Виталий Вавикин

Вендари. Книга первая

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Глава первая

Габриэла Хадсон любила мотоциклы. Особенно «дукатти». Модель 2048 года. И пусть с того дня, когда эта модель впервые увидела свет, прошло более десяти лет, любовь ничуть не ослабла. Наоборот. Стала сильнее. Габриэла выросла и чувства выросли вместе с ней: сильные, яркие. Если бы такие были у нее и к мужчинам, то жизнь можно было бы считать сложившейся. Но любовь была только к мотоциклу. И, возможно, немного к работе, не особенно радовавшей заманчивыми предложениями в последние годы. После того, как большинство вымерших видов животных были возвращены планете, а в лесах снова запели диковинные, вычеркнутые из книги жизни птицы, политики зашептались о том, что на очереди клонирования стоит человечество. Это напугало общественность. В результате появился ряд законов, запрещавших большинство экспериментов, курируемых ведущими специалистами, знаниями которых воспользовались, чтобы возродить флору и фауну, а затем выбросили на свалку жизни.

Ученые не жаловались. По крайней мере Габриэла не жаловалась. Даже без работы у нее все еще были мотоцикл, загородный дом, сбережения в банке. Вначале были. Затем, через пару лет, сбережения иссякли, задушенные налогами и штрафными выплатами, к которым снова и снова приговаривали бывших спасителей природы нескончаемые суды, обвинявшие их во всех смертных грехах. Загородный дом пришлось продать, потом машину, украшения. Остался лишь мотоцикл. Конечно, все это случилось не за один день. Общество добивало ученых медленно, заставляя смириться, адаптироваться. Оно варило их в своем котле, словно лягушку – не бросало в кипящую воду сразу, давая шанс выпрыгнуть и спастись, нет, общество прибавляло огонь под котлом медленно, позволяя привыкнуть. В результате лягушка сварилась, но так и не поняла этого. Габриэла сварилась. Сейчас был только мотоцикл, кожаная куртка и рюкзак, в котором помещались все ее вещи.

Последний отель, где она жила, был так стар, что с потолка осыпалась штукатурка. Управляющий не узнал бывшего ученого и предложил в качестве оплаты за проживание работу в закусочной – еще более старой и грязной, чем отель. Оставалось только, чтобы со стоянки украли мотоцикл. Эта мысль была такой назойливой, что Габриэла лишилась сна в те дни – стояла у окна и наблюдала за своим последним другом…

– Вот мы и докатились до дна, – говорила она себе и своему мотоциклу. – Вот мы и докатились…

Тогда-то и пришло старое доброе письмо в сером конверте – электронной почтой Габриэла перестала пользоваться с тех пор, как общество сначала возненавидело генетиков, завалив письмами с угрозами и оскорблениями, а затем забыло. Никто не писал Габриэле бумажных писем уже пару лет.

– Это, должно быть, ошибка, – сказала она почтальону, глядя на конверт. – Никто не знает мой адрес.

– Вы не Габриэла Хадсон? – устало спросил почтальон, увидел, как она кивнула, и попросил расписаться в бланке о получении.

Габриэла взяла письмо, бросила на стол и пошла на работу. От горячей воды поднимался пар, пахло грязной посудой, гнилыми фруктами и сыростью. Габриэла мыла грязные тарелки и стаканы, оставленные не менее грязными посетителями, и все еще видела перед глазами конверт. Печать организации-отправителя была ей знакома. Когда-то давно «Зеленый мир» уже предлагал ей работу. Она попыталась вспомнить лицо их директора, но так и не смогла. Какое ей тогда было дело до мелких неудачников. Габриэла вспомнила их лозунг: «Вернем планете утраченную флору». Под флорой они понимали один-два вида потерянных растений, которые культивировали на протяжении пары лет.

Габриэла выключила воду, сняла передник и, оставив грязную посуду отмокать, вернулась в свой номер. Бумага конверта была крепкой, и ей пришлось взять ножницы. Внутри находилось приглашение занять должность консультанта по клонированию растений. Габриэла пробежала глазами перечень обязанностей и остановилась на предложенной сумме оплаты. За последние годы она отвыкла видеть подобные цифры. Нет, это не было чем-то запредельным. Когда-то она получала в десятки, а возможно и в сотни раз больше, но те времена сгинули в далеком прошлом. Сейчас выбирать не приходилось. Габриэла представила груды грязной посуды и спешно начала собираться. Оставшихся денег едва хватало на дорогу. Когда она вышла из прогнившего номера и завела свой мотоцикл, управляющий выскочил из каморки и закричал, чтобы она возвращалась к работе. Габриэла не ответила, дала по газам и умчалась прочь.

Был жаркий день. Ей казалось, что она сможет ехать без остановок до самого офиса «Зеленого мира». Габриэла посмотрела на небо, где сгущались синие тучи, и решила, что когда начнется дождь, она уже будет где-то далеко – сбежит от этого дождя, от старого отеля, от грязной посуды, которую вынуждена мыть каждый день. Давно Габриэла не чувствовала такой свободы. Казалось, что она стала птицей, и нужно расправить крылья и лететь, куда пожелает сердце. Никто не сможет ее остановить. И ветер, свистящий в ушах, когда она увеличивает скорость мотоцикла, усиливает эту иллюзию полета и свободы, пьянящей лучше любого вина. Габриэла не хотела останавливаться, не хотела нарушать это чувство.

Она не заметила, как начался вечер. Солнце медленно склонилось к горизонту, заползло за эту далекую черную линию. Началась ночь. Мир вокруг сжался до размеров белого пятна, которым освещали дорогу фары мотоцикла. Ветер усилился. Габриэла снизила скорость, вспоминая пару перекрестков, оставшихся позади. Не ошиблась ли она? Не сбилась ли с пути в этой непроглядной тьме, где можно различить лишь серые, подступившие к дороге скалы, да черную пропасть, когда поднимаешься к вершине перед тем, как снова нырнуть вниз, в тоннели и ущелья? И никакой разметки, никаких ограждений.

– Повернуть назад я всегда успею, – тихо сказала себе Габриэла.

Она осторожно ехала вперед, пока не увидела вдалеке свет. Дом был большим и неуклюжим. Габриэла остановилось. Усталость навалилась на плечи. Воображение нарисовало мягкую кровать, сытный ужин и горячий душ. Дорогу к дому преграждал шлагбаум. Машина не смогла бы проехать здесь, но кто говорил о машине? Острые камни загремели под колесами мотоцикла, посыпались в пропасть. Дорога снова устремилась вверх, сузилась. Габриэла заставила себя не смотреть по сторонам. В старом доме засветилась еще пара окон, словно почувствовав приближение гостя. Железные ворота были открыты. Вблизи старый дом выглядел более громоздким и неуклюжим. Габриэла остановила мотоцикл возле парадного входа, выключила зажигание. Входная дверь открылась. Яркий свет ворвался в густую ночь, ослепил глаза. Габриэла зажмурилась.

– Вы Фредерика? – спросил мужчина. Он был высок и хорошо сложен. Его вьющиеся темные волосы достигали плеч. – Мне казалось, Надин сказала, что вы приедете утром, – он спустился с крыльца. Его колкий, сканирующий взгляд изучал мотоцикл. – Могу я узнать, где сама Надин и где ваша машина?

– А разве это не машина? – Габриэла заставила себя улыбнуться и погладила рукой обтекатели мотоцикла. Ее приняли за другую, но разве это плохо? Она не знала почему, но у нее появилась уверенность, что если назвать свое настоящее имя, то ей не позволят остаться на ночь. «Все можно будет прояснить утром», – решила Габриэла.

– Отвезите свою машину в гараж, – сказал мужчина. В его руках появились ключи.

Ветер усилился.

– Думаю, это может подождать до утра, – попыталась возразить Габриэла.

– Я настаиваю, – взгляд незнакомца стал пытливым, цепким. Габриэле показалось, что этот взгляд может проникнуть в самый мозг, в самые мысли.

Она шагнула вперед, взяла ключи. Их руки соприкоснулись. Мужчина был холоден, как лед, как мертвец. Габриэла передернула плечами, желая подавить дрожь. В какой-то момент ей захотелось завести мотоцикл и умчаться прочь, но… куда?

– Я так понимаю, вы хозяин дома? – осторожно спросила она.

– Можете называть меня Гэврил.

– А другие жители?

– Другие? – мужчина нахмурился.

– Что-то не так?

– Мне казалось, Надин объяснила вам все, что нужно, – взгляд хозяина снова стал цепким, недоверчивым.

– Конечно, объяснила, – Габриэла широко улыбнулась и спешно покатила мотоцикл в гараж, ожидая, что обман раскроется в любую минуту.

Взгляд хозяина дома сверлил ее спину. Габриэла не видела этого, но чувствовала, знала. На дверях в гараж висела цепь и старый ржавый замок. Ключ долго не хотел проворачиваться. Затем цепь звякнула, упала на землю. Деревянные двери открылись. В нос ударил запах пыли и плесени.

– Здесь давно никого не было, – сказал мужчина.

Он оказался прямо за ее спиной, заставив вздрогнуть, стоял и ждал, когда Габриэла покинет гараж и закроет ворота. Габриэла снова засомневалась. Но сейчас уже не сбежать. Она только все испортит. Испортит, потому что испугалась паутины и запаха плесени. Габриэла подняла цепь, повесила замок. Старый механизм скрипнул, провернулся, но замок не закрылся. Это заметила Габриэла, но не заметил хозяин дома. Габриэла вернула ему ключ. Он убрал его в карман и жестом предложил следовать за ним.

– Надеюсь, теперь я смогу немного поспать? – спросила Габриэла.

– Поспать? – мужчина окинул ее удивленным взглядом.

Они вошли в дом. Такой же затянутый паутиной и такой же запущенный, как гараж.

– Как вы думаете, сколько вам потребуется времени, чтобы прибраться здесь? – спросил мужчина. Габриэла честно призналась, что не знает. Мужчина кивнул. – Надин сказала, что вам потребуется не больше пары дней.

– Значит, так оно и будет, – Габриэла снова заставила себя улыбнуться.

В ярком искусственном свете лицо хозяина дома было бледным и бескровным. Габриэла разглядывала его, а он разглядывал ее, изучал.

– Выберите себе любую свободную комнату, – сказал мужчина.

Габриэла указала на первую попавшуюся на глаза дверь, спросила, есть ли в этой комнате душ.

– Душ?

– Мне нужно помыться после долгой дороги.

– Помыться? – Мужчина нахмурился, затем осторожно кивнул, сказал, что душ есть в конце коридора.

Габриэла прошла в свою комнату. От постельного белья пахло сыростью. Она бросила походный рюкзак на кровать, выждала пару минут, надеясь, что хозяин дома уйдет, выглянула в коридор, убедилась, что за ней никто не наблюдает. Свет в доме еще горел. Габриэла прошла в конец коридора. Трубы грохотнули, выплюнули ржавую воду. Габриэла разделась, бросив пыльную, пропитавшуюся потом одежду на пол. Горячей воды не было, но это ее не волновало. Духота минувшего дня висела на теле, словно вторая кожа, от которой хотелось избавиться во что бы то ни стало. Габриэла встала под холодные струи и закрыла глаза. Она не знала, сколько провела времени в душе, но когда вышла в коридор, свет уже не горел. Темнота поглотила дом. Вернулись и страх, и дурные предчувствия. Габриэла замерла, прислушалась.

– Эй, есть тут кто? – тихо спросила она, вглядываясь в темноту, не получила ответа, добралась почти бегом до своей комнаты.

Теперь спать. Укрыться с головой одеялом и представить что-то хорошее, светлое. Габриэла услышала сдавленный крик, вздрогнула, прислушалась. Тишина.

– Все это сон, – она попыталась рассмеяться над разыгравшимся воображением, закрыла глаза, но заснуть так и не смогла – лежала и прислушивалась к тишине.

Полчаса. Час. Крик повторился, когда она снова начала засыпать. Женщина или ребенок.

– Что же это за место, черт возьми? – Габриэла поднялась с кровати, выглянула в коридор.

Первые лучи рассвета прорезали небо, но в доме было еще темно. В доме, который жил словно в прошлом веке. Габриэла попыталась убедить себя, что многие люди могут быть эксцентричны или просто помешаны на старине или уединении, что не делает их опасными или безумными. Но в тот самый момент, когда она уже хотела вернуться в свою комнату, крик повторился. Вернее, не крик, а, скорее, стон. Габриэла замерла, услышала еще один стон, который сочла бы просто завыванием ветра, если бы услышала впервые. Но сейчас обмануть себя было невозможно.

Подняться на второй этаж, идти по коридору, вглядываясь в закрытые двери. Снова стон. Зайти в комнату. Женщина на кровати. Машины выкачивают из ее тела кровь. Глаза женщины закрыты. Крови, заполнившей стеклянные сосуды, так много, что Габриэла не сомневается – она мертва. И новый стон. Откуда-то из глубины. Заставить себя двигаться. Комната в конце коридора. Именно оттуда доносятся стоны – Габриэла не сомневается в этом. Бежать. Бежать из дома. Но Габриэла идет вперед, к комнате. Дверь не заперта. Дверь в этом старом, затянутом паутиной доме. Чернокожий мальчик лежит на кровати. Ему не более десяти лет. К нему подсоединена такая же машина, как и к женщине в предыдущей комнате. Но крови в сосудах мало. Мальчика можно спасти. Габриэла делает шаг вперед, слышит звук подъезжающей к дому машины, замирает. Мальчик снова стонет. Сон вздрагивает, разваливается на части. Глаза открываются. Утро.

Габриэла не сразу поняла, что проснулась. Но сон не был сном. По крайней мере та его часть, где она слышала шум работы машины. Машина была в реальности, стояла возле дома и светила белыми лучами фар в окна. Габриэла поднялась с кровати.

Высокая женщина заглушила двигатель.

– Фредерика! – позвала она женщину, сидящую на заднем сиденье.

Женщина послушно вышла. Утро робко разбавляло ночь бледным светом, но и в полумраке Габриэла видела, что Фредерика похожа на большого ребенка. Большого, глупого ребенка. Женщина-даун. Хлопнула входная дверь.

– Надин? – удивился хозяин дома, увидев высокую женщину.

– Извини, Гэврил, но я так и не смогла научить это животное водить машину, – сказала она.

Хозяин дома подошел к Фредерике. Женщина не двигалась. Гэврил долго смотрел на нее, затем обернулся, уставился на окна комнаты, где остановилась ночная гостья.

Габриэла выругалась и спешно начала одеваться. Гэврил и Надин вошли в дом. Габриэла попробовала открыть окно, поняла, что это ей не удастся, и разбила хрупкое стекло. Звякнули посыпавшиеся осколки. Габриэла выбралась из дома и побежала к гаражу. Странный недавний сон все еще путал мысли, заставлял нервничать. Незакрытый замок упал на землю. Следом за ним цепь. Габриэла вывела мотоцикл из старого гаража, включила зажигание. Теперь бежать.

Габриэла увидела хозяина дома и высокую женщину, дала по газам, надеясь, что никто не попытается ее остановить. Хозяин дома шагнул вперед, попытался схватить ее. Зеркало заднего вида ударило его по руке. Брызнула кровь, попав Габриэле на лицо. Она нажала на тормоз, обернулась, желая убедиться, что с хозяином дома все в порядке, и снова дала по газам.

Старый дом удалялся, и вместе с ним удалялся страх. Теперь Габриэла могла рассмеяться. За последние годы она несколько раз сбегала из отелей, задолжав за номер. Она называлась чужим именем, врала, чтобы сэкономить на оплате за жилье или обед, но еще ни разу ей не приходилось разбивать стекла, чтобы скрыться раньше, чем обман раскроется.

– Все, хватит с меня! – сказала Габриэла, представляя как с новой работой все изменится. Эта мысль придала сил.

Она гнала мотоцикл без остановки до полудня.

Секретарша в главном офисе «Зеленого мира» смерила женщину в пыльной кожаной куртке недоверчивым взглядом и согласилась пропустить ее на прием только после того, как увидела документы, удостоверяющие личность Габриэлы, и письмо с подписью директора и знакомой печатью. Все это время Габриэла заставляла себя улыбаться. «Новая жизнь, – говорила она себе. – С этого дня новая жизнь». Но новая жизнь принесла новые странности. Сначала вернулись сны. Вернее, один сон – сон о чернокожем мальчике, из которого машины выкачивают кровь.

В новой квартире, предоставленной Габриэле на время работы в «Зеленом мире», было свежо. Кондиционеры работали исправно, но она снова и снова просыпалась в холодном поту. Сон повторялся. Повторялся так часто и становился таким реальным, что в конце концов Габриэла начала серьезно обдумывать идею вернуться в тот странный дом и проверить комнаты, где она видела во сне людей, из которых выкачивали кровь. Затем, следом за снами, появились видения. Особенно по ночам. Габриэла не могла избавиться от мысли, что за ней следят. Тени оживали, крались за ней. Она заканчивала работу и со всех ног бежала домой, чтобы оказаться под защитой стен раньше, чем наступит ночь. Габриэла даже начала принимать таблетки, которые ей выписал местный психолог, чтобы избавиться от этих страхов. Этот же психолог убедил ее, что сны – это связь с прошлым, с прежней работой и чувством вины за содеянные эксперименты над животными.

– Нет вины, – говорила ему Габриэла снова и снова, но терапия помогала, и она знала, что рано или поздно согласится с психологом и с обществом, отправившим уже однажды ее на дно жизни. Знала до тех пор, пока не появилась Надин: высокая и стройная, средних лет, в строгом платье и туфлях на высоком каблуке. Габриэла была ей чуть выше плеча.

– Знаешь, а генетика найти намного проще, чем девушку на мотоцикле, – сказала Надин, проходя в гостиную.

Она не ждала приглашения, но возразить ей Габриэла не решилась.

– Если вы хотите, чтобы я оплатила разбитое окно или извинилась, то…

– Мне интересны твои сны, – перебила ее Надин.

– Сны?

– Там, в доме… Ты ведь что-то видела… – Надин подошла к окну.

– Не нужно его открывать, – попросила Габриэла, не желая, чтобы ночь беспрепятственно лилась в дом.

– Ты боишься? – Надин обернулась, смерила ее внимательным взглядом. – Как много ты знаешь о хозяине того старого дома?

– Я ничего не знаю и знать не хочу.

– Верю. Я тоже не хотела. Но ты ему понравилась, – Надин улыбнулась. – Понравилась так же, как когда-то давно понравилась я, – еще одна улыбка. – Почти два века назад, если быть точным.

– Два века? – Габриэла смерила гостью презрительным взглядом. – Вы держите меня за идиотку?

– И я так говорила… – Надин все-таки открыла окно. – А еще я не верила, что кто-то хочет отказаться от бессмертия. Женщина, которая меня нашла. Она стояла передо мной так же, как сейчас перед тобой стою я, и говорила, что устала. Но Гэврил нуждается в одном из нас… Кстати, я не спросила, ты веришь в бессмертие?

– Нет.

– Это правильно. Потому что даже такие как Гэврил смертны. Он сам говорил мне, что смертен, просто… – Надин тряхнула головой. – Ты поверишь, если я скажу, что они появились на этой планете раньше, чем мы? Поверишь, если я скажу, что для них мы не более чем пища? Всего лишь стадо, за которым они наблюдают с рождения. Стадо, которое кормит их уже очень долго, – Надин заглянула Габриэле в глаза. – Ты не веришь. Я тоже не верила.

Она достала нож и прежде, чем Габриэла поняла, что происходит, разрезала себе ладонь. В открывшейся ране показались белые кости и перерезанные сухожилия. Кровь заструилась по пальцам, потекла на пол.

– Не обещаю, что они смогут сделать тебя бессмертной, но замедлить процесс старения им под силу. Когда Гэврил нашел меня, мне было почти тридцать, – Надин не отрываясь смотрела на свою ладонь. Свежая рана медленно начинала затягиваться. – Насколько я выгляжу сейчас? – она улыбнулась и показала Габриэле исцелившуюся руку.

– Как это? – растерялась Габриэла. – Это какой-то трюк?

– Трюк? – губы Надин изогнулись в усталой улыбке. – Возьми, – она протянула Габриэле нож. – Если хочешь, можешь порезать меня сама, только предупреждаю, это чертовски больно.

Надин вытянула вперед руку и закрыла глаза.

– Я не буду тебя резать.

– Генетик-злодей боится крови?

– Нет.

– Тогда режь. Особенно если это поможет тебе поверить.

– Не во что верить.

– Хочешь, чтобы тебя съели?

– Съели? – Габриэла хотела рассмеяться, но не смогла.

– В нашей крови есть энергия, которой питаются эти существа, – Надин ждала, что Габриэла возьмет нож. – Я видела только Гэврила, но он заверил меня, что его сородичи очень враждебны. Они ненавидят друг друга. Я думаю, это из-за того, что они слишком долго живут. Поэтому им нужно планировать все намного дальше, чем нам. Знаешь, Гэврил боится, что когда-нибудь настанет день и ему не найдется пищи. Представляешь, нас так много, но он боится. И еще он боится, что кто-то из его сородичей проберется на его территорию и начнет воровать его пищу.

– Пищу?

– Нас, глупая! – Надин рассмеялась, спрятала нож. – До встречи с Гэврилом я верила, что у меня есть душа, после – что у меня есть энергия, которая созревает во мне для того, чтобы такие, как он, могли питаться, поддерживать свое странное существование, и знаешь… Для того чтобы замедлить мое старение, Гэврил давал мне иногда немного этой пищи… Это нечто! – ее глаза вспыхнули. – Почти как наркотик… Но вечность утомляет. Поверь мне. Это не так интересно, как мне казалось. По крайней мере для меня. Гэврил думает, что ученый, как ты, мог бы использовать это иначе. Ты исследователь, но для исследований тебе не хватит времени. В этой жизни не хватит, но с Гэврилом…

– Ты сумасшедшая, – потеряла терпение Габриэла. – Не знаю, как ты проделала трюк со своим порезом, но…

– Так ты все еще не веришь? – теперь Надин вместо ножа предложила Габриэле крохотный стеклянный сосуд с темно-красной жидкостью.

– Это что такое, черт возьми? – скривилась Габриэла. – Это что, кровь?

– Не совсем кровь, но…

– Твою мать… – Габриэла попятилась к выходу, вспоминая свой сон, где из живого чернокожего мальчика выкачивали кровь. И еще женщина. Мертвая женщина, которая лежала на кровати. В какой-то момент она засомневалась, а что если в действительности это не было сном?

– Ты не сможешь убежать, – предупредила Надин. Габриэла не ответила, открыла входную дверь. – Гэврил не отпустит тебя.

– Плевать! – Габриэла выбежала в ночь, в темноту.

Тени окружили ее, сгустились.

– Неужели ты хочешь умереть? – крикнула Надин.

Впереди, за поворотом, был фонарь. Габриэла знала, что был, но когда она добралась до того места, фонарь оказался разбитым.

– Черт! – Габриэла замерла, огляделась. Она могла поклясться, что кто-то идет за ней, что слышит шаги своего невидимого преследователя или преследователей.

– Ты не сможешь сбежать! – прокричала где-то далеко позади Надин. – Либо ты станешь пищей, либо той, кто поставляет ему пищу. Выбирай.

– Пошла к черту! – Габриэла увидела вдалеке свет и побежала к витринам магазина.

Шаги за спиной стали громче. Тень мелькнула совсем рядом: стремительно, неуловимо, словно клинок рассекает воздух. Холод обжег плоть. Габриэла вскрикнула, но заставила себя не останавливаться. Она добежала до витрин магазинов, осмотрела рану на свету: глубокий порез с покрытыми инеем краями.

– Что за… – Габриэла зажала кровоточащую рану рукой.

Яркая неоновая вывеска над ее головой вспыхнула и погасла. Тьма, скрывавшая улицу, заструилась по земле к ногам Габриэлы. Ночь была теплой, но она могла поклясться, что чувствует холод, исходящий от темноты. Сейчас, как никогда, она пожалела, что рядом нет верного друга – старого мотоцикла, с которым они были так долго вместе. Сейчас можно было бы включить зажигание и умчаться прочь. Но мотоцикл давно пылился на стоянке, забытый и покинутый.

– Это сильнее нас, – сказала Надин. Женщина стояла вдали от мигающих витрин. Ее окружала тьма. – Как ты не поймешь, что нет смысла сопротивляться. Мы для них словно подопытные животные, над которыми ты раньше проводила эксперименты. Если тебе станет легче, то относись к этому, как к неизбежному злу. Тебе ведь не привыкать.

– Отстань от меня! – почти плаксиво взмолилась Габриэла, но тут же заставила себя собраться.

«Все это не по-настоящему, – сказала она себе. – Все это какой-то розыгрыш».

– Подумай о плюсах, – продолжила Надин, приближаясь к ней. – Ты сможешь продолжить свои исследования. У тебя будет столько времени, сколько ты захочешь…

– Почему же ты уходишь от своего хозяина? – спросила Габриэла, продвигаясь в сторону, где еще продолжали светить витрины, но они уже начинали мигать и гаснуть.

– Я жила слугой слишком долго, – Надин вышла на свет. Окружавшие ее тени остались позади. – Я хочу вспомнить, что такое быть человеком, и прожить то, что мне осталось.

– Почему ты думаешь, что я не хочу того же?

– Я не думаю. Если честно, то мне нет до тебя вообще никакого дела. Хочешь кого-то винить, вини Гэврила, – она обернулась, словно в темноте мог находиться ее хозяин. А может, и находился? Габриэла вздрогнула, решив, что глаза подводят ее. Тени задрожали, сформировали образ.

– Не сопротивляйся, – сказал силуэт без лица, а в следующий момент яркий свет фар случайной машины разорвал темноту, прогоняя видение.

Тени метнулись прочь. Габриэла могла поклясться, что слышала их крик. Случайная машина вильнула в сторону, к тротуару. Или не случайная? Колеса перепрыгнули через бордюр. Надин обернулась в тот самый момент, когда машина ударила ее, подмяла под себя, подпрыгнула на изуродованном теле и так же неожиданно, как и прежде, вильнула в сторону, чтобы не сбить Габриэлу.

Все это произошло за пару секунд, но Габриэле казалось, что время остановилось. Она не смогла разглядеть лицо водителя – сознание вернулось, когда машина уже мчалась прочь. Габриэла видела ее красные огни. Затем она посмотрела на Надин. Ее ноги были сломаны. Виднелись белые кости. Колеса переехали грудь, разодрали платье, оставив черные кровоточащие следы от покрышек. Плоть в этих местах была содрана. Левая грудь свисала на асфальт бесформенными ошметками. Под бездыханным телом расползалась лужа крови. В стеклянных глазах застыла растерянность. Рот перекошен то ли от боли, то ли от презрения. Эту картину Габриэла могла видеть несколько секунд, затем неоновая вывеска над Надин погасла, и тени скрыли изуродованное тело. Густые, живые тени.

Габриэле снова показалось, что время застыло, как и в момент аварии. Она не могла дышать, не могла двигаться. Только смотреть. Затем Надин пошевелила рукой и начала подниматься на ноги. Захрустели кости и суставы. Тени окружали Надин, помогали подняться. Габриэла видела, как сломанные кости начинают срастаться. Плоть регенерировала. Габриэла услышала новый крик и поняла, что кричит она сама. Немота оставила тело. Ватные ноги заставили развернуться и побежать прочь. И не оборачиваться. Не смотреть.

Габриэла пришла в себя лишь на стоянке. Сознание вернулось. Легкие горели. Все тело покрылось потом. Теперь забрать мотоцикл и мчаться прочь. Старый железный друг не подведет. Габриэла выехала за город, но не остановилась. Белый свет фар освещал черное полотно дороги, прогоняя темноту, и это было главное. Ни одна тьма не сможет добраться до нее теперь. Ни одно безумие не подчинит себе.

Габриэла увеличила скорость, радуясь ветру и ночной прохладе. Она не знала, куда едет, но это сейчас было не главным. Имело смысл лишь само движение, сама скорость. Но где-то в глубине сознания ей приходилось признать, что она бежит от своих страхов, от темноты, крадущейся за мотоциклом. Габриэла заставила себя не оглядываться. Воображение нарисовало ей изуродованное, перемещающееся словно гигантское насекомое тело Надин, и рядом с ней ее хозяина – высокого мужчину с бледной кожей, который питается энергией людей, разводит их, как животных. И нет смысла бежать, потому что где-то есть такие же, как Гэврил, и вся планета поделена на пастбища.

Новый приступ страха заставил снова увеличить скорость. Резина заскрипела на крутом повороте. Габриэла с трудом удержала мотоцикл на дороге, но скорость не снизила. Она неслась так до тех пор, пока не наступило утро. Молочный свет прорезал небо. Тьма зашипела, начала отступать. Но ощущение погони заставляло Габриэлу двигаться вперед до тех пор, пока зарождавшийся день не расплавил последние клочки теней и ночи. Только тогда Габриэла позволила себе остановиться, сняла шлем и попыталась отдышаться.

Двигатель мотоцикла перегрелся, и от него веяло жаром. Габриэла вздрогнула, увидев на боковом зеркале запекшуюся кровь, которая появилась после бегства из старого дома в горах. Кровь Гэврила.

– Человек. Он всего лишь человек, – сказала Габриэла, пытаясь объяснить все, что случилось с ней в эту ночь. Но объяснений не было. Логичных объяснений. – Или нет? – Габриэла заставила себя успокоиться, заставила себя думать, отбросив страх или же поставив его на свою сторону. – Все хорошо, – тихо сказала она. – Все хорошо.

Теперь развернуть мотоцикл, вернуться назад в «Зеленый мир». Оборудование не самое лучшее и давно устарело, но его хватит для того, чтобы клонировать Гэврила, чья кровь находилась на старом мотоцикле.

Габриэла потратила на эту затею три долгих дня, за которые тени почти добрались до нее. Холодные, густые тени, в которых была жизнь. Габриэла не хотела верить в последнее, но знала, что это так. И где-то там была изуродованная в аварии Надин, которая передвигалась словно гигантское насекомое. Шея ее изогнулась, вывернулась на сто восемьдесят градусов. То же самое произошло и с суставами. Сейчас она напоминала Габриэле паука, правда конечностей у нее было всего четыре. Надин не выходила больше на свет, держалась всегда в тени и звала Габриэлу, убеждала присоединиться к Гэврилу… Присоединиться к тому, чьи клоны развивались в лаборатории «Зеленого мира».

Первые попытки потерпели неудачу, поэтому Габриэла пыталась запустить сразу несколько камер. Она знала, что один из клонов когда-нибудь обязательно выживет, и тогда она сможет изучить врага, тогда она сможет убедить себя, что это всего лишь человек, а все остальное либо дьявольский розыгрыш, либо игра воображения. В сверхъестественное Габриэла не верила. Не верила она и в рассказ Надин о пастбищах, созданных на этой планете такими, как Гэврил, много тысячелетий назад. Не хотела верить, отказывалась до тех пор, пока на свет не появились два клона Гэврила. Это было неожиданно, и Габриэла так и не смогла определить, какого из двух мальчиков оставить. Или же существ? Она провела десяток тестов, может быть сотню, но все говорило о том, что это не люди. Очень похожи на людей, но немного другие. Словно рассказы Надин о пастбищах были правдой, и эти существа действительно создали людей, взяв за основу свой образ, но забрав силу и вечную жизнь.

Габриэла заварила кофе и попыталась взять себя в руки. Она не спала несколько суток, если не считать короткой дремоты в периоды ожидания, но это была жалкая компенсация. Усталость брала свое. Габриэла откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Она держала чашку кофе в руке, но сон уже подкрался к ней. Темный, неспокойный сон, похожий на тени, которые следовали за Надин. Но ей было плевать. Сейчас сон был сладким и желанным. Возможно, самым желанным из всего, что случалось с ней в последние дни. Сон, прерванный диким криком.

В первые мгновения после пробуждения Габриэла решила, что ей приснился кошмар и это кричит она, но крик рвался не из ее горла. Два ребенка, два клона Гэврила, выбравшись из своих камер, рвали друг друга на части. Кровь и ошметки плоти летели в разные стороны. Это были всего лишь дети, но дети ненавидели друг друга и дрались словно разъяренные дикие животные. Габриэла понимала, что должна остановить их, спасти, но она не могла пошевелиться. Зрелище подчинило ее. Или же не желая, чтобы она вмешивалась, это сделали клоны Гэврила телепатически или еще каким-то неизученным способом? Габриэла не знала, лишь видела, как тени в углах ожили, потянулись к центру безумного поединка. Одна из теней коснулась ноги Габриэлы. Холод обжег, оставил бледный рубец. Габриэла вздрогнула, прижала ладонь к обмороженной коже.

Раздался крик одного из детей: дикий, словно вопль умирающего животного, обжигающий сознание подобно тому, как мгновение назад кожу обжег холод прикоснувшихся теней. Физическая боль отступила. В наступившей тишине было слышно, как бьется собственное сердце. Габриэла заставила себя поднять глаза и посмотреть на сражавшихся детей.

Поле боя все еще окружали тени, но сам бой уже прекратился. Один из младенцев был мертв. Другой, изуродованный и окровавленный, лежал на спине и жадно хватал крохотным ртом воздух. Его прорезавшиеся молочные зубы были покрыты кровью. На губах пенилась алая жижа. Габриэла смотрела на младенца и чувствовала, как страх уходит, уступая место материнскому инстинкту. Ребенок умирал. Тени наступали на него. Тени, посланные Гэврилом. Габриэла не сомневалась в этом. Лампы дневного света замигали, начали гаснуть одна за другой. Тьма сгустилась над клонированными младенцами. Тени забрали мертвое тело, растворили его в своей холодной густоте и начали подкрадываться к еще живому ребенку, жечь его кожу. Ребенок открыл глаза и заплакал.

– Какого черта ты делаешь? – закричала из темноты Надин, когда Габриэла, схватив младенца, выбежала с ним в круг света от еще не потухшей лампы.

Тени метнулись следом за ней, зашипели, отступили от света. Габриэла замерла. Ребенок на ее руках, не моргая, смотрел ей в глаза.

– Он все равно умрет, – сказала из темноты Надин. – Он должен умереть! Обязан!

– Пошла к черту! – Габриэла дотянулась до выключателя резервного освещения.

Белый свет залил лабораторию. Она так и не смогла рассмотреть Надин. Тени заметались, ища спасение от света, растаяли, и вместе с ними растаял образ Надин. Ребенок на руках Габриэлы успокоился, закрыл глаза, заснул. Его умиротворение принесло спокойствие и Габриэле. Все ушло, закончилось. Сейчас, здесь. Габриэла уложила ребенка на стол, смыла с него кровь, обработала рваные уродливые раны, начавшие затягиваться и исцеляться прежде, чем она успела наложить бинты.

– Все с тобой будет в порядке, – тихо сказала младенцу Габриэла.

Ребенок не проснулся, но улыбнулся сквозь сон. Сейчас он выглядел самым обыкновенным. Его образ был подобен образу купидонов, которых Габриэла видела в старых храмах, но образ этот был обманчив. Как прекрасная скульптура из камня, как бы сильно она ни была похожа на живого человека, хранила в себе холод материала, из которого была создана, так и за внешней невинностью младенца скрывалась сила. Такая же темная и чуждая для человечества, как та, что была у Гэврила и поддерживала в изуродованном теле Надин жизнь. Габриэла знала это, но не могла ничего с собой поделать. Ребенок был для нее просто ребенком, которого она хотела защищать, оберегать, заботиться о нем. Она так и заснула рядом с ним – сложив на столе руки и положив на них тяжелую усталую голову.

Надин видела Габриэлу, наблюдала за ней с улицы. Свет выгнал ее в ночь, за окна, заставив прятаться в темноте. Нет, она сама не боялась света, но света боялся ее хозяин. За долгие годы она изучила это достаточно хорошо. Как и то, что нужно всегда быть настороже. Соплеменники Гэврила не дремлют. Они не рискуют нарушать границы установленных владений лично, потому что даже у таких тварей, как они, есть правила и уставы. Есть свод законов, на которых держится их темный мир. Но они не стесняются посылать слуг на чужие пастбища, открывая сезон охоты на других слуг.

Надин знала, что последние годы работает слишком усердно. Кто-то обязательно заметит ее и захочет убить. Но она хотела выслужиться перед Гэврилом, чтобы он позволил ей оставить его ради настоящего мужчины из плоти и крови. Сначала это были мечты, надежды, но затем, когда появилась Габриэла, Надин впервые ощутила, что цель близка. Новый слуга, казалось, был уже согласен. Нужно лишь правильно все объяснить, донести, но… Надин не сомневалась, что смогла бы достичь успеха, если бы не появились слуги соплеменников Гэврила. Она на мгновение утратила бдительность и поплатилась за это, оказавшись под колесами черного автомобиля.

Сейчас, наблюдая за тем, как спят Габриэла и клонированный младенец, Надин думала лишь о том, сможет ли Гэврил вернуть ей прежнее тело. Нет, она не чувствовала боли и дискомфорта от своей новой изуродованной оболочки. Но разве мир примет ее такой? Не станет ли она еще одной тенью, еще одной уродливой тварью, крадущейся в ночи боясь яркого света и своего уродства?

Надин вспоминала мужчину, ради которого хотела отказаться от своего бессмертия и своей службы. Его звали Гирт, и он был самым необыкновенным из всех, кого она встречала за последнюю сотню лет. Его необыкновенность заключалась в простоте, в обыкновенности. Последнее для Надин было важнее всего. Гэврил обещал, что как только она оставит его, перестанет принимать кровь древних, то организм восстановится, утратит чудесную способность к регенерации, начнет стареть. Она мечтала об этом дне, мечтала, что у них с Гиртом будет настоящая семья. Мечтала, как состарится, как увидит своих внуков. Но сейчас, в этом новом теле, все мечты летели в пропасть, в бездну. Вечность сократилась до нескольких дней, возможно – часов.

Надин не знала, сколько теперь проживет ее тело, не знала, сможет ли Гэврил все исправить, да и захочет ли он исправлять. К тому же ее замена в лице Габриэлы показала зубы, отказалась от предложенной службы. И еще этот ребенок – клон Гэврила. Несомненно, хозяин захочет избавиться от него. Несомненно, Габриэла попытается спасти ребенка… И все закрутится, запутается, затянется… Но нет гарантии, что Гирт станет ждать еще добрый десяток лет. Он слишком обыкновенный для подобных сложностей.

Изуродованное лицо Надин исказилось судорогами, из глаз потекли редкие слезы. У нее были в запасе несколько часов. Затем вернется Гэврил, начнется рассвет. И даже если хозяин предпочтет дождаться следующей ночи, Надин все равно не сможет перемещаться в таком теле днем. Поэтому если она хочет проститься с Гиртом, то действовать нужно прямо сейчас – оставить свой пост и, прячась в темноте, красться к дому возлюбленного…

Гирт встретил ее криками и опорожнившимся от страха кишечником. Надин умоляла не смотреть на нее, умоляла слушать ее голос, довериться ей, но он не понимал ее, не понимал, что это она, не хотел, не мог понять. Уродливая тварь, похожая на женщину-паука, пряталась в темноте его дома, и он умолял, чтобы она ушла, оставила его в покое. Надин заплакала, осознав свою ошибку, свою потерю. Гирт не заметил слез, не понял их. Обида на его бесчувствие породила гнев. В уродливом теле начали проявляться уродливые инстинкты и чувства. Надин ощутила острое желание причинить Гирту боль. Такую же боль, как та, что он сейчас причинял ей. Ее глаза налились кровью. Весь мир налился кровью. Она зарычала, вышла из темноты, заставив Гирта снова закричать.

– Беги! – приказала ему Надин, надеясь, что как только он уйдет, гнев оставит ее. – Беги немедленно!

Она закрыла глаза, услышала, как захлопнулась входная дверь. Дом опустел. Где-то далеко заскрипели ворота. Надин хорошо знала этот звук. «Сейчас Гирт заведет свою старую машину и умчится прочь», – решила она, но вместо этого Гирт вернулся в дом, взяв в гараже топор. Уродливая тварь, пробравшаяся в комнату, пугала, но страх придавал сил и решимости. Сталь сверкнула в темноте. Надин увернулась от первого удара. Следующим ударом Гирт отсек ей левую руку, вернее то, что раньше было рукой, сейчас же это больше напоминало одну из многочисленных конечностей паука. Надин закричала. Закричала не от боли. Закричала от бессилия, от понимания того, что больше не может сдерживать свой гнев.

Топор снова метнулся вверх, но Надин двигалась слишком быстро. Она сбила Гирта с ног, сломав ему пару ребер. Он упал возле дальней стены, но не выронил топор. Захрипел, попытался подняться и продолжить атаку. На мгновение сознание вернулось к Надин. Ее человеческое сознание.

Она развернулась и выпрыгнула в окно. Зазвенели разбитые стекла. Из отрубленной руки хлестала кровь. Суставы были вывернуты, и Надин с трудом могла ковылять вперед на трех конечностях. Гирт выбежал из дома и продолжил свое преследование. Одно из сломанных ребер проткнуло легкое, на губах вздувались кровавые пузыри, но он не замечал этого. Страх затмил сознание. Не было ни боли, ни усталости. Гирт догнал Надин и взмахнул топором. Холодная сталь с хлюпаньем рассекла мягкую плоть. Надин взмолилась о пощаде, но Гирт не услышал. Топор взмывал вверх и опускался снова и снова. Затем Гирт увидел, как тени сгустились, укрыли разрубленное на части тело вторгшейся в его дом твари, растворили его. Осталась лишь кровь, кости, куски разлагающейся плоти и тошнотворный запах. Гирт выронил топор и потерял сознание.

Надин умерла, но Габриэла, проснувшись утром, все еще думала, что эта женщина где-то рядом, наблюдает за ней. Ребенок, которого она спасла ночью, подрос. Сейчас ему было около трех лет. Он сидел на столе и наблюдал за ней. У него были пытливые голубые глаза и бледная кожа. Габриэла смотрела на него и спрашивала себя, почему прежде никогда не хотела завести детей? Прошедшая ночь и смерть одного из младенцев стерлись из памяти, стали призрачной дымкой, туманом, словно кто-то пробрался в голову и подменил мысли, чувства. «Все наладится», – сказала себе Габриэла, понимая, что ей нравится новая роль заботливой матери.

– Гэврил вернется, – сказал ребенок, словно зная все ее мысли.

– Гэврил? – Габриэла нахмурилась. Имя показалось знакомым. Затем пришли воспоминания. Она посмотрела на ребенка и осторожно кивнула, соглашаясь с его замечанием. – Так все, что о нем рассказала Надин, правда? – Габриэла увидела, как мальчик кивнул. – А ты… Ты знаешь, кто ты?

– Я знаю, что ты создала меня.

– Верно… и кровь Гэврила была твоим началом. Ты понимаешь, что это значит?

– Для нас это ничего не значит.

– Думаешь, Гэврил захочет убить тебя?

– Не сомневаюсь.

– А ты… Ты сможешь противостоять ему?

– Пока нет.

– Тебе нужно подрасти?

– Мне нужно, чтобы ты позаботилась обо мне.

– Позабочусь… – Габриэла огляделась, пытаясь решить, где ребенок сможет быть в безопасности.

– Пока я не вырасту, нам лучше держаться подальше от этого города.

– Конечно.

– А потом мне придется вернуться и сразиться с Гэврилом…

Взгляд мальчика впился в глаза Габриэлы. Он словно ждал одобрения, но одобрения не было. Габриэла не знала почему, но все, о чем она могла думать – это то, что она не хочет больше никогда отпускать этого ребенка. Пусть она не вынашивала его как мать, но она дала ему жизнь, она создала его, и она в ответе за него…

– Думаю, нужно дать тебе имя, – сказала Габриэла, заставляя себя не думать о дне, когда ребенок вырастет и покинет ее.

– Можешь называть меня Эмилиан.

– Эмилиан? Ты сам придумал это имя?

– Оно означает претендент. Думаю, это то, что подходит мне.

– Наверное… – Габриэла нахмурилась, хотела предложить пару других имен, но так и не решилась. Да и названное мальчиком имя начинало нравиться ей все больше и больше. – Но куда ехать?

– Ты можешь продать свой мотоцикл, – сказал Эмилиан.

– Мотоцикл? – Габриэла вспомнила старого железного друга, но так и не смогла возразить ребенку. Ее ребенку.

Глава вторая

Детектив Джейсон Оливер. Ему было почти сорок. Он разводился с женой Биатрис и проводил выходные с дочерью Лорой – подростком, который с каждым месяцем становился все более и более несносным. Сначала она любит отца, затем мать, потом зубного врача, с которым живет мать, затем ненавидит зубного врача, ненавидит своих родителей, ненавидит себя… В ту ночь, когда детектив Оливер впервые столкнулся с тенями, у Лоры как раз был очередной приступ ненависти ко всему миру. Детектив Оливер ехал к месту преступления и уверял себя, что дочь пройдет через это и снова станет милой Лорой, радовавшей своих родителей еще год назад. Штатный психолог из их участка сказала, что так все и будет.

– Переходный возраст переворачивает мир подростка с ног на голову. К тому же добавь сюда развод. Лора отказывается принять это как неизбежность и не знает, кого обвинить в случившемся: родителей, себя, мужчину, с которым сейчас живет мать, женщину, с которой живет отец… – психолог еще о чем-то говорила, но Оливер уже не слушал ее. Не хотел слушать, не хотел думать.

Сейчас, по дороге на вызов в четыре часа утра, он тоже не хотел ни о чем думать. Устал думать.

– Что это такое, черт возьми? – спросил Оливер патрульного, указывая на лужу черной жижи посреди дороги.

– Медики сказали, что это останки человека.

– Вот как? – хмыкнул Оливер. Реальность до боли напоминала дурной сон.

– Хотите, чтобы я опросил свидетелей? – спросил патрульный.

– Свидетелей? – Оливер окинул отрешенным взглядом собравшихся людей. Красные фонари неотложки, неуклюже притулившейся у тротуара, слепили глаза мигающими огнями. Двери машины были открыты, и Оливер видел внутри мужчину. – Это свидетель или подозреваемый? – спросил Оливер патрульного.

– Свидетели говорят, подозреваемый.

– А где его машина?

– Зачем ему машина?

– Ну, он же должен был как-то привезти сюда все эти останки?

– Люди говорят, он ее разрубил, – взгляд офицера устремился к топору. Оливер закурил, посмотрел на жижу, оставшуюся от человека, на топор.

– Так невозможно разрубить человека, – решил Оливер.

Молодой патрульный пожал плечами.

– Можете осмотреть дом подозреваемого.

– Так он живет на этой улице?

– В самом начале.

– Понятно.

Оливер снова посмотрел на окровавленный топор. Темный шлейф крови тянулся по дороге к дому подозреваемого. В почтовом ящике лежала пара писем Гирту Делаверу. Одно письмо от рекламной компании пылесосов, второе от женщины по имени Надин. Входная дверь была открыта. Оливер вошел в дом. Стекла разбитого окна в гостиной хрустнули под ногами. На темно-сером ковре лежала отрубленная рука. Воображение нарисовало картину убийства. Оливер представил, как мужчина отрубает женщине руку, она, спасаясь, выпрыгивает в окно, бежит по улице, а мужчина идет за ней с топором и медленно добивает. Оливер выругался и достал еще одну сигарету. «Может быть, Биатрис была права, и от этой работы действительно можно сойти с ума?» – подумал он, вспоминая свою жену.

Позже, в участке, слушая рассказ Гирта Делавера об уродливой твари, проникшей в его дом, он уже не сомневался в правоте слов бывшей жены.

– Кто такая Надин? – спросил Оливер подозреваемого, решив, что это сможет вернуть того в чувство. – У вас с ней был роман? – он положил на стол письмо Надин, которое нашел в почтовом ящике. Гирт вздрогнул, нахмурился. – Это она, да? – Оливер заглянул ему в глаза. – Это она пришла к тебе в образе монстра?

– Нет.

– Я нашел в твоем доме женскую руку.

– Это был монстр.

– Это ты видел монстра… – Оливер закурил, предложил сигарету Гирту. – Я одного не могу понять, что ты сделал с остальным телом? Это была кислота или щелочь?

– Тени.

– Тени?

– Они скрыли тело монстра, забрали его.

– Понятно… – Оливер покинул комнату для допросов, чтобы не наговорить лишнего.

Перед глазами настырно витали картинки описанного Делавером монстра. Уродливая паукообразная тварь с вывернутыми наизнанку суставами. Оливер снова тихо выругался, выпил пару чашек кофе, чтобы прогнать сон. Ближе к полудню пришел отчет патологоанатома. Собранная с дороги жижа не поддавалась анализу. Оливер бегло просмотрел отчет по отрубленной руке, протер глаза, решил, что понял что-то неверно, снова прочитал. Нет, ошибки не было. Все суставы на руке были вывернуты наизнанку.

– Это что за дерьмо? – спросил Оливер, встретившись с патологоанатомом лично. В морге было холодно и тихо. Жаркий день и суета дня оставались где-то далеко. – Это что, какой-то розыгрыш? Кто-то решил подшутить надо мной?

– Подшутить? – седеющий патологоанатом смерил детектива растерянным взглядом.

– Просто скажите, что это шутка, и забудем об этом, – поторопил Оливер.

– Давайте лучше я покажу вам эту руку, а вы уже сами все решите.

Патологоанатом жестом позвал его за собой. В морозильной камере лежал запечатанный пакет с останками человеческого тела и отрубленная рука. Патологоанатом достал руку, открыл пакет.

– Посмотрите на ее пальцы. На ее кисть. Ни одного нормального сустава.

– И что это значит? – спросил Оливер.

– Вы мне скажите.

– Это могло быть сделано хирургически?

– Сомневаюсь.

– Значит, человек таким родился?

– Я подобного не встречал, – патологоанатом растерянно пожал плечами и посоветовал проверить отпечатки пальцев. – Ответ всегда где-то на поверхности, нужно лишь знать, куда смотреть, – сказал он детективу перед тем, как тот ушел.

Оливер не ответил. Вернувшись в участок, он провел за компьютером несколько часов, но поиск по базам отпечатков пальцев так и не дал результата. Вернее, результат был, но от него появлялось больше вопросов, чем объяснений. Если верить машине, то рука принадлежала женщине по имени Надин Торн, последнее упоминание о которой было сделано более ста лет назад. Детектив Оливер распечатал ее фотографию и несколько раз перечитал письмо, найденное в почтовом ящике Гирта Делавера. Он вернулся в комнату для допросов и бросил письмо и фотографию Надин на стол.

– Что все это значит, черт возьми? – спросил он подозреваемого. Гирт Делавер увидел фотографию, просветлел. Его тонкие губы растянулись в улыбке. В усталых глазах появилось тепло. – Куда вы хотели уехать с ней? – спросил детектив Оливер.

– Откуда вы знаете… – Гирт скосил глаза к письму Надин.

– Кто эта женщина?

– Она тут ни при чем.

– Как это ни при чем? – детектив Оливер достал сигарету, но так и не прикурил. – Чертов псих, – процедил он сквозь зубы, вспоминая отрубленную руку Надин и оставшуюся от ее тела не поддающуюся анализу жижу. – Ты убил ее.

– Я не убивал ее, – затряс головой Гирт.

– Мы нашли в твоем доме ее руку! Ее кровь была на твоем топоре. Не знаю, что ты сделал с телом, но…

– Я не убивал ее… – настырно повторил Гирт, но внутри у него что-то екнуло. Солнечный день прогнал страхи. Теперь он мог вспоминать пришедшую в его дом тварь, не испытывая прежний ужас.

– Надин была больна, ведь так? – детектив Джейсон Оливер подался вперед, навис над подозреваемым, опираясь руками о стол. – Поэтому ты называл ее тварью? Поэтому ты убил ее?

– Я не убивал ее! – закричал Гирт. – Не убивал! Не убивал! – голос его сорвался.

– Скажи, как ты избавился от ее тела, – устало сказал детектив. Гирт покачал головой. Джейсон Оливер сел за стол напротив подозреваемого, протянул ему сигарету, указал на фотографию Надин. – Я получил фото из базы отпечатков пальцев. Рука женщины в твоем доме принадлежит Надин Торн.

– Это была тварь.

– Это ты так называл ее? Ладно. Но если верить письму, которое Надин написала тебе, то у нее были к тебе чувства. Она строила планы на жизнь, в которых был ты…

– Надин не тварь! – снова закричал Гирт охрипшим голосом.

– Тогда почему ты убил ее?

– Я ее не убивал… – он обмяк. Мысли спутались. Гирт закрыл глаза, надеясь, что сейчас проснется и кошмар закончится.

– Соседи видели тебя на улице с топором. На топоре была кровь Надин Торн и твои отпечатки…

– Это была тварь… – прошептал Гирт. – Она пришла в мой дом, напала на меня. Спросите врачей, они подтвердят, что у меня сломаны ребра.

– Женщина не могла нанести такой удар.

– Это была не женщина! – Гирт вздрогнул, вспомнив лицо твари, напавшей на него. – А та рука, которую вы нашли у меня в доме, она… она… ее суставы… у твари были вывернуты наизнанку все суставы. Как у насекомого… Не знаю… Это… – память ожила, принесла голос твари. Знакомый голос. – Это не могла быть Надин, – по лицу Гирта покатились крупные капли пота. – Я познакомился с Надин несколько лет назад, и она была самой красивой женщиной из всех, кого я знал, а эта тварь, которая пришла ко мне ночью, это было…

– Хочешь я познакомлю тебя с нашим психологом? – предложил ему детектив.

– Что? С психологом? Зачем?

– Ее зовут Клео Вудворт, и она сможет помочь тебе.

– Помочь в чем? – где-то подсознательно Гирт начинал понимать, что случилось на самом деле. – Помочь в чем? – закричал он, пытаясь наброситься на детектива, как на единственный источник проблем.

Джейсон Оливер толкнул его в грудь, заставляя сесть обратно на стул. Сломанные ребра отозвались острой болью. Гирт застонал. Воспоминания снова вернули его в минувшую ночь. Теперь он видел все как на фотографии. Видел себя, видел тварь у окна. Уродливую тварь на четырех конечностях. Ее грудь находилась сверху, словно два небольших горба. Шея была вывернута на сто восемьдесят градусов. Лицо искажали судороги… Но это было знакомое лицо. Определенно. Сейчас Гирт не сомневался в этом. Он зажмурился. Безумие, казалось, пробирается прямо в мозг, скребется изнутри по черепу. Безумие, в котором к нему пришла Надин в образе уродливой паукообразной твари. Его прекрасная Надин.

– Я знал, что все не может быть так хорошо, – пробормотал он не столько детективу, сколько просто думая вслух.

Они встретились с Надин случайно. Было раннее утро. Гирт возвращался с ночной смены. Женщина стояла на мосту у местной дамбы и смотрела в разверзшуюся далеко внизу бездну. Фары выхватили ее из туманной молочной белизны утра на короткое мгновение, но этого хватило Гирту, чтобы понять, что происходит. Он нажал на тормоз, выскочил из машины. Женщина обернулась, встретилась с ним взглядом и на губах ее появилась улыбка.

– Не делай этого, – попросил Гирт. Еще в детстве родители велели ему держаться подальше от дамбы, пугая статистикой погибших здесь людей. – Не надо.

– Почему? – женщина улыбалась, но голос ее был монотонным, безжизненным.

– Это глупо, – сказал Гирт.

– Что ты знаешь о глупости? – спросила женщина.

– Я знаю, что прыгать с этого моста – глупость.

– Верно. Я не умру.

– Как раз наоборот, – Гирт попытался вспомнить имена тех, кто утонул здесь.

– Я другая, – сказала женщина.

– Сильно сомневаюсь, – Гирт осторожно подошел к ней.

Женщина не двигалась. Редкие порывы ветра колыхали подол черного платья. Ей было около тридцати, может, чуть больше. Длинные волосы волнами рассыпались по плечам. От нее пахло цветами и зимней свежестью. Запах был тонким, но Гирт почему-то уловил его. Никогда прежде не улавливал запахи женщин, ароматы духов, но сейчас уловил. Еще ему показалось, что на какое-то мгновение он услышал мысли этой странной женщины, возле ног которой клубились густые тени. Нет. Гирт никогда не боялся темноты, не верил в темноту. Этим утром он тоже не верил, не боялся, но тени были.

– Где ты живешь? – спросил женщину Гирт. – Давай я отвезу тебя домой?

– Я не хочу домой.

– Ладно… – Гирт огляделся по сторонам. – Тогда куда ты хочешь поехать?

– Никуда.

– Но и здесь я оставить тебя не смогу, – Гирт начал рассказывать о своей скучной однообразной работе, о том, что едет сейчас с ночной смены. – Если ты согласишься, то я могу выпить с тобой пару чашек кофе. Только не прыгай.

– Почему ты хочешь спасти меня?

– Потому что я не хочу, чтобы кто-то умирал. По крайней мере не так глупо.

– Ты ничего не понимаешь в глупости, – женщина тяжело вздохнула и пошла к его машине.

Они остановились в небольшом кафе, вдали от дамбы.

– Меня зовут Надин, – сказала женщина, закуривая сигарету.

Кафе только открылось, и посетителей не было. В открытые окна врывался ветер. Гирт заказал два кофе. Надин курила сигарету за сигаретой и молчала.

– У тебя есть семья? – спросил Гирт, устав от тишины. Она наградила его странным взглядом и качнула головой. – У меня тоже нет.

– Почему?

– Не знаю, – Гирт заставил себя улыбнуться. – Наверное, просто как-то не сложилось.

– А ты хотел семью?

– Как и все.

– Все люди разные.

– Ты разве не хочешь завести семью?

– Я не могу завести семью.

– Все могут завести семью.

– Иногда все становится очень сложно.

– С партнером?

– Со всем.

– Сомневаюсь, что такая женщина, как ты, не может найти себе достойного партнера.

– Ты считаешь меня красивой?

– Очень.

– Вот как… – Надин окинула его внимательным взглядом, словно увидела впервые. – Хочешь провести со мной ночь?

– Ночь?

– Ну или день, в общем… – она опустила глаза.

– Так ты… – Гирт почувствовал разочарование.

– Нет… – Надин улыбнулась. – По крайней мере, я не занимаюсь этим за деньги.

– Это хорошо.

– Ты так думаешь?

– Уверен, – Гирт вспомнил дамбу и подумал, что если сейчас уйдет, то эта женщина обязательно вернется и сделает то, что хотела сделать утром. – Если ты не хочешь быть одна, то мы можем поехать ко мне, я переоденусь, а потом…

– Мне казалось, ты говорил, что я красивая.

– Красивая.

– Тогда почему ты не хочешь заняться со мной сексом?

– Дело не во мне.

– Тогда в чем?

– Думаю, ты сама этого не хочешь.

– Ты меня не знаешь. Совсем не знаешь.

Надин поднялась из-за стола, покинула кафе. Гирт догнал ее, спросил, куда она идет. Надин пожала плечами. Солнце на небе то выглядывало из облаков, слепя глаза, то снова пряталось за сливочные пудинги, плывущие по небу.

– Езжай домой, Гирт, – сказала Надин. – Возвращайся в свой маленький скучный мир.

– Не могу, – он взял ее за руку, желая показать, что не отпустит ее. Не сейчас. Не так. – Не хочу прочитать о тебе в некрологах.

– Мне не нужна твоя жалость.

– Я разве говорил о жалости? – он улыбнулся. Надин вяло попыталась высвободить руку. – Не знаю, что у тебя случилось, но уверен, из любой ситуации есть выход.

– Я знаю.

– Не дамба, – Гирт потянул Надин к своей машине, усадил на пассажирское сиденье. Официантка в кафе стояла у окна, наблюдая за ними. – Думаю, она считает, что я маньяк, который похищает девушку на стоянке, – попытался пошутить Гирт.

– Думаю, она просто считает, что у нас семейная размолвка, – сказала Надин.

– Ну пусть будет размолвка, – Гирт сел за руль, включил зажигание. Надин откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. – Не хочешь говорить? – спросил Гирт. Она не ответила. Гирт кивнул, выехал со стоянки.

Когда он остановился возле своего дома, Надин открыла глаза, вышла из машины.

– Ты правда здесь живешь? – спросила она, разглядывая скромный одноэтажный дом.

– Не нравится?

– Наоборот, – она улыбнулась. – Это даже лучше, чем я себе представляла.

Они прошли в дом.

– Я только приму душ и переоденусь, – сказал Гирт и выпросил у Надин обещание, что она дождется его.

– Посмотрим! – рассмеялась Надин и начала по-хозяйски ходить по квартире, изучать ее.

Около минуты Гирт наблюдал за ней, затем отправился в душ. Когда он вернулся в гостиную, Надин спала на диване. Гирт укрыл ее покрывалом. Она спала до позднего вечера – дольше, чем спал сам Гирт, уставший после ночной смены.

– А ты и правда очень странный, – сказала Надин, когда он позвал ее ужинать.

– Почему? – спросил Гирт.

Она встретилась с ним взглядом, но так и не ответила. Лишь сказала, что ей нужно уходить.

– И не бойся. Тебе не придется читать обо мне в некрологах, – заверила Надин.

Гирт стоял у окна и смотрел, как она идет по залитой алым закатом улице. Он не знал, вернется она или нет, не думал, не надеялся. Но Надин вернулась. Пришла неделю спустя и предложила устроить свидание.

– Только сделай это не из жалости ко мне, – попросила она. Гирт сказал, что уже забыл о дамбе и о том далеком утре. – Хорошо, – сказала Надин и дала ему пятнадцать минут, чтобы собраться.

На улице их ждало такси. Ресторан, куда привела Гирта Надин, был дорогим, и он чувствовал себя неловко.

– Если хочешь, то можем пойти куда-нибудь, где тебе будет более комфортно, – предложила Надин.

– Нет. Все нормально, – соврал Гирт, однако через четверть часа признался, что лучше будет уйти.

Был поздний вечер, и когда они вышли на улицу, их окружили густые тени. Надин, казалось, совершенно не замечала их, но Гирт чувствовал дискомфорт еще больший, чем в ресторане. Он неосознанно выбирал те места, где фонари светили ярче других, где было больше всего неоновых вывесок, витрин. Но тени преследовали их, шли по пятам.

– Что-то не так? – растерянно спросила Надин.

– Просто разыгралось воображение.

Гирт заставил себя не обращать внимания на тени. Попытался заставить, но ночь начала пугать его, хотя никогда прежде не пугала. В детстве он не боялся темноты. Не видел в ней ничего сверхъестественного, но сейчас казалось, что мир встал с ног на голову. Гирт поймал себя на мысли, что единственное, чего он хочет – вернуться домой, включить свет во всех комнатах и закрыть двери.

– Гирт? – Надин взяла его под руку. Близость женского тела помогла отвлечься, но он все равно видел, как тени ползут за ними, преследуют их. – Если хочешь, то можем поужинать у тебя, – предложила Надин.

Гирт хотел отказаться, но мысль о доме и защите знакомых стен была слишком сильной.

– Я не против. Так даже лучше, – Надин заглянула ему в глаза и улыбнулась.

Ее улыбка понравилась Гирту. Ее лицо, взгляд, запах ее духов. Волнение и страх стали единым целым. Надин заставила его остановиться и поцеловала в губы. У нее было свежее и неровное дыхание. Ее тело казалось мягким и податливым, пластичным. Гирт почувствовал себя грубым и неуклюжим. И еще эти тени, за которыми он продолжал следить краем глаза.

– Я слишком спешу? – спросила Надин.

– Нет, – Гирт заставил себя улыбнуться.

– Хорошо, – Надин предложила зайти в магазин. – Давай купим вино и немного телятины. Я приготовлю ужин, и мы попробуем начать это свидание еще раз, но уже в привычной тебе обстановке.

– Я могу приготовить ужин и сам.

– Или мы можем сделать это вместе, – Надин снова поцеловала его: страстно, жадно, словно заблудившийся в пустыне путник, умирая от жажды, нашел флягу с холодной водой и теперь не может напиться. Гирт почувствовал возбуждение, смутился. Надин притворилась, что ничего не заметила.

Они вошли в магазин. Тени остались за дверьми ждать. Гирт знал это, но близость Надин становилась более важной. По крайней мере сейчас. Он был так сильно занят мыслями об этом, что не заметил, как Надин сама расплатилась за покупки, снова смутился, хотел вернуть ей деньги. Надин не спорила, лишь снова поцеловала его. На этот раз еще более жадно, чем прежде, словно он и был той флягой с холодной водой, к которой припал губами умирающий от жажды странник в пустыне. У Гирта перехватило дыхание, закружилась голова. Все естество, казалось, тянулось к Надин, к ее зовущему податливому телу.

– Сначала ужин, помнишь? – она снова улыбнулась.

Тени в подворотне ожили, зашептались. Гирт наблюдал за ними, пока Надин ловила такси. Мысли в голове путались. Даже когда он оказался в своем доме, все стало только более странным. Присутствие Надин начало казаться ему сном: сладким, дивным, который должен вот-вот рассыпаться, потому что начинается утро, встает солнце, и его лучи будят Гирта.

– Не волнуйся, – попросила Надин. Гирт замер, ожидая еще одного поцелуя, но вместо поцелуя была лишь улыбка. Надин прошла на кухню. Гирт хотел помочь ей с ужином, но вместо этого стоял и смотрел, как она готовит. – У тебя давно не было женщины? – спросила не оборачиваясь Надин, словно прочитав все волнения, что были у него в голове.

– Такой, как ты, никогда, – честно признался Гирт.

Надин обернулась. В глазах ее что-то вспыхнуло. Она поставила мясо в духовку, отвела Гирта в гостиную, усадила на диван. Он не сопротивлялся. Волнение принесло немоту. Онемело все тело, все мысли. Надин выключила в гостиной свет. Тени за окнами начали пробираться в дом. Гирт мог поклясться, что видит, как это происходит, но сейчас это было не главным.

– Только не двигайся, – попросила Надин, дождалась, когда он кивнет, подняла подол длинного платья.

Старый диван скрипнул под ее коленями. Гирт ждал поцелуев, но поцелуев не было. Только взгляд. Надин нависала над ним, смотрела ему в глаза. Где-то далеко, словно в другом мире, звякнула пряжка его ремня, которую расстегнула Надин. Гирт замер, перестал дышать. Зажужжала молния на его брюках. Руки Надин коснулись его возбужденной плоти. Прикосновение не было ни грубым, ни нежным. Она просто хотела направить его в свое тело. Медленно опустилась, замерла. Глаза Надин были открыты. Она смотрела на Гирта: не моргала, не двигалась. Работали лишь ее мышцы – там, внизу. Сначала осторожно и неспешно, затем настойчиво, энергично. Теперь заблудшим в пустыне странником были не губы Надин, а тело. А Гирт стал тем самым сосудом, который поможет этому страннику утолить свою жажду. Никогда прежде Гирт не чувствовал ничего подобного. Слышал, что некоторые женщины способны на такое, но не думал, что это может случиться с ним. Происходящее снова начало казаться ему сном. Он даже не сразу понял, что испытал оргазм. Мышцы Надин сократились еще раз, замерли, затем сократились сильнее, словно пытаясь выжать его до последней капли. Гирт задрожал, вспомнил, что нужно дышать. Тени еще скреблись в закрытые окна, но ему было уже все равно. Где-то на кухне звякнул таймер духовки. Мышцы Надин ослабили хватку, выпустили его возбужденную плоть. Она застегнула ему брюки, поднялась с дивана, одернула платье. Гирт не двигался.

– Ужин будет скоро готов, – сказала Надин.

Она ушла на кухню. Гирт снова спросил себя, а не сон ли все это. Он закурил сигарету, бросая короткие взгляды в сторону кухни, где Надин по-хозяйски гремела посудой. Мысли в голове продолжали путаться. Не помог и бокал вина, который жадно выпил Гирт, как только они с Надин сели за стол.

– Я сделала что-то не так? – спросила Надин. – Для тебя все это слишком быстро?

– Нет, – Гирт поспешно качнул головой. – Просто…

– Тебе не нравятся активные женщины?

– Нет, просто у меня никогда… не было… такой, как ты, – он налил себе еще вина. – С тобой мне кажется, что мир вокруг встает с ног на голову.

– Это из-за дамбы или из-за того, как мы занимались сексом?

– Не знаю. Ни одна знакомая мне женщина не хотела прыгнуть с дамбы и не могла делать такое в постели.

– Тебе не понравилось?

– Не думал, что такое вообще возможно. Как ты только научилась этому?

– Не сразу.

– Не сразу?! – Гирт нахмурился, словно собираясь спросить о подробностях, затем неожиданно рассмеялся, сказал, что ведет себя как мальчишка, извинился за любопытство.

– Ты уже не мальчишка, – сказала Надин.

В ее глазах появилась теплота. Так, по крайней мере, показалось Гирту. Надин улыбнулась, напомнила об остывающем ужине. Гирт кивнул. Они разделались с мясом, разговаривая о пустяках, затем, не сговариваясь, отправились в спальню.

Когда наступило утро, Надин ушла. Вместе с ней ушли и тени, к которым Гирт впоследствии смог привыкнуть. Он перестал их замечать, приписав это необычное явление волнению или своей нерешительности. Жизнь с Надин стала новым миром, новой реальностью, кардинально отличавшейся от той, что была без нее, и тени, казалось, были частью этой новой жизни.

Иногда Надин и Гирт встречались каждый день на протяжении недели. Иногда он не видел ее пару месяцев, но знал, что она вернется. Верил. Думал, что знает ее уже достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в своих чувствах к ней, в ее чувствах к нему. Он хотел сделать ей предложение и знал, что она не откажет. Нужно лишь не торопить ее и не замечать ее маленьких странностей и причуд. Как не замечать теней, пришедших в его жизнь вместе с Надин. И все будет хорошо… Так думал Гирт. Думал, пока в его доме не появилась уродливая тварь, похожая на паука… Думал, пока не оказался в комнате для допросов.

Детектив Джейсон Оливер сидел напротив и сверлил единственного подозреваемого взглядом. Топор, которым Гирт убил тварь, находился в отведенном для улик помещении участка. На столе лежала фотография Надин и письмо, найденное детективом в почтовом ящике. Письмо, в котором Надин просила Гирта быть более терпеливым, дать ей немного времени. Почерк был неровным и сбивчивым, словно она писала его в сильном алкогольном опьянении. И еще эта рука, о которой рассказал детектив! Гирт пытливо заглянул детективу в глаза. Нет, никаких сомнений. Это не розыгрыш. Но если тварь, убитая им, была Надин, то… Гирт зажмурился, не понимая, что плачет.

– Давай начнем сначала, – предложил ему детектив. Гирт кивнул. Он чувствовал себя раненым, испуганным животным, затравленным собаками, загнанным в западню. – Тебе нужна еще одна сигарета? – спросил детектив Оливер.

– Нет.

– Тогда закурю я.

Щелкнула зажигалка. Помещение заполнилось синим дымом. Детектив почему-то молчал, и Гирту казалось, что он может слышать, как в тишине трещит горящий табак.

– Я не мог ее убить, – тихо сказал Гирт, касаясь пальцами фотографии Надин. Сказал не детективу, а себе.

– Допустим, ты не понимал, что это она, – детектив Оливер дождался, когда Гирт кивнет. – Допустим, мы пока закроем глаза на детали того, что случилось в твоем доме. – Гирт снова кивнул. – Ты помнишь, чем болела Надин?

– Я не знал, что она болеет.

– Но ее вывернутые суставы трудно не заметить. Не так ли?

– У нее были нормальные суставы, – Гирт встретился взглядом с детективом. – Она была самой красивой женщиной из всех, кого я знал. Самой здоровой. Посмотрите на ее фотографию. Разве она похожа на уродца? Разве у женщины с подобной осанкой, как на фотографии, могут быть вывернутые наизнанку конечности? – Гирт выдержал тяжелый взгляд детектива.

Джейсон Оливер невольно опустил глаза к фотографии Надин Торн, сделанной более ста лет назад, затем вспомнил патологоанатома, показавшего ему изуродованную руку Надин, сказав, что не видел прежде ничего подобного.

– Хорошо, оставим пока этот вопрос, – решил детектив. – Тогда попробуй мне объяснить, что случилось с ее телом. Какие химикаты ты использовал?

– Я ничего не делал с телом.

– Нам нужно как-то опознать его. Как получилось, что за пару минут оно превратилось в лужу жижи из человеческой плоти?

– Это были тени.

– Что?

– Это они забрали тело твари, которое я разрубил… – Гирт вздрогнул, снова посмотрел на фотографию Надин. – Они всегда приходили с ней.

– С тварью?

– С Надин.

Усталость неожиданно навалилась на плечи Гирта, придавила его. Он попросил у детектива сигарету. Действие обезболивающих, которые дали врачи, кончалось, и ребра снова начинали болеть. Во рту снова начал ощущаться вкус крови. Гирт вспомнил врачей, не желавших отпускать пациента, пока не услышали, что он убийца. Такие далекие врачи из такой далекой ночи. Все это было уже не важно.

– Я познакомился с Надин на мосту через дамбу, – сказал Гирт детективу.

Он не знал почему, но ему показалось крайне важным рассказать, как они познакомились с этой женщиной. Где-то подсознательно Гирт ожидал, что детектив прервет его, скажет, что это несущественно, особенно когда воспоминания подошли к интимным моментам близости, но детектив курил сигарету за сигаретой и молчал. Хмурился иногда, но отнюдь не от интимных подробностей. Перед глазами мелькала отрубленная рука Надин Торн и ее вывернутые наизнанку суставы. К тому же была еще запись в базе данных об этой женщине, датированная прошлым веком. Разве такое возможно? Детектив Джейсон Оливер нахмурился сильнее, закурил новую сигарету. «А эти тени?» – Он бросил короткий взгляд на подозреваемого. – «Чертовы психи, с ними действительно сам сойдешь с ума».

История Гирта стала сбивчивой. Он добрался до минувшей ночи. Слезы и крупные капли пота на его лице смешались. Джейсон Оливер протянул ему новую пачку сигарет и бумажные спички, предложил стакан воды. Гирт покачал головой.

– Хорошо, – детектив поднялся на ноги, покинул комнату для допросов.

Гирт не взглянул на него. Детектив Оливер закрыл дверь. Электронный замок щелкнул, закрылся. Теперь прямо по коридору и направо. Кабинет штатного психолога всегда казался ненужным и лишним, словно аппендицит, который рано или поздно вырезают у многих людей. Постучать в дверь. Когда Клео Вудворт занята, она всегда вывешивает табличку «не беспокоить». Но сейчас таблички нет. Выждать пару секунд, заглянуть в кабинет. За столом никого. В воздухе запах молотого кофе. В смежной с кабинетом комнате есть умывальник. Джейсон Оливер закрыл дверь и осторожно позвал психолога по имени.

Доктор Вудворт выглянула из смежной комнаты. У нее были светлые волосы до плеч и приятное, ничем не примечательное лицо. В первый год ее работы в участке Оливер долго не мог запомнить, как она выглядит. Узнавал, когда Клео здоровалась с ним, но, пытаясь вспомнить, видел перед глазами десятки, сотни одинаковых лиц, обрамленных светлыми волосами. Лишь после ранения, когда Оливера обязали посещать психолога дважды в неделю, он смог запомнить ее лицо. И то – иногда, не узнав, проходил мимо на улице. Она окликала его. Он оборачивался, хмурился, извинялся, списывая все на ранение.

Пуля тогда попала в голову, раздробила лобную кость и застряла в черепе. Операция длилась больше восьми часов. Все это время Оливер находился в сознании. Врачи извлекали пулю, не надеясь, что их пациент выживет. Он слышал их голоса. Они просто делали свою работу. Несколько раз Оливер хотел спросить, что случилось с его напарником, но не мог. Он не чувствовал своего языка, не чувствовал губ, лица. Такая немота продолжалась больше месяца после операции. Врачи приходили и обещали, что речевые функции вернутся. Кто-то принес извлеченную из головы пулю и положил на прикроватную тумбу. Двигаться было больно, но Оливер заставил себя дотянуться до пули и выбросить в открытое окно. Его долго держали под наркозом. Так, по крайней мере, казалось Оливеру.

За пеленой забытья он не помнил, кто принес ему записную книжку и карандаш. Скорее всего, кто-то незнакомый, потому что карандаш вложили не в ту руку, и Оливер долго не мог разборчиво нацарапать имя своего напарника, чтобы узнать, что с ним случилось. Гвен Тэйлор. Гвен Тэйлор. Гвен Тэйлор. Оливер писал это имя снова и снова. В глубине души он понимал, что ее уже нет и чуда не произойдет, но иррационально продолжал надеяться. В первые две недели после операции он не видел снов. Просто закрывал глаза вечером и открывал утром. Потом закрывал их в начале дня и открывал уже вечером. Но затем сны вернулись. Один сон, повторявшийся снова и снова.

Крутая лестница уходит вверх. По бокам желтые стены. За спиной поют птицы и шелестят на ветру листья деревьев. Наверху пустота. Сейчас пустота. Пустота, потому что Оливер знает, что случится через пару минут. Но тогда наверху лестницы был свет, они поднимались по скрипучим ступеням, и он думал о чем угодно, но только не о смерти.

Кассиус Марк-младший жил в квартире номер семнадцать. Управляющий сказал, что это наверху, сразу за лестницей. Нужно лишь подняться и постучать. Нужно лишь подняться и умереть. Кассиус Марк младший – высокий чернокожий толстяк с белыми зубами, один из которых блестит серебряной коронкой. На нем широкая синяя футболка, шорты ниже колен и мокасины апельсинового цвета. На шее татуировка в виде змеи. Из комнаты пахнет марихуаной. Местный сутенер позвонил Оливеру и сказал, что одна из его девушек не вернулась с работы. Она ушла с толстяком Марком-младшим три дня назад. Девушку зовут Дэйзи. Оливер видел ее фотографию. Он смотрит на своего напарника, спрашивает темнокожего толстяка о Дэйзи. Толстяк улыбается.

– Она хочет остаться со мной, – говорит он.

– Мы можем поговорить с ней? – спрашивает Гвен Тэйлор.

Толстяк пожимает плечами. Белая дверь в желтом коридоре открывается шире. Запах марихуаны усиливается. Войти в квартиру, оглядеться. Девушка лежит на кровати лицом вниз. На ней нет одежды. Простыня укрывает ее по пояс. Со стороны кажется, что она спит. Окно открыто. Ветер колышет шторы. Гвен Тэйлор подходит ближе. Толстяк глуповато улыбается.

– Ты, случаем, не лесбиянка? – спрашивает он Гвен Тэйлор. – Потому что если лесбиянка, то я буду ревновать, – он снова глуповато улыбается.

– Дэйзи? – зовет девушку Гвен. Девушка не двигается. В голове Оливера мелькает мысль, что она мертва, но затем Дэйзи просыпается. – С тобой все в порядке? – спрашивает Гвен Тэйлор.

Дэйзи растерянно оглядывается по сторонам. Кассиус Марк-младший продолжает улыбаться. Джейсон Оливер замечает краем глаза эту улыбку, а также оружие в руках толстяка. Короткоствольный револьвер целится в пустоту. Достать свое оружие, постараться удержать ситуацию под контролем. Девушка на кровати кричит.

– Заткнись! – говорит Гвен Тэйлор.

Толстяк смеется. Оливер велит ему опустить оружие. Смех становится громче. Кассиус Марк-младший ни в кого не целится. Он словно не особенно понимает, что держит в руках оружие. Гвен называет его по имени, привлекает его внимание, убирает свое оружие и жестом просит Оливера сделать то же. Оливер слышит, как она убеждает толстяка не делать глупостей. Голос ее твердый и уверенный, властный и бескомпромиссный. Смех толстяка стихает. Оливер слышит эту тишину. Затем раздается выстрел. Мир вздрагивает, искажается, дробится, словно кто-то разбил зеркало, где отражалась реальность. Но в одном из этих осколков Оливер еще видит Кассиуса Марка-младшего, а в другом видит Гвен, которая пытается что-то говорить, пытается взять ситуацию под контроль. Звучат еще четыре выстрела. Дальше револьвер щелкает вхолостую. Все четыре пули попадают Гвен в грудь. Оливер видит, как она оседает, слышит звук ее падения на пол. Кассиус Марк-младший снова начинает смеяться. Оливер слышит этот смех до тех пор, пока не понимает, что лежит на операционном столе…

Потом месяцы реабилитации и возвращение на работу. Похороны Гвен Тэйлор он пропустил – сначала не смог тогда подняться с кровати, после так и не решился прийти на кладбище, не увидел в этом смысла. Она умерла, и от нее осталось лишь тленное тело да черви, пожирающие его. Все остальное ушло. Все, что было ему дорого. Толстяк, забравший ее жизнь, сбежал. Никто не знал, где он, и когда Оливер вернулся на работу, то в каждом подозреваемом ему виделось лицо Кассиуса Марка-младшего. Это было как наваждение. Оливер не мог думать ни о чем другом. Жизнь превратилась в череду одинаковых лиц. И не важно, какого цвета была кожа подозреваемого, какого он был роста и телосложения. Призрак Кассиуса Марка-младшего жил в каждом из них. Но этим наваждение не ограничилось.

Следом за подозреваемыми он стал видеть лицо толстяка, убившего напарника, у соседей, друзей. Последним в этом списке стал их новый семейный дантист – старик, который обычно лечил семью Оливера, отошел от дел, передав их своему молодому коллеге, которого звали Дуэйн Андерсон. Он был метисом среднего роста. Со дня ранения прошел уже почти год: нервный, неспокойный. Оливер почти не жил с семьей, проводя все время в участке. Дом напоминал ему о прошлом. Дом вызывал боль. Физическую боль. Титановая пластина в голове, которой заменили раздробленную кость, начинала порой нестерпимо зудеть, белые шрамы становились розовыми. Позже к этому зуду прибавилась зубная боль. Оливер откладывал поход к дантисту так долго, как только мог, затем сдался.

Он вошел в кабинет и увидел в кресле дантиста свою жену Биатрис. Метис Дуэйн Андерсон осматривал ее зубы и о чем-то говорил. Позже Биатрис назвала своего мужа безумным ревнивцем, но в действительности Оливер был далек от ревности. Он смотрел на молодого дантиста и видел в нем улыбчивого толстяка, окруженного сладким облаком марихуаны, видел Кассиуса Марка-младшего – убийцу, решившего забрать не только напарника, но и его семью. Все остальное было как в тумане. Оливер достал оружие, снял с предохранителя, вошел в кабинет дантиста, приставил дуло пистолета к его голове и нажал на курок. Механизм щелкнул, но выстрела не последовало. Биатрис закричала. Дантист смотрел на Оливера большими черными глазами. Его полные губы дрожали. Он не двигался, не дышал, не моргал. И его лицо больше не принадлежало толстяку, убившему напарника. Оно принадлежало молодому дантисту. Биатрис продолжала кричать, но Оливер почти не слышал ее. Кровавый туман затянул мир. Он понял, что падает, но самого падения уже не помнил. Сознание вернулось лишь в больнице. Рядом стояла Лора.

– Мама хочет подать на развод, – сказала дочь. Оливер кивнул. – Мама сказала, что вы не занимались сексом больше года.

– Может быть.

– Тогда ты тоже должен ее понять.

– Думаю, здесь дело не в сексе.

– Почему же ты стрелял в Дуэйна? – Лора нахмурилась, увидев, как отец пожал плечами. – Я говорила маме, что она должна тебе рассказать.

– Рассказать? – на лице Оливера появилась растерянная улыбка. – Так они встречаются?

– Пару месяцев.

– Понятно.

– И ты правда не ревнуешь?

– Нет.

– Значит, ты больше не будешь стрелять в Дуэйна?

– Если только он не будет обижать тебя или маму.

– Не будет! – решительно тряхнула головой Лора.

– Это была шутка, – Оливер улыбнулся и попытался подняться. Голова закружилась, вернулся туман. Дочь закричала, но крик был уже где-то далеко.

Он очнулся после операции. Пожилой врач сказал, что в прошлый раз в его голове остался осколок лобной кости, препятствовавший поступлению крови в важные участки мозга.

– Но теперь все в порядке, – заверил врач детектива и спросил, готов ли он встретить посетителей. Оливер кивнул. На этот раз вместе с дочерью пришла жена.

– Лора сказала, что ты не злишься за Дуэйна? – осторожно спросила она.

Дочь ткнула ее локтем под ребра, зашипела, что отцу сейчас не до этого, но Биатрис продолжала смотреть на мужа, ожидая ответа. Оливер улыбнулся и покачал головой. Биатрис кивнула, повернулась к незакрытой двери и позвала Дуэйна Андерсона. Он вошел в палату, сильно сутулясь. Оливеру показалось, что в его глазах все еще блестит тот же страх, что и в момент, когда к его голове было приставлено оружие.

– Нужно было сразу тебе обо всем рассказать, – сказала Биатрис. Оливер кивнул.

– Меня никогда никто так не пугал, – признался Дуэйн.

«Я не пугал тебя, я собирался тебя пристрелить», – хотел сказать Оливер, но не сказал. Вместо этого он спросил, знают ли о случившемся в участке.

– Только твой шеф и пара патрульных, которых вызвала секретарша.

– Это плохо.

– Мы объяснили ему в чем дело, – сказала Биатрис. – Объяснили, что ты хотел лишь напугать Дуэйна. К тому же ты был не в себе. Теперь врачи все исправили, так что…

Она еще что-то говорила. И Лора. Даже Дуэйн… Перед тем, как уйти, он задержался, заглянул Оливеру в глаза.

– Ты ведь не хотел меня напугать, верно? – спросил он, словно желая дать понять, что сделал Оливеру одолжение, умолчав о том, что жив лишь по воле случая. Оливер встретился с ним взглядом, но так ничего и не сказал.

– Поправляйся, – пожелал ему Дуэйн, словно старому другу. – Твоей дочери нужен отец, – он ушел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Спустя два месяца Оливер вернулся на работу. Тогда-то и появилась Клео Вудворт – штатный психолог, посещать которого его обязали дважды в неделю, пока она не решит иначе. Оливер не знал, как относиться к этой обязанности, поэтому просто отвечал на вопросы. К тому же его подкупала фамильярность Клео Вудворт. Она называла его по имени и требовала, чтобы он называл по имени ее. Она не лезла в его болезненные воспоминания, не заставлла переживать снова и снова то, что переживать совершенно не хотелось. На их первой встрече она просто попросила Оливера рассказать о дочери. Затем попросила рассказать, какими были его родители.

– Я понимаю, что в твоем личном деле все это есть, но…

– Да нет, все нормально, – Оливер вспомнил, как едва не пристрелил семейного дантиста, и решил, что эти встречи – меньшее наказание из всех возможных.

– Можешь курить, – предложила ему Клео.

Оливер кивнул, но так и не достал пачку сигарет на первой встрече. Он был удивлен, ожидая, что от него будут требовать что-то конкретное, но Клео только просила, чтобы он продолжал говорить, изредка подталкивая его, когда он смолкал, предаваясь воспоминаниям. Оливер и не заметил, как они добрались до романа его жены и дантиста. Это была вторая или третья встреча. Он уже не помнил точно.

– Ты правда не занимался с Биатрис сексом больше года? – спросила Клео после того, как Оливер рассказал о разговоре с дочерью в больнице. Он нахмурился, попытался сосчитать месяцы, махнул рукой.

– Около года, – сдался Оливер. – Может, чуть больше или меньше.

– А с другими женщинами?

– Нет.

– Мужчины? – Клео увидела промелькнувшее на лице Оливера отвращение, улыбнулась, снова предложила пациенту закурить, спросила о мастурбации.

– Я вообще не думал о сексе в этот год, – сказал он. Клео кивнула. Взгляд у нее был отрешенным. Она смотрела куда-то в пространство, думала о чем-то далеком. – После того, как умерла Гвен, все как-то потеряло смысл, – сказал Оливер.

– Насколько вы с ней были близки?

– Мы были напарниками.

– И больше ничего? – Клео продолжала смотреть куда-то вдаль.

– И больше ничего, – сказал Оливер и впервые с момента их первой встречи закурил в кабинете. Щелкнула зажигалка. Синий дым устремился к потолку. Клео не торопила его. Сидела и считала его затяжки: одна, вторая, третья…

– Как долго вы с Гвен были любовниками? – спросила она Оливера, когда его сигарета истлела наполовину. Он затянулся еще несколько раз, пожал плечами. – Поэтому ты винишь себя в ее смерти? Потому что боялся отношений с ней? Потому что втайне хотел, чтобы все закончилось? Боялся, что все раскроется, и поэтому думаешь, что год назад позволил ее убить?

– Я не боялся, что все раскроется.

– Значит, боялась Гвен?

– И Гвен не боялась, – Оливер потушил истлевшую сигарету и закурил новую.

Клео терпеливо молчала, ожидая продолжения, но Оливер не хотел продолжать. Ни в тот день, ни в ту неделю, ни в тот месяц… Сейчас, рассказывая Клео Вудворт о своем подозреваемом по имени Гирт Делавер, Оливер добрался до момента, когда встретился с патологоанатомом и увидел женскую руку с вывернутыми наизнанку суставами, и ему снова не хотелось продолжать…

– Ты веришь своему подозреваемому? – спросила Клео Вудворт.

Вместо ответа Оливер закурил и продолжил пересказывать услышанную от Гирта историю его жизни с Надин Торн, затем спросил, что Клео думает обо всем этом.

– Тебя интересует, может ли женщина делать в постели то, что делала Надин? – Клео Вудворт улыбнулась, давая понять, что это шутка. Детектив Оливер сдержанно улыбнулся в ответ. – Хочешь, чтобы я поговорила с подозреваемым? – спросила уже серьезно Клео. Оливер кивнул. Они вышли в коридор. Клео закрыла свой кабинет.

– Есть кое-что еще, – сказал ей Оливер, остановив возле комнаты для допросов. Клео терпеливо заглянула ему в глаза. – Я проверил отпечатки пальцев той странной руки…

– Мне казалось, ты сказал, они принадлежат Надин.

– Да, но… – Оливер огляделся, не желая быть услышанным кем-то еще. – Последнее упоминание о Надин Торн сделано более века назад.

– Что это значит?

– Не знаю.

– Может быть, ошибка?

– Слишком много ошибок и странностей. Тебе не кажется?

– Тебя так сильно взволновала уродливая рука, которую ты нашел, или же то, что кто-то мог убить женщину, которую любил?

– Давай не будем сегодня подвергать анализу меня, – Оливер примирительно улыбнулся. – У всех нас есть свои недостатки и свои достоинства. Просто поговори с подозреваемым и скажи мне свое мнение. У меня самого уже голова идет кругом от этого.

Оливер ушел в соседнюю комнату, наблюдая за допросом по монитору. Видеонаблюдение было безупречным. Звук громкий и четкий. Фильтры поглощали ненужные помехи. В кадре был стол и пара стульев. За спиной подозреваемого окно со стеклами, которые невозможно разбить. Стол и стулья вмонтированы в бетонный пол. Оливер увидел, как Клео Вудворт входит в комнату для допросов и подумал, что на экране она выглядит совсем не так, как в жизни. Видеокамера словно лишала ее тех немногих красок, что были в ней, обесцвечивала.

Оливер заметил два бумажных стакана с кофе в руках Клео. Она пропустила приветствия, подошла к столу, села на стул. Один стакан с кофе она подвинула Гирту Делаверу, другой взяла сама, затем достала из оставленной Оливером пачки сигарету, закурила, отпила кофе, выпустила к потолку струю дыма. Гирт около минуты недоверчиво смотрел на Клео, затем взял предложенный ему стакан кофе. Клео продолжала молчать, но напряжение снизилось. Это почувствовал даже Оливер. Он достал сигарету, собираясь закурить, затем подумал, что было бы неплохо тоже взять себе кофе, вышел ненадолго из комнаты, а когда вернулся, Гирт уже рассказывал Клео историю своей жизни. Но на этот раз в его воспоминаниях не было хаоса и сбивчивости. Клео вела его, заставляла говорить то, что ей нужно. И пусть вначале кажется, что речь идет совершенно ни о чем, в конце ты скажешь ей то, что она хочет. Оливер знал это, потому что нечто подобное она проделывала с ним. По крайней мере в первые месяцы их знакомства как пациент-терапевт. После все было иначе. Так думал Оливер… Хотел думать, хотя иногда ему начинало казаться, что их сближение было частью какого-то плана Клео. Их дружба. Их связь. Смог бы он узнать о Клео то, что узнал, если бы она не захотела этого? Наверное, нет.

Это произошло на третий или четвертый месяц их профессиональных встреч – Оливер уже не помнил точно. Он пропустил три встречи подряд. Пропустил осознанно.

– Считаешь свой случай особенным? – спросила Клео.

Оливер не ответил. Был вечер. В кабинете психолога сгущались тени. Горела лишь лампа на столе. Лампа, которая на прежних встречах была всегда выключена, словно Клео сегодня специально хотела подчеркнуть неформальность этой встречи.

– У каждого из нас есть своя история, – сказала она и попросила Оливера показать свои руки. Его костяшки были разбиты. Клео прикоснулась к его пальцам. – Я подписала твое разрешение заниматься оперативной работой. Я доверилась тебе. А что сделал ты?

– Подозреваемый хотел сбежать.

– Я говорила с твоим напарником. Ты вошел в дом первым. Никто не видел, что случилось, – теперь она касалась его свежих болячек на костяшках. – Ты выбил подозреваемому два зуба. Почему?

– Я все уладил.

– Я спросила не об этом, – Клео заглянула ему в глаза. Ее прикосновения волновали и сбивали с мысли. – Тебе ведь стало нравиться это? Сначала ты был болен и не отдавал себе отчет в том, что делаешь, теперь ты вспоминаешь об этом, и это начинает подчинять тебя.

– Подозреваемый хотел сбежать.

– И сколько раз ты ударил его?

– Не помню.

– Тогда скажи, после какого по счету удара подозреваемый уже никуда не бежал? Скажи, сколько ударов ты нанес ему после?

– Я пытался его остановить, догнать.

– Ты бил его в лицо. Как бы ты смог это сделать, если он бежал от тебя?

– Я не знаю.

– Тебе это нравится, – теперь ее ладонь лежала поверх руки Оливера. – Не бойся. Ты можешь доверять мне, – она снова заглянула ему в глаза. – Ты стал пропускать наши встречи, потому что тебе было стыдно?

– Я не знаю, почему продолжал бить его.

– Тебе это нравилось?

– Не знаю.

– Твоя жена говорит, что после ранения ты стал агрессивным.

– Ранение здесь ни при чем.

– Ты укусил ее.

– Она хотела заняться сексом. Когда я вышел из больницы…

– У нее остался шрам. Я видела. Не говори, что это было случайным возбуждением.

– Это не было возбуждением.

– Злость?

– Не знаю.

– Ты злился на нее за то, что она жива, а Гвен нет?

– Не знаю… Думаю, она была рада, что Гвен больше нет.

– Потому что она знала о вас?

– Подозревала.

– Она не знала.

– Что?

– Если бы знала, то я бы заставила ее сказать мне об этом. Но она не знала, – Клео выждала пару минут, давая возможность Оливеру обдумать услышанное.

– Это ничего не меняет, – тихо сказал он.

– Не меняет в тебе?

– Я тебя не понимаю.

– Гвен все равно останется мертва.

– Да.

– Скажи, когда ты работал с ней в паре, она часто избивала подозреваемых?

– Только тех, кто этого заслуживал.

– А ты?

– Только тех, кто этого заслуживал.

– Значит, тебе это не нравилось?

– Я этого не говорил.

– А Гвен? Ей нравилось избивать подозреваемых?

– Ты не работала на улице. Ты не знаешь, на что способны некоторые отбросы.

– Ты говоришь о Кассиусе Марке-младшем? Говоришь о том, кто застрелил Гвен?

– Думаю, они все на одно лицо.

– И причиняя им боль, ты представляешь, что так мстишь за Гвен.

– Да.

– И тебе нравится эта идея.

– Да.

– И ты получаешь от этого удовольствие.

– Да, – Оливер встал из-за стола, хотел уйти, но дверь была закрыта.

– Знаешь, моему отчиму тоже нравилось избивать меня.

– Что? – Оливер замер, все еще держась за дверную ручку.

– Мне было двенадцать, и он порол меня несколько раз в месяц за любую провинность. Мать считала это необходимым наказанием, но я уже тогда знала, что его возбуждает это, – на губах Клео появилась улыбка. – Можешь считать, что мать была права, а все остальное лишь больные мечты девочки-подростка. Возможно. Но сейчас мой отчим в тюрьме за изнасилование несовершеннолетней. Ей было двенадцать, как и мне тогда. Он сделал это после того, как развелся с моей матерью, два года спустя, – взгляд Клео устремился в глаза Оливера, в его мозг, в его мысли. – Если ты не остановишься, то когда-нибудь так же переступишь черту.

– Это не одно и то же.

– Почему? Потому что у тебя есть веские причины? У него тоже были веские причины. Моя мать, например, думала, что были. Я действительно была несносным ребенком. Но эти причины были лишь вершиной. Все остальное находилось глубже, – она выдержала тяжелый взгляд Оливера.

– Я тебе не верю, – тихо сказал он.

– Не веришь, что с тобой случится то же самое, или не веришь, что мой отчим порол меня и получал от этого удовольствие?

– Я думаю, ты это придумала.

– Почему?

– Потому что ты решила, что я болен, и хочешь вылечить меня.

– А может ты просто сам впервые за наши встречи понял, что болен и теперь боишься в это поверить?

– Боюсь? – Оливер нахмурился, затем рассмеялся. – Я так и знал, что все это очередная терапия! – он дернул несколько раз дверную ручку, надеясь, что замки не выдержат, выпустят его из комнаты. – Ну все, хватит. Это уже смешно! – Оливер обернулся.

Сбросив с плеч бретельки легкого платья, Клео стояла, повернувшись к нему обнаженной спиной. На бледной коже виднелись белые рубцы старых шрамов.

– Копия решения суда по делу отчима на столе. Можешь прочитать, если все еще не веришь мне, – она выждала минуту, затем оделась. Небольшая грудь на мгновение мелькнула перед глазами Оливера, отпечаталась в сознании крохотным розовым соском.

– Знаешь, в чем суть всего этого разговора? – спросила Клео, повернувшись к Оливеру лицом. – Безумие как вирус. Если ты долго находишься с зараженным человеком в одной комнате, то рано или поздно неизбежно заразишься сам. Поэтому нужно знать симптомы и бороться с ними, а не бежать от них, позволяя этому вирусу подчинять себя сильнее и сильнее.

– Хочешь сказать, что тебе тоже нравится пороть людей?

– Нет, но в какой-то момент мне начало нравиться, когда отчим порол меня.

– Ты была ребенком.

– Меня это возбуждало как взрослого, – Клео отвернулась. – Меня до сих пор это иногда возбуждает.

– И как ты с этим борешься?

– По-разному.

– Судя по голосу, получается не очень хорошо.

– По крайней мере, я не причиняю этим вред другим.

– Как это делаю я?

– И многие другие, – Клео отрешенно улыбнулась, открыла дверь. – Теперь можешь идти. А я пока выкурю пару сигарет и попытаюсь собраться, – она подошла к столу, стараясь держаться спиной к Оливеру. – Только сделай одолжение, пусть то, что я тебе рассказала, останется между нами.

– Хорошо, – Оливер смотрел на нее, на ее плечи. Щелкнула зажигалка. В повисшей тишине затрещал разгорающийся табак. Худые плечи Клео вздрогнули. – Ты плачешь? – растерянно спросил Оливер.

– Скорее злюсь.

– На меня?

– На себя.

– Потому что рассказала мне про отчима? – Оливер выждал пару минут, ожидая ответа, но ответа не было. – Знаешь, моя жена Биатрис тоже говорила, что меня сводит с ума моя безумная работа, – он достал сигарету, закурил. – Может, она действительно была права. И ты права. Безумие – это вирус. И мы все больны. Даже Гвен. Ей правда нравилось причинять боль задержанным. Вначале мне казалось это странным, но потом… я примирился. Тоже заразился этим. Это перестало казаться чем-то ненормальным. Словно бесплатный бонус за работу. Ты получаешь зарплату, ждешь заслуженную пенсию, а между делом удовлетворяешь темные желания, избивая подонков этого мира. Говоришь себе, что от этого станет только лучше: тебе, твоим детям, твоим близким.

Оливер бросил короткий взгляд на Клео Вудворт. Она еще стояла к нему спиной, но плечи ее больше не вздрагивали.

– Знаешь, как у нас с Гвен начались близкие отношения? – спросил он, словно Клео могла читать мысли и давно уже обо всем знала. Но Клео не знала. – Это было на третий год нашей работы вместе, – сказал Оливер. – Мы забрали подозреваемого прямо из офиса, где он работал. Он был невысоким и худым. Нам нужно было его признание. После всегда появляются эти чертовы адвокаты и спускают всю нашу работу в унитаз. Но подозреваемый упрямился. Время кончалось. Я злился. Гвен злилась. Мы отключили видеозапись. Гвен ударила подозреваемого. Затем еще раз и еще. Она не хотела бить его по лицу. По крайней мере после она сказала мне, что не хотела. Я услышал хруст сломанного носа. Подозреваемый охнул, побелел, затем неожиданно вскочил со стула и набросился на Гвен. Он сбил ее с ног и навалился сверху. Кровь из сломанного носа хлестала, словно из крана. Все было в крови: его лицо, одежда, Гвен, пол под ними… – Оливер закурил еще одну сигарету. – Спустя четверть часа мы занялись с Гвен любовью. Это было в служебном туалете. Никто из нас не понял, как это случилось. Вот мы пытаемся отмыться от чужой крови, а вот я уже жадно целую ее в разбитые губы. Все остальное было как помешательство. Безумно быстро. Безумно страстно. Мы не говорили об этом, пока все не повторилось. Потом еще раз и еще…

– Вас возбуждала чужая боль? – спросила Клео.

– Нас возбуждало причинять боль другим.

– Но не друг другу?

– Нет.

– Это хорошо, – она улыбнулась. – Хорошо, что ты начал понимать это. – Оливер кивнул.

В тот день ему показалось, что он обрел близкого друга, такого, каким была для него Гвен Тэйлор. Только на этот раз он не собирался превращать дружбу в интимную связь. Хотя и дружба эта получилась совсем не такой, как он ожидал. Словно где-то на подсознательном уровне они так и остались врачом и пациентом. Или же это для Клео он всегда оставался пациентом? Сейчас, наблюдая за тем, как Клео разговаривает с Гиртом Делавером, он невольно сравнивал этот разговор с теми, которые она ведет с ним самим. Оливер прибавил звук, чтобы лучше слышать ее мягкий бархатистый голос. С ней Гирт, казалось, успокоился. По крайней мере до тех пор, пока не дошел до минувшей ночи и рассказа об уродливой твари, пришедшей в его дом.

– И эти тени! – он вздрогнул, замолчал.

Клео дала ему пару минут, чтобы успокоиться, затем снова ненавязчиво вернула к рассказу, к моменту, когда Гирт побежал в гараж, чтобы взять топор. И слова твари… Вернее слова Надин. В последнем Оливер почти не сомневался. Если бы еще не эти чертовы суставы, вывернутые в руке Надин наизнанку, да запись в базе данных о том, что Надин живет более ста лет…

– Ну, что скажешь? – спросил Оливер, когда Клео покинула комнату для допросов, чтобы принести пару стаканов кофе и новую пачку сигарет.

– В его крови точно не было обнаружено наркотиков?

– Нет.

– А логичного объяснения той изуродованной руки нет?

– Нет.

– И какие химикаты он использовал, чтобы уничтожить тело, тоже не определили?

– Даже хуже, – Оливер показал ей запись в базе данных о Надин Торн. Клео долго смотрела на даты.

– Забавная ошибка.

– Это не ошибка. Я проверил.

– И что это тогда, если не ошибка?

– Не знаю.

Оливер повернулся к экрану, на котором камера в комнате для допросов показывала Гирта Делавера. Он не двигался, сидел за столом, закрыв руками лицо. Начинался вечер. Тучи затянули небо. В комнате для допросов сгустились тени.

– Думаешь, Гирт псих? – спросил Оливер.

– А ты думаешь, нет? – Клео улыбнулась. – Но если тебе важно, врет он или нет, то я полагаю, что он верит в свою историю. В обе ее части. И в ту, где Надин самая красивая женщина, которую он встречал, и в ту, где она – уродливая тварь, которую он разрубил на части, а после ее забрали тени.

– С ума сойти можно.

– Это просто работа, – Клео подошла ближе, чтобы лучше видеть на экране монитора Гирта Делавера.

Где-то далеко громыхнул раскат грома. Было слышно, как за открытым окном начался дождь. По экрану монитора пробежала череда помех. Белый снег исказил изображение. Образ подозреваемого остался неизменным, но тени в углах комнаты задрожали.

– Ты видел? – спросила Клео.

– Видел что? – Оливер повернулся к экрану.

Помех стало больше. Темнота в комнате для допросов ожила, начала подбираться к Гирту Делаверу. Он не замечал ее, закрывая лицо руками. Оливер нахмурился. Клео подошла ближе к экрану. За открытым окном сверкнула молния. Раздался гром.

– Ты тоже это видишь? – недоверчиво спросила Клео.

– Наверное, это какие-то искажения… – Оливер замолчал.

Сгустившаяся темнота нависла над Гиртом Делавером, выросла, словно гигантская пасть, готовая проглотить свою жертву. Гирт вздрогнул, обернулся. Небо за окнами прорезала еще одна молния. Свет во всем здании мигнул, испугавшись оглушительного раската грома. Белая рябь застлала экран монитора. В этот самый момент Гирт закричал. Оливер выругался и побежал открывать дверь в комнату для допросов. Заперто. Свет в участке погас.

– Наверное, электронные замки заклинило, – сказал он Клео, заставляя себя успокоиться. Из комнаты для допросов доносились истошные вопли Гирта Делавера. – Этот псих просто боится темноты. Просто…

Из-под двери вытекла черная жижа. Оливер снова выругался, ударил плечом в дверь, еще раз и еще. Петли сдались раньше замков. Дверь затрещала, упала внутрь комнаты, в темноту, в безумие. Оливер замер, размахивая руками, чтобы не упасть следом за ней. Ожившие тени пожирали Гирта Делавера. Оливер видел, как разлагается его плоть, слезает с костей, растекается по полу черной жижей.

– Господи, помогите мне! – закричал подозреваемый.

Оливер попытался вытащить его из этих оживших теней. Рука Гирта сжалась в его ладони, словно рука тряпичной куклы, внутри которой ничего нет. Кости стали жидкими. Кожа лопнула. Слизь брызнула Оливеру в лицо. Тени метнулись к его руке. Боль обожгла сознание. Оливер вскрикнул, отпрянул назад. Клочья теней прицепились к его пальцам, пожирали их. Клео увидела, как плоть лопается, обнажая кости, и спешно отпрянула назад. Крик Оливера смешался с криком Гирта Делавера. Но крик Гирта стихал, захлебывался. Включился резервный генератор. Вспыхнул свет. Тени зашипели, начали плавиться, как мгновение назад под ними плавилась человеческая плоть. Лохмотья тьмы оставили руку Оливера, упали на пол. В комнате для допросов вокруг тела Гирта тьма все еще шипела и извивалась. Но свет жег ее, уничтожал. На крики прибежали другие детективы, но они увидели только оставшуюся от тела Гирта Делавера черную жижу. Оливер стоял, прижавшись к стене, сжимая здоровой рукой свою изуродованную правую руку.

– Тебе нужно в больницу, – сказала Клео.

Он не услышал ее за встревоженными голосами коллег, лишь увидел лицо Клео – белое, как первый снег, синие губы дрожат, в больших глазах безумие.

– Что здесь, черт возьми, случилось? – спросил кто-то Оливера, увидел его руку, спешно отпрянул назад, сдерживая рвоту.

Оливер заставил себя обернуться, заглянуть в комнату для допросов. Клео прошла мимо него, остановилась в дверном проеме. Ее сердце то замирало, то начинало биться с неистовой силой, как в тот день, когда ребенком она посетила американские горки. Внизу живота холод сменялся онемением. Ноги были ватными. Мысли в голове путались.

– Ты видела? – спросил Оливер, тронул Клео за плечо, заставив обернуться. – Скажи мне, что ты видела это! – потребовал он.

Клео не ответила. В оставшейся от Гирта Делавера жиже что-то булькнуло. Кровавый пузырь вздулся, поднялся в воздух. Все, кроме Клео, предусмотрительно отступили. Пузырь достиг потолка и лопнул, забрызгав слизью стены. Клео вздрогнула, шагнула назад, вытерла лицо. Кто-то спросил, все ли с ней в порядке. Она кивнула.

– Вы не ранены?

– Нет.

– Что здесь случилось?

– Я не знаю, – сказала Клео и посмотрела на изуродованную руку детектива Оливера. – Нужно отвезти тебя в больницу, – сказала она.

– Может быть, подозреваемый как-то смог пронести то вещество, при помощи которого избавился от тела своей женщины? – начал выдвигать теории случившегося кто-то за спиной. Люди заполняли комнату для допросов, оглядывались, чертыхались…

Глава третья

Дом был большим и старым: заброшенный, затерявшийся где-то в спутанном клубке пыльных пустынных дорог. Пастбище Гэврила осталось далеко позади, но Габриэла не знала, есть ли здесь другие твари, другие хозяева двуногой пищи. И не почувствуют ли они близость соперника? Пусть еще и такого крохотного, как Эмилиан. Но в большом городе спрятаться будет сложнее. Эмилиан сказал, что твари выбирают густонаселенные места, выбирают города, где люди могут пропадать каждый день и никто не заметит этого. А здесь, в пустыне, даже если найдется крохотный город, то все жители будут знать друг друга. Конечно, прятаться здесь тоже не самый лучший вариант, но ведь они прячутся не от людей, а от древних тварей и их слуг. Прячутся от того, о чем никто не знает, что скрыто от смертных тьмой, тенями, слугами бессмертных.

В доме, где остановилась Габриэла, не было света. Вода в трубах была ржавой. Каждый раз, когда Габриэла открывала кран, внутри дома что-то грохотало, ухало, скрежетало, словно сам дом уже давно отправился на покой и теперь пытался прогнать незваных гостей. Пыльную машину Габриэла оставила в полуразвалившемся амбаре за домом, чтобы нельзя было увидеть с дороги. За ту неделю, что они были в пути, Эмилиан подрос. Вначале Габриэла пыталась кормить его, как обычного ребенка, но Эмилиан отказывался принимать человеческую пищу.

– Ты ребенок и должен подчиняться мне! – разозлилась Габриэла.

Эмилиан заплакал. Она накормила его смесью для грудного младенца. Его вырвало. Купила для него йогурт. Его снова вырвало. На третий день их бегства Эмилиан выглядел так, словно был тяжело болен. Он не рос, не разговаривал. Лежал на заднем сиденье их старой машины и едва дышал. Все его тело было покрыто потом. Синие губы дрожали. Габриэла свернула к обочине и долго смотрела на ребенка, не зная, что делать. Он умрет. Умрет у нее на руках! Она прокусила до крови губы, но не заметила этого. Ребенок затих. Габриэла позвала его по имени. В голубых глазах не было жизни. Лишь голод и смерть. Габриэла подумала, что сейчас все закончится, и она никогда не простит себя. Затем в голове у нее появилась мысль, что она может накормить Эмилиана иначе, дать ему пищу, которую никогда не сможет принять обыкновенный ребенок. Она не знала, принадлежит эта мысль ей или же ее продиктовал Эмилиан.

– Тебе нужна кровь, да? – спросила Габриэла. – Без крови ты умрешь?

Она долго вглядывалась в глаза Эмилиана. Вглядывалась до тех пор, пока сомнения не ушли. Или же их вытеснили желания странного голодного ребенка? Габриэла взяла его на руки, прижала к груди. Сознание, казалось, помутилось. Мир бешено вращался перед глазами. Габриэла заплакала. Заплакала от безнадежности. Заплакала от отвращения. Порезать руку. Порезать свое тело. Накормить умирающее дитя. Мальчик у нее на руках задрожал. Ночь скрывала детали, но Габриэла знала, что ребенок меняется, словно под этой невинной оболочкой живет кто-то другой. Она зажмурилась, сильнее прижала его к своей груди, думая, что сейчас все закончится, что это предсмертные судороги. Но ребенок не умер. Боль обожгла левую грудь чуть выше соска. Зубы ребенка стали тонкими, как иглы. Они прокололи кожу, проникли глубоко в плоть. Выступившая кровь пропитала кофту.

– Господи! – Габриэла зажмурилась.

Тело била мелкая дрожь. Эмилиан прижался губами к пропитавшейся кровью ткани. Габриэла не двигалась, слушая, как жадно чавкает младенец, пытаясь насытиться, сопит, сосет окровавленную ткань, хнычет.

– Подожди, – сдалась она, неловко расстегнула кофту, обнажила прокушенную грудь. – Вот. Так тебе будет удобнее, – она снова зажмурилась.

Зубы-иглы неловко впились в мягкую плоть. Затем еще раз и еще. Ребенок адаптировался, приспосабливался. С каждым новым укусом его зубы-иглы проникали все глубже и глубже. Габриэла стиснула зубы, чтобы не закричать. Отвращение и боль смешались. Еще несколько неглубоких укусов. Зубы-иглы замерли, погруженные в плоть, затем челюсти Эмилиана начали сжиматься, вонзая зубы все глубже и глубже в тело Габриэлы, выдавливая стон. Кровь заструилась из ран. Боль утихла. Боль Габриэлы. Голод утих. Голод Эмилиана.

Он наелся и заснул. Его клыки исчезли. Немота ушла. Габриэла дрожала, пытаясь собраться. Правая грудь болела. Желудок сжимался от отвращения. Но ребенок был жив: лежал на заднем сиденье и спал. Габриэла подошла и посмотрела на него через стекло. Самый обыкновенный ребенок, мальчик с голубыми доверчивыми глазами. Мальчик, которому она обещала, что позаботится о нем. Обещала спасти его от Гэврила и его слуг. От теней. От смерти. Мальчик, которому она дала жизнь. Который никогда бы не появился на свет без нее. Так разве она не обязана заботиться о нем, разве она не несет теперь ответственность за его жизнь? Габриэла заставила себя не думать о его метаморфозах, зубах-иглах, голоде. «Ребенок. Это просто ребенок». Она села в машину и попыталась заснуть.

Утром Эмилиан проснулся раньше и разбудил ее. На его розовощеком детском лице сияла улыбка. За ночь он подрос. Теперь ему было пять-шесть лет. Прокушенная грудь болела, но Габриэла упорно заставляла себя не замечать этого, как заставляла себя не спрашивать Эмилиана, как часто ему нужно питаться. Они просто ехали куда-то. Просто жили. Вдвоем. Он и она. Странный ребенок и не менее странная мать. Все остальное можно было игнорировать. Нужно было игнорировать.

– Мне не нравятся пустыни, – сказал Эмилиан, когда к дороге подступили пески и сухие выжженные солнцем земли. – В пустынях нет жизни.

– В пустынях нет пастбищ, – сказала Габриэла.

Эмилиан долго молчал, затем осторожно согласился, признавая, что сейчас не готов к встрече с сородичами.

Они миновали несколько крохотных городов, двигаясь вечерами. Солнце утомляло Эмилиана, лишало сил. Об этом Габриэла тоже старалась не думать. Пока они передвигаются, они в безопасности – вот во что хотела верить она. Но пустыня не могла тянуться вечно. Когда-нибудь она закончится. И что тогда?

Габриэла выбрала неприметный заброшенный дом на окраине очередного крохотного города. За домом находился амбар с сорванной ветром крышей, но в этом амбаре можно было спрятать машину. Комнату для жилья Габриэла выбрала так, чтобы окна выходили на пустыню, и ночью с дороги невозможно было увидеть свет десятков свечей, купленных Габриэлой в местном магазине. Так же ей пришлось купить старый примус. Торговец-индеец долго хмурился, не понимая, зачем белой женщине примус, но затем решил, что это не его дело. Старик-продавец в пыльном магазине на главной улице города оказался более любопытным. В какой-то момент он решил, что где-то уже видел Габриэлу. Она насторожилась, подумала, что сейчас старик вспомнит телепередачи и газетные статьи о генетиках, но он лишь попытался вспомнить, кому из жителей города Габриэла приходится родственницей. Габриэла свела все в шутку, не давая четкого ответа. Кроме примуса и свечей она купила одеяла и еду, которую можно хранить без холодильника. Эмилиан ждал в машине, прячась от солнца, изучая мир через ветровые стекла.

– Ваш сын? – спросил Габриэлу старик-продавец. Она вздрогнула, но тут же заставила себя собраться, спешно закивать головой. – Симпатичный мальчик, – старик улыбнулся, демонстрируя вставные зубы, и предложил стопку старых комиксов и несколько пыльных книг.

– Не думаю, что у меня есть деньги, чтобы купить все это…

– Это бесплатно, – старик улыбнулся шире. – Все равно их уже никто не купит, и мне придется выкинуть все эти книги и журналы на свалку, а так… – еще одна улыбка. – Когда-то мои дети были такими же маленькими. Они зачитывали до дыр все эти забытые комиксы, так что…

Габриэла поблагодарила старика и спешно вернулась в дом, надеясь, что никто не видел, как она свернула с пустынной дороги. Кондиционер в машине не работал, и в салоне было невыносимо душно, но Эмилиан настойчиво просил Габриэлу не открывать окна. Он вспотел и был бледен. Габриэла не знала, что было причиной этого: голод или палящее солнце. Не знала, да и не хотела знать.

– Мы будем здесь жить? – спросил Эмилиан ближе к полуночи, когда они зажгли свечи и застелили кровати.

– Тебе не нравится? – Габриэла готовила себе скудный ужин.

– Нравится, – сказал Эмилиан. – Здесь тихо и спокойно, – он огляделся по сторонам. – Особенно ночью.

– А твой голод? – спросила Габриэла. Она не хотела задавать этот вопрос, но мальчик слабел на глазах. Габриэла попыталась вспомнить, когда он питался в последний раз, но так и не смогла.

– Я могу подождать с едой еще пару дней, – сказал Эмилиан.

– Пару дней? – Габриэла окинула его внимательным взглядом. – Ты плохо выглядишь.

– Но ведь я еще жив.

– Да… – Габриэла нахмурилась, качнула головой. – Нет. Так не пойдет, – она позвала его к себе, усадила на колени. – Вот, – Габриэла обнажила правую грудь. – Можешь укусить меня. Не хочу смотреть, как ты медленно угасаешь.

Она закрыла глаза, не желая видеть происходящие с ребенком метаморфозы. Боль полоснула сознание острым ножом. На этот раз укус был всего один, но Габриэла не смогла сдержать крик.

– Все нормально. Можешь продолжать, – сказала она Эмилиану, хотя он и не собирался прерываться.

Раны, оставленные им, затягивались быстро и почти никогда не гноились. Утром, закрывшись в ванной, Габриэла обследовала свою правую грудь перед старым, треснувшим посередине зеркалом и решила, что в следующий раз даст Эмилиану другую грудь. «В следующий…» – она насторожилась, словно ребенок мог читать ее мысли, мог видеть все желания, все страхи и тревоги. Приоткрыв дверь, Габриэла выглянула из ванной. Эмилиан сидел на кровати и листал комиксы.

– Хочешь, я научу тебя читать? – предложила Габриэла.

Мальчик встретился с ней взглядом и протянул комикс. Учился он также быстро, как и рос. В какой-то момент Габриэле показалось, что он умел читать, лишь притворялся, чтобы не обидеть ее, но она тут же отбросила эту мысль.

На вторую неделю жизни в заброшенном доме у них появилась компания. Белый котенок пробрался в гостиную и разбудил их своим жалобным мяуканьем. Эмилиан проснулся раньше Габриэлы.

– Можно я оставлю его себе? – спросил он, наблюдая, как котенок жадно пьет налитое ему молоко.

Габриэла кивнула, долго смотрела, как Эмилиан играет со своим питомцем, затем все-таки решилась и спросила, не может ли он вместо ее крови питаться кровью животных.

– Тебе не нравится кормить меня? – растерянно спросил мальчик.

Габриэла смутилась, попыталась подобрать нужные слова, чтобы объяснить ему свои сомнения и желание, чтобы он питался кровью животных, но так и не смогла.

– К тому же мне нужна только человеческая кровь, – сказал Эмилиан, словно прочитав ее мысли. В его глазах была обида. Стыд заставил Габриэлу покраснеть.

– Нет. Ты неправильно меня понял! – она сбивчиво начала извиняться. – Мне нравится тебя кормить. Правда. Вот… – Габриэла спешно обнажила грудь. – Можешь есть, сколько хочешь, – она улыбнулась.

Эмилиан не двигался: стоял, продолжая гладить белого котенка, и смотрел на ее обнаженную грудь, заставляя смущаться и краснеть еще сильнее.

– Я могу подождать с кормежкой, – сказал наконец Эмилиан.

Габриэла не знала, далось ему это решение с трудом или нет, но она могла поклясться, что видела, как в нем начинали зарождаться метаморфозы. Тело готово было измениться, поддаться инстинктам, но он смог побороть свою чудовищную природу. Котенок спрыгнул с рук Эмилиана и побежал в гостиную. Мальчик вскрикнул и побежал за ним. Габриэла спешно прикрылась, но еще долго думала о том, что случилось, и тешила себя надеждой, что Эмилиан когда-нибудь сможет стать обыкновенным ребенком. Почти обыкновенным…

Шериф Лари Вэлбек. Он появился внезапно. Встретил Габриэлу в городе и попросил уделить ему пару минут. От него пахло мятной жвачкой, сигаретным дымом и дешевым одеколоном. Ему было чуть больше сорока. Высокий и худощавый, с солдатской выправкой и желтыми, маленькими как у крысы зубами. Он сказал Габриэле, что знает о том, где она живет. Сказал, что наблюдает за ней последнюю неделю. Проверил ее документы, затем документы на машину.

– От кого вы бежите? – спросил он, заглянув Габриэле в глаза.

– Бегу?

– Вы молоды, у вас достаточно взрослый сын, старая машина…

– Если вы позволите, то я уеду сегодня же, – голос Габриэлы дрогнул.

Она нервничала, хотела сейчас же запрыгнуть в машину, забрать Эмилиана и умчаться прочь. Но ей не удастся сбежать. Не так просто. Нет. Габриэла спешно попыталась придумать достоверную историю. Хоть какую-нибудь историю.

– Вы ведь прежде жили в большом городе? – спросил шериф. Габриэла кивнула. – Почему уехали? Почему поселились в доме, где нет даже света? Вас кто-то преследует?

– Да.

– Отец ребенка?

– Что?

– Не бойтесь. Я видел подобное. Вы не исключение из правил. Если бы каждой женщине везло с выбором мужчины, то этот мир был бы раем.

– Да.

– Он вас бил?

– Угрожал.

– И поэтому вы ушли?

– Иногда мне кажется, что от этого уйти невозможно, – Габриэла все еще не могла врать, лишь изменяла факты.

Шериф сказал, что когда-то у него тоже была жена, которая ушла, пока он был на службе в другой стране. Сказал, что ему нравятся маленькие города. И еще много-много ненужной для Габриэлы информации. Затем как-то неожиданно он предложил Габриэле поужинать.

– Что? – растерялась она. – Я думала, меня арестуют за то, что я живу в чужом доме.

– Дом этот никому не нужен, – шериф улыбнулся. – Можете оставаться там сколько угодно. Это маленький город в большой пустыне. Вы никого не потесните.

– Понятно, – Габриэла попятилась к своей машине. Шериф начал пугать ее как мужчина. Он был неприятен ей. Особенно его запах. И еще эта привычка что-то жевать. Жевать и сплевывать.

– Так я заеду за вами в семь? – спросил шериф.

– Конечно, – Габриэла заставила себя улыбаться.

– А завтра мы поговорим о том, чтобы подключить вам свет.

– Конечно, – Габриэла еще раз улыбнулась.

Она ехала к Эмилиану и уже мысленно собирала вещи. Снова бежать. Но куда? Габриэла свернула с дороги к старому дому. А что если они с Эмилианом действительно смогут остаться в этом городе? Вдали от пастбищ и шумных городов. Габриэла представила шерифа, его улыбку, его мелкие крысиные зубы, его взгляд. Разве жизнь Эмилиана не стоит одного ужина?

Габриэла вышла из машины. Полуденное солнце припекало. Эмилиан спал. Котенок лежал рядом, послушно дожидаясь, когда проснется хозяин. Габриэла приготовила себе обед, приняла душ. Она передвигалась по дому осторожно, стараясь не разбудить Эмилиана. «Я вернусь раньше, чем он проснется», – говорила она себе, хотя подсознательно была готова остаться у шерифа на ночь, если он проявит настойчивость.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.