книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Наталья Колесова

Сказки Волчьего полуострова. Король на площади

Часть первая. Художница

Глава 1. В которой Человек С Птицей рассказывает про улов

– И какой сегодня улов, Король? – спросила я.

Король, усевшийся рядом со мной, с показным кряхтением вытянул длинные ноги. В клетке рядом с ним возбужденно чирикала и прыгала по жердочкам серая невзрачная птичка, с которой Король не расставался. Я так и не смогла выяснить, какой Джок породы, но пел он будто кенар, а то и вовсе соловей.

Король вздохнул:

– Целый день проболтался, ноги гудят, а всего-то парочка жалоб – на нерадивого мужа да на судью-мздоимца…

– И впрямь, нет бы молодая вдовица опять подробненько рассказала про приставания соседа бесстыжего! – поддразнила я.

Король дернул бровью, блеснул под темными усами белозубой усмешкой.

– Хоть за людей порадоваться!

Я укоризненно качнула головой.

– А вдруг она женщина честная?

Король откровенно расхохотался:

– С такой-то грудью? Да с такой б… таким блеском в глазах?

И этакой грудью она норовила к нему ненароком прижаться. Ну, тому всегда можно найти объяснение – в базарный день на площади толчея, то пихнут, то голова от суеты закружится. А Король у нас мужчина видный…

Король точно прочел мои мысли, улыбнулся быстрой улыбкой – от прищуренных глаз морщинки лучами. Откачнулся назад, оперся на локти, рассматривая мой рисунок.

«У нас» – потому что за несколько месяцев, проведенных на площади, я начала относиться к ее обитателям как к разношерстным, разновозрастным, то ближним, то дальним, но соседям по дому. А соседей и родственников, как известно, не выбирают. С Королем же я познакомилась не так давно, хоть и слыхала о Человеке С Птицей, который выслушивает чужие горести, и оттого они якобы уменьшаются… Бродячий исповедник? Или лекарь душ?

Ни на исповедника, ни на врача Король не тянул. Долговязый, заросший темной щетиной, взлохмаченный, одежда – добротная, но изрядно помятая и пыльная. Лишь клетка Джока всегда оставалась чистой, прутья блестели на солнце, как полированное серебро.

Благодаря Джоку мы и познакомились.

… Я подняла глаза, когда серая маленькая птица вспорхнула на мой этюдник. Наклонила голову, рассматривая меня то одним, то другим черным глазом. Нерешительно чирикнула. Прикормленная? Ручная? Я осторожно протянула палец – птичка тут же, словно того ожидала, перепорхнула на него, проворно пробралась по руке на плечо и принялась щипать меня за волосы и ухо. Я, посмеиваясь и жмурясь, осторожно отпихивала сверх меры общительную птицу, когда услышала свист и зычное:

– Фью! Джок! Джок! Фью! Где ты, койкас[1] тебя побери!

Сквозь базарную толпу стремительно пробирался рослый мужчина. Птица неожиданно издала звучную и сложную трель. Мужчина остановился прямо передо мной, уперши кулаки в бока. В одной руке его была клетка.

– Вот ты где! – произнес, нисколько не понизив голос. Перевел синие глаза на меня, сказал раздраженно: – Отдай мою птицу!

Я с неприязнью покосилась на клетку.

– Птицелов?

– Хозяин, – отозвался незнакомец. И тут же доказал это, издав переливчатый сложный свист – ничуть не хуже своей птицы. Пернатый послушно вспорхнул ему на плечо, а потом и в распахнутую дверцу клетки. Наверное, в неволе было ему привычно и уютно. – Ну вот, – мужчина захлопнул дверку и довольно забарабанил пальцами по прутьям. Глядел на меня уже с любопытством. – Не видел тебя раньше, художница!

– Да и я тебя тоже, – отозвалась я.

– Что рисуешь?

Он обогнул этюдник, наклонился, разглядывая набросок. Я раздраженно отодвинулась, когда прядь его темных волос коснулась моей щеки.

– Ну да, давай еще размажь мне краски своим длинным носом!

– Не размажу, – серьезно пообещал он. Выпрямился и так же тщательно оглядел меня. В подробностях. Хотя что там рассматривать особо: светлые волосы узлом, веснушки на носу, глаза серые, губы неяркие, подбородок круглый; белая косынка поверх синей блузы, немаркая юбка да удобные башмаки…

– Хорошо! – заключил Человек С Птицей.

Я вздернула подбородок.

– Я хороша – или рисунок?

– Все хорошо! – твердо заявил он и ушел, пересвистываясь со своей птицей.

С того дня со мной перестала скандалить торговка рыбой: мол, я заняла ее место, хотя на полуразвалившемся крыльце до меня никто не сидел; мальчишка-булочник теперь подносил сдобу с пылу с жару, а ведь раньше его было не дозваться; а горшечник даже вылепил для моих красок маленькие плошки…

Раз Король одобрил меня, так тому и быть!

– Ты что, здесь главный? – допытывалась я. – Может, ты дань собираешь и потому решаешь, кому на площади быть, а кому нет?

Тот смеялся – он часто и охотно смеется.

– Конечно, главный, я же – Король!

Прозвали его так за сходство с королевским профилем, отчеканенным на монетах: правда, у того нижняя губа побрезгливее да нос попородистей. И прическа дивными локонами. Впрочем, если хоть часть рассказов о доблестных предках нынешнего короля Силвера правда, то минимум каждый десятый в Ристе должен походить на его величество. Да еще Кароль в подражание своему государю завел себе певчую птицу. Правда, он уверяет, что это, наоборот, Силвер у него собезьянничал…

– Да просто мое имя Кароль. А потом переиначили, а я и не противился!

– Гляди, услышат кличку стражники, греха не оберешься, – предостерегла я.

Кароль-Король насмешливо улыбнулся, соглашаясь:

– И да, и в тюрьму меня за оскорбление его королевского величества! Характер-то у него премерзкий!

Я промолчала. Мнения и в Ристе, и за пределами страны были противоречивыми, поговаривали о нраве королевском мрачном и вспыльчивом. А уж когда, не доехав в свадебном поезде даже до столицы, сбежала его невеста из сопредельного княжества, слухи просто полыхнули пожаром: ох, недаром девица сбежала, а то и вовсе утопилась (со скалы сбросилась, яду приняла)! Правда, были и те, что короля жалели – все больше сердобольные женщины, – поговаривали, что невеста сама была беспутная да вздорная, не иначе как с полюбовником сбегла, и на что нам, скажите, такая королева, а королю – супруга?

Только боги знают, как сам король принял известие о побеге нареченной, но в монастырь не ушел, войну Нордлэнду за неслыханное оскорбление не объявил – и то сказать, несостоявшийся тесть, схватившись за голову, вместе с ним организовал честнейшие поиски, да только девица словно в воду канула… Может, и впрямь в воду? А нрав свой буйный король выразил лишь в том, что устраивал внезапные набеги-проверки на военные гарнизоны, на королевские заводы да на зажравшихся глав провинций. Так что стенали и роптали теперь военачальники да управляющие, а простой люд толковал, что не так уж вредно для него (народа) королевское безбрачие…

Кароль-Король появлялся непредсказуемо: то неделями отсутствовал, то чуть не каждое утро на площадь заглядывал; то на минутку, то целыми днями неподалеку со своей птицей пересвистывался. Хотя, конечно, больше с людьми разговаривал – всегда находился тот, кто хотел с ним поделиться наболевшим. А если не было такого, так Король выискивал собеседника сам.

А когда не находил, приходил смотреть, как я рисую.

Хотя народ во Фьянте куда темпераментнее и говорливее, чем здесь, в Ристе, но времена учебы в Школе уже давно миновали, и я успела отвыкнуть, что у меня за спиной толкутся, назойливо комментируют, да еще и подсказывают, какую «красочку» положить следующей.

Кароль не мешал. Иногда, увлекшись, я забывала о его присутствии, как и не замечала ухода. Когда же я отдыхала, рисуя портреты или заказные «картинки», мы разговаривали о том о сем, и это настолько вошло в привычку, что иногда мне даже не хватало нашей ленивой беззаботной болтовни.

Поначалу Король, как и остальные обитатели площади, пытался разузнать обо мне побольше. Я отмалчивалась и отшучивалась: мол, не столько у меня в жизни горестей, чтобы он тратил на них свое золотое время. Король отступился – но, кажется, лишь до поры.

* * *

Дама Грильда и не подозревала, что старый знакомец завернул проведать ее не просто так. Но раз тот охотно и сочувственно выслушал перечисление и симптомы всех ее многочисленных хворостей, у Грильды улучшилось настроение, и она продолжила свою болтовню дальше. Дошла и до бедняжки-художницы, снявшей комнату наверху. Слишком молода для вдовства. Овдовела недавно, потому и слова не вытянешь про мужа-бедняжку. Только и сказала, что был он художником и слаб здоровьем, а она при нем помощницей. Сразу видно, не из простых, ученая, чистоплотная, вежливая, тихая и платит в срок. Что еще требуется, правда?

Он подозревал, что Грильде требуется как раз большего: чтобы тихая вдовушка разговорилась наконец, поведала свою родословную до седьмого колена, да как она познакомилась с бедняжкой мужем, да сколько людей было на свадьбе и почему у них не случилось деток, как он умирал и как она, рыдая горько, шла за гробом… И искренне зауважал художницу: держаться так стойко под непрерывным натиском Грильды неделю за неделей, месяц за месяцем – для этого нужно иметь поистине железную волю! Вот почему она так умело и ловко ускользает от его вопросов!

Ему нравилось смотреть, как Эмма рисует. Его вообще привлекали люди, умеющие делать то, чего не умеет он сам, – пусть то дар богов или искусство, развитое годами усердной работы. А здесь нравилось и что художница делает, и как она это делает. Как морщинка пролегает между строгих пепельных бровей, как Эмма закусывает нижнюю губу, как раз за разом убирает выбившуюся из тугого узла пушистую прядь, не замечая, что марает краской лицо…

А еще она напоминала ему птицу. Настороженную птицу, наблюдающую за тобой ясными светлыми глазами, готовую вспорхнуть от твоего неосторожного движения. Или неосторожного вопроса.

Но с птицами он умеет обращаться. И с певчими, и с ловчими. И даже с дикими лесными. Сумеет приручить и эту.

Только не надо торопиться…

Глава 2. В которой обнаружено место монаршего отдохновения

– Как ты этого добилась?!

Кароль был потрясен.

Он смотрел, как, сморкаясь, непрерывно ругаясь и сыпля междометиями, шел по площади старый моряк Джорджия. Старик то и дело спотыкался, потому что нес перед собой картину и не отрывал от нее мокрых глаз.

– Дак… что же это… койкас и присные его… оно… вот же оно… ах ты ж, проклятая ты баба!.. – доносилось до нас.

Я осторожно повела плечом, потом шеей. Когда Джорджия стиснул меня в объятиях, что-то во мне непоправимо хрустнуло и никак не желало возвращаться на место. Я даже не могла как следует вздохнуть.

– Я просто написала для него картину.

– Угу. И из-за этого «старая соль»[2], пират и контрабандист, плачет, словно дитя! Что ты ему такого нарисовала?

– Ничего особенного. Ночь. Море. Корабль.

Я начала складывать кисти и краски. Все равно работать сегодня не смогу: картину я писала до самого рассвета. Король бросил взгляд на мои дрожащие руки – прекрасно, теперь он решит, что я по ночам глушу наливку своей почтенной хозяйки! Молча забрал у меня этюдник. Покушался и на сумку – тут уж я не отдала, никому не доверю драгоценные краски и кисти, стоившие мне целое состояние.

Джок, ехавший в клетке на плече хозяина, беззаботно насвистывал, мы же шли молча. Чувствуя себя снулой, а то и подчистую выпотрошенной рыбой, я глядела под ноги, мечтая лишь побыстрее добраться домой… то есть до дома дамы Грильды. И потому не заметила, что мы свернули не туда.

– Сядь, – сказал Кароль.

Я подняла голову и удивилась:

– Где это мы?

Широкий парапет отгораживал от крутого обрыва небольшую, выложенную булыжником террасу с единственной каменной скамьей. Над ней нависали упругие ветви золотого дождя и пышные купы сирени… прекрасное цветовое сочетание, я даже прикинула, какие краски в какой пропорции смешать для получения такого эффекта. Подняв голову, обнаружила выше по склону террасы старого Королевского парка, обрезанные поверху серой дворцовой стеной. Проследив мой взгляд, Кароль улыбнулся.

– В моих садах, разумеется. Где еще монарху искать уединения и отдохновения? Присядь и ты.

– Послушай, Кароль, я очень устала и…

– Так отдохни. – Мягко надавив на плечи, он усадил меня на скамью. Со вздохом я подчинилась и обнаружила, что скамья удивительно удобная. Кароль поставил рядом со мной клетку со своим драгоценным Джоком и нырнул в цветущие заросли.

– Кароль, но это не смешно!

– Сиди спокойно, никто сюда не придет! – И только ветки закачались.

Я ответно качнула головой и огляделась. И впрямь следов пребывания людей здесь не наблюдалось. Лишь птичий помет на парапете да осыпавшиеся подсохшие цветы под ногами. От взгляда вперед у меня перехватило дыхание: с такой точки Рист я еще не видела, а уж, казалось бы, за несколько месяцев обошла весь город вдоль и поперек! Неровная подкова кобальтовой бухты с кажущимися отсюда игрушечными кораблями; желтоватые скалы с прилепившимися к ним красными черепичными крышами белых домов, бесконечными мостиками, балкончиками и террасами; поверху – волны и уступы городских улиц, а внизу – туманно-синий бархат моря, соединяющийся на горизонте с голубым шифоном неба…

Вернувшийся Кароль застал меня навалившейся на парапет и пожирающей взглядом мою будущую картину. Произнес с легким удивлением:

– Как, ты еще не начала делать наброски?!

– Так ты специально привел меня сюда – показать бухту?

Опять эти выразительные смешливые морщинки – пожалуй, лучше всего они могут удаться в угле…

– Просто решил поделиться с тобой кусочком меня!

– А… – и я прервала себя, принюхиваясь: из его сумки струились умопомрачительные запахи. – Что это там у тебя такое?

Подмигнув, он театрально медленно извлек кусок завернутого в холст пирога, глиняный горшок с жирной горячей похлебкой и пару деревянных ложек.

– Откуда?!

Кароль мотнул головой наверх.

– Ах ты… проныра! Свел дружбу с какой-нибудь дебелой дворцовой поварихой?

– Молчи и ешь, – велел Кароль. – Тебя-то дебелой назовут не скоро!

– И слава богам, – пробормотала я, погружая ложку в густую похлебку.

А наш Король неплохо устроился: наверняка в Ристе найдется немало женщин, питающих слабость к сладкоречивому Человеку С Птицей! Тут еда, там ночлег, пара-тройка монет на площади… И тихое чудесное место для «отдохновения».

Придержав ложку, я вскинула глаза. Кароль сидел, вытянув длинные ноги и вперив задумчивый взгляд в горизонт. «Поделиться кусочком меня». А ведь он впервые не расспрашивал, а что-то рассказал о себе. Показал…

– Спасибо тебе, добрый человек, накормил, напоил, – шутливо сказала я, отодвигая пустую посуду. – Какую плату теперь потребуешь?

Кароль встрепенулся, повернулся и устремил на меня столь же задумчивый взгляд. Я вопросительно вскинула брови.

– Итак?

– Ты сможешь нарисовать для меня все это? – спросил он неожиданно.

Я опять навалилась на парапет, рассматривая бухту.

– Ее можно писать бесконечно – на рассвете, на закате, ночью, в шторм и в знойный безветренный полдень… Но зачем? Ведь в любой момент ты можешь увидеть бухту и без моих картин.

Кароль улыбнулся.

– Но когда-нибудь я стану слишком старым, чтобы подняться сюда. А мне захочется увидеть ее вновь и, может быть, всплакнуть, как плакал сегодня Джорджия…

Я вздохнула. Ясно. Все тот же вопрос, только заданный более длинным и окольным путем. Ну что ж, за этот прекрасный обед, а пуще – за этот прекрасный вид – я могу и ответить тебе, Человек С Птицей…

– Я нарисовала его воспоминание.

Кароль поощрительно молчал, и я продолжила:

– Джорджия как-то рассказал мне о штиле в южных морях: полнолуние, светящееся море, одинокий корабль… А наутро разыгрался шторм, сгубивший чуть ли не половину экипажа. Этот рассказ долго не отпускал меня… потом рассказ превратился в картину. И вот несколько ночей назад я встала и натянула холст… И закончила. Сегодня.

Кароль помолчал, разглядывая меня.

– То-то я смотрю, ты на привидение похожа… Не ела, не спала?

Я пожала плечами.

– Ну почему же… Что-то безусловно ела. И спала. Иногда. Мой учитель называл это одержимостью.

– Учитель?

– Мастер Гилмор из Художественной школы во Фьянте.

– Ты училась во Фьянте? Но это же стоит целое состояние! – ужаснулся Кароль.

Я засмеялась.

– Да много ли школяру надо? Кусок хлеба да глоток родниковой воды! Ну, еще крыша над головой во время ливня. А так… Если кто-то из мастеров выбирает себе ученика, тот обучается бесплатно.

– Тебя выбрал мастер по имени Гилмор? И там же ты познакомилась со своим мужем?

Я помолчала. Бедный-бедный Пьетро. А ведь мы были тогда счастливы: юные, беззаботные, впервые хлебнувшие пьянящий воздух свободы, гордые и удивленные собственным Даром…

– Да, – кратко сказала я. – Он уже тогда был болен. Чахотка.

Кароль сочувственно качнул головой, понимающе прищелкнул языком – и я даже не успела заметить, как начала рассказывать о тех бесконечных и быстротечных днях, заполненных солнцем и смехом, пропитанных запахами красок, моря, цветов и спелых фруктов. Два года – всего два года моей жизни! – а кажется, их хватит, чтобы весь век мечтательно перебирать жемчужины драгоценных воспоминаний…

Даже Джок притих, сидя на своей жердочке и глядя на меня то одним, то другим поблескивающим глазом.

– Ты была там счастлива?

– Да…

И когда успел наступить вечер? И отчего это я так разговорилась? В первый раз поддалась обаянию Кароля – одного из тех редких людей, кто умеет по-настоящему слушать. Надеюсь, что и в последний – слишком уж это неожиданно… И опасно.

Кароль скрестил на груди руки и уставился невидящим взглядом на солнце, погружавшееся в море. Произнес веско, как будто вынес решение суда:

– Я не могу вернуть тебя в те дни, не могу оживить твоего мужа, но у тебя по-прежнему остается твой талант.

И самообладание. Дар и самообладание – вот что неустанно повторял нам Гилмор. Дар, слава небесам, меня не покинул, а вот самообладание… Последнее, как я уже убедилась, могло испариться в самый неподходящий момент.

Я слегка улыбнулась.

– Да, и он кормит меня. Хвала гостеприимному королю Силверу, распахнувшему двери торговцам и любопытным иноземцам!

Натюрморты, городские сценки и пейзажи и впрямь расходились удивительно быстро, я даже смогла начать понемногу откладывать деньги.

Кароль не откликнулся на мою улыбку, продолжал смотреть изучающе.

– Твой учитель говорил про одержимость, – напомнил мне мои же слова.

Ох нет, хватит на сегодня откровений и воспоминаний! Да и на будущее – не следует поддаваться сочувственному интересу Человека С Птицей. Уж не знаю, для чего он собирает жалобы всех несчастных и обиженных, но от меня ему жалоб не дождаться. Сама постелила себе постель, сама на ней и сплю…

– Да и ты тоже, как я посмотрю, одержим – только своим ненасытным любопытством, – заметила я, взваливая на плечо сумку. – Ищи себе улов в другом месте, площадный король!

Кароль поднялся следом.

– А что, мне нравится мой новый титул! Король на площади! Пошли, Джок, проводим нашу принцессу-художницу!

Глава 3. В которой речь идет о портрете

Я отложила кисти, встряхнула уставшими руками. Заказанный морской пейзаж был почти готов. Конечно, он не вызовет слез, но покупатель останется доволен и порекомендует меня столь же щедрым знакомым… А вот бухту я так и не начала – все собиралась и откладывала, хотя та просто стояла перед моим внутренним взором. Впрочем, и Кароль не напоминал о заказе.

Я услышала знакомый мягкий смешок и подняла глаза. Вышеупомянутый площадный Король стоял неподалеку, разговаривая с горшечником Акимом. Одна нога упирается в парапет фонтана, локоть на колене, длинноносый профиль четко выделяется на фоне белой стены… Мои пальцы сами потянулись за углем.

Я уловила момент, когда Кароль заметил, что его рисуют, и начал позировать: голова выше, спина прямее, плечи расправлены. Да еще провел рукой по растрепанным темным волосам, приглаживая и откидывая их с высокого лба…

Когда он пошел в свой привычный обход площади, останавливаясь там, заговаривая здесь, пересмеиваясь тут, я продолжила рисовать уже по памяти.

… Джок приветственно свистнул над самым моим ухом, и я опустила уголь. Кароль навис надо мной, то так, то эдак склоняя голову, – рассматривал стремительные зарисовки. Сильная кисть руки с набухшими венами, прищуренный глаз, изогнутые густые брови, крылья острого носа, выразительный узкий рот, упрямый подбородок, сильная шея… Задумчиво почесал в затылке:

– Это все я?

– Не узнаёшь?

– Какой-то я у тебя не целый. Вон портрет той рыжей девицы ты нарисовала безо всякого… расчленения!

Я улыбнулась явной обиде в его голосе.

– Портретик на заказ – это не портрет того, кого тебе хочется нарисовать.

– А тебе хочется меня нарисовать? – тут же прицепился Кароль.

– Нужно сделать множество набросков, подобрать фон, освещение…

– Так тебе хочется меня нарисовать? – настойчиво повторил Кароль. Он улыбался широкой – от уха до уха, улыбкой. Я не могла не улыбнуться в ответ.

– И чему это ты так радуешься?

– Тому, что ты хочешь рисовать именно меня!

Вот так бы и щелкнула его по самодовольному длинному носу!

– Кароль, ты не знаешь, с чем столкнешься, когда – если – я буду писать твой портрет! Это не часок, который пришлось поскучать той самой девице на стульчике! Часы, дни… недели. Я не позволю тебе двигаться, есть и пить. Если уж я себя не жалею, то и тебя не пожалею тоже!

– Твоя одержимость, да? Понимаю.

Ничего-то он не понимал. Я добавила:

– И еще тебе может очень не понравиться то, что ты увидишь на портрете!

– Изобразишь меня в виде дряхлого безумного старца? – испугался Кароль.

– Я изображу тебя таким, каков ты есть на самом деле.

– Думаешь, я о себе ничего не знаю?

– Иногда мы так глубоко и так надежно прячем от окружающих какую-то часть своей натуры, что и сами о ней забываем. А порой даже и не подозреваем о ее существовании. Так что хорошенько подумай, прежде чем решиться!

Кароль, прищурив один глаз, смотрел на меня.

– Сдается мне, ты на уговоры напрашиваешься?

Я пожала плечами:

– Ты волен думать что хочешь. Я предупредила честно.

Я оттерла пальцы от угля, прежде чем взяться за кисть. Одержимость одержимостью, а кушать хочется каждый день. Кароль, как обычно, наблюдал то за площадью, то за мной. Но не угомонился: через несколько минут я услышала его голос:

– Ты рисовала портреты, и заказчики остались недовольны?

– Да.

– Сказали, что не похожи на свои изображения?

– Хотя окружающие твердили иное…

– И за работу тебе, конечно, не заплатили?

– Один раз даже ноги пришлось из города уносить! Поэтому я редко берусь за портреты… я имею в виду настоящие портреты. Куда безопаснее пейзажи – из-за них тебя не поливают бранью и не грозятся бросить в тюрьму за оскорбление чести и достоинства.

– А не встречались тебе люди, допустим… просто хорошие люди… или не хорошие вовсе, но которые целиком на виду, которым нечего скрывать, а?

Я тихонько хмыкнула.

– Встречались. Но ведь мы сейчас говорим о твоем портрете.

Тишина за плечом.

– Что ты имеешь в виду? – наконец спросил Человек С Птицей.

– Твой портрет, Кароль, – отозвалась я, не оборачиваясь. – Или скажешь, тебе нечего скрывать?

– А тебе?

– Мне?

Кароль, подхватив птицу, поднялся. Смотрел на меня сверху.

– Ты никогда не рисовала автопортрет? Жаль. Тебе бы не мешало взглянуть на себя саму!

И он растворился в базарной толчее, чем-то очень раздосадованный. Ну вот, я даже не начала его портрет (надеюсь, и не начну, хотя кончики пальцев просто зудели, подмывая вновь взяться за уголь), а мы уже в ссоре!

Глава 4. В которой Эмма скучает

Человек С Птицей появился лишь через пару недель. Вряд ли я могла всерьез задеть чем-то такого мужчину, но все же чувствовала себя слегка виноватой. Площадь без Кароля была не площадь – казалось, из ежедневной толчеи, как из палитры, изъяли одну, но очень важную краску.

Я скучала по нему.

И делала набросок за наброском. Память у меня, как у всех художников, отличная, поэтому не требуется даже иметь перед глазами натуру. Иногда на бумаге появлялся и Джок. Что значит для этого человека его птица? Одинокие люди часто привязываются, а то и боготворят безмозглых и бездушных тварей; я даже иногда понимала их, хотя до сих пор не испытывала такой потребности. Приятно, наверное, за кем-то поухаживать, поговорить и поделиться, пусть даже на тебя смотрят звериные, птичьи – а то и змеиные! – глаза, а вместо совета или утешения ты слышишь лишь мяуканье, щебет или лай… Да и обнять и погладить кого-то теплого всем хочется временами.

Значит ли это, что он так же одинок? Наш разговорчивый и общительный Король, всегда в толпе, всегда готовый ответить на шутку или с сочувствием выслушать чью-то жалобу. Пользующийся успехом у женщин. Имеющий множество приятелей и связей среди различных гильдий и сословий.

… Ищущий тишины и «отдохновения» в самом уединенном месте Риста.

Или я все выдумываю, а Кароль просто прячет в птичьей клетке какую-нибудь контрабанду?

Хозяин лавки подарков, куда я сдавала свои картины, высыпал на прилавок звенящий ручеек монет. Я удивилась и обрадовалась: куда больше, чем рассчитывала! Собиралась уже поблагодарить и распрощаться, как кто-то произнес прямо за моей спиной – даже волосы на затылке шевельнулись от влажного горячего выдоха:

– Что-то маловато будет, Джастин!

Хозяин замер, глядя поверх стекол пенсне мне за спину.

– Добрый день, Кароль, – сказала я ровно, хотя сердце у меня екнуло от радости.

– Добрый день, Эмма.

Он сделал шаг и вот уже лениво навалился на полированный прилавок. Поворошил длинными пальцами монеты и поинтересовался:

– А ты ничего не забыл, Джастин?

Тот поглядел на него пару мгновений, потом хлопнул себя по лбу с возгласом:

– Простите, уважаемая дама Эмма! Еще же был «Туман над морем»! Минутку, МИНУТОЧКУ!

Я проводила взглядом его округлую фигуру (никогда не видела, чтобы Джастин двигался с такой прытью) и посмотрела на Кароля. Тот улыбнулся лениво-нежной улыбкой: так он улыбается всем женщинам на свете от розовых беззубых младенцев до столетних беззубых же старух.

– Ну что, скучала по мне, Эмма?

– Да, – признала я просто. Прежде чем Кароль нашелся, что ответить, вернулся владелец лавки. Заявил радостно:

– Вот плата за «Туман»!

Я с удивлением приняла полновесную монету. Вскинула глаза, и Джастин объяснил:

– Покупатель был очень, очень доволен и очень щедр!

Глядел он при этом почему-то не на меня, а на Кароля. Тот прижмурился, как пригревшийся на солнце кот, и оттолкнулся от прилавка. Сказал негромко:

– Картины Эммы пользуются большим успехом. Ведь так, мой друг?

Круглая голова с круглым подбородком и круглым же пенсне закивала часто и мелко – как у игрушечного болванчика:

– О да, и я всегда рад взять их на продажу!

– Вот и славно, – и Кароль открыл передо мной зазвеневшую колокольчиком дверь.

Я шла по улице, пересчитывая монеты.

– Кароль, посмотри, да это же целое состояние!

Он и без того глядел на меня с высоты своего роста.

– И оно было бы куда больше, если б ты не позволяла себя обкрадывать! Джастин платит тебе сущие гроши, хотя твои вещи улетают просто со свистом!

Я ссыпала монеты в кошелек. Пробормотала:

– Но ведь он говорит, подобных картинок кругом просто пруд пруди! Он постарается их продать, но ничего не гарантирует…

– И ты поверила? Эмма, я знаю по крайней мере двух человек, которые не задумываясь купят их для своей коллекции, а не для того, чтобы украсить пустые стены гостиной! Нельзя же так принижать свой дар! Нужно лишь немного подождать…

– Что ты знаешь о даре! – огрызнулась я. – И вообще, что это ты меня отчитываешь?

– Потому что вижу, как ты попусту теряешь силы и время, хотя…

– Не решай за меня, что мне нужно, а что нет!

Дорога шла под уклон, и от того или потому, что спор разгорячил нас, мы почти бежали. Кароль наконец заметил это, замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Потер лицо ладонью. Я стояла перед ним, нервно постукивая по мостовой носком туфли. Кароль отнял от лица руку и длинно вздохнул:

– Эмма, я вовсе не собирался орать на тебя. Увидел в окне лавки, решил зайти поздороваться. А потом понял, как тебя обманывают, и разозлился.

– Злился ты на Джастина, а кричал на меня! – буркнула я, остывая. И я хороша – среагировала, будто избалованная девчонка, получившая справедливое замечание.

Кароль выглядел похудевшим и уставшим. И… я растерянно завертела головой.

– А где Джок?

– Жив и здоров, – сказал Кароль. – Оставил его дома. Путешествие было нелегким.

– Значит, ты уезжал?

– По делам.

– И твои дела…

– Завершились не очень успешно.

Понятно, отчего он так раздражен. Словно прочитав мои мысли, Кароль продолжил:

– Но злюсь я не только поэтому. Помнишь Абигайль?

– Умерла? – помедлив, спросила я.

Глава 5. В которой Эмма пишет портрет Абигайль

…Это была на диво тихая и смирная девочка – из тех редких детей, которых где посадишь, там и найдешь. Она каждый день сидела на парапете фонтана, закутанная в шерстяную шаль, несмотря на летнее жаркое солнце. Руки обычно смирно сложены на коленях, за исключением тех моментов, когда девочка опускала пальцы в воду, пытаясь поймать или погладить золотых рыбок. Прохожие при виде ее большеглазого худенького личика частенько кидали в глиняную чашку мелкие монеты. Рыночный люд, не столь богатый, но отзывчивый, делился едой. Вечером приходила прачка Берта, пересыпала в сумку деньги и продукты и, взяв дочку за руку, уводила домой.

В отсутствие заказов я делала наброски Абигайль: углем, мелками, акварелью. Однажды я уловила мгновение, когда девочка вскинула глаза на солнце, игравшее с листвой в пятнашки… и узнала нездешний свет огромных глаз – так смотрел Пьетро в последние месяцы. Девочка уходила. Да она уже практически была не здесь…

Берта оказалась ненамного старше меня, но работа, заботы и горе сделали из нее почти старуху. Она не плакала, ровно и безучастно отвечая на мои вопросы: отец Абигайль пару лет назад не вернулся из плаванья, заработка едва хватает на комнату и еду, а добрый лекарь прописал микстуру, хорошее питание и смену климата. То есть, заботливо разъяснила мне женщина, велел ехать туда, где жарко и сухо, лучше всего в соляные лечебницы Хазрата. Летом Абигайль не так кашляет, но зимой… Я была наслышана о здешних многоснежных, ветреных и сырых зимах – да уж, суровый Рист не самое лучшее место для чахоточных!

– Можно, я напишу ее портрет? – предложила я и для самой себя неожиданно.

Берта со вздохом оглянулась на дочь.

– Ну если вам так хочется… Абигайль, сядь здесь, добрая дама художница тебя нарисует. Да смотри не вертись!

Абигайль не вертелась. Она была просто идеальной моделью – сидела неподвижно, не вздыхала, не болтала, отвечая на мои попытки ее разговорить лишь «да» и «нет». Даже толчея и шум ярмарочной площади ее не интересовали. Большую часть времени она смотрела в пространство или на меня: иногда я вздрагивала, встречая взгляд ее огромных глаз. Старый, мудрый, тихий взгляд терпеливо доживающего существа…

– Хорошо получилось, – негромко сказал Кароль. Все эти дни он приходил и уходил неслышно, лишь иногда я замечала, что девочка держит то яркий апельсин, то гроздь крупного матового винограда – подношение Человека С Птицей.

Я же смотрела на портрет с отчаяньем. Лицо девочки сияло белой погребальной свечой, мне даже удалось передать нездешний свет этих глаз, но… Свеча таяла.

Догорала.

– Не получилось! – сказала я свирепо и крест-накрест полоснула картину перочинным ножом, которым обычно зачищаю карандаши и уголь. Сильная рука перехватила мое запястье с опозданием.

– Что ты наделала?! – Потрясенный Кароль провел пальцами по загнувшимся краям холста.

– Ничего, – сказала я ему и молча смотревшей на нас Абигайль. – Я напишу портрет заново.

Я рисовала с лихорадочной быстротой – очень боялась не успеть. Продолжала работать и дома, ночами, забывая о времени и бессовестно сжигая свечи, которые мне неохотно выдавала дама Грильда. Она неодобрительно поджимала губы: «Надеюсь, милая Эмма, этот заказ вам оплатят как следует, потому что хорошие свечи нынче ой как дороги!» Девочка с каждым днем становилась все прозрачнее и призрачнее, зато ее двойник на портрете наливался цветом и плотью. Я доработалась до слепоты и тошноты; содрала пальцы в кровь, растирая краски; во рту стоял резкий привкус скипидара, но все-таки я успела…

Я поставила портрет на «мое» крыльцо, прислонив его к стене. Сказала: «Вот». И отступила.

Берта стояла, сложив на животе руки. Смотрела. Молчала. И Абигайль смотрела. И Человек С Птицей. И еще какие-то люди, проходившие мимо и останавливающиеся. Они тоже молчали – или у меня в ушах так звенело от переутомления, что я их не слышала?

Берта посмотрела на меня – в глазах ее мерцали слезы. «Ох», – сказала она чуть слышно и вновь уставилась на портрет. Что ж, портрет будет ей памятью, когда… Я повернулась уйти, но чьи-то руки обхватили меня за пояс, ко мне прижалось тщедушное тельце. Абигайль смотрела на меня, запрокинув голову.

– Спасибо…

Я быстро обняла ее, пригладила пушистые светлые волосы и ушла.

Несколько дней подряд я спала вмертвую, а когда вернулась на площадь, узнала, что прачка с дочерью уехали – говорят, к знахарке в какую-то деревеньку, поближе к молоку и травке. Умирать, поняла я. Больше я про них не спрашивала и ничего не слышала.

До этой самой минуты.

Глава 6. В которой Эмма говорит «стоп»

– Умерла? – спросила я.

Кароль неожиданно широко улыбнулся и помотал головой:

– Жива и даже здоровехонька!

Я тупо смотрела на него. Кароль взял меня за плечи, легонько сжал, встряхнул. Повторил:

– Абигайль выздоровела. Шлет тебе приветы.

– Но как же…

– Девчонка здорова. Они в Хазрате и вряд ли вернутся: белокурые северянки пользуются там большим успехом, – он со значением поглядел на мою голову.

Я через силу улыбнулась:

– Собираешься и меня в Хазрат сплавить? Даже не надейся!

– Ну что ты! – мгновенно отреагировал Кароль. – Блондинки нам тоже по вкусу!

– Кароль, но я не понимаю…

– Абигайль говорит, что ее вылечила твоя картина.

– Картина?

– Тот портрет, что ты написала.

– Но…

– Скажи, почему ты уничтожила первый? – требовательно спросил Кароль. – Ведь он тоже был очень хорош.

Я вздохнула.

– А ты сам заметил какую-нибудь разницу между ними?

Он сощурил зоркие глаза, как бы сравнивая портреты – один далекий, другой уже несуществующий.

– И там, и там девочка прекрасна – нежный цветок перед самым увяданием… Ясно, что она умирает.

Я вскинула в удивлении брови: площадный Король заговорил как поэт!

– Но второй все-таки…

– Что?

– Не так безнадежен.

– И на том, и на том портрете девочка знает, что умирает. Но на втором она знает кое-что еще – она умирает, но она не умрет, – сказала я.

За спиной Кароля бегали, кричали и смеялись дети. Наверное, и Абигайль теперь может бегать, не боясь закашляться…

– Как ты это делаешь? – спросил он.

– Что? Я просто рисую.

– Просто? Ты просто залезаешь внутрь человека, вытаскивая из него самые болезненные воспоминания… просто делаешь видными всем его тайные пороки… И просто спасаешь людей?!

Я вздрогнула.

– Подожди, Кароль…

Он продолжал по-прежнему тихо, но со странной яростью:

– И ты еще спрашиваешь, почему я злюсь?! Ты, со своим даром… сидишь здесь, в базарной толпе, и малюешь бесконечные картинки, чтобы заработать на кусок хлеба, в то время как можешь…

– Кароль, стоп! Остановись!

Я и забыла, что у меня может быть такой голос, а Кароль даже и не подозревал: моргнул и умолк. Я отступила, чтобы он не нависал надо мной молчаливой укоряющей глыбой. Заговорила медленно, тщательно подбирая слова:

– Кароль. Я – не хрупкая принцесса и не Прекрасная Дама. Меня не нужно спасать, мне не нужно помогать – по крайней мере, пока я сама об этом не попрошу. Меня не нужно учить и указывать, как жить и что делать со своим даром. Я совершенно уверена, что Абигайль спас вовсе не портрет – как бы это ни было лестно, – а своевременное лечение. Тебе ясно?

Король кивнул, не спуская с меня прищуренных глаз. Казалось, моя отповедь не задела его, лишь удивила.

– Ясно, как вы себе это представляете… дама Эмма. Соизволите ли вы разрешить мне остаться при своем мнении?

Я пожала плечами:

– Соизволяю. А не соизволишь ли ты рассказать, каким образом Абигайль с Бертой оказались в Хазрате?

Кароль подмигнул мне.

– У меня везде есть друзья!

– И, конечно, они охотно взяли на борт нищую женщину с больным ребенком?

– Ну так долг платежом красен. А они мне должны!

Я помедлила. Чем дальше, тем больше я была уверена, что этот человек или преступник, или контрабандист – что в моих глазах вовсе не преступление. Моя страна и возникла когда-то именно благодаря контрабанде и узаконенному пиратству. Одиночные поначалу каперы сплотились в эскадры, могущие противостоять вражескому флоту. Год за годом Морские Волки расширяли бесплодный участок земли, когда-то служивший им укрытием, вгрызаясь в скалистые берега и откусывая клочки территорий у соседей, пока, к удивлению королевств и княжеств, рядом с ними не появилось маленькое, но крайне независимое и требующее в себе уважения государство.

– А почему ты им помог?

В глазах мужчины появились знакомые смешинки:

– Если б ты нарисовала мой портрет, всем бы стало ясно, как много пороков и злодеяний скрывает моя физиономия. Может, я хочу их слегка уравновесить? А теперь пора, Джок уже скучает. До встречи на площади, моя… Не Прекрасная Дама!

Он развернулся и ушел, насвистывая не хуже своей птицы.

Глава 7. В которой Гилмор рассказывает о Даре

Человек С Птицей хотел меня порадовать – сообщить, что Абигайль жива-здорова и что это сделала я. Лучше бы он ограничился только первой частью…

После года обучения Мастер пригласил для беседы нас с Пьетро – самых младших и последних своих учеников. Мы сидели в белой беседке с колоннами, увитыми плющом, пили красное молодое вино, смотрели на яркое море, а Мастер рассказывал нам о нашем Даре. Конечно, мы уже знали, что мы особенные – ведь легендарный Гилмор был стар и выбирал в ученики лишь одного из нескольких сотен мечтающих о такой возможности. Но весь год ничем отличным от других школяров разного возраста – некоторым было уже к сорока! – ни я, ни Пьетро не занимались: разве что Гилмор выдавал нам дополнительные задания, от которых мы хватались за голову, а потом беспощадно разбирал работы по косточкам… да и кости зачастую размалывал в порошок!

Маленький, сухонький, сгорбленный, со снежным пухом волос на голове, со скрюченными артритом пальцами, которыми он уже и кисть удержать не мог, Мастер говорил в обычной медлительной стариковской манере. Нам очень хотелось поторопить его или попытаться предугадать, что он собирается сказать, – как в беседе с сильно заикающимися людьми.

Пьетро, говорил Гилмор, твой дар – дарить людям праздник. Что бы ты ни нарисовал, пусть даже гибель корабля в самую мрачную и темную бурю, все равно это будет победой жизни. Люди будут твердо знать, что вскоре воссияет солнце, а чудом выжившие в кораблекрушении спасутся…

Мы переглянулись – вспомнили, как преподаватель Антонелли хватался за голову и стонал: «Нет, Пьетро, нет! Нежнее, прозрачней, акварельней!» Бесполезно; любая самая легчайшая акварель под кистью Пьетро все равно наливалась густым цветом и яркостью цыганских юбок. Что уж говорить о масле!

– …Этот дар прекрасен, – продолжал Гилмор, – но настанет день, когда тебе самому захочется нарисовать что-то потрясшее тебя до глубины души – нечто трагичное, мрачное, страшное, – а твоя кисть все равно будет заполнять холсты цветом и беспечностью карнавала. Коллеги будут попрекать тебя отсутствием правды жизни в картинах, и знаменитые награды обойдут тебя стороной. Но ты будешь любим, Пьетро, сколько бы это ни продолжалось, любим, а это многого стоит…

Пьетро улыбался нам беспечно и весело: самое главное – Мастер подтвердил, что у него действительно имеется настоящий Дар, а будущие козни коллег и упущенные награды его совершенно не волновали.

– Что касается тебя, Эмма…

Мастер Гилмор, сложив руки на палке, повернулся, но смотрел не на меня – на море, сощурив все еще зоркие глаза, словно читал текст на ослепительном пологе воды.

– Твой дар еще не до конца сформирован. Он будет расти вместе с тобой, возможно, всю твою жизнь. Твой дар – открывать тайную суть людей, их сокровенные мысли и мечты. Это может что-то изменить в их судьбе и обязательно отзовется в твоей. Опасный дар, моя девочка, и проявляется редко… Не знаю, будет ли тебе от него когда-нибудь настоящая радость и прибыль, но кто сказал, что дар должен нести пользу своему обладателю, – не для того он дается богами…

Старик взглянул на нас из-под белых бровей. Добавил строго:

– И вы должны знать – кому много дается, с того много и спросится. Каждый чем-то заплатит: потерянными силами, здоровьем, одиночеством… – его взгляд остановился на Пьетро, – а то и самой жизнью. А теперь – идите. Впереди у вас еще год учения и год радости.

Помедлив, я вернулась от лестницы:

– Мастер Гилмор, а скажите…

Старик, похоже, уже успел забыть о нашем существовании – вздрогнув, обернулся с удивлением. Но отозвался мягко:

– Да, Эмма?

– А каков ваш собственный дар?

С лестницы окликал Пьетро, ветерок шевелил мои волосы, а мастер Гилмор все смотрел на меня прозрачными старыми глазами.

Ответил наконец:

– Видеть дар моих учеников.

Ах, лучше бы он его вообще не видел или видел яснее! Я металась по комнате, не в силах успокоиться – пусть даже дама Грильда потом мягко попрекнет меня скрипящими половицами. Если Кароль прав и если Мастер имел и это в виду… почему же он не сказал тогда прямо? Ведь я могла бы спасти и Пьетро!

Глава 8. В которой посещается Королевский суд и Королевская галерея

Я привставала на цыпочки, чтобы хоть что-то увидеть, но колышущееся море голов, шляп и чепцов заслоняло от меня помост, на котором восседал король Силвер. О том, чтобы пробиться ближе, и речи быть не могло – народ стоял плотно, плечом к плечу. Да еще я слишком хорошо помнила давку, случившуюся в большом новом магазине на Морском проспекте. Кто-то в шутку закричал: «Пожар! Беги!» – и затоптанных и задавленных людей оказалось несколько десятков…

Так что сейчас оставалось только слушать звучный голос, оглашавший решение, – народ в этот момент внимающе затихал. Шел Королевский суд, нововведение Силвера, три года назад занявшего трон умершего брата. Люди съезжались на это время в столицу со всех провинций, а обсуждений хватало еще на несколько месяцев. Я не могла не оценить разумность и взвешенность королевских вердиктов, хотя, чтобы они стали таковыми, предварительно были задействованы усилия множества людей. Однажды даже наказали истца, оклеветавшего ответчика…

Толпа восторженно взревела – прозвучало имя судьи южного округа, по всеобщему мнению мздоимца продажного. Приговор: лишение всего имущества и сотня плетей. Силвер и здесь не подкачал.

Оставалась надежда лицезреть короля, когда закончится суд и толпа начнет расходиться. За все время проживания в Ристе я видела его всего раз – когда королевская кавалькада пересекала площадь. С весьма пугающей быстротой пересекала: я едва успела выхватить из-под копыт свой этюдник. Рослые кони, рослые мужчины. Король отличался от своих спутников (охраны?) разве что тонким серебряным венцом. За то мгновение, что я видела Силвера, я запомнила его так хорошо, что могла бы легко нарисовать: туго забранные в хвост черные волосы, длинноносый профиль, гладко выбритое лицо, хмурые (темные?) глаза, сведенные брови, презрительно поджатые губы. Впечатление он произвел премрачное.

Толпа зашевелилась: потянулись ходоки со свитками и письмами. Секретари и стряпчие сноровисто набивали жалобами мешки. Будем надеяться, не все эти прошения отправятся в мусор… Я пристроилась в очередь, чтобы подойти поближе к королевскому помосту, когда меня легонько тронули за плечо. На меня смотрели улыбавшиеся глаза Человека С Птицей.

– Никак собралась кинуться в ножки нашему Силверу? Что он может такого, чего не могу я?

Чтобы удержаться от частенько посещавшего искушения щелкнуть его по нахальному носу (что несолидно для столь почтенной дамы), я приветственно постучала по клетке Джока. Тот узнал меня – чирикнул и попробовал ухватить за палец.

– Просто хотелось на него посмотреть.

Кароль вытянул шею, глядя поверх голов.

– Опоздала, не повезло тебе!

И впрямь, глашатай вскричал: «Да здравствует король!» – народ отозвался нестройным, но громким «Да здра-аа!..», запели трубы. Значит, ушел или уходит. Я досадливо повела плечами.

– Не расстраивайся, физиономия у нашего короля преотвратная! – утешил Человек С Птицей. – Сходи в открытую галерею, там этих Силверов просто пруд пруди!

Была я в галерее. И портреты королевской семьи рассматривала – парадные, конечно. Но в любой одежде, с рукой на шпаге или с любимым соколом на перчатке, на фоне собственного тронного зала, покоренной крепости Гель-Галак в Хазрате или считавшегося ранее неприступным Бычьего перевала Силвер производил одинаково подавляющее впечатление. Впрочем, того и добивались…

– Я уже была, и не раз. – Мы двинулись с площади. Народ расходился не спеша, живо обмениваясь впечатлениями. – У вас в Ристе имеются редкие картины, жаль, некоторые в закрытой коллекции. Конечно, я понимаю, что многие полотна поистине бесценны, но… Я так много слышала о них во Фьянте…

Кароль спросил с хитрой улыбкой:

– А как ты меня отблагодаришь, если я проведу тебя в закрытую галерею?

Я только взглянула на него и качнула головой.

– Ну а все-таки? – не отставал Кароль.

– Напишу твой портрет, – отозвалась я столь же легкомысленно. И вынужденно остановилась – Кароль просто врос в землю. Точнее, в булыжную мостовую. Протянул мне большую ладонь:

– По рукам! Так идем?

– Куда?

– В галерею, конечно!

– Кароль, ты…

Не слушая протестов, он ухватил меня за руку.

– Да идем же!

Спустя полчаса я сидела на скамье возле галереи и жаловалась Джоку:

– Кем он себя считает, а? Всезнающий и всемогущий, да? Спросишь, почему я согласилась? Да потому что с сумасшедшими не спорят!

Джок тихо и сочувственно подчирикивал. Ожидание затягивалось. Представив в красках, как Кароль пытается подкупить охрану галереи, я уже подумывала взять птицу и убраться подобру-поздорову, но тут заявился сам сумасшедший. Сказал:

– Пошли.

– Куда пошли?

– Куда хотела.

Я машинально двинулась к галерее. На шипение Кароля: «К-куда собралась! Через парадный вход?!» – послушно развернулась. Вслед за ним обогнула здание, как во сне преодолевала двери, повороты, лестницы, коридоры… Джока пришлось оставить перед самой последней дверью – старичок, ростом и манерами брауни (может, он и есть брауни – хранитель сокровищницы?), с негодованием возопил: «Куда вы с животным, юноша?! И переобуйтесь немедленно!»

… Ноги в мягких туфлях скользят по навощенному паркету из дерева драгоценных пород – паркет сам по себе произведение искусства. Я иду, вертя головой, чтобы рассмотреть потолочные фрески, эмалевые медальоны на стенах, витражи узких высоких окон… Еще не перешагнув порог комнаты, открытой вновь внезапно возникшим старичком-смотрителем (точно брауни!), чувствую знакомый запах. Так пахнут все галереи и хранилища мира: мед и краски, масло и лак, старое дерево, пыль… Ароматы времени и красоты.

* * *

Художница ходила по галерее. Останавливалась, вернее, замирала то возле одной, то возле другой картины. Что-то говорила негромко, он переспрашивал – Эмма взглядывала на него отсутствующими широкими глазами и не отвечала. Она как будто шагнула в другой, недоступный его пониманию мир.

Он не относил себя к ценителям и знатокам искусства и всегда воспринимал живопись на уровне простого «нравится – не нравится». Со временем ему даже пришлось обзавестись надежными советчиками, подсказывающими, во что можно выгодно вложить деньги, как отличить фальшивку от подлинника. Не раз подумывал уже показать своим консультантам и Эммины работы. Останавливало то, что пока он сам не мог понять: нравятся ли ему картины, потому что нравятся, или потому что ему нравится художница.

Картины и скульптуры слишком для него статичны. Он и книги-то не читал, а скорее проглатывал, спеша узнать, что же случится на следующей странице. Действовать – вот девиз всей его жизни. Те короткие передышки, которые ему изредка выпадали (вернее, которые он позволял себе сам), нужны были лишь для того, чтобы накопить силы для следующего рывка.

Но сейчас он сидел, засунув руки под мышки (надоело слоняться за Эммой по галерее), глядел на художницу – и никуда не торопился, испытывая редкое, до странности острое чувство удовольствия от того, что подарил радость другому человеку. Хотя бы одному. Хотя бы на краткое время.

* * *

– Ты плакала! – обвиняющим тоном заявил Человек С Птицей.

– Да…

– Я-то хотел тебя развеселить!

Я мечтательно улыбалась.

– Не смогла удержаться. Я ведь увидела знаменитую «Фею озера»!

– Ну да, – проворчал он. – И проторчала возле нее битый час… Ты вообще заметила, что уже наступил вечер?

– Кароль! – от полноты чувств я дергала его за рукав. – Какие краски! Ты видел? Они просто светятся! Столько веков прошло, а «Фея» словно вчера написана!

– Угу, и вся в трещинах, – вставил Кароль.

Я отмахнулась:

– Сколько же утеряно секретов старых мастеров! Ах, если б можно было отыскать рецепт их красок…

– Другие мечтают найти золотые клады, а она – давно засохшие краски!

– А «Явление»? Как бесподобно подобраны оттенки! Сияние выходит за рамки картины, разливается вокруг… просто пышет огнем.

– Как бы пожара не случилось! – тревожился Кароль.

Я укоризненно взглянула на Человека С Птицей: я пытаюсь донести до него все свое восхищение, всю свою благодарность, а он… Ох, кажется, мои неумеренные восторги его смущают! Я провела ладонью по лицу, пытаясь стереть мечтательную улыбку, притушить сияние глаз, все еще полных отражением чудесных полотен. Пытаясь вернуться к привычному образу уравновешенной женщины.

И задала вопрос, который следовало задать с самого начала:

– А как ты все-таки добился, чтобы нас впустили внутрь?

Кароль подмигнул:

– Кое-кто из охраны мне должен!

– Опутал своими сетями весь город?

– Не весь, но большую его часть. Кстати о должниках: ты помнишь, что обещала взамен?

Я вспомнила – и от того настроение упало еще больше.

– Да, – отозвалась осторожно. – Но, Кароль…

– Уверен, у тебя очень хорошая память. Всё, дальше иди одна. Бедняга Джок уже проголодался.

– До свидания, Кароль, – сказала я.

И, повинуясь неожиданному порыву, положила руки на твердые плечи мужчины, приподнялась на носках и, выдохнув: «Спасибо тебе!» – поцеловала в уголок рта. Губы шевельнулись ответно, руки вскинулись – обнять, но я уже отпрянула и торопливо устремилась вниз по улочке. Перед тем как завернуть за угол, обернулась помахать неподвижно стоящему Человеку С Птицей.

Он коротко махнул мне в ответ.

Глава 9. В которой Кароль лезет в окно

Стареет, реакцию теряет, вот и не успел воспользоваться неожиданным поцелуем. Глядишь, лежал бы в уютных объятиях вдовушки – явно уютных, ни глаза, ни ощущения его не обманывают.

И не пришлось бы сейчас плестись по улице, придерживаясь одной рукой за стены домов, а другой – за окровавленный бок.

Опять же реакция подвела, лишь чуть успел уклониться от выскочившей из подворотни стремительной тени. На второй удар ответил уже как должно: нож со звоном укатился в темноту, а нападавший сложился пополам; от добавочного пинка что-то еще и хрустнуло. Зато потом пришлось удирать от его сотоварищей – с четырьмя он вряд ли бы справился, даже будучи целым и здоровым. Счастье, что эти улочки изучены вдоль и поперек еще с юности. А вот преследователи их не знают. Интересно…

Перемахнув третью по счету ограду, он прислонился к стене, переводя дух и прислушиваясь. Преследователи не были профессиональными убийцами, иначе бы он умер сразу, быстро и тихо. И все же вряд ли эта четверка поджидала любого припозднившегося небогатого горожанина с целью прикончить его без лишних разговоров и грабежа. Значит…

Значит, ему следует убираться отсюда по возможности быстро и далеко.

После очередного приступа жестокого головокружения он обнаружил, что находится у дома Грильды и не сможет преодолеть даже пары метров. А вот торопливые шаги преследователей в ночной тиши были слышны очень ясно и близко.

Вряд ли трепетная Грильда переживет его полночное появление в таком непрезентабельном – окровавленном – виде. Но вот ее хладнокровная жиличка… Он поднял голову и поглядел на светившееся окошко.

* * *

Я уже собиралась задуть свечу, как испуганно вздрогнула от внезапного стука в окно. Застыла, не зная, что делать – бежать, кричать, звать на помощь? Глубокая ночь! Второй этаж! Что за…

Стук повторился – требовательный, нетерпеливый. Неплотно прикрытое окно распахнулось, внутрь проникла рука, нашаривающая защелку второй створки. Я попятилась, машинально нащупывая что-нибудь тяжелое.

Окно открылось.

Показалась вторая рука, потом голова, плечи…

Я не издала вопля только лишь потому, что узнала лезущего в окно мужчину. Но на смену параличу страха пришло возмущение.

– Кароль, какого койкаса ты…

Я замолчала, когда он упреждающе вскинул ладонь. Окровавленную ладонь. Не отступила, но, ошеломленная, не попыталась и помочь. Такой крупный мужчина вряд ли пролезет в столь маленькое окошко…

Пролез. Извиваясь, оставляя на раме клочья одежды, а то и самой кожи, втиснулся в окно и, отдуваясь, опустился на пол. Я безмолвно смотрела на него. Кароль отвел со лба мокрые пряди волос и спросил:

– И что ты собираешься делать этой самой штукой?

Я посмотрела на зажатую в своей руке кочергу. Прошипела с чувством:

– Огреть тебя по твоей безмозглой башке, разумеется! Но вижу, кто-то успел раньше…

– Ну да, – морщась, он сел поудобнее. – Целил в голову, а попал в бок. Промахнулся! Не хочешь помочь мне, добрая дама художница?

– Не имею ни малейшего желания, – подтвердила я, возвращая камину его кочергу. – Ты…

Но Кароль вновь вскинул руку, призывая к молчанию, и невероятно быстро метнулся вперед, кончиками пальцев погасив свечу на столе. Я ослепла, зато очень ясно услышала звук торопливых шагов, стихших возле самого дома.

– Куда он делся?!

– Амулет вел сюда…

– Эта твоя дешевая побрякушка!..

– Ну не улетел же он!

– Давайте рысью – один налево, второй направо, я прямо. Встретимся на перекрестке!

Топот стих. Лишь плотно закрыв окно и ставни, я зажгла свечу вновь. Молча уставилась на незваного гостя: тот показательно охнул, хватаясь за окровавленный бок. Но я не намеревалась его жалеть – раз уж он, раненный, сумел взобраться на второй этаж, то явно не собирается моментально отойти в мир иной. Я продолжала бесстрастно смотреть на Кароля. Он завилял по комнате взглядом и сказал неожиданно:

– Не хочешь ли одеться?

– Ах, простите, мой король, я оскорбила вашу стыдливость? Дело в том, что я никак не могла ожидать столь высокого визита!

Впрочем, ночная рубашка и чепец и впрямь не лучшее одеяние для гневных речей. Я ограничилась тем, что набросила шаль и скрестила на груди руки.

– Так в чем дело?

– Я ранен!

– Но я-то здесь при чем?

– Эмма! – шепотом возопил Кароль. – Прояви же наконец человеческое и женское сострадание! Хочешь, чтобы я умер здесь, у твоих ног?!

– Прекрасная, кстати, смерть! – хладнокровно заметила я. – Но действительно ни к чему, чтобы ты истек здесь кровью – она очень плохо отмывается.

Кароль издал странный звук: задавленный стон-смешок. Рана, как я и думала, оказалась несерьезной, хоть и очень кровавой. Пришлось извести несколько полотенец, прежде чем кровь остановилась. Попутно я убедилась, что Кароль уже не раз попадал в подобные передряги: на теле его имелось достаточно тому подтверждений. Он с сомнением понюхал укрепляющую настойку дамы Грильды. Одолев чашку одним глотком, потряс головой и осторожно выдохнул, словно опасаясь, что от его дыхания вспыхнет пламя.

Расположился на полу поудобнее, я бы даже сказала – вальяжно, – обхватив согнутое колено руками и привалившись к стене. Улыбнулся одной из самых своих лучших улыбок. Я опустилась в кресло напротив.

– Я жду объяснений!

– Меня ранили, – поведал Кароль с пола.

– Я это уже заметила. Кто?

– Они не представились. Может, не успели? Я покинул их с неучтивой поспешностью.

– Почему на тебя напали?

– Наверняка хотели ограбить. Они же не знают, что из ценного у меня один Джок. Да и того я успел оставить дома.

– Ох, перестань! Они использовали амулет поиска, я слышала; то есть ждали именно тебя! Почему, Кароль?

Он и сам бы хотел это знать. Женщина напротив кивнула умудренно. Пушистые пряди, пытавшиеся вырваться из-под нелепого кружевного чепчика, кивнули вместе с ней. Он отвлекся от разговора, представив, как стягивает чепец и длинные светлые волосы рассыпаются по ее белым плечам…

– Из-за твоих дел, так?

Конечно, из-за его дел. Вот только из-за которых – тех?

Или тех?

Кароль улыбнулся. Я машинально прикинула, как передать свет смягчившихся глаз, подчеркнутых углем ресниц. Морщинки у глаз – одновременно и юмор, и внимание; изгиб выразительного рта; тень щетины на щеках, в которой прячутся смешливые ямки…

Уж эта моя одержимость! Каждое заинтересовавшее меня лицо я стараюсь запомнить и мысленно нарисовать. С этим, похоже, мысленным наброском не обойдешься: придется-таки браться за портрет…

– Ты, как всегда, права, Эмма. Как это тебе только удается?!

И я пожалела, что рассталась с кочергой.

Может, выгнать его немедленно и тем же путем?

Но Кароль тяжело моргнул, с силой потер лицо. Взгляд его «поплыл» – от усталости и кровопотери. Да и крепчайшая настойка дамы Грильды тоже давала о себе знать.

– Можешь поспать здесь, – сказала я нелюбезно. – Но завтра утром ты уйдешь очень рано и очень незаметно.

Кароль алчно поглядел на кровать.

– Даже и не думай, – предупредила я. – На кровати сплю я.

– Она широкая, – подсказал Кароль.

Я бросила в него подушкой. Показательно кряхтя и ворча на тему того, какая Эмма немилосердная, а ведь с виду сама доброта и учтивость, площадный Король долго умащивался на полу. Но уснул практически сразу. Погасив свечу, я окунулась в перину дамы Грильды и долго еще слушала неровное дыхание спящего…

Глава 10. В которой Эмма знакомится с полицмейстером

Утром обнаружилось, что нежданный ночной гость по-прежнему почивает на полу, вытянув длинные ноги чуть ли не до самой двери. Странно, что он вообще поместился в моей комнате, плотно забитой мольбертами, подрамниками, чистыми палитрами, свернутыми в рулон и уже натянутыми грунтованными холстами…

Солнце, пробивавшееся яркими лучиками сквозь щели в ставнях, заглядывает ко мне обычно около восьми утра. То есть выпихивать Кароля в окно было уже непоправимо поздно.

Быстро одевшись, я нещадно затрясла мужчину за плечо.

– Ты почему не ушел?!

– Проспал, – ответил Кароль легко и лживо. Глаза его, хоть и обведенные темными кругами, были абсолютно ясными. Ах ты… паршивец! Кусая губы от раздражения, я наскоро привела в порядок волосы. Успеху не способствовало и то, что, заложив руки за голову, он все время за мной наблюдал.

Уходя, я пригрозила Каролю:

– Чтоб ни движения, ни звука! – шагнула на лестничную площадку, поколебалась и всунула голову в дверь: – И можешь воспользоваться моим ночным горшком.

Дама Грильда привыкла, что я частенько принимаю пищу у себя, ссылаясь на головную боль (а на самом деле сбегая от ее бесконечной болтовни). Так что главная трудность сейчас состояла в том, чтобы, не привлекая внимания, набрать еды в два раза больше…

Кароль сидел в кресле у окна. Я опустила на стол поднос и молча прикрыла ставню.

– Но так я ничего не увижу! – запротестовал Кароль.

– Главное, что не увидят тебя!

Он широко улыбнулся.

– Беспокоишься обо мне?

– Нет, лишь о своем добром имени, – сухо отозвалась я. Откуда знать мужчине – тем более такому, – насколько молодой одинокой женщине следует быть осторожной и осмотрительной, чтобы ее репутация оставалась безупречной? Ведь в мужчине ценятся качества прямо противоположные.

После завтрака Кароль умильно заглянул мне в глаза:

– Эмма, я хочу попросить тебя еще об одном одолжении…

А разве он меня вообще о чем-то просил? Просто нагло вторгся в мой дом и в нем остался.

– Вероятно, чтобы я нашла тех убийц? – холодно предположила я, составляя пустую посуду на поднос.

– Не сомневаюсь, что у тебя бы это получилось! Нет, лишь передать весточку одному моему приятелю.

– Чтобы он тоже сюда заявился?! Я тебя-то уже не знаю, как выпроводить!

– Я уйду сегодня ночью, – успокоил меня Кароль. – Но кое-что нужно сделать уже сейчас. Не волнуйся, Эмма, мой друг – человек предприимчивый и что-нибудь да придумает!

Обещал баклан ставриде, что все будет в лучшем виде! По указанию Кароля я свистнула на улице первому же босяку-мальчишке, сунула ему записку с ломаной монетой и велела отдать «грудастой Марии» в кабаке с говорящим названием «Пьяная бочка».

Приятель Кароля не торопился. Время тянулось медленно, потому что я вынужденно осталась дома: ведь дама Грильда имеет привычку наведываться в мое отсутствие ко мне в комнату, дабы «удостовериться, что милой Эмме уютно и удобно». Когда же я работаю дома, хозяйка наверх не поднимается, поскольку не выносит запаха растворителя.

Кароль молчал и почти не двигался – мы опасались острого слуха Грильды. Но его присутствие все равно раздражало и беспокоило меня, ведь маленькая тесная комната – совсем другое, чем площадь с множеством людей… Кароль наконец прикрыл глаза и задремал. А я, перестав нервничать, смогла закончить марину, пристроенную на настольном мольберте.

Но вместо того, чтобы начать следующий заказ, принялась рассматривать спящего. Потом взялась за карандаш…

Когда наконец звякнул колокольчик на входной двери и проснувшийся Кароль вздрогнул, я лишь досадливо дернула плечом: ну что вы мне мешаете! Кровать вокруг меня была усыпана листами с набросками. Кароль подался вперед, вслушиваясь, и лишь тогда я обратила внимание на голоса внизу.

– Эмма, милая! – позвала хозяйка. – Спуститесь на минуточку, пожалуйста!

Я глянула на Кароля – тот утвердительно прикрыл темные веки – и отложила наброски.

Визит представителя власти в форме может порадовать лишь такую общительную особу, как дама Грильда. Да еще с подобными нашивками… Я машинально пересчитала их и встретилась взглядом с оловянно-серыми глазами мужчины.

– Вот и моя жиличка! – продолжала щебетать хозяйка. – Эмма, это наш полицмейстер, Эрик Фандалуччи.

Склонил рыжеватую, начинающую лысеть голову.

– Весьма польщен.

– Очень приятно, – машинально ответила я.

– Эмма, господин Фандалуччи рассказал мне ужасную историю! Из тюрьмы сбежал опасный преступник. Теперь полиция показывает его дагерротип всем жителям города…

Я взглянула на изображение, смутно ожидая увидеть физиономию Человека С Птицей. Но нет, преступник походил на сотню подобных объявлений с заголовком «Разыскивается». Когда я качнула головой, полицмейстер взял мой локоть кандально-твердыми пальцами.

– Я слышал, что вы художница, дама Эмма, а значит, у вас великолепная память на лица. Потому мне все-таки придется задать вам несколько вопросов. Вы не возражаете, дама Грильда, если я задам их наедине?

По лицу дамы Грильды было видно, что она возражает и еще как. Господин полицмейстер успокоил ее обещанием заглянуть после на чашечку чая, а значит, она сможет-таки вдоволь поужасаться и посплетничать. Фандалуччи плотно прикрыл за нехотя ретировавшейся хозяйкой дверь и поглядел на меня.

– Поднимемся к вам в комнату?

– У меня не прибрано, – отозвалась я, не трогаясь с места.

– Не дурите, – произнес полицейский одними губами. – Мы получили записку. Где он?

Так значит, Кароль опутал своими сетями и полицию?

– Ну что, доигрался?! – рыкнул Фандалуччи с самого порога.

Раненый, сидевший закинув ногу на ногу в кресле, лишь руками развел, как бы говоря: ну что теперь поделаешь?

– Мы из-за тебя все на ушах! Ты ранен? Ты успел их запомнить?

– Рана пустяковая, – Кароль улыбнулся мне, – Эмма прекрасно обо всем позаботилась. Я их не узнал и не запомнил. Но город они точно знают очень плохо.

Все-таки полицейский сумел выудить из него множество мельчайших подробностей – даже те, которые Кароль, кажется, и сам не помнил.

– И какие у тебя догадки?

Кароль послал приятелю предостерегающий взгляд – мол, рядом имеются посторонние уши! Фандалуччи глянул на меня, но я успела возмутиться прежде, чем мне приказали убраться из собственной комнаты:

– Ну уж нет, я никуда не уйду! Обсуждайте свои делишки в другом месте!

Полицмейстер захлопнул рот и изумленно повернулся к Каролю:

– Делишки?

Тот откровенно веселился. Сообщил:

– Кстати, Эрик, моя добрая спасительница тоже из Фьянты, так что вы земляки.

– Вот как? А позвольте узнать вашу фамилию, дама Эмма?

– Торенц. Эмма Торенц. Но я вовсе не из Фьянты, я лишь училась там.

– А откуда же вы родом?

Я неприязненно уставилась в оловянные глаза полицмейстера: в благодарность за помощь его подельнику мне устраивают допрос?

– Из Вольфсбурга. Это…

У Кароля вырвался неожиданный смех – он поспешно прикрыл рот ладонью, но плечи его продолжали сотрясаться, а глаза сиять.

– Эрик! Она, оказывается, из Волчьего княжества!

– Из Северного княжества, будь любезен, – с достоинством поправила я. – А что в этом такого забавного?

– То-то я смотрю, ты не упала в обморок при виде крови, да еще то и дело за кочергу хваталась! У вас, наверное, все женщины такие?

– Какие – такие?

– Ты же слышала, как ваша княжна натянула нос нашему Силверу? Выставила его на всеобщее посмешище!

Хотя это был действительно глупый и трусливый поступок, во мне проснулись верноподданнические чувства: никто не имеет права говорить ничего дурного о нашем правящем роде! Никто, кроме жителей Волчьего… тьфу, Северного княжества!

– Это не так! – холодно возразила я, вскидывая подбородок.

– Не так, что девица развернулась к женишку афедроном буквально у самого брачного огня? Не так, что король стал посмешищем для собственного народа? Не так, что соседи получили отличный повод позубоскалить над Силвером, от которого даже волчица сбежала?!

Ох… Я растерянно взглянула на полицмейстера: тот смотрел на хохочущего Кароля с отвращением.

– У тебя просто омерзительное чувство юмора! Когда собираешься вернуться?

– У меня оно хотя бы вообще есть! – успокоившийся Кароль вытер повлажневшие от смеха глаза. – Уйду сегодня ночью. Если, конечно, ты не захочешь вывести меня прямо сейчас под видом пойманного беглого преступника.

Фандалуччи сощурил глаза, явно обдумывая его предложение, и Кароль тут же добавил:

– Но это испортит репутацию двум честнейшим и достойнейшим женщинам!

Я представила реакцию дамы Грильды. Полицмейстер, видимо, тоже, потому что мгновенно скис.

– Договорились. Ждем тебя на перекрестке… и не спорь, я теперь глаз с тебя не спущу! Тебе что-нибудь нужно?

– Да. Покорми Джока!

Я заметила порыв Фандалуччи сделать неприличный жест. Даже не знаю, что его удержало – мое ли присутствие или забота о репутации представителя власти? Я как гостеприимная хозяйка отправилась провожать его на лестницу. Тут полицмейстер вновь придержал меня за локоток.

– А это вам за ваши труды, дама Торенц…

Я сначала не поняла, потом почувствовала, как жар приливает к моим щекам. Молча отвела его щепоть с флорином. Молча посмотрела в оловянные глаза – и на бледных губах Фандалуччи появилась еле заметная улыбка.

– Можете ничего не говорить, Эмма! Вижу, тут замешаны нежные чувства… До встречи.

И прежде чем я успела подобрать достойный ответ, полицмейстер загромыхал сапогами вниз по лестнице. Что было с его стороны огромной неосторожностью – сидевшая в засаде за дверью дама Грильда выскочила в прихожую с кокетливым:

– Ча-а-аю?!

Фандалуччи попытался возражать, но был крепко взят под локоть отработанным – не вырвешься! – приемом и оттеснен в гостиную выдающимся, как линкор, бюстом хозяйки.

Кароль поддразнил меня, едва я вошла в комнату:

– «Нежные чувства»? Неужели?

Я вновь вспыхнула:

– Ни слова больше! Иначе возьмусь за кочергу!

Он вскинул ладони.

– Ой, всё, боюсь и умолкаю!

– То-то же! – проворчала я, вновь усаживаясь на кровать, коли единственное кресло в комнате уже занято. Некоторое время мы прислушивались к звукам, доносившимся снизу: речь дамы Грильды текла непрерывным полноводным потоком, в котором всплывали редкие реплики-островки полицмейстера. Я заметила, что Кароль за мной наблюдает, и раздраженно спросила:

– Что такое?

– Просто любуюсь, – легко отозвался он.

– А теперь просто закрой глаза и усни!

– А ты снова будешь меня рисовать? – невинно осведомился Кароль.

– Так ты притворялся?!

– Не все время. Да и, – он показал на разбросанные по кровати наброски, – трудно было не заметить. Скажи, Эмма, а что во мне тебя так заинтересовало? – Я нахмурилась, и он уточнил с улыбкой, взмахом руки обведя свое лицо: – Я имею в виду – во внешности?

– Трудно сказать так сразу.

– Но мы ведь никуда не торопимся, а? Приглядись, подумай как следует!

Кароль даже учтиво, издевательски учтиво подтащил кресло впритык к кровати и сложил на животе руки. Выжидательно поднял брови.

Я поразглядывала его пару минут – улыбка Кароля становилась все шире. Произнесла задумчиво:

– У тебя интересное лицо… Хотя красавцем тебя не назовешь, уж извини… – (Кароль иронически поклонился.) – Этот длинный нос… слишком тонкие губы…

Я подалась вперед, рассматривая его. Все с той же готовностью Кароль подвинулся ближе.

– … всё искупает четкость линий.

Забывшись, я взяла его за подбородок. Повертела из стороны в сторону. Кароль удивился, но послушно продемонстрировал мне профиль слева и справа. Я провела кончиками пальцев по его лицу, наслаждаясь отличной лепкой скул и челюстей.

– Ты просто просишься в камень или бронзу!

– Какая жалость, что я еще не помер! Можно заранее заказать тебе бюст на свою могилу?

– … улыбка хороша, да, но она – прием наработанный.

«Причем иногда еще и запрещенный», – добавила я про себя.

– Глаза…

Оказывается, у него очень длинные ресницы, пусть и не столь темные, как волосы. Мама про такие говорила: «на двоих готовились, одному достались». Глаза цвета неуловимого. Серого? Синего? Кажется, они меняют оттенок в зависимости от освещения и от цвета одежды. Или от того, насколько близко в них смотришь…

Его губы шевельнулись:

– Что – глаза?

И я пришла в себя. И обнаружила, что моя ладонь по-прежнему лежит на его щеке. Что лицо его так близко, что наше дыхание смешивается. А смех напрочь исчез из темнеющих глаз Кароля.

Я отдернула руку и отодвинулась. Надеюсь, не со слишком неприличной поспешностью.

– Глаза… – я откашлялась. – Глаза тоже хороши.

Он откинулся на спинку кресла, задумчиво подергал себя за мочку уха.

– То есть ты от моей ослепительной внешности не в восторге… А делать комплимент глазам мужчины как-то неприлично, нет? Это ведь девушке говорят: «Ах, какие глазки!»

– Я вовсе не делаю тебе никаких комплиментов! – возразила я. По его усмешке поняла, что меня опять дразнят, и сказала тоном ниже: – Просто ты должен понять, что я смотрю на людей несколько… по-другому.

Кароль серьезно кивнул.

– Я уже понял. И потому еще больше хочу увидеть свой портрет.

…Будь он неладен!

Кароль ушел, когда я спала.

Проснулась я то ли от звука, то ли, наоборот, от наступившей тишины. Села на неразобранной постели, оглядываясь сонно.

Ушел.

Не разбудив, не попрощавшись.

Я прикрыла ставню. Вновь осмотрелась. Ни следа от недавнего присутствия. Ничего не забыл, ничего не оставил…

Комната без него казалась странно просторной.

И пустой.

* * *

– Эмма забавная, – сказал он.

– Забавная, – повторил Эрик. – И из-за этой забавности ты к ней к первой обратился за помощью?

Он пожал плечами и, морщась, потер растревоженную рану.

– Так получилось. Ее дом оказался поблизости, и я попросту влез к ней в окно. Эмма за это чуть не раскроила мне череп.

– Жаль, что чуть, – буркнул друг. – Может, дыра в голове проветрила бы твои дурные мозги. И как я упустил из виду эту твою новую пассию?

Он укоризненно качнул головой:

– Эрик-Эрик! Эмма – женщина честная!

– Когда это тебя останавливало! – проворчал тот.

Он смотрел на брюзгу полунасмешливо-полулюбовно. Иметь настоящего друга для него – роскошь невиданная. А Эрик был таковым издавна и несмотря ни на что до сих пор им оставался.

– Что ты о ней знаешь?

Он добросовестно изложил собранные сведения.

Не стал лишь рассказывать, как летят под ветром неукротимо выбивающиеся из строгой прически легкие светлые пушистые пряди. Про улыбку, которая расцветает на ее лице медленно, словно распускающийся цветок – редкостный и оттого драгоценный. О том, какие мягкие и одновременно жгучие у нее губы – судя по тому мимолетному благодарному поцелую…

Как злится Эмма на любую его попытку помочь. Как вздергивается подбородок, сверкают сердито глаза. Как раздражает художницу его присутствие в ее норке-убежище, где она скрывается от назойливых расспросов Грильды и от длинного носа проныры с рыночной площади. Наверняка вздохнула с облегчением, когда он наконец убрался…

Нет, не станет он этого рассказывать. Первое Эрику никак не пригодится, во второе тот попросту не поверит.

Фандалуччи никогда не вел записей – работа развила в нем не только феноменальную память, но и профессиональную паранойю. Полицмейстер помолчал, пожевал губами, словно повторяя про себя полученные сведения или подбирая слова. И обыденно спросил:

– Хочешь, чтобы я проверил ее?

– Нет… Зачем?

Эрик вновь пожевал губами. Согласился, словно его о чем-то спрашивали:

– Конечно, я заметил, что дамочка-то привлекательная…

Он усмехнулся:

– Ну да, я тоже заметил, что ты это заметил! Кто не сводил глаз с ее бюста, а?

– Именно такую и могли тебе подсунуть.

– Ой, Эрик, ради всех богов!..

Полицейский продолжал неспешно, но неумолимо:

– Умная. Мягкая, но с характером. Сдержанная, отчего в ней чудится загадка… При всех, – Эрик обрисовал в воздухе некие округлости, – женских достоинствах. Не яркая красавица, но приятная. А если уж она тебе намекнула о трагедии в ее жизни или о какой-то тайне – пиши пропало! Решишь помочь, разобраться и не заметишь, как влюбишься.

Все-таки не зря полицмейстер получает от него деньги: за полчаса общения вынести вердикт по его «пассии», которую Эрик увидел в первый раз в жизни… Он поморщился:

– То есть я настолько предсказуем?

Эрик смотрел на него прямо:

– То есть я бы сам тебе такую подсунул.

Теперь помолчал он.

– Послушай, Эрик, я не думаю… И мы вовсе не…

Полицейский глядел на него со своеобычным в спорах каменным выражением лица.

– И я вовсе не настолько увлечен ею, чтобы… – Он потер лицо и закончил с досадой: – Ой, да проверяй ты кого хочешь!

Эрик отмер лицом и улыбнулся:

– Правильное решение! И вот что еще – если мы не правы…

– Мы! – саркастически повторил он.

– … и женщина вовсе ни при чем, тогда те, кто охотился на тебя, могут начать охотиться и на нее. Если заметят твой интерес. Так что лучше ты…

– … держись от нее подальше? Ну спасибо, дружище!

Глава 11. В которой Человек С Птицей показывает свой дом

Я думала, что долго еще не увижу Кароля: все-таки ранен, да и наверняка ему следует затаиться на случай повторного покушения… Но нет, уже на следующий день он как ни в чем не бывало бродил по площади, разговаривая и пересмеиваясь. Ко мне не подошел, отчего я ощутила обиду и тут же посмеялась над собой: словно балованное дитя, внезапно заброшенное взрослыми!

Впрочем, Кароль поджидал меня в проулке, которым я обычно возвращаюсь домой с площади. Сидел на парапете питьевого фонтанчика – такой же неподвижный, как каменный львиный зев, из которого изливалась струйка воды. Я была так рада видеть площадного короля, что тут же набросилась на него с возмущенным:

– Тебе что, жить надоело?!

Кароль вздернул изумленные брови:

– И тебе добрый вечер, милая Эмма! Ты сговорилась с нашим добрейшим полицмейстером? Тот тоже всегда так говорит.

– И он совершенно прав! Тебе надо провести в постели хотя бы пару дней.

– Но мне там так грустно и одиноко! – пожаловался Кароль.

Я едва удержалась от предложения пригласить в кровать его дебелую повариху.

– А твой приятель полицейский не посоветовал тебе на некоторое время… как это говорится?.. залечь на дно?

Кароль покачал головой.

– Ах, Эмма, и откуда подобные словечки у столь приличной дамы? Советовал. Да будь его воля, Эрик запер бы меня под замок на всю оставшуюся жизнь! Но как бы ты тогда рисовала мой портрет?

Вспомнилась еще одна поговорка: «кто о чем, а вшивый – о бане». Моя бедная мама так старалась воспитать своих дочерей настоящими леди, в любой ситуации не теряющими самообладания и достоинства, не употребляющими бранных слов… Видела бы она меня сейчас препирающейся с авантюристом, которого недавно ранили ему подобные!

Кароль, обнявши клетку, пожаловался своей птице:

– Джок-Джок, никто-то нас с тобой не любит, не ценит! Никто даже о нашем хрупком здоровье не осведомится!

– А что о нем спрашивать? – холодно заметила я. – Видела я, как ты целый день по площади фланировал…

– Преодолевая при этом жуткую боль и головокружение! – уточнил Кароль, и я – вновь неподобающе для леди – фыркнула. – Понятно, не будет нам здесь ни капли сочувствия, ни слова ободрения… Ты домой?

– Куда еще пойти честной женщине после долгого трудного дня?

– Со мной, например.

Я нахмурилась. Я ли виновата, что он продолжает делать лукавые намеки и предложения, или это просто его привычная манера разговора с любой женщиной?

– Послушай, Кароль…

– Что такое? – он вскинул брови – сама невинность. Но глаза его смеялись. – Я предлагаю пойти со мной, а не ко мне. Хотя я всегда и полностью к твоим услугам! Я нашел место, где ты сможешь рисовать мой портрет.

Я растерялась:

– Вот как?

Его глаза внимательно следили за мной. Кароль сказал мягко:

– Или ты собиралась рисовать меня прямо на площади? Или у себя дома? – Пауза. – Эмма, ты ведь не передумала, нет?

Я ничего не собиралась. Но я стараюсь держать свое слово. По большей части.

– Ну что ж, хорошо…

– Так идем!

Дом был новым, просторным и совершенно пустым. Мы прошли по гулким прохладным холлам, по комнатам с высокими потолками. Кароль толкнул двустворчатую дверь, и я застыла на пороге, залитом вечерним светом. Огромный эркер, далеко выступающий над морем, был забран таким прозрачным стеклом, что, казалось, никакой преграды не существовало – один густой синеющий воздух. Я зачарованно пошла к нему по желтому ясеневому паркету. Оперлась пальцами о тонкую свинцовую раму, с жадностью оглядывая открывшуюся моему взору картину. Вся та же очаровавшая Кароля Синяя бухта, лишь со сместившимся ракурсом: сейчас мы находились в одном из домов, то ли выдолбленных, то ли прилепившихся к скале на противоположном берегу бухты. Я сощурилась, пытаясь отыскать на горе, увенчанной королевским дворцом, «место отдохновения» Человека С Птицей.

– Здесь южная сторона, солнце светит весь день, – сказал у меня за спиной Кароль.

Прекрасное место для мастерской! Я бы не могла желать лучшего, но…

– В чей дом мы вломились, Кароль?

– Можешь не беспокоиться, сюда не ворвется его разгневанный владелец или полиция!

Он подтвердил свои слова такой милой улыбкой, что впору было подбирать юбки и бежать, пока этого действительно не случилось. Джок расчирикался.

– Гляди-ка, ему здесь тоже нравится!

Кароль опустил клетку на пол и встал рядом со мной. Вскинул руки, упираясь пальцами в раму. Я поглядела на его профиль, четко обрисованный огнем заката, и во рту у меня пересохло.

– Так и стой!

Он не задал ни единого вопроса, не шевельнулся, лишь скосил на меня взгляд. Я выдернула из папки лист бумаги, кое-как пристраиваясь с ним на полу. Я еще не пробовала делать наброски Кароля в цвете, но сейчас взялась за пастель.

– Эти цвета очень идут тебе!

– Это как?

– Цвета заката. Багрянец, киноварь и золото, густая синева вечера… Ты – сын сумерек, Кароль.

Он чуть повернул голову, чтобы лучше видеть художницу.

Эмма сидела на полу в ворохе юбок, уложив планшет на колени (не подумал он о мебели, да), и, коротко вскидывая и опуская глаза, рисовала его резкими торопливыми движениями. Почти не глядя хватала плывущие в волнах юбки разноцветные рыбки-мелки, штриховала, отбрасывала, хватала… Взгляд – как у прицеливающегося стрелка, нижняя губа закушена, на щеках румянец…

Он хотел сказать, чтобы она не спешила: он здесь и никуда не торопится, да что там – гнать будет, не уйдет, – но то, как Эмма его назвала… «Сын сумерек». Легко, вскользь, бездумно… Потрясающе.

Видимо, она заметила, как он напрягся, потому что бросила:

– Кстати, можешь разговаривать. Мне это не мешает.

А ему поможет. Потому что своими словами она поразила его не только в сердце, но и несколько ниже, всколыхнув неожиданную волну желания. Он слегка переменил позу, прислонился пылающим лбом к холодному стеклу. Спросил, вглядываясь в наливающийся синевой вечер:

– Как ты начала рисовать, Эмма?

– О, очень традиционно! Ты же знаешь, девушек из хороших семей учат всему понемногу: рисованию, пению, музицированию, вышиванию…

– И в Вольфсбурге?

Уязвленная, она вскинула глаза и тут же опустила на рисунок. Ее и впрямь не собьешь! И если даже он сейчас опустится перед ней на колени и поцелует, она просто отодвинет его с суровым: «Кароль, вернись на свое место, ты мне мешаешь!»

– И в Вольфсбурге. Как ни странно, и в нашу… Волчью страну доходит прогресс и просвещение. Моя мать очень хорошо рисовала. Это я теперь понимаю, а в детстве была просто в восторге от всех этих виньеток, рамочек, цветочков… Ну знаешь, их рисуют в женских альбомах со всяческими изречениями, посвящениями и стихами, переписанными каллиграфическим почерком…

Он не знал, но послушно кивнул. Пусть рассказывает. Так непривычно слышать, как Эмма говорит свободно, не задумываясь, не таясь…

– Учитель рисования сказал, что, будь я юношей, он бы посоветовал отдать меня более сильному мастеру, а еще лучше – в художественную школу во Фьянту.

– И тебя отправили во Фьянту?

Эмма негромко рассмеялась. В нем все дрогнуло от этого грудного смеха.

– О, не сразу! Далеко не сразу. Ты же знаешь, что говорят о жителях Нордлэнда? Корабли, вино и хорошая драка – вот что в жизни главное! А женщина нужна лишь для того, чтобы обслуживать мужчину, согревать его постель и рожать ему сыновей. Так вот, что касается моего отца, это совершенная правда.

– Да с этим согласятся все мужчины на свете!

– Ничего подобного! – воскликнула Эмма. – Пьетро не был таким! Да и ты… Иначе почему ты здесь?

– Тебе и в самом деле хочется это знать?

Эмма продолжила, не заметив или проигнорировав его намек:

– Так что поначалу он попросту отмахивался. Моя мать – хрупкая, нежная и чувствительная женщина. Но тут она оказалась как кремень. Может, сожалела о том, что не сбылось в ее собственной судьбе? Капля долбит и камень – через несколько лет отец согласился. Как раз тогда моя старшая сестра удачно вышла замуж, мне же подходящего жениха еще не нашлось, и отец был настроен благодушно…

– И сколько вас всего в семье?

– Трое. Три дочери. Какая трагедия для настоящего нордлэндца, правда? Я средняя. Ну ты знаешь, на старшего ребенка всегда возлагается множество надежд, младший – услада старости… и еще про них сочиняют волшебные сказки. – Эмма улыбнулась, глядя на рисунок. – А средний всегда ни то ни се. Но я была просто счастлива быть ни тем ни сем… Потому что из-за этого попала во Фьянту. Темно.

– Что?

– Уже темно, – повторила Эмма, разглядывая свою работу. – Хватит на сегодня.

Пересыпала мелки, или как бишь они называются, с подола в коробку и протянула ему рисунок. Он развернул лист к окну – солнце и впрямь сегодня опустилось стремительно, как будто целая пара часов выпала у него из сознания…

Я по-прежнему сидела на полу, глядя на Кароля снизу. А он рассматривал себя. Слишком долго, на мой взгляд. Поэтому я решила дать необходимые объяснения:

– Это пока лишь набросок, только в цвете. Еще необходимо подобрать освещение, композицию…

– Ты нарисуешь меня в профиль? Как… м-м-м… монету?

– Не уверена. Скорее всего, нет.

– Тогда зачем ты это рисовала?

Я всплеснула руками – какой же непонятливый! – и собралась вновь повторить про эскизы и композицию…

Но Кароль глянул на меня поверх рисунка, и я сказала правду:

– Захотелось.

Как я могла упустить такое?! Кароль словно летел в прозрачном эркере, пронизанном золотом солнца: резкий профиль, склоненная голова, напряженные сильные руки… Большая хищная птица, парящая над морем. Над городом.

Сильная.

Опасная.

Красивая.

Я уперлась руками в пол и с трудом поднялась – ноги занемели. Кароль запоздало поддержал под локоть, по очереди поглядывая то на меня, то на рисунок.

– Что ты на меня-то смотришь? Иди лучше в зеркало взгляни.

– Это я и не я, – сказал Кароль задумчиво. – Не то чтобы я часто разглядывал себя сбоку, конечно…

– Но я так вижу!

– Я понял, – согласился он смиренно. – Кто я такой, чтобы спорить со взглядом художника?

Я зорко посмотрела на него: издевается? Кароль был задумчив. Солнце уже полностью опустилось, и в комнате становилось все темнее. Я спохватилась:

– Ох, как поздно! Дама Грильда будет недовольна!

– Она взяла над тобой патронаж? – осведомился Кароль, следуя за мной. – Следит, чтобы ты возвращалась вовремя и не грешила? А если не придешь ночевать, тебя попросту выселят?

– С чего это я не приду ночевать? – удивилась я.

– Ну… – содержательно отозвался Кароль.

– Думаю, ей попросту скучно, да и боязно оставаться дома одной. Тем более теперь, когда твой друг полицмейстер напугал ее сбежавшим преступником!

Массивный ключ легко повернулся в замке – то ли его недавно смазывали, то ли часто пользовались. Кароль протянул ключ мне.

– Можешь приходить сюда когда хочешь, а не только когда мы условимся.

Я с сомнением приняла ключ – с ним я напоминала себе кастеляна какого-то замка. Очень тяжелый, украшенный ковкой под стать двери: в Ристе любая металлическая дверь, ворота или калитка – настоящее произведение искусства. Повторов в кованом узоре не бывает, над каждым поработал искусный художник, а воплотил не менее искусный кузнец.

– Чей это все-таки дом, Кароль?

– Мой.

– О, – сказала я, не зная, как реагировать. Такой большой и новый дом в столице, в респектабельном районе… А ведь я даже не задумывалась, где живет Кароль; он представлялся мне неким перекати-полем.

– Твоя комната слишком темная и тесная. Так что пользуйся этим домом как мастерской.

– Спасибо, но…

– Должен же я как-то отблагодарить тебя за помощь в ту ночь! – перебил меня Кароль. – А ты прекрасно держалась, видимо, жизнь в Волчьей стране регулярно подкидывает тебе окровавленных мужчин, а?

Я не отозвалась на его шутливый тон, произнесла ровно:

– Я ухаживала за Пьетро до самой его смерти.

– Вот как.

И Кароль замолчал. Мы шли по темнеющим улицам. В этом квартале они были прямыми, широкими – без труда могли разъехаться два экипажа – и хорошо освещенными. Надо будет заглянуть сюда во время вечернего дождя, когда размытое золото фонарей отражается в зеркале мокрых булыжников…

Считается, что солнечная, яркая Фьянта – неиссякаемый источник вдохновения для художников и поэтов. Но именно здесь, в каменном, полном ветров и дождей Ристе, я раз за разом нахожу себе объекты и пейзажи, которые непременно хочется перенести на холст или бумагу…

И один из таких объектов сейчас как раз идет рядом.

«Объект» словно услышал мои мысли, взглянул, улыбнулся быстро.

– Встречаемся завтра в доме в это же время? У меня много дел, так что на площади не появлюсь несколько дней.

Будешь скрываться от своих убийц? Не повторив этот вопрос вслух, я взглянула на острый профиль Кароля.

Или охотиться на них?

* * *

Так вот откуда взялась ее удивительная выдержка – Эмма ведь и глазом не моргнула, увидев лезущего в окно окровавленного мужика! Да и перевязку делала вполне уверенно. Он-то решил, что подобные навыки входят в обязательное воспитание волчьих девиц!

А Эмма просто ухаживала за умирающим мужем… Он поморщился, представив, каково ей пришлось. Но если она упомянула об этом, то готова говорить и дальше. И больше.

Не то чтобы он был уж совсем бескорыстен, предложив ей целый дом под мастерскую. Хотя поначалу, после предупреждения Эрика, собирался лишь подыскать для художницы безопасное убежище. И чего зря время терять – пусть заодно займется наконец его портретом.

Да и…

Конечно, скорбь по любимому супругу, с которым Эмма провела так мало времени, понятна и достойна всяческого уважения. Но он, всегда движущийся вперед без бесконечных оглядок на прошлое, каким бы оно ни было – добрым или полным кошмаров, – искренне считал, что потеря одного мужчины может быть излечена только другим мужчиной. Живым, горячим и сильным.

Таким, как он сам.

Глава 12. В которой Эмма видит розы

Я села на постели, задыхаясь от тлетворно-сладкого аромата: так пахнут застоявшиеся в вазе цветы. Так пахнет гниющая человеческая плоть.

Запах близкой смерти и разложения…

Давно он не будил меня.

Стянув с себя прилипшую рубашку, я вытерла ею мокрое лицо (надеюсь, я не плакала во сне, нет-нет!), влажную ложбинку между грудей и спину. Отбросив в сторону, распахнула ставни и глубоко вдохнула ночной воздух. Ветер тоже был влажным и нес с собой запахи не только города и моря, но и бодрящую свежесть зеленой листвы. И сладость ночных цветов с Королевских садов.

Так вот почему я проснулась…

Проклятые розы.

Конечно, я уже бывала в Ботаническом саду, основанном предыдущим королем Риста, но на то, чтобы обойти его весь, требовался не один день. Которых у меня все никак не находилось.

Сегодня сюда меня увлек Кароль – уверял, что для его оздоровления моцион необходим чрезвычайно. Как я подозревала, Человеку С Птицей попросту нечем было заняться: наступил первый день месяца, новолуние, священный выходной, когда все должны сидеть по своим домам, наслаждаясь семейным уютом, даже и не помышляя ни о заработке, ни о развлечениях. Из двух зол – дама Грильда или Кароль – я выбрала наименьшее. Не в смысле размера, конечно.

Я даже решила не брать с собой этюдник и сейчас об этом очень сожалела: потрясающие краски, смелые сочетания несовместимого, редчайшие сорта цветов, кустарников и деревьев… Игра солнца, теней и полутеней, тонов, полутонов – все продуманно и феерично одновременно. Когда я поделилась своим впечатлением с Каролем, тот отозвался кратко:

– Аггелус был более успешным садовником, чем правителем.

Мы брели по практически пустым аллеям – лишь изредка вдалеке мелькали силуэты прогуливающихся людей.

– И, думаю, садовником он был бы куда счастливее, – добавил Кароль погодя.

– А Силвер?

Кароль вновь помолчал.

– Уж лучше Силвер, чем этот слизняк Финеар!

Некоторое время назад я изучала родословную королей Риста, поэтому поняла, что речь идет о кузене Аггелуса и Силвера.

– Такой же бесхребетный?

– Такой же скользкий и пожирающий всё и всех на своем пути, – хмуро отозвался Кароль.

Я присела возле гигантских колокольчиков, наслаждаясь тончайшими переливами оттенков кобальта и ультрамарина. Кароль, стоявший надо мной, посоветовал серьезно:

– Может, попробуешь в него еще и позвонить, а?

Я бережно отпустила цветок с ладони, отозвалась в тон:

– А может, ночью все так и происходит? Колокольчики звенят, танцуют эльфы и феи, а гусеницы на глазах превращаются в прекрасных бабочек?

– Может быть, может быть, – пробормотал Кароль. – Никогда не бывал здесь после захода солнца… Раз мы уж начали перебирать правителей, а что доброго ты можешь сказать о собственном князе?

– О Рагнаре?

– Насколько я знаю, в Волчьем княжестве другого князя нет и пока не предвидится.

– В Северном, – машинально поправила я, Кароль отмахнулся.

– Да назови княжество хоть домиком тетушки Малуши! Думаете, оттого что вы переименуете собственную страну, все забудут, что в ней живут Морские Волки?

Уязвленная, я возразила:

– А может, мы и не хотим, чтобы вы об этом забывали! Чем более зубаста страна, тем больше с ней считаются! А уж когда мы обеспечим себе безопасность, хотя бы со стороны соседей, можно будет думать не только о том, как выжить. Можно будет задуматься и о садах – таких, как этот, – об академиях и школах художеств!

Я увидела вскинутые брови Человека С Птицей и поняла, что говорю слишком запальчиво. И слово в слово повторяю речи Рагнара.

– Но, – указал Кароль, – с нашей стороны безопасность обеспечить уже не удастся – ваша сбежавшая княжна об этом позаботилась.

Я поморщилась – он был прав.

– Но ведь и Силвер тоже потерял надежного союзника с севера!

– Ну-ка, ну-ка, расскажи еще что-нибудь о том, в чем нуждается Рист!

Меня подхлестнула издевка в его голосе…

Я охрипла от долгого спора. Кароль сидел на корточках, рисуя прутиком на песке дорожки карту побережья (довольно точную) и границу между Нордлэндом и Ристом. Не соглашаясь, я стирала носком туфли извилистые линии, отбирала прутик и рисовала свое…

Поставив камешек на место предполагаемой новой пограничной крепости, я поймала взгляд Кароля. Он сидел на корточках, свесив между колен руки, и смотрел на меня с улыбкой и незнакомым блеском в глазах. И я сообразила, что вместо того, чтобы наслаждаться видами парка, мы битый час потратили на то, чем занимаются подданные всех государств мира, – рассуждения, что бы мы сделали на месте собственных правителей…

То есть на бесконечное и бессмысленное переливание из пустого в порожнее.

Я выпрямилась, отряхнула руки. На песке осталась карта нашего полуострова в виде оскаленной морды волка – за это его и называют Волчьим. Зазубренный серп с ручкой или пасть волка – мое княжество; с юга, за Лунным хребтом, обозначенным россыпью мелких камешков, к нему примыкает Рист.

– Слышали бы нас сейчас Силвер с Рагнаром!

– Думаю, им не мешает взять нас в советники, – подмигнул Кароль, поднимаясь. – У тебя имеется-таки пара-тройка здравых идей!

Не поддавшись на поддразнивание, я согласилась снисходительно:

– Ну и у тебя тоже есть одна-две. Идем дальше?

Он взглянул на солнечные часы и помрачнел.

– Кажется, мне уже пора. Но все-таки в нашей прогулке должен быть заключительный аккорд, или как там говорят художники: завершающий мазок?

Мы поднялись по ступеням вдоль огороженных узорчатой чугунной оградой цветочных террас. Кароль театрально взмахнул рукой, воскликнув:

– Смотри же!

Я взглянула, и у меня перехватило дыхание.

Вниз к густо-синему морю бесконечными уступами спускались полосы-террасы, заполненные белыми, алыми, бордовыми, розовыми, желтыми, вишневыми, синими… почти черными розами. Распустившиеся, осыпавшиеся или скрученные в тугие бутоны. Крохотные – с ноготок, и огромные, с голову младенца. Растущие кустами и поодиночке. Их аромат оглушал почище удара по голове.

… Я ненавижу его уже два года.

С силой оттолкнувшись от ограды, я отпрянула назад. С лица Кароля исчезла улыбка. Он быстро огляделся.

– Эмма? Что такое? Что ты увидела?

– Я… – Я прижала пальцы к вискам. – Просто голова разболелась. Наверное, перегрелась на солнце…

– На солнце да, конечно, – помедлив, согласился Кароль. День был пусть и ясным, но довольно прохладным и ветреным.

Когда мы уходили, я старалась задержать дыхание или дышать хотя бы ртом. Как бы еще не стошнило. Какой позор!

Скомканно простившись – Кароль торопился, а у меня теперь и впрямь разболелась голова, – мы разошлись каждый в свою сторону. Я старалась идти как можно медленней, чтобы прилипчивый запах выветрился из одежды и волос. Но прогнать мелькающие перед глазами картины было невозможно.

…Розы. Красные. Белые. Бордовые. Желтые. Все – распустившиеся. Их кидают под ноги Танцовщицам Роз, или, как их еще называют, Розовым плясуньям, во время Карнавала. Три дня и три ночи все улицы и площади Фьянты засыпаны розами, которые привозят из провинций целыми стогами. Девочки, девушки, женщины пляшут босыми, высоко подоткнув юбки, словно давильщицы винограда. Ранят подошвы о цветочные шипы, сбивают пятки о камни мостовой, но все равно продолжают танцевать, раскинув руки, плеща распущенными волосами или косами, запрокинув головы – они входят в некий транс. Транс танца роз. Белые и смуглые ноги, оцарапанные, с капельками крови и прилипшими лепестками, месят вновь и вновь подсыпаемые стебли и соцветия, а улицы, залитые светом фонарей, факелов и полной луны, сходят с ума от аромата растерзанных цветов, тоже кидаясь в пляс, в музыку, вино и любовь…

Это все легенда, которая имеется у каждого уважающего себя старого города: в древности девушка по имени Роза танцевала в цветочном саду перед захватчиками трое суток без передышки, пока не пала замертво. И пораженные силой духа девушки из Фьянты захватчики оставили город. С тех пор каждые три года во время Карнавала кто-то должен отплясать три дня и три ночи, чтобы Фьянта по-прежнему оставалась невредимой и свободной.

Все эти трое суток Пьетро рисовал, как одержимый. Пройдя все стадии – рыданий, уговоров, крика, – я смирилась. Лишь отыскивала его на многолюдных улицах, уводила домой, чтобы он мог перекусить и отдохнуть. Но уже через пару часов Пьетро вскакивал, хватал этюдник и вновь погружался в безумный вихрь Карнавала. Он кашлял кровью, и мне казалось и до сих пор кажется, что кармин на холстах серии «Розовые плясуньи» – это кровь самого Пьетро…

Самое странное, что я его понимала. Если мне суждено умереть молодой, я бы хотела умереть не в постели – именно так, с кистью в руке, за проклятой и безумно любимой работой…

Но с тех пор я ненавижу запах роз.

Глава 13. В которой ведутся разговоры о Волчьем князе

– И каков же ваш князь в жизни?

Остановив карандаш, я поглядела на Кароля. Снова он о том же!

Кароль сидел в кресле (да, в доме появилась мебель!) у эркера. Лицо вполоборота, поза удобная, непринужденная, посматривает то на меня, то на море далеко внизу.

– Дался он тебе! – проворчала я, стирая неверную линию.

Кароль пожал плечами.

– Ну должны же мы о чем-то разговаривать! О себе ты говорить не хочешь, в искусстве я полный профан…

– Ты можешь рассказать о себе, – предложила я.

Кароль широко улыбнулся.

– Я весь как на ладони!

Понятно. Только и остается беседовать про князей да королей… Я перевела взгляд на бумагу.

– Рагнар больше похож на медведя, чем на волка.

Штрих.

– Он буен, громкоголос и грозен.

Черта.

– Он может стереть тебя в порошок, если ты его разочаруешь, но вырвет глотку чужаку, осмелившемуся сказать о тебе дурное слово.

Линия.

– Ему выгодно притворяться неотесанным, недалеким и бешеным, потому что это соответствует вашим представлениям о Морских Волках.

Силуэт.

– На самом деле он умен, хладнокровен и расчетлив. Он манипулирует тобой с легкостью – где давя на совесть, где на чувства, где запугивая или улещивая.

Четкие линии скул и подбородка. Руки, сцепленные на колене.

– Он верен друзьям до последнего вздоха. Чтобы спасти тебя, он пойдет на самый конец света и стребует твою жизнь у богов обратно. Но…

– Но?

Я вижу, как Кароль слегка подается вперед. И добавляю штришок в и без того зоркий взгляд на листе бумаги.

– Но он забывает того, кто его предал. Навсегда.

Грифель сломался, и по лицу Кароля – того, что на рисунке, – пошла зигзагообразная полоса. Я тихо ругнулась. Кароль поднялся, подобрал обломок.

– Ты очень верно его описала.

Если б я не сломала карандаш раньше, сломала бы сейчас.

– Ты что, знаешь нашего князя?!

– Встречал разок.

– Да где же?

Глаза Кароля смеялись. Но ответил он серьезно:

– На Пике Отчаяния несколько лет назад.

– А ты-то как туда попал?!

Пик Отчаяния – остров-крепость в заливе под названием Волчья Пасть. Владеющий им владеет проходом в воды полуострова, а значит, и в материковые воды. Поэтому Пик постоянно переходит из рук в руки. Насколько я знаю, в настоящее время он все еще принадлежит нам. Не без помощи Силвера. Королю Риста недосуг, накладно и хлопотно удерживать крепость за границей своих земель, но помочь в этом соседу, на которого ложится вся нагрузка, – отчего бы и нет. Да еще потом укрепить этот военный союз родственными связями…

Но что делать авантюристу в таком гиблом, опасном и неприбыльном месте? Разве только… Я уставилась на Кароля, и тот вопросительно вскинул брови.

– Что такое?

– Так ты человек Силвера?!

* * *

Вот тебе и… здравствуйте!

И как прикажете отвечать на подобный вопрос? Тем более когда Эмма смотрит прямо в глаза со спокойным любопытством и уверенностью в своей правоте. Нет, что за женщина! Ее вовсе не смущают его «делишки» и то, что он может оказаться королевским шпионом.

Эмма слегка склонила голову набок.

– Ведь я права?

– Ну-у-у… – ответил он предусмотрительно.

Женщина повела плечом и принялась штриховать его портрет. Или как там это у них называется? Растушевывать? Сказала снисходительно:

– Можешь не отвечать.

Он вернулся на свое место, хотя, похоже, Эмма рисовала теперь чисто по памяти. Вот где бы пригодилась такая великолепная зрительная память, так это в шпионском ремесле…

– И как, на твой взгляд, смогут поладить наши правители?

Он прищурился, словно рассматривая две сиятельные фигуры в воздушной проекции, крутя и складывая их так да эдак, как некую головоломку.

– Пожалуй, да. Оба коварны, расчетливы и дальновидны. Рагнар ценит воинскую доблесть, а король показал себя удачливым полководцем еще при Аггелусе. Силвер уважает людей типа князя, умеющих держать свое слово, хотя и посмеивается над ними втихомолку – ему-то самому не привыкать нарушать клятву…

Рагнару остро необходим союзник против варваров из-за моря, иначе в течение всего одного поколения его страна – как бы она ни называлась – будет стерта с лица земли. Силвер тоже нуждается в союзнике, который будет прикрывать его от нашествия. Ты ведь сама знаешь, объединяться против куда легче, чем объединяться за.

Эмма кивнула, растирая нарисованное клочком бумаги. Он вытянул шею, пытаясь рассмотреть свой портрет: тот приобрел тени, объем и глубину. Да как она это делает?!

– Ты прав, – сказала Эмма просто. Склонила голову, разглядывая рисунок так и сяк. Сдула лишний уголь, смахнула ладонью. – Хорошо бы, они еще нас послушались. Кстати, ты не думаешь, что покушение на тебя может быть связано с твоей работой на короля?

Он вспомнил слова Эрика: «Я бы сам тебе подсунул такую» и на миг вообразил, что это правда, что Эмма – чей-то агент… На один короткий и безумный миг. Потому что женщина поднялась, отряхивая юбку, и сказала деловито:

– Пора. Грильда варит сегодня крыжовенное варенье.

– …что? – спросил он, запутавшийся в политике, тайных интригах и тайных же агентах, имеющих очень соблазнительные округлости и глядящих на тебя в данный момент терпеливыми серыми глазами.

– Варенье, – повторил предполагаемый агент, склоняя голову набок. – Из крыжовника. У нее какой-то секретный бабушкин рецепт.

Убью Эрика, решил он. Просто убью.

Глава 14. В которой варится крыжовенное варенье

Варенье стекало с ложки по-медовому неторопливо. Кухню заполнял густой сладкий запах с тонкой ноткой кислинки. В медном тазу, который мне выдала Грильда, крыжовник разварился и развалился, зато в хозяйкином тазу непобедимо сияли целехонькие, идеально круглые полупрозрачные ягоды.

– Ах, ну как же вы, Эмма! – сокрушалась дама, плавно всплескивая полными руками. – Я же говорила – не доводить до кипения и сразу отставить!

– Зато красиво, – сказала я. Золотисто-розовое густое варево было испещрено темно-бордовыми зернышками. Я лизнула ложку и добавила: – И вкусно, вы попробуйте!

Грильда попробовала и задумалась.

– Пожалуй, пикантно… Что, говорите, добавляет в него ваша матушка?

Она добросовестно и подробно записала рецепт в огромную старую книгу, в которую вносила рецепты и полезные советы еще Грильдина бабушка. Разлив янтарного чаю в полупрозрачные фарфоровые чашки и красиво разложив печенье на блюдце (ах, как печет моя Магда, вы согласны?), Грильда нацелила в меня острый взгляд и оттопыренный от чашки мизинчик.

– Вижу, вы в последнее время частенько покидаете дом?

Та-ак, расправившись с крыжовенным вареньем, неутомимая хозяйка принялась за меня! Я нарочито громко отхлебнула чай, согласилась:

– Приходится искать объекты для рисования.

Дама Грильда понимающе улыбнулась.

– Мне кажется, объект вами уже найден. Или это он вас нашел?

Так как я отвечала ей непонимающим взглядом, хозяйка продолжала свои «тонкие» намеки дальше:

– Вы частенько возвращаетесь затемно, хотя раньше чуть сумерки – уже дома. А когда на прошлой неделе ходили в Ботанический сад, то даже не взяли свой мольбэрт, хотя обычно с ним просто не расстаетесь…

Кароль, нас спалили! Не возьмете ли мою милую квартирную хозяйку на шпионскую королевскую службу?

Я вежливо улыбнулась и взяла печенье. Грильда вздохнула, да так глубоко, что, кажется, затрещали пластины корсета – даже дома она считает неприличным обходиться без оного.

– Думаете, я ничего не понимаю? Ведь и я была молодой!

Едва не воскликнув: «Неужели? Никогда бы не подумала!» – я напомнила себе: терпение и такт. Такт и терпение. Это все разлагающее влияние Человека С Птицей – с ним я не боюсь показывать свои чувства, свой характер. И свой – увы, иногда волчий – юмор.

Тем более что в данной ситуации насмешки с моей стороны более чем неуместны. В сердечных делах дама Грильда действительно куда опытней: висящие дружным рядком на стене гостиной портреты трех ее «бедняжек-мужей» в изукрашенных рамках, так сказать, наглядно это подтверждают. И обо всех троих мне очень подробно и душевно поведано… Как, впрочем, и о нынешних благополучно здравствующих поклонниках. Тем более что сама Грильда обладает столь счастливой внешностью, что, даже тщательно суммировав все годы жизни ее почивших супругов, я не сумела понять, сколько же ей на самом деле лет: равным образом Грильде могло быть и тридцать, и сорок. А уж тайну о своем возрасте дама явно унесет с собой в могилу…

Трижды вдова лукаво погрозила мне пальцем.

– И я прекрасно помню волшебное сияние глаз влюбленной женщины!

Придется при возвращении из дома-мастерской заглядывать в зеркало – может, и я тоже обнаружу это самое сияние? Наверное, романтически настроенная Грильда сочла темные круги под моими покрасневшими от усталости глазами следствием любовных утех.

И мне вдруг пришло в голову: а не равнозначны ли для меня эти действия? Что из них приносит мне больше волнения и удовольствия?

Грильда приняла мою задумчивость за смущение. Проницательно прищурила голубые глазки; потянувшись через стол, ободряюще похлопала меня по руке пухлой ладонью.

– Не беспокойтесь, моя милая Эмма! Я совершенно вас не осуждаю. Вы вдова, еще очень молоды и, разумеется, можете надеяться найти свое счастье. Я лишь призываю вас оставаться столь же разумной и осмотрительной, каковой вы себя показали. Вы всегда можете довериться мне и попросить совета. Все, разумеется, останется между нами.

И еще рассказать все мельчайшие подробности, особенно самые пикантные?

– Спасибо, дама Грильда. К сожалению – или к счастью, – вы ошибаетесь. У меня на уме одна лишь работа, – и прежде чем хозяйка успела открыть рот: – А давно ли наведывался в гости наш милейший полицмейстер?

Я нашла нужную струну, перенастроившую романтичную душу Грильды на любимую ее мелодию – повествования о самой себе и о явных знаках внимания, коими ее осыпает давний знакомый. «Не то чтобы я позволяла себе что-то лишнее, вы же меня знаете, милая Эмма!»

Так что оставалось лишь кивать в нужных местах.

И думать о своем.

Если я и была влюблена, если и бредила чем-то сейчас – то именно портретом. Который у меня решительно не получался. Поэтому я и делала бесконечное количество набросков – углем, маслом, акварелью, сангиной… поэтому усаживала Кароля то в фас, то в профиль, заставляла опускать и поднимать голову, смотреть на меня, смотреть на горизонты. Было в нем нечто… Нечто ускользающее, прячущееся во взмахе ресниц, улыбке, синих глазах – даже то, как они приобретают иной оттенок… Давно не встречала столь выразительных глаз. Когда он смотрит на тебя во время разговора, кажется, в этот момент для него больше никого в мире не существует. И даже – как выразилась разбитная торговка рыбой – «глядит так, будто занимается с тобой любовью глазами». И все же бывают моменты, когда взгляд Кароля становится непробиваемо-стальным. Словно опускается броня, через которую выглядывает совершенно иной человек, разительно отличающийся от площадного Короля…

Вот эта-то скрытая сторона его характера, которую я никак не могла уловить, отразить в рисунке, бесила и мучила меня. И мешала перейти собственно к портрету. Может, если во время сеанса разговорить его, как-то вывести из себя…

…да уж, разговорить Человека С Птицей – все равно что заставить замолчать даму Грильду! Она как раз переключилась на следующего своего кавалера, господина аптекаря. Я поощрительно поддакнула и уставилась в темнеющее окно.

Мысли вышли на новый виток. Если я так больна портретом, то не права ли Грильда в том, что я испытываю нежные чувства и к оригиналу? Ведь художники частенько влюбляются в свои модели и даже вступают с ними в любовную связь: как-то один известный художник очень настойчиво втолковывал мне, что творчество и страсть всегда неразделимы…

Если вспомнить чувства, с которыми я рисовала Абигайль: жалость, возмущение несправедливостью жизни, неспособность подумать о чем-то, о ком-то другом… Последнее присутствует и сейчас. Плюс жгучий интерес к персоне, которая выдает сведения о себе столь дозированно и осмотрительно, что напоминает аптекаря, отмеряющего точную дозу лекарства, дабы не убить больного.

Глава 15. В которой выясняется, что в доме Кароля слишком просторно

Он помнил, как впервые увидел Рагнара Бешеного. Огромный человек – ростом с него самого, но шире в два раза, казавшийся еще массивнее из-за множества меховых одежд, – стоял на краю стены-утеса и богохульствовал, грозя кулаками кораблям северян, скучавшим на рейде в ожидании, когда им откроют фарватер. Ветер трепал длинные волосы и бороду, разносил и заглушал ругательства, но те, что удалось расслышать, поражали цветистостью и… э… образностью. Некоторые он даже позаимствовал на будущее.

Тогда северяне поступили очень хитро: они высадили десант и на побережье, отрезав залив, а значит, и крепость, так что ему самому с авангардом пришлось попотеть, чтобы пробиться сквозь заслон и доставить провизию, оружие и весть о том, что скоро здесь будут основные войска.

… А Рагнар развернулся и смерил его взглядом. Сказал – точно опоздавшему нерадивому ученику:

– Ну наконец-то! Явился!

Эмма слабо улыбнулась.

– Да-да, он такой… А что было потом?

Потом было три дня боя.

Северяне смекнули, что если в ближайшее время они не возьмут Пик Отчаяния, то следующая возможность появится у них не скоро; атаковали крепость одновременно и с суши и с моря.

Три дня, слившиеся по ощущениям в одни затянувшиеся сутки. Запах пороха, гари, крови; содрогающиеся под ногами скалы и стонущие под ударами ядер и боевых магов стены; в воздухе – взвесь пыли, дыма, масктумана; руки в ожогах от раскалившихся жерл пушек… Все одинаково пыльные, грязные, окровавленные, посеченные каменными осколками. Приказы, отдаваемые тычками или жестами: они не только сорвали голос, но еще и оглохли от непрерывных взрывов и канонады. И вездесущий Рагнар, появляющийся именно там и тогда, когда положение висит на волоске. Они несколько раз чуть не подрались, схлестнувшись в яростных спорах; остановили вовсе не его выдержка и не природная расчетливость Рагнара, а лишь отсутствие на драку времени…

А после прихода основных сил с Риста и снятия осады их уже связало боевое братство.

Эмма сидела, подперев подбородок кулаком с зажатой в нем кистью, сияла глазами. Слушала. Он задел взглядом светлую косу, свернутую узлом на затылке, вспомнил:

– Кстати! Там ведь была его дочь!

Эмма моргнула.

– Дочь? Так ты видел… Хельгу?

– Ну да, так ее звали.

… Он не поверил своим глазам, когда заметил среди волчьих солдат статную вооруженную девицу в мужской одежде. Когда князь небрежным взмахом руки обозначил: «Дочка моя», не поверил еще и ушам. Тащить в осаждаемую крепость женщину, собственную дочь и наследницу!

– Вот тебя бы отец взял с собой на войну?

Эмма задумчиво покачала головой.

– Мама запрещала. Не скажу, что я сейчас об этом жалею. Но не уверена, что пожалела бы, если б мне довелось повоевать.

Да. Если бы тебя не убили и не покалечили. Он глядел на вновь взявшуюся за кисть художницу, пытаясь представить ее (округлые линии фигуры, мягкие губы, белая нежная кожа) там, на Пике Отчаяния. Выходило не очень.

… А Хельга сражалась как солдат. Как два солдата. В конце штурма в нее была влюблена половина его собственного отряда – то есть уцелевшая половина. И когда Ристу понадобилась королева, король взял ее из семьи Рагнара Бешеного, не глядя и не сомневаясь. Кто же знал, что у девицы будет на то свое собственное, отличное от отцовского и силверовского, мнение…

– И все-таки женщине на войне не место! – закончил он решительно.

– О да, – сдержанно согласилась Эмма. – И у мольберта тоже. Мне говорили: вот выйдешь замуж, нарожаешь детей, забросишь свое малевание…

– Но тебе повезло, – сказал он, не подумав. – Ты вышла замуж за художника.

– Да. Повезло…

Он мысленно выругал себя: вот так ляпнул! Задумчиво откашлялся и увидел, что Эмма посмотрела на него поверх мольберта. Под ожидающим взглядом серых спокойных глаз спросил совсем не то, что намеревался:

– А родители не были против твоего замужества?

– Они о нем и знать не знали, – просто сказала Эмма.

– То есть… как это?

– Вернее, матери я сказала – уже потом. Когда Пьетро умер и я вернулась домой. Отец не знает до сих пор.

– А если бы узнал тогда?

Эмма серьезно обдумала его вопрос.

– Наверное, отвесил бы мне затрещину. Ну может, поколотил Пьетро – за то, что задурил голову его девочке. А потом смирился бы.

Получается, беглая невеста Силвера – не единственный пример неповиновения родителям молодых волчиц… то есть девиц? Он задумчиво почесал давно не бритый подбородок. Может, и не стоит расстраиваться, что королю не досталась такая же строптивая невеста?

Когда он высказал эти соображения Эмме, та тихо рассмеялась:

– О нет! Если кто строптив – так это моя старшая сестра. Решительная, упрямая. Не боится спорить с отцом. И младшая – ну это и понятно, избалованная, всеобщая любимица. А я… Я так долго колеблюсь, прежде чем что-нибудь выбрать, что иногда проблема отпадает сама собой. А когда все-таки принимаю решение, оно часто бывает неожиданным не только для окружающих, но и для меня…

– Как брак с художником?

– В том числе.

– А что ты еще такого интересного натворила?

Эмма метнула в него укоризненный взгляд, чопорно поджала губы и начала складывать свои вещички.

– Думаю, на сегодня сеанс закончен.

Он поднялся, потянулся всем телом, разгоняя кровь. Предложил:

– Эмма, а хочешь посмотреть дом?

Та глядела на него, явно колеблясь. Сейчас спросит зачем… Но Эмма неожиданно призналась:

– А я ведь весь этаж уже обошла!

– Тогда осталось совсем немного – верхний да пара нижних.

Эмма бродила по гулким просторным комнатам, неизменно замирая возле окон: «У нас таких огромных нет, ты же понимаешь, ветра, снега…»

И лед, намерзающий на узких оконцах так, что света белого не видно. Он помнил, как приходится раскапывать двери, до самой притолоки засыпанные ночным снегопадом. Как быстро заканчивается зимний день и неохотно, с большим опозданием приползает серое утро. Неудивительно, что Эмму так тянет в солнечную Фьянту, что она готова до бесконечности наслаждаться видом из окон. Порассматривай-ка по полгода одни морозные узоры на стеклах…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Черт.

2

Морской волк.