться, но Маннек без видимого усилия вернул его в прежнее положение. Когда кабель-змея приблизился вплотную, Рамон увидел, что она ритмично пульсирует, а два оголенных проводка на ее конце вибрируют наподобие раздвоенного змеиного языка. По коже побежали мурашки, все внутри болезненно сжалось. Он с особенной остротой ощутил свою наготу – он висел в воздухе беззащитный, выставив врагу все уязвимые места своего тела.

– Я все сделаю! – взвизгнул он. – Я же сказал, что сделаю! Вам не надо меня принуждать! Я вам помогу!

Конец кабеля коснулся его шеи у самого основания, между ключиц.

Словно чьи-то мертвые губы коснулись кожи Рамона. Он ощутил двойной болезненный укол, и его пронзило насквозь ледяным холодом. Странная волна пробежала по телу в одну, потом в другую сторону: как будто кто-то проводил по его нервам кончиком пера. Зрение на мгновение померкло, потом вернулось. Маннек опустил его на землю.

Конец кабеля уходил теперь в его шею. Борясь с тошнотой, Рамон поднял руку и осторожно ощупал его. Кабель оказался теплым на ощупь, напоминающим человеческую плоть, и дернулся в его руках. Он нерешительно потянул кабель, потом дернул сильнее. Кожа на шее болезненно напряглась. Кабель прирос к Рамоновой плоти, и оторвать его было бы не легче, чем, скажем, собственный нос. Кабель дернулся еще раз, и Рамон сообразил, что тот пульсирует в ритм биению его сердца. На глазах у Рамона кабель медленно темнел, словно наполняясь кровью.

И еще он с ужасом увидел, что второй конец кабеля каким-то образом прирос к инопланетянину, продолжавшему его удерживать, уходя тому в правое запястье. К Маннеку. Он оказался на поводке. Охотничий пес демонов.

– Сахаил не причинит тебе боли, – заявило существо в яме, словно ощущая его тревогу, но даже не пытаясь понять ее до конца, – он только поможет разрешить твои противоречия. Тебе стоило бы радоваться этому. Он защитит тебя от ойбр. Стоит тебе проявить ойбр, и тебя поправят. Вот так.

Рамон вдруг обнаружил, что лежит на полу, хотя не помнил, как падал. Теперь, когда боль схлынула, он мог осознать: боли сильнее этой он не испытывал еще ни разу в жизни. Так пловец оглядывается на волну, только что прокатившуюся у него над головой. Он не помнил, как кричал, но горло саднило, и эхо его воплей, казалось, еще гуляло между каменных стен. Рамон перевел дух, а потом его вырвало. Он понимал, что сделает все, что от него потребуют, только бы это не повторилось – почти все, что угодно. В первый раз с момента как он проснулся в темноте, Рамон Эспехо испытал настоящий стыд.

Я убью вас всех, подумал Рамон. Найду способ выдернуть эту штуковину из моей шеи, а потом вернусь и убью вас всех.

– Учись, – произнес бледный инопланетянин. – Исправляй свой ойбр, и даже такое текучее создание, как ты, сумеет достичь понятия или даже осознанного сотрудничества.

До Рамона не сразу дошло, что эта тарабарщина отпускает его. Жесткое, но не лишенное благих целей наставление, угрозы адского огня, обещание блаженного упокоения, а потом иди и не греши. Этот сукин сын оказался миссионером!

Маннек поднял Рамона на ноги и подтолкнул его к выходу из помещения. Пульсирующий поводок – сахаил – сделался короче, прилаживаясь к расстоянию между ними. Маннек издал звук, которого Рамон не сумел понять, и быстро пошел вперед. Сахаил тянул Рамона за горло, и ему ничего не оставалось, как поспешить следом – ни дать ни взять поспевающая за хозяином собачка.

И ты, mi amigo[8], подумал Рамон, глядя на бесстрастную спину Маннека, ты умрешь самым первым.

Глава 7

Они возвращались теми же, а может, другими туннелями, проходя пещеру за пещерой сквозь ритмичные шумы, глубокие тени и ослепительный голубой свет. Рамон переставлял ноги механически, словно ноги принадлежали не ему, а кому-то другому или вообще какой-то машине. Маннек тянул его вперед за приросший к шее поводок. Холодный пещерный воздух высасывал из тела остатки тепла, и даже ходьбы недоставало, чтобы согреть его.

Зато никто не мешал ему думать, искать хоть какую-то надежду.

Сколько времени пройдет, прежде чем Елена обнаружит его отсутствие? Несколько месяцев, не меньше. А может, она решит, что он снова бросил ее, улетел без нее в Нуэво-Жанейро, чтобы не делиться прибылью. Или что по пьяни спутался с другой женщиной. В общем, вместо того чтобы искать его, она скорее ударится в ярость и в отместку будет трахаться с каким-нибудь волосатым старателем из бара. Мануэль Гриэго тоже ожидает, что он проведет в поле не меньше трех недель или месяца. Рамон мысленно обматерил себя за свои разглагольствования насчет охоты и рыбалки в Сьерра-Хуэсо. Мануэль запросто может решить, что он вообще не собирается возвращаться, особенно если заподозрил (а он обыкновенно склонен к подозрительности), что Рамон знал о том, что его ищет полиция.

Единственные, кто будет искать его – это копы, да и то лишь затем, чтобы повесить.

Никто не придет. Вот она, правда. Всю свою жизнь он жил по собственным законам – только по собственным законам – и теперь расплачивается за это. Он предоставлен самому себе в сотнях миль от ближайшего людского поселения, плененный, взятый в рабство.

Если он хочет выбраться из этого положения живым, придется полагаться только на себя.

Маннек дернул за сахаил, и Рамон поднял взгляд, только сейчас заметив, что они остановились. Инопланетное существо сунуло ему в руки сверток. Одежду.

Одежда состояла из накидки, напоминавшей скорее домашний халат или широкий плащ, и шлепанцев на толстой подошве; все было выполнено из странного неяркого материала. Рамон натянул ее непослушными от холода пальцами. Инопланетяне явно не привыкли шить для землян: одежда сидела неряшливо, но по крайней мере давала хоть какую-то защиту от холода. Только прикрыв наготу и начав понемногу согреваться, Рамон сообразил, что лязгает зубами от холода.

По ярко освещенному коридору Маннек провел его в еще одно большое сводчатое помещение. Весь пол здесь был покрыт существами, размером и цветом напоминавшими тлей; они сталкивались друг с другом и натыкались на его ноги, и высокие мелодичные голоса их напоминали тарабарский хор. В центре помещения стоял белый как кость ящик вроде того, что уничтожил его фургон. Подойдя ближе, Рамон увидел, что ящик не сплошной. Поверхности его состояли из паутины тончайших нитей с белыми и кремовыми чешуйками – нити раздвинулись, пропуская их внутрь, и сомкнулись за их спиной.

Интерьер ящика тоже не отличался замысловатостью: широкая низкая скамья, явно рассчитанная на бочкообразное тело Маннека, и еще небольшая приступочка у стенки, на которой и разместился, поджав колени к груди, Рамон.

В усталом оцепенении Рамон смотрел на то, как Маннек готовит ящик к работе, перебирая длинными, тонкими пальцами по подобию пульта. Какое-то болезненное безразличие охватило его – наверное, начинали сказываться усталость и потрясение, а может, это кончалось действие инъекций – глюкозы, адреналина, или чего там еще ему вкололи. Он устал – так устал, как не уставал еще никогда прежде. Он едва не упал, но Маннек успел подхватить его, как младенца, поднял и положил на место у стенки ящика. Рамон попытался встать – Маннек схватил его за руки, завел за спину и связал чем-то вроде веревки. Потом проделал то же самое с ногами Рамона, отвернулся и уселся обратно. Нажал пальцем на какую-то пластину, и ящик плавно взмыл в воздух.

От ускорения голова Рамона неудобно запрокинулась. Несмотря на весь ужас происходящего, он понял, что не в силах больше бодрствовать. Ящик поднимался к сводчатому потолку пещеры, а глаза его слипались, словно перегрузка давила на веки, заставляя их сомкнуться. Скала над головой отворилась.

Уже проваливаясь в мельтешащее белым снегом беспамятство, Рамон успел увидеть в открывшееся отверстие одинокую бледную звезду.

Его разбудил морозный ветер. Он с трудом сел. Ящик дернулся влево, и он понял, что смотрит в щели между нитями паутины. По сторонам раскинулся воздушный океан; внизу мелькали верхушки деревьев. Ящик резко швырнуло в другую сторону, и темнеющее вечернее небо пошло кругом, превратив бледные, только-только прорезавшиеся звезды в черточки света.

Они выровнялись. Маннек сидел за пультом управления, неколебимый как изваяние, только перья на голове трепыхались под напором ветра. Вряд ли он потерял сознание дольше, чем на пару секунд, сообразил Рамон: за спиной у них темнела громада горы, в которой обитали инопланетяне, хотя отверстие выхода уже затянулось; внизу под ними виднелся тот самый склон, на котором его поймали. Пока они скользили вдоль склона, небо темнело на глазах. Солнце ушло за горизонт всего пару минут назад, оставив за собой слабый красный отсвет там, где земля сходилась с воздухом. Остальная часть небосклона окрасилась в темно-синий, серый и чернильно-черный цвета. Ощетинившись древесными кронами, горный склон стремительно надвигался на них. Слишком быстро! Сейчас они разо…

Они мягко, как перышко, бесшумно коснулись земли в самом центре горной долины. Маннек выключил аппарат. Темнота поглотила их, окружив недобрыми, хищными вечерними шумами. Маннек подхватил Рамона, будто тряпичную куклу, вынес из ящика и опустил на землю в нескольких футах от аппарата.

Рамон невольно застонал, и ему самому сделалось неловко, так громко это вышло. Руки его оставались связаны за спиной, и лежать на них было исключительно больно. Он перекатился на живот. Земля обожгла его таким холодом, что это казалось почти приятно, и даже в полубессознательном состоянии Рамон понял: это означает смерть. Он извивался и крутился, и в конце концов ему удалось завернуться в длинный плащ, который ему дали, и тот оказался неожиданно теплым. Он уснул бы сейчас, несмотря на боль и неудобства, но в глаза ему ударил свет, которого в это время суток не полагалось, и он снова открыл веки.

Поначалу свет показался ему ослепительным, но то ли глаза быстро привыкли к нему, то ли свет сам померк. Маннек вынес что-то из своего ящика – небольшой шар на длинном металлическом стержне, который воткнул острым концом в землю, и шар этот сиял голубоватым светом, ритмично испуская волны тепла. Маннек обошел шар – сахаил заметно укорачивался с каждым шагом – и медленно направился в его сторону. Только теперь, глядя на приближавшегося Маннека, на влажный блеск его оранжевых глаз, на шевеления его длинного носа, на беспокойно поворачивавшуюся из стороны в сторону голову на короткой шее, на сутулившиеся при ходьбе плечи, слыша его хриплое дыхание, – только теперь Рамон окончательно осознал тот факт, что он пленник этого чудища и что в этой глуши он целиком и полностью зависит от его милосердия.

Эта нехитрая мысль поразила Рамона с такой силой, что он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, и пока он отчаянно, тщетно пытался отползти, укрыться от своего конвоира, сознание вновь стало ускользать от него, и он чувствовал, как проваливается во тьму.

Инопланетянин стоял над ним огромным изваянием, а может, чудовищным бобовым стеблем из сказки, и даже сквозь застилавшую глаза снежную пелену Рамон видел, как пылают оранжевыми солнцами его глаза. Это было последнее, что Рамон увидел, прежде чем снег окончательно заволок его зрение, завалил лицо и скрыл весь остальной мир.

Утро превратилось в сплошную боль. Он уснул на спине и рук не чувствовал совсем. Все тело болело так, словно его молотили дубинками. Инопланетянин снова стоял над ним… а может, он так и простоял всю ночь, жуткий, неутомимый, бессонный. Первым, что увидел Рамон поутру сквозь багровую пелену боли, было лицо инопланетянина: длинный, беспрестанно дергающийся черный нос с синими и оранжевыми отметинами, шевелящиеся на ветру перья, напомнившие усики какого-то огромного насекомого.

Я убью тебя, снова подумал Рамон. Особой злобы он не ощущал. Это была всего лишь спокойная констатация. Рано или поздно убью.

Маннек поднял Рамона на ноги и отпустил, но ноги отказывались повиноваться, и он тут же повалился обратно на землю. Маннек снова поднял его, и Рамон снова упал.

Когда Маннек потянулся поднять его в третий раз, Рамон не выдержал.

– Убей меня! – взвизгнул он. – Почему ты меня просто не убьешь? – Извиваясь как червяк, он отполз от руки Маннека. – Возьми да убей прямо сейчас!

Маннек остановился. Голова его склонилась набок, и он забавно, по-птичьи уставился на Рамона. Горящие оранжевые глаза, не моргая, буравили его взглядом.

– Мне нужно поесть, – продолжал Рамон уже более рассудительным тоном. – Мне нужна вода. Мне нужен отдых. Я не могу пользоваться ни руками, ни ногами, пока они связаны вот так. Я и стоять-то не могу, не то чтобы идти! – Он начал снова повышать тон, но ничего не мог с собой поделать. – Слушай, puto[9], мне отлить надо, понимаешь? Я человек, не машина какая-нибудь! – Отчаянным усилием он ухитрился встать на колени и стоял так в грязи, покачиваясь. – Это что, тоже ойбр? А? Отлично! Вот и убей меня за это! Я так не могу!

Долгое мгновение человек и инопланетянин молча взирали друг на друга. Рамон, утомленный вспышкой гнева, жадно глотал воздух. Маннек внимательно смотрел на него, подергивая хоботом.

– Откуда мне, черт подери, знать? – прохрипел Рамон пересохшим горлом. – Что это, твою мать, такое? – Он как мог выпрямился и свирепо уставился на инопланетянина.

– Ты обладаешь ретехуу, – повторил инопланетянин, только на сей раз это прозвучало не вопросом, а утверждением. Он сделал быстрый шаг вперед, и Рамон дернулся, вдруг испугавшись того, что его мольбы о смерти сейчас и удовлетворят. Однако вместо этого Маннек освободил его.

Поначалу он совершенно не чувствовал ни рук, ни ног, словно вместо них торчали сухие деревяшки. Чувства возвращались постепенно, и не самые приятные: руки и ноги жгло как от мороза. Рамон стоически терпел боль, не издавая ни звука, но Маннек, должно быть, заметил и правильно интерпретировал внезапную бледность его кожи, поскольку наклонился и принялся массировать Рамону конечности. Рамон поежился от его прикосновений: снова припомнилась змеиная кожа, сухая, жесткая, теплая. Однако пальцы инопланетянина оказались неожиданно осторожными и ловкими; к затекшим мышцам постепенно возвращалась жизнь, и Рамон обнаружил, что физический контакт с инопланетянином вызывает у него меньше отвращения, чем он предполагал. В конце концов, это унимало боль – спасибо и на том.

– У твоих конечностей неэффективно расположенные сочленения, – заметил Маннек. – Мне бы такая поза не доставила неудобства. – Он завернул руки за спину, потом – под неестественным углом вперед, наглядно иллюстрируя свои слова. Закрыв глаза, Рамон почти мог бы поверить в то, что слушает обычного человека. Маннек говорил по-испански гораздо свободнее того инопланетянина в яме, да и голос его куда меньше напоминал машинную речь. Впрочем, открой Рамон после этого глаза – он снова увидел бы в нескольких дюймах от себя это жуткое неземное лицо, и его, возможно, снова стошнило бы, и уж в любом случае ему пришлось бы заново свыкаться с тем фактом, что он беседует с чудищем.

– Теперь вставай, – сказал Маннек. Он помог Рамону подняться и придерживал его, пока тот, морщась и хромая, прошелся полукругом по поляне, разминая ноги – со стороны это, должно быть, напоминало какой-то дикий ритуальный танец. В конце концов он смог-таки стоять без посторонней помощи, хотя ноги ныли и подкашивались от напряжения.

– Мы потеряли много времени, – произнес Маннек. – Все это время мы могли бы посвятить осуществлению нашего предназначения. – Рамону почти послышался вздох. – Мне не приходилось прежде исполнять подобных функций. Я не догадывался, что ты обладаешь ретехуу, поэтому не принимал в расчет этого фактора. Теперь нам придется из-за этого задерживаться.

До Рамона вдруг дошло, что такое это «ретехуу». Пожалуй, он больше удивился, чем разозлился.

– Ты что, не понял, что я разумен? Ты же видел, как я говорил с той белой тварью в яме!

– Мы присутствовали, но я не был еще интегрирован, – просто ответил Маннек. Больше он ничего объяснять не стал, и Рамону пришлось удовлетвориться этим. – Теперь, когда это произошло, я буду наблюдать за тобой внимательнее. Ты можешь демонстрировать ограничения человеческого течения. Чем больше информации мы получим, тем легче будет предсказать путь человека. – Маннек махнул рукой в сторону долины. – В последний раз его замечали здесь, – произнес он. Голос у него был низкий, гулкий. Рамону послышалось в нем нечто, похожее на сожаление. – Мы начнем здесь.

Рамон огляделся по сторонам. Ну да, совсем рядом виднелись свидетельства того, что кто-то здесь ночевал. Крошечный, едва способный вместить человека шалаш из связанных полосками коры веток. Обложенное камнями кострище с заостренной палкой, на конце которой наверняка что-то обжаривали. Тот, за кем послали в погоню Рамона, явно обладал навыками выживания с минимумом подручных средств. Что ж, тем лучше для него.

Маннек молча стоял у своего летающего ящика; толстый, мясистый шнур сахаила вырастал из его запястья. Рамон выжидающе смотрел на него, не зная, какую стратегию тот выберет. Однако инопланетянин не предпринимал ничего. Последовало несколько минут неловкого молчания, потом Рамон прокашлялся.

– Эй, чудище. Ну вот мы здесь, и чего ты от меня ожидаешь, а?

– Ты человек, – отозвался Маннек. – Веди себя так, как вел бы себя он.

– У него с собой одежда и снаряжение, и он не посажен на поводок, – возразил Рамон.

– Поначалу совпадение будет относительным, – согласился Маннек. – Это ожидаемо. Ты не будешь наказан за это. Твои потребности приведут тебя в соответствующую струю. Этого достаточно.

– Кстати о потребностях… и струе, – хмыкнул Рамон, – мне нужно отлить.

– Можно и так, – сказал Маннек. – Начни с осуществления отлива.

– Тогда постой здесь, пока я буду осуществлять отлив.

– Мы собираемся изучать лимиты, определяющие возможные пути течения человека. Если этот процесс является неотъемлемой потребностью его существа, я пойму это.

– Тебе повезло, что я не слишком застенчив в таких делах, – буркнул он, направляясь к ближайшему дереву. – Есть люди, которые и капли из себя не выдавят, если на них кто-то смотрит.

Земля под ногами оказалась каменистой, а ноги у Рамона вдруг сделались нежными. Похоже, долгое пребывание в этом инопланетном желе каким-то образом размягчило все его мозоли. Облегчаясь на древесный ствол, он пытался составить представление о поведении инопланетянина. «Лимиты, определяющие пути течения», – говорил тот. Для существа, настолько сосредоточенного на достижении практических результатов, Маннек выказывал прямо-таки странный интерес к физиологическим потребностям Рамона, тем более что процесс мочеиспускания вряд ли представлял практическую ценность с точки зрения поимки беглеца. Впрочем, инопланетянин не догадывался ведь, что связанные за спиной руки причинят Рамону неудобство. Возможно, он нужен этим чудищам для того, чтобы они изучили на его примере людские привычки. То есть он не столько охотничий пес, сколько модель-аналог. Им поможет и то, что он просто человек.

Освободив мочевой пузырь, Рамон постоял еще немного просто так, пользуясь возможностью обдумать стратегию поведения. Отказать инопланетянам он не мог. Одной демонстрации боли, которую может причинить ему поводок, более чем хватило, чтобы убедить его в этом. Впрочем, долгая история человеческого сопротивления имела немало примеров, когда достижение цели требовало всего лишь большего времени и средств.

Сноски

1

дикие земли (исп.).

2

придурок (исп.).

3

сынок (исп.).

4

североамериканца (исп.).

5

буйнопомешанная (исп.).

6

Матерь Божия (исп.).

7

«спасибо» (исп.).

8

друг мой (исп.).

9

педик (исп.).

«Бегство охотника» » Джордж Мартин и др. » Научная фантастика

Джордж Мартин, Дэниел Абрахам, Гарднер Дозуа
Бегство охотника

* * *

Увертюра

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

«Бегство охотника» » Джордж Мартин и др. » Научная фантастика

Джордж Мартин, Дэниел Абрахам, Гарднер Дозуа Бегство охотника

* * *

Увертюра

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Джордж Мартин, Дэниел Абрахам, Гарднер Дозуа
Бегство охотника