Читать онлайн книгу «Врата изменников» автора Энн Перри, книга из серии «Томас Питт»

Глава 1

Питт сидел на деревянной скамье и любовался тем, как бледнели лучи заходящего солнца на старой яблоне, росшей посреди лужайки, как на короткий миг покрылся золотом корявый ствол. Они прожили в новом доме лишь несколько недель, но все здесь было уже так привычно и знакомо, что ему казалось, будто он не переехал сюда, а вернулся после долгого отсутствия. И все это – от таких на первый взгляд незначительных мелочей, как пятно света на неровной каменной стене в дальнем конце сада, древесная кора, запах трав в тени низких ветвей.

Вечерело, и в светлом майском воздухе носились мошки. Приближающиеся сумерки несли прохладу. Шарлотта была где-то в доме – возможно, наверху, укладывала детей спать. Томас надеялся, что она не позабыла и об ужине. Даже удивительно, насколько он проголодался для человека, который с утра был занят единственным делом: наслаждался редкой возможностью провести дома целый субботний день. Это было одно из преимуществ его повышения на должность суперинтенданта после того, как Мика Драммонд ушел в отставку: свободного времени у него теперь было больше. Зато и бремя ответственности стало куда тяжелее. К тому же ему теперь приходилось гораздо чаще, чем хотелось бы, сидеть за столом в кабинете на Боу-стрит[1], а не вести следствие на улицах.

Он поудобнее устроился на скамье, положив ногу на ногу, и сам не заметил, как улыбнулся. Одежда на нем была старая, удобная для неспешных садовых дел.

За его спиной, щелкнув, приоткрылись застекленные двери.

Это была их горничная Грейси – крошечная, словно фея; когда-то уличная бродяжка, а теперь важная персона с целым штатом подчиненных – переехав, хозяева наняли женщину на пять дней в неделю для черной работы вроде мытья полов и стирки, а также мальчика на три дня, чтобы ухаживать за садом. Повышение Питта в должности было повышением и для Грейси, чем она чрезвычайно гордилась.

– Да, Грейси, – откликнулся Томас, не вставая.

– К вам жельтмен, сэр, какой-то мистер Мэтью Десмонд.

Питт на мгновение оцепенел от неожиданности, а потом вскочил и повернулся к ней.

– Мэтью Десмонд? – переспросил он, словно не веря собственным ушам.

– Да, сэр. – Грейси удивленно посмотрела на него. – Так мне чего, не надо было его впущать?

– В гостиной, сэр. Я ему чаю предложила, так он не хотит. И вид у него, сэр, ужасть какой расстроенный.

– Еще бы, – сказал Питт рассеянно, быстро проходя мимо нее к дверям, направляясь в общую комнату. Сейчас ее заливали лучи уходящего солнца, и она выглядела какой-то странно золотистой, несмотря на зеленую с белым обстановку. – Спасибо, – бросил он Грейси через плечо.

Томас вышел в холл. От волнения колотилось сердце, во рту пересохло, а душу наполнило чувство, до боли похожее на вину.

Протянув руку к двери, Питт замешкался, прежде чем войти. На него разом нахлынули воспоминания, тянущиеся далеко в прошлое – так далеко, как он себя помнил. Томас вырос за городом, в усадьбе Десмондов, где его отец служил егерем. Он был единственным ребенком в семье. У сэра Артура тоже был один сын, на год младше Питта. И когда Мэтью Десмонду стал нужен товарищ для игр в этих прекрасных и огромных частных владениях, сэр Артур, вполне естественно, остановил свой выбор на сыне егеря. Дети быстро сблизились и оставались дружны, когда начали учиться. Сэр Артур радовался, обретя как бы второго ребенка и замечая, что сын, занимаясь в обществе другого мальчика и соревнуясь с ним, стал проявлять больше усердия и прилежания.

Даже когда отец Питта попал в неприятную переделку – он был ложно обвинен в браконьерстве (на землях, принадлежавших не сэру Артуру, а его ближайшему соседу), – семье было позволено остаться в усадьбе в комнатах для прислуги, а Томасу разрешили продолжать обучение. Его мать работала на кухне.

Но прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как Питт в последний раз побывал в тех местах, и по крайней мере десять, как он виделся с сэром Артуром или Мэтью. Стоя в коридоре, уже коснувшись ручки двери, Томас вдруг ощутил, как к угрызениям совести прибавляется тяжелое дурное предчувствие.

Мэтью, стоявший у камина, обернулся. Он мало изменился за годы, минувшие с их последней встречи: такой же высокий, худощавый, почти тощий, с вытянутым, подвижным, смешливым лицом, хотя сейчас в его выражении не было и следа веселости. Он выглядел измученным и сосредоточенно-серьезным.

– Здравствуй, Томас, – тихо сказал Десмонд, подошел и протянул руку.

Питт взял ее и крепко пожал, внимательно всматриваясь в Мэтью. Лицо его так явно выражало горечь, что было бы нелепо и оскорбительно делать вид, будто ничего не замечашь.

– Что случилось? – спросил он, с печалью понимая, что уже знает ответ.

– Отец, – ответил Мэтью лаконично. – Вчера умер.

Томас и представить себе не мог, каким жестоким будет нахлынувшее чувство утраты. Он видел сэра Артура незадолго до своей женитьбы и только в письмах сообщал и об этом событии, и о рождении детей. Теперь Питт почувствовал, что осиротел, словно кто-то вырвал его с корнями из родимой почвы. Он все время хотел навестить старика, однако его долго удерживало самолюбие. Томас хотел вернуться, но только тогда, когда смог бы продемонстрировать, что сын егеря добился успеха и почестей. Однако путь к такому положению в обществе стал куда дольше, чем он наивно предполагал. С течением лет ему было все труднее вернуться, все сложнее преодолеть протяженность разлуки. А теперь это вдруг, безо всякого предупреждения, стало невозможно.

Тот попытался изобразить благодарную улыбку, но не смог. Лицо у него было все таким же измученным и удрученным.

– Спасибо, что приехал сообщить мне об этом, – продолжал Питт. – Это очень… любезно с твоей стороны. – «А я вряд ли это заслужил», – подумал он со стыдом.

Мэтью почти нетерпеливо махнул рукой, отклоняя изъявление благодарности.

– Он, – и глубоко вздохнул, – умер в своем лондонском клубе.

Питт хотел повторить, как сожалеет, но что толку было в словах? Он промолчал.

– От чрезмерной дозы лауданума[2], – продолжил Мэтью и пытливо взглянул в глаза Питту, ища в них понимание и сочувствие.

– Лауданума? – переспросил Томас, не веря своим ушам. – Он был болен? Страдал чем-нибудь?

– Нет, – прервал его Десмонд. – Нет, он не был болен. Ему исполнилось уже семьдесят, но у него было хорошее здоровье, и он сохранял бодрость духа. Нет, у него все было в порядке, – сердито и даже вызывающе ответил он.

– Но тогда почему же он принимал лауданум? – Мозг Питта-полицейского сразу углубился в подробности, стремясь постичь логику событий, несмотря на эмоции, его собственные или Мэтью.

– Ничего он не принимал! – воскликнул Десмонд. – В том-то все и дело! Мне говорят, что он был стар, что выжил из ума и принял чрезмерную дозу, потому что сам уже не понимал, что делает. – Глаза у него сверкнули, он готов был дать отпор Питту лишь при одном намеке, что тот может разделять подобное мнение.

Томас вспомнил Артура Десмонда, каким знал его: высокий, безукоризненно элегантный, но без тени притворства – так умеют выглядеть лишь те, кто уверен в себе и обладает природным изяществом. В то же время он одевался почти небрежно. Части его одежды плохо согласовались между собой. Даже при неусыпном внимании камердинера он ухитрялся надеть совсем не то, что было приготовлено. Однако так велико было его чувство достоинства, так много юмора в выражении вытянутого умного лица, что никто и не думал обращать на это внимание, а уж тем более укорять его.

Он во всем был очень своеобразен, даже эксцентричен, но при этом обладал таким непоколебимым здравым смыслом, такой терпимостью к человеческим слабостям, что из всех живущих на земле, наверное, последним бы прибегнул к услугам опиумной настойки. Однако если он все же ее употреблял, то был вполне способен по рассеянности принять двойную дозу.

Хотя зачем, если и одной было достаточно, чтобы заставить его заснуть?

Питт смутно припомнил, что тридцать лет назад сэр Артур частенько страдал от бессонницы. Ребенком Томас иногда оставался ночевать в Холле. А Десмонд-старший вставал и бродил из комнаты в комнату, пока не добирался до библиотеки, где, найдя нужную ему книгу, садился в старое кожаное кресло и сидел там, пока не засыпал с нею на коленях.

Мэтью молча, с закипающим гневом, смотрел на Питта.

– О… я не очень понятно рассказал? Он умер в «Мортоне» вчера после обеда.

– После обеда? Не ночью? – Питт непритворно удивился.

– Нет! В том-то и дело, Томас, – ответил нетерпеливо Мэтью. – Они говорят, что он повредился в уме, что страдал от старческого маразма. Но это ложь. Ничего подобного! Отец был одним из самых здравомыслящих людей на свете. И он никогда не пил бренди! По крайней мере, очень редко.

– А какое отношение ко всему этому имеет бренди?

Мэтью сгорбился, вид у него был в высшей степени подавленный и недоумевающий.

– Сядь, – скомандовал Питт. – Я вижу, за всем этим скрывается гораздо больше, чем ты мне рассказал. Но когда ты в последний раз ел? Вид у тебя ужасающий.

– Мне совсем не хочется есть. Пожалуйста, не беспокойся, только выслушай.

Десмонд опустился на край кресла, подавшись вперед, весь в крайнем напряжении.

– Как я уже сказал, отец умер вчера. Он был у себя в клубе. И провел там бо́льшую часть дня. Они нашли его мертвым в кресле, когда служитель пришел напомнить о времени и спросить, будет ли он обедать. Становилось поздно, – Мэтью поморщился. – Они сказали, что он выпил много бренди, и, видя его, решили, что он перебрал и заснул. Вот почему никто не побеспокоил его раньше.

Питт слушал не перебивая, но со все возрастающим чувством тяжелой печали, ибо знал, что последует дальше.

– И конечно, когда они заговорили с ним, то поняли, что он мертв, – сказал Мэтью угрюмо.

Он так явно старался унять дрожь в голосе, что, будь на его месте кто-нибудь другой, Питт смутился бы. Но сейчас он испытывал те же чувства, что и Мэтью. Спрашивать было не о чем. Это было не преступление, тут нет ничего загадочного. Это было несчастье, более внезапное, чем большинство подобных утрат, и поэтому потрясающее сильнее, чем обычно. Но если смотреть объективно, это такая потеря, которая рано или поздно случается во всех семьях.

– Но ты не понимаешь! – Лицо Мэтью снова вспыхнуло от гнева, и он осуждающе взглянул на Питта, а затем глубоко вздохнул. – Видишь ли, отец принадлежал к какому-то обществу – благотворительному, кажется… во всяком случае, он сам так думал. Они устраивали всякие мероприятия… – Мэттью небрежно взмахнул рукой. – Какие – не знаю точно. Он никогда мне не рассказывал.

Томас вздрогнул, как от озноба. Отчего-то он почувствовал себя так, словно его обманули.

– «Узкий круг»[3], – процедил он сквозь зубы.

– Так ты знал! – поразился Мэтью. – Каким же образом тебе это стало известно, а я об этом и не подозревал?

Вид у него был уязвленный, словно Питт злоупотребил его доверием.

Вверху на лестнице хлопнула дверь, и послышался топот бегущих ног, но ни Томас, ни Мэтью не обратили на это внимания.

– Это просто догадка, – ответил Питт, хмуро усмехнувшись. – Я не так уж много знаю об этой организации.

Десмонд посуровел, словно между ними закрылась дверь. Он смотрел недоверчиво: уже не как друг, не как брат, которым его привык считать Питт.

– Ты член этого общества?.. Нет, конечно, извини. Глупый вопрос. Если бы ты в нем состоял, то ни за что не сказал бы мне. Но как иначе ты узнал об отце? Ты вступил туда вместе с ним? Сколько лет назад? Меня он никогда туда не приглашал!

– Нет, я не вступал, – резко ответил Питт, – и не слышал о нем до самого недавнего времени, пока не столкнулся с этими людьми в ходе одного расследования. Я отправил под суд нескольких его членов и разоблачил других за участие в мошенничестве, шантаже и убийствах. Поэтому я, возможно, знаю о них гораздо больше, чем ты, – в том числе и то, что они чертовски опасны.

В коридоре Шарлотта что-то сказала одному из ребят, и шаги стихли.

Несколько минут Мэтью сидел молча, но мысли, которые жгли его мозг, отражались во взгляде и на усталом, изборожденном горькими чувствами лице. Он все еще не оправился от внезапного удара, не смирился с мыслью, что отца больше нет. Он едва мог удержать себя в руках – так остро ощущались чувство внезапного одиночества, жалость к умершему и сознание вины, хотя и не понимал, в чем виноват, разве что упустил какие-то мелкие возможности, не сказал вовремя каких-то нужных слов. Он также изнемогал от усталости и поначалу очень рассердился на Питта. Он был разочарован в друге; пожалуй, готов был даже обвинить его в предательстве. Но после того, как Томас все объяснил, Мэтью почувствовал невероятное облегчение и вину, что плохо о нем подумал и напрасно осудил.

Питт понимал, что сейчас не время для извинений: Мэтью был на грани срыва. Он протянул старому другу руку. Десмонд сжал ее – порывисто и так крепко, что пальцы почти впились Томасу в ладонь. Тот дал Мэтью время справиться с чувствами, а затем вернулся к теме разговора:

Мэтью сделал над собой усилие и начал объяснять спокойнее, но все еще сидя на краешке кресла и сильно наклонившись вперед, поставив локти на колени и подперев руками подбородок.

– Отец всегда занимался только благотворительными делами – до самого недавнего времени, когда занял более важное место в организации, получив, так сказать, повышение. Я думаю, это была чистая случайность. Но он начал узнавать о них все больше: и об их делах, и кто есть кто среди членов организации, – он нахмурился, – особенно когда дело коснулось Африки.

– Да, особенно Замбезии[4]. Сейчас там идут важные изыскательские работы. Но это долгая история. Тебе что-нибудь об этом известно?

– Ну, разумеется, это связано с большими деньгами и возможностью невероятного обогащения в будущем. Золото, алмазы и, конечно, земля. Но здесь много и других проблем: миссионерство, торговля, международная политика…

– Но какое отношение к этому имеет «Узкий круг»?

– Это власть. «Узкий круг» стремится к власти – и к возможностям завладеть частью богатств. Так или иначе, отец начал отдавать себе отчет в том, каким образом старшие члены «Узкого круга» влияют на политику правительства и Южноафриканской компании к собственной пользе, не принимая во внимание благополучие африканцев, да и всей Великобритании. Он очень из-за этого расстраивался и начал высказывать свое отношение…

– Другим членам своего круга? – спросил Питт, хотя опасался, что знает ответ заранее.

– Но… не тем, кто сочувственно выслушал бы его. – Мэтью вопросительно взглянул на Томаса и увидел ответ у него на лице. – Я думаю, они убили его, – сказал он едва слышно.

Повисла такая тишина, что можно было явственно расслышать тиканье часов на камине. На улице кто-то крикнул, это было слышно даже сквозь закрытые окна, и кто-то ответил, тоже крикнув, из какого-то другого сада, утонувшего в голубых сумерках.

Питт не отвергал возможности убийства. «Узкий круг» вполне мог пойти на это, если бы возникла серьезная необходимость. И сейчас он сомневался не в решимости или способности Круга убивать, а лишь в том, что в данном случае они действительно не могли без этого обойтись.

– Так ты мне веришь? – спросил Мэтью. – И ты не потрясен тем, что выдающиеся представители британской аристократии и правящих кругов – самые уважаемые джентльмены во всей стране – могут пойти на убийство человека, решившегося публично подвергнуть их осуждению?

– Я истощил свою способность поражаться и не верить тому, что говорят, когда впервые узнал о существовании «Узкого круга», его целях, методах действия и правилах поведения, – ответил Питт, – и, наверное, я еще не раз впаду в ярость, думая о них; но в данный момент мне необходимо уяснить факты. Что такого мог сказать сэр Артур, чтобы «Узкий круг» почувствовал необходимость пойти на такой опасный шаг, как убийство?

Мэтью наконец откинулся на спинку кресла, положив ногу на ногу и все еще пристально глядя на Питта.

– Он осуждал их общую мораль и нравственные устои, – уже более спокойно сказал он. – То, что они поклялись тайно благоприятствовать друг другу за счет тех, кто не является членами Круга, а это большинство из нас. Они поступают таким образом в бизнесе, банковском деле, политике и, по возможности, во всей жизни общества, хотя это самое трудное. – Мэтью криво усмехнулся. – Знаешь, существуют неписаные законы, в соответствии с которыми кто-то может быть принят в общество, а кто-то нет. И эти правила не нарушить. Можно заставить какого-нибудь джентльмена быть с тобой вежливым, если он твой должник, но ничто и никогда не заставит его относиться к тебе как к своему, даже если он будет обязан тебе жизнью.

Мэтью это совсем не казалось странным. Он даже не пытался выразить словами то неопределенное качество уверенности в себе и чувство личного достоинства, что присущи истинному джентльмену. Это качество не имело никакого отношения к уму и образованию, успеху, деньгам или титулу; человек мог обладать всем – и тем не менее не соответствовать этому неопределенному, неуловимому критерию. Мэтью обладал им от рождения. Оно было ему так же присуще от природы, как другим – талант наездника или способность петь не фальшивя.

– Но в Круге как-то многовато джентльменов, – едко заметил Питт, возвращаясь памятью к своим былым расследованиям и горькому опыту знакомства с деятельностью «Узкого круга».

– Отец примерно так и говорил, – согласился Мэтью, все пристальнее вглядываясь в лицо Питта. – Но особенное внимание он уделял Африке и тем способам, которыми они контролируют банки, в свою очередь осуществляющие контроль над исследовательскими фондами и землеустройством. Они работают рука об руку с политиками, которые решают, будем ли мы владычествовать от Кейптауна до Каира, или же уступим часть сфер влияния немцам и сосредоточим свои усилия только на юге. – Он быстро и сердито пожал плечами. – Министр иностранных дел, как всегда, ходит вокруг да около, говорит одно, а делает совсем другое. Я работаю в Министерстве иностранных дел, но все равно не знаю, что у него на уме, чего он действительно хочет. А в Африке кишмя кишат миссионеры, врачи, исследователи, барышники, ловцы удачи, ведущие крупную игру, – и немцы… – Он удрученно поморщился. – Не говоря о местных князьках и воинственных принцах, которые владеют там землями… до тех пор, пока мы не отберем у них эти владения с помощью каких-нибудь договоров. Или пока этого не сделают немцы.

– А что делает при этом «Узкий круг»? – ввернул Питт.

– Дергает за веревочки, – ответил Мэтью. – Тайно используя старые обязательства, втихомолку вкладывая крупные суммы и пожиная плоды. Вот об этом отец и говорил. – Он сел в кресле чуть поудобнее, понемногу начиная успокаиваться, хотя, возможно, он просто очень устал и поэтому не мог больше сидеть на краю, с прямой спиной. – И главное, против чего он возражал, так это против страшной засекреченности. Хотя заниматься благотворительностью анонимно – дело достойное и очень почтенное.

– Сначала он думал, что общество создано именно с этой целью, – продолжал Мэтью, – что это группа людей, собравшихся вместе, чтобы лучше знать, где и кому требуется помощь, и чтобы эта помощь была не нищенской, одноразовой подачкой, а достаточной, чтобы существенно изменить положение к лучшему. Приюты для сирот, больницы для нуждающихся, помощь ученым, занимающимся исследованием особо опасных и редких болезней, дома для престарелых солдат… и все в таком роде. Лишь совершенно недавно он обнаружил, что существует у этой деятельности и оборотная сторона. – Мэтью, слегка извиняясь, добавил: – Отец был немного наивен, как мне кажется. Мы бы с тобой гораздо скорее поняли, что происходит. Он слишком хорошо думал о многих людям, которым я бы ни за что не поверил.

Питт припоминал, что ему известно об «Узком круге».

– А разве они его не предупредили, что не одобряют критики, а точнее, вовсе ее не приемлют?

– Да! Вот именно, предупредили! Очень вежливо, в очень взвешенных выражениях, – которые он совершенно превратно истолковал. Ему даже в голову не могло прийти, насколько все эти предупреждения серьезны.

Мэтью вздернул брови, а взгляд карих глаз стал одновременно насмешливым и глубоко уязвленным. Томас почувствовал к нему уважение, хотя понимал, что Десмонд решил не только очистить имя отца от подозрений в излишней слабости и доверчивости, но, возможно, также отомстить за него.

– Мэтью, – начал он, невольно подавшись вперед.

– Если ты собираешься уговаривать меня бросить это дело, то напрасно тратишь свое драгоценное время, – упрямо возразил тот.

– Я… – Питт как раз это самое и собирался сказать. И ему стало не по себе, что Мэтью так хорошо его понимает. – Ведь ты даже не знаешь, кто эти люди, – убеждал он. – По крайней мере, подожди и обдумай все тщательно, прежде чем что-то предпринять.

Слова его прозвучали слабо и неубедительно.

– Бедняга Томас. Все еще в роли старшего брата… Но мы теперь не дети, один год старшинства уже ничего не значит. Он ничего не значил с тех пор, как мне исполнилось десять! Ну конечно, я все тщательно продумаю. Вот поэтому я и пришел к тебе. Я прекрасно понимаю, что не смогу нанести Кругу смертельный удар. Это гидра. Одну голову отрубишь, а на ее месте вырастут сразу две новые. – Лицо Мэтью снова потемнело и стало жестким. – Но я докажу, что отец не был в маразме, даже ценой своей жизни. – Он пристально посмотрел Питту в глаза. – Если мы позволим им говорить такое о людях, подобных отцу, – им, которые заставили его замолчать с помощью убийства, а затем его же опорочили, утверждая, что он тронулся разумом, – тогда кто же мы сами? Чего мы стоим? Разве мы сможем называться людьми чести?

– Никогда, – печально ответил Томас. – Но одной честью эту схватку не выиграть. Необходимо также тактическое искусство, а кроме того, острое оружие, – он усмехнулся. – Хотя, возможно, больше пригодится длинная ложка.

– Чтобы отобедать с дьяволом?[5] – удивился Мэтью. – Неплохо сказано. А у тебя, Томас, есть такая длинная ложка? Ты поможешь мне сразиться с ними?

– Конечно, помогу, – сказал Питт, не раздумывая.

Почти сразу же он понял, какие опасности сулит это решение и какую тяжкую ответственность возлагает он на себя, но было уже поздно. Впрочем, даже если бы Томас не спешил отвечать и все тщательно взвесил, решение было бы то же самое. Единственное отличие было в том, что он мучился бы перед выбором, боролся со страхом, с пониманием огромной опасности и ничтожных шансов на успех. Но все это было бы пустой тратой времени, раз уж он все равно решился.

Мэтью наконец совсем расслабился и позволил себе откинуться на спинку кресла. Он улыбнулся. Лицо его немного разгладилось, с него исчезло выражение крайней усталости и обреченности. Он почти стал похож на того юношу, которого Питт знал в давние годы и с которым делил приключения и мечты, казавшиеся фантастическими – о путешествии по Амазонке, об открытии усыпальниц фараонов, – но, в сущности, бывшие по-детски наивными, исполненными благородных, взращенных с младенчества представлениями о том, что хорошо и что дурно. Воровство, насилие – вот страшнейшие из преступлений, которые они могли тогда вообразить. Они тогда не подозревали, что существуют коррупция, цинизм, манипуляции и предательство. С высоты нынешних лет те мальчики казались невообразимо наивными.

– Да, предупреждения были, – внезапно сказал Мэтью. – Теперь я это понимаю, хотя раньше ничего не замечал. Я был здесь, в Лондоне, когда это происходило, но каждый раз он не воспринимал их всерьез.

– Ну, относительно первого я не могу быть вполне уверен. Как рассказывал отец, он ехал в подземке, или, точнее, собирался ехать. Он сошел по ступенькам на платформу и стал ждать поезда. – Мэтью внезапно запнулся и взглянул на Питта. – Ты когда-нибудь бывал там?

Томас представил себе узкие переходы, длинные станции, где тоннели становились шире, чтобы дать место платформе, темные сводчатые потолки, вспыхивающие неровным светом газовые светильники, невероятный шум и лязг, с которыми поезд вырывался из черного жерла тоннеля на свет и останавливался. Двери распахивались, и из них вываливалась толпа людей. А другие, ожидавшие возможности занять их место, торопились внутрь, прежде чем закроются двери и похожее на червя приспособление вновь уползет в темноту.

– Тогда тебе не надо объяснять, какой там шум, как люди напирают и толкаются, – продолжал Мэтью. – Итак, отец стоял в первом ряду, когда услышал, что поезд подходит, и вдруг почувствовал сильное давление в спину. Его подтолкнули к самому краю платформы, так что он чуть не упал на рельсы, где неминуемо погиб бы. – Голос Мэтью снова зазвучал жестко и резко. – Но в тот самый момент, как поезд показался и стал приближаться к платформе, кто-то схватил его сзади и оттянул от края. Он обернулся поблагодарить того, кто пришел на помощь, но не мог распознать своего спасителя, а возможно, несостоявшегося убийцу. Все, казалось, думали только о том, чтобы успеть вскочить в поезд, никто не обращал на него ни малейшего внимания.

– Но он был уверен, что его сначала толкнули?

– Совершенно уверен. – Мэтью помолчал, ожидая, что Томас усомнится, но тот едва заметно кивнул.

Будь это кто другой, кто-нибудь, кого бы он знал хуже, Питт, возможно, и засомневался бы, но если только Артур Десмонд не изменился совершенно невероятным образом, он был неспособен заподозрить, что его преследуют. Он видел во всех прежде всего хорошее и продолжал так думать, пока его буквально не вынуждали переменить мнение, – и даже тогда бывал потрясен и опечален, но все же до последнего был готов признать ошибку и даже был бы счастлив ошибиться.

– Это было связано с лошадью, – ответил Мэтью. – Но отец никогда не рассказывал мне подробности. – Он опять подался вперед, наморщив лоб. – Я узнал обо всем этом со слов грума, когда был дома. Отец ехал верхом по деревенской улице, когда внезапно навстречу галопом проскакал какой-то идиот, совершенно потерявший способность управлять лошадью. Он беспорядочно шарахался из стороны в сторону, словно безумный, с кнутом в руке, и едва не расплющил отца вместе с конем о каменную стену возле церкви. Он сильно стегнул отцову лошадь по голове, и, конечно, бедное животное испугалось и сбросило отца на землю. – Мэтью задержал дыхание, неотрывно глядя на Питта. – Конечно, это вполне могло быть случайностью: может быть, тот идиот был пьян или не в своем уме. Но отец думал иначе, и я, конечно, тоже.

– Да, это не случайность, – мрачно заметил Питт. – Я тоже так не думаю. Он был превосходный наездник и не тот человек, который может нафантазировать подобные вещи на чужой счет.

Мэтью вдруг улыбнулся. Это была широкая, добрая улыбка, разом омолодившая его на несколько лет.

– Это лучшее, что я слышал о нем за последнее время… Господи боже, хотел бы я, чтобы тебя могли слышать его друзья. Все так опасаются его похвалить, даже признать, что он был в здравом уме, и даже мысли не допускают, что он был прав. – В голосе Мэтью внезапно зазвучала обида. – Томас, ведь он был в полном рассудке, правда? Он был самым здравомыслящим, самым благородным и самым порядочным человеком на этой земле!

– Да, правда, – ответил Питт тихо и совершенно искренно. – Но если отвлечься от этого, то дело не в здравости его рассудка. «Узкий круг» всегда наказывает тех, кто ему изменяет. Мне приходилось наблюдать такое и раньше. Иногда они губят общественную репутацию, иногда разоряют – но к убийству прибегают нечасто, хотя бывает и так. Если они не смогли его запугать – а они, очевидно, не смогли, – тогда им уже не оставалось ничего другого. Они не могли его разорить, потому что он не играл и не спекулировал. Не могли нанести урон его репутации, потому что он ни перед кем не заискивал, не искал должностей или связей и совершенно не заботился о том, чтобы быть принятым при дворе или в светских кругах Лондона. А там, где он жил, его положение было неуязвимо даже для происков «Узкого круга». Поэтому у них оставалось только одно средство, чтобы заставить его замолчать навсегда, – смерть.

– А затем свести к нулю все, о чем он говорил, выдав за умалишенного и тем самым опозорив его память. – Голос Мэтью опять зазвучал гневно, на лице отразилась боль. – Но я не могу этого вытерпеть, Томас, и не стану терпеть!

В дверь гостиной постучали, Питт внезапно вернулся к реальности, поняв, где он находится и что на дворе почти стемнело. Он так и не успел поесть. Шарлотта, наверное, недоумевала, кто его посетитель, почему они удалились в гостиную, плотно закрыв дверь, почему он не представил ее гостю и не пригласил его к обеду.

Мэтью выжидающе поглядел на него, и Томас удивился, заметив, что тот нервничает, словно не знает, как себя держать.

– Входи, – Питт поднялся и пошел к двери, чтобы отворить.

За порогом, с удивленным и обеспокоенным видом, стояла Шарлотта. Она уже почитала детям на ночь, и по слегка раскрасневшемуся лицу и выбившейся пряди волос Томас понял, что она пришла из кухни. А он даже позабыл, что голоден.

Как ни странно, но они с Мэтью никогда не встречались. А ведь Десмонд был ближе ему, чем все остальные, за исключением матери, а иногда даже ближе, чем она. И Шарлотта была сейчас родна и близка Томасу, как никто другой, но он никогда не возил ее в Брэкли, никогда не показывал ей усадьбы, не знакомил с теми, кто был для него семьей, прежде чем появилась она. Мать умерла, когда ему исполнилось восемнадцать, но ведь это не должно было оборвать все связи.

– Добрый вечер, мистер Десмонд, – проговорила Шарлотта со спокойствием и достоинством, которые были даны ей от рождения, а вовсе не зависели от эмоционального состояния. Питт заметил в ее взгляде какую-то неуверенность и понял, почему она подвинулась поближе к нему.

– Добрый вечер, миссис Питт, – ответил Мэтью, слегка удивившись, что она не потупила взгляд, а посмотрела ему прямо в глаза. В это краткое мгновенье, обменявшись всего лишь парой фраз и взглядом, они оценили друг друга и поняли, какое место в обществе кто занимает. – Извините за вторжение, миссис Питт, – продолжал Мэтью, – боюсь, это очень эгоистично с моей стороны. Я приехал сообщить Томасу о смерти отца и, к сожалению, совершенно не учел, что и другие нуждаются в его обществе. Приношу свои извинения.

Шарлотта взглянула на мужа – на этот раз взволнованно и сочувственно – и снова обратила взгляд к Мэтью:

– Извините, мистер Десмонд. Вы, наверное, ужасно расстроены. Можем ли мы вам чем-то помочь? Может быть, вы хотите, чтобы Томас поехал с вами в Брэкли?

– Вообще-то, миссис Питт, я хотел, чтобы Томас выяснил, что же произошло на самом деле, и он мне это уже пообещал.

Шарлотта хотела было еще что-то добавить, но поняла, что, пожалуй, это будет не совсем уместно.

– Не хотите ли поужинать с нами, мистер Десмонд? Полагаю, вам не очень хочется есть, но если вы будете голодать слишком долго, вам станет еще хуже.

– Вы совершенно правы, – ответил Мэтью, – во всех отношениях.

Шарлотта внимательно взглянула на гостя и увидела, как сильно он расстроен и утомлен. Немного поколебавшись, она решительно предложила:

– Может быть, вы захотите переночевать у нас, мистер Десмонд? Нам это не причинит ни малейшего неудобства. Вы будете нашим первым гостем после переезда, что очень приятно. А если вам что-нибудь понадобится, Томас вам одолжит.

– Спасибо, это будет гораздо приятнее, чем возвращаться в здешнюю квартиру.

– Томас проводит вас наверх, а Грейси приготовит спальню. Ужин подадут через десять минут. – Она повернулась, мельком взглянув на мужа, и направилась в кухню.

Мэтью на миг замешкался в коридоре, глядя на Томаса. На его лице быстро сменяли друг друга удивление, понимание, воспоминания о прошлом, о долгих былых разговорах и необъятных мальчишеских мечтах и мысль о том, какая разница между тем, что было, и тем, что есть теперь. И никаких объяснений не требовалось.

Ужин был легким: холодный жареный цыпленок с овощами и фруктовый шербет. Сейчас это вряд ли имело значение, но Питт был рад, что принимает Мэтью, став старшим инспектором, а не тогда, когда они могли угостить его только бараньей похлебкой и картофелем или треской с хлебом и маслом.

Они мало разговаривали и только о безотносительных вещах: уходе за садом и что они надеялись вырастить в будущем, все ли фруктовые деревья будут плодоносить в этом году и какие из них нуждаются в подрезке. Все это говорилось, только чтобы не молчать, и никто не пытался делать вид, словно все в порядке. Шарлотта, подобно Питту, хорошо знала, что горе излечивается только временем, часто очень долгим. Мешать боли, пытаясь отвлечь от нее, значило только ее усиливать. Это было бы все равно что отрицать важность события, притворяться, будто утрата незначительна.

Мэтью рано ушел спать, оставив Шарлотту и Питта в зелено-белой общей комнате. Назвать ее гостиной было бы претенциозно, но она была достаточно хороша и удобна, чтобы оправдать и такое название.

– Что он имел в виду? – спросила она, как только Мэтью удалился достаточно высоко, чтобы ее не слышать. – Что подозрительного в смерти сэра Артура?

Медленно и с большим трудом, подбирая нужные слова, Томас рассказал ей все, о чем поведал Мэтью: о сэре Артуре и об «Узком круге», о предупреждениях, которые, по его мнению, они делали, и, наконец, о смерти от опийной настойки в клубе «Мортон».

Шарлотта слушала, не отводя глаз и не перебивая. Интересно, подумал Питт, читает ли она у него на лице горе и вину так же ясно, как он сам их чувствовал. Он не был уверен, что хочет, чтобы она так легко их читала. Конечно, необходимость прятать подобные чувства всегда вызывает ощущение горького одиночества, но Питту не хотелось, чтобы жена сочла его бездушным человеком, которым он сейчас себя ощущал. Томас столько лет не вспоминал о былой доброте обитателей усадьбы и так долго не навещал их, а теперь все, чем он мог воздать за эту былую доброту, – стремление очистить имя сэра Артура от порочащих слухов, которых тот совершенно не заслужил.

Если Шарлотта и распознала его глубинные ощущения, то ничем этого не выдала. Она могла быть иногда дико бестактной, но если кого-нибудь любила, ее преданность была настолько велика, что она могла сохранить любую тайну и воздержаться от высказываний и суждений, как мало кто еще на свете.

– Из всех людей он бы, наверное, последним прибегнул к лаудануму, – честно сказал Питт. – Но даже если он употреблял его по какой-то неизвестной нам причине, я все равно не позволю им утверждать, будто он был в маразме. Это… это недостойно его.

– Да, знаю, – Шарлотта взяла мужа за руку. – Ты не часто о нем рассказывал, но мне известно, как глубоко ты его любил. Хотя такой несправедливости не заслужил никто. – Ее взгляд стал беспокойным, словно она сомневалась в его реакции. – Но Томас…

– Не позволяй чувству… – Она тщательно выбирала слова и совсем не упомянула о чувстве вины, которое Питт испытывал и о котором она, несомненно, догадалась. – Не позволяй эмоциям заставлять тебя действовать поспешно и непродуманно. Это не те враги, с которыми можно позволить себе беспечность. Они не признают честных способов борьбы. Они не дадут тебе передышки или еще одного шанса, скорбишь ли ты, или действуешь сгоряча, или же тобой руководит преданность. Как только они поймут, что ты всерьез готов с ними схватиться, они постараются спровоцировать тебя на опрометчивые поступки. Я уверена, ты не забудешь о смерти сэра Артура и горишь желанием одержать над ними верх, но помни также, как хитроумно они убили его, какой удачей его смерть стала для их целей и как они безжалостны.

Шарлотта вздрогнула. С каждым мигом ее вид становился все более несчастным, словно она боялась собственных слов.

– Если они так обошлись с одним из своих, только представь, что они сделают с врагом вроде тебя.

Она взглянула на мужа, словно еще хотела что-то сказать – может быть, умолять еще раз обо всем хорошенько подумать, взвесить все шансы «за» и «против», – но передумала. Возможно, понимала, что сейчас это было бы бессмысленно. Томас никогда не подозревал ее в неискренности – Шарлотта была для этого слишком честна и порывиста. Возможно, она наконец научилась быть тактичнее.

– Я должен, – произнес он ласково, – иной путь был бы невыносим для меня.

Шарлотта ничего не сказала, только крепче сжала его руку и долго сидела молча.

На следующее утро Мэтью проснулся поздно, Шарлотта и Питт уже завтракали, когда он вошел в столовую. Джемайма и Дэниел уже оделись и ушли в школу с Грейси. Эта новая обязанность наполняла гордостью все четыре фута и одиннадцать дюймов ее роста, и поэтому на пути в школу она благосклонно улыбалась всем знакомым или тем, кого была бы не прочь считать своими знакомыми. Шарлотта подозревала, что, возвращаясь домой, Грейси перекидывается словечком-другим с подручным мясника на углу улицы, но он никогда не приходил сюда, и горничная Питтов не захаживала к нему в гости. Однако он производил впечатление вполне порядочного юноши. Шарлотта сама как бы случайно прошла мимо него один-два раза, провожая детей, чтобы получше разглядеть и составить представление о нем и о его характере.

За ночь Мэтью отдохнул, но под глазами его все еще виднелись черные круги – следствие пережитого потрясения. Густые каштановые волосы со светлой прядью на лбу казались плохо подстриженными и неухоженными, хотя на самом деле он всего лишь небрежно, торопясь причесал их.

Они обменялись обычными утренними приветствиями. Шарлотта предложила ему яичницу с беконом, почки, тосты и джем и машинально налила ему чашку чая. Мэтью глотнул, не дав чаю остыть, и обжегся.

Прошло еще несколько минут дружного молчания. Шарлотта извинилась и вышла на кухню по каким-то домашним делам, и Мэтью взглянул на Томаса.

– Есть еще кое-что, о чем я должен с тобой поговорить, – сказал он с набитым ртом.

– Это дело профессиональное как для тебя, так и для меня, – он глотнул чай уже более осторожно.

– Ты имеешь в виду Министерство иностранных дел? – удивился Питт.

– Да. И это опять связано с Африкой. – Мэтью нахмурился. – Не знаю, известно ли тебе что-нибудь о наших договорах… нет? Ну, это не имеет большого значения для того, что я собираюсь сказать. Четыре года назад, в 1886 году, мы заключили соглашение с Германией и намерены этим летом заключить еще одно. Конечно, в связи с тем, что Бисмарк утрачивает влияние, а молодой кайзер, наоборот, все больше приобретает, ситуация за это время изменилась. Кайзеру помогает этот негодяй Карл Петерс[6] – ум у него острый, как бритва, а хитер он, как целая стая обезьян. Солсбери[7] же своей нерешительностью только все осложняет. Половина министерства думает, что он все еще рассчитывает утвердить господство Англии над пространством от Кейптауна до Каира. Другая половина считает, что он на это не пойдет, потому что это слишком дорого и слишком трудно.

– Да, – ответил Мэтью, беря еще ломтик тоста. – Начать с того, что между британской Южной Африкой и контролируемым Британией Египтом расстояние больше трех тысяч миль. Это значит, что надо будет завладеть Суданом, Экваторией[8], которую сейчас держит в руках этот скользкий тип по имени Эмин-Паша, и узким коридором к западу от германской Восточной Африки, что в настоящих обстоятельствах не так просто. – Он посмотрел на Питта, чтобы удостовериться, что тот понимает, о чем речь. Для большей наглядности он принялся чертить схему на столе указательным пальцем. – Вся область к северу от Трансвааля[9], а это включает Замбезию и территории между Анголой и Мозамбиком, находится еще под управлением местных племенных вождей.

– Понимаю, – неуверенно ответил Питт. – А что собой представляет второй вариант?

– Территория от Каира до Старого Калабара[10], – ответил Мэтью, вонзая зубы в тост. – То есть от Нигера до Нила, если тебе это больше нравится, что захватывает озеро Чад, затем устремляется к западу и проходит вблизи Сенегала, отбирая Дагомею[11] и Берег Слоновой Кости у французов.

– Но это же война? – недоверчиво, почти в ужасе спросил Питт.

– Нет, нет, конечно, нет, – поспешно ответил Мэтью. – Это в обмен на Гамбию.

– Нет, не понимаешь, еще нет. Возникает также вопрос германской Восточной Африки, где было недавно много волнений, мятежей и несколько убийств, и Гельголанда…

– Прошу прощения? – переспросил вконец растерявшийся Питт.

– Да, Гельголанда, – повторил Мэтью с набитым ртом.

– Но я всегда думал, что Гельголанд находится в Северном море. Помнится, об этом нам говорил еще мистер Тарбет. Я и понятия не имел, что он где-то поблизости от Африки.

– Остров Гельголанд действительно находится в Северном море, как и говорил мистер Тарбет. – Мистер Тарбет был учителем Мэтью в детстве, а следовательно, и Питта. – Он расположен идеально для морской базы, с которой можно блокировать все главные немецкие порты на Рейне, – объяснил Мэтью. – Мы можем продать Гельголанд немцам в обмен на часть их территорий в Африке. И поверь мне, они будут рады такой возможности, если мы поведем дело как следует.

– Вижу, у тебя полно в высшей степени сложных проблем. Но в чем именно ты желаешь проконсультироваться с полицией? У нас нет никаких связей ни с Африкой, ни даже с Гельголандом.

– Зато у тебя есть связи в Лондоне. А там находятся и Министерство по делам колоний, и германское посольство.

– О, – Питт невольно начинал кое-что понимать, или, скорее, опасаться, что кое-что понимает.

– А также Южноафриканская компания, зависящая от Британской империи, – продолжал Мэтью. – И различные банки, которые субсидируют геологов, исследователей и миссионеров, не говоря уж о путешествиях. А кроме того, есть ловцы удачи – и в буквальном смысле слова, и в финансовом.

– Бесспорно, – согласился Томас. – Но какое это все имеет значение для полиции?

Огонек азарта в глазах Мэтью погас, сменившись предельной серьезностью.

– А такое, что из Министерства по делам колоний исчезает информация, Томас, и появляется в германском посольстве. Мы знаем об этом потому, что немцам стали известны условия, на которых мы можем пойти на уступки, а они никак не должны были об этом знать. Иногда они знают о некоторых вещах раньше, чем мы в Министерстве иностранных дел. Большого вреда это еще не причинило – насколько нам, конечно, известно, – но если дело будет так продолжаться, это серьезно ослабит наши шансы на успешное заключение договора.

– Значит, кто-то в Министерстве по делам колоний передает информацию в германское посольство?

– А что это за информация? Она не может исходить из какого-нибудь другого источника? У них ведь тоже свои люди в Восточной Африке?

– Если бы ты был больше осведомлен об африканских делах, то не задавал бы подобных вопросов, – пожал плечами Мэтью. – Каждое новое донесение отличается от предыдущего, и большая часть отчетов может интерпретироваться как угодно, особенно та, что касается местных князьков и вождей. Но немцы располагают нашей версией отчета.

– Насколько нам известно, сейчас она касается минеральных ископаемых и торговых переговоров между фирмами и местными царьками. В частности, одним из Замбезии по имени Лобенгула. Мы очень надеялись, что немцам неизвестно, насколько мы продвинулись в переговорах по данному вопросу.

Питт тоже допил чай, налил еще и взял из корзинки тост. Он очень любил домашний джем. У Шарлотты он получался такой душистый и пикантный на вкус, просто объедение. Томас заметил, что Мэтью джем тоже понравился.

– В Министерстве по делам колоний есть предатель, – медленно сказал Питт. – Кто еще в курсе того, о чем ты мне рассказал?

– Мой непосредственный начальник и министр иностранных дел, лорд Солсбери.

– Господи боже, ну конечно же! Мы вовсе не собираемся ставить всех и каждого в известность, что в Министерстве по делам колоний завелся шпион. Да и шпиону незачем знать, что нам известно о его существовании. Мы должны выяснить все, прежде чем будет нанесен действительно существенный ущерб, и сохранить все в тайне.

– Но я не могу работать без разрешения властей… – начал Томас.

– Я дам тебе письмо, предоставляющее полномочия, если хочешь. Но я думал, что ты теперь суперинтендант и обладаешь властью. Какие еще полномочия тебе требуются?

– От моего шефа, заместителя комиссара полиции, если мне предстоит начать опросы людей в Министерстве по делам колоний.

– Ты не думаешь, что утечка информации имеет отношение к нашему делу, а?

Мэтью снова нахмурился, а затем его лицо озарилось пониманием.

– Святый боже! Надеюсь, что нет! «Узкий круг» – подлая организация, но у меня и в мыслях не было, что она вовлечена и в сеть предательства, а ведь такая связь тянула бы именно на это. Нет. Насколько мне известно – в частности, из слов отца, – в интересах «Узкого круга», чтобы Англия оставалась могущественной и богатой, насколько это возможно. И потери Англии в Африке ударили бы и по ним. Одно дело, что они сами нас грабят. Но совсем другое, если нас станут грабить немцы. – Десмонд улыбнулся с горькой иронией. – Но почему ты спрашиваешь? Ты считаешь, что в Министерстве по делам колоний есть представители «Узкого круга»?

– Возможно, но я совершенно уверен, что они проникли в полицию. Однако, какого ранга эти представители, понятия не имею.

– Но он может, например, занимать должность помощника комиссара полиции? – спросил Мэтью.

Питт проглотил последний кусочек тоста с джемом.

– Да, конечно. Но я имел в виду ранг в самом Кругу. Между рангами и должностями может не быть никакой связи, отчего все это и выглядит столь устрашающе опасным.

– Человек, занимающий очень важный пост в финансах или политике, – объяснил Томас, – может занимать совсем незначительную ступень в «Узком кругу» и быть обязан повиноваться члену Круга, который ничего не представляет собой с точки зрения внешнего мира. Ведь неизвестно, кто и насколько располагает истинной властью.

– Но это, конечно… – начал Мэтью; тут голос его замер, в глазах появилось удивление. – Это объясняет некоторые очень странные обстоятельства… – начал он снова. – Если под известными внешними отношениями лежат другие, целая сеть взаимных обязательств, противоречащих очевидным и гораздо более крепких… – Лицо его побледнело и словно осунулось. – Господи, как же это страшно. Я даже не представлял, что дело обстоит таким образом. Неудивительно, что отец был так расстроен. Мне хорошо известно, почему он сердился, но я и не подозревал, насколько беспомощным он себя чувствовал. – Мэтью замолчал и сидел так несколько минут, а затем внезапно добавил: – Но даже если это безнадежно, я все равно попытаюсь вмешаться. Я не могу позволить… чтобы это все продолжалось.

– Извини, – Десмонд закусил губу, – ты ведь не пытаешься отговорить меня от этого, нет? Я, конечно, немного напуган всем этим. Но ты возьмешься выяснить причины утечки информации из Министерства по делам колоний?

– Конечно. Как только попаду на Боу-стрит, я начну действовать. Полагаю, ты сделаешь официальный запрос из Министерства иностранных дел? Я могу сослаться на тебя?

– Да, разумеется, – Мэтью вытащил из кармана конверт и передал его Питту: – Вот тебе полномочия. И, Томас… спасибо тебе.

Питт не знал, что отвечать. Не взять письмо означало положить конец их дружбе, сведя ее к обычному обмену любезностями при встречах.

– А что ты собираешься делать? – спросил он вместо этого.

У Мэтью снова был усталый, измученный вид. Ночной сон, если он действительно спал, принес очень незначительное облегчение. Десмонд сложил салфетку и встал.

– Нужно сделать распоряжения. Они, – глубокий вздох, – они послезавтра собираются произвести судебное расследование.

– Через два дня после этого, на шестой день. Ты приедешь, да? Похороны, разумеется, состоятся в Брэкли. Он будет похоронен в семейном склепе.

– Конечно, буду. – И Питт тоже встал. – А теперь куда ты направляешься? В поместье?

– Нет. Нет, судебное заседание будет здесь, в Лондоне. И у меня еще много дел.

– Если есть кто-то… если хочешь, то опять приезжай к нам.

– Спасибо, но я должен обязательно повидаться с Харриет. Я… – И он слегка смутился.

– Я недавно обручился, – продолжал Мэтью, слегка покраснев.

– Поздравляю! – Питт действительно был рад. Он в любом случае обрадовался бы за Мэтью, но сейчас было особенно важно, чтобы рядом с ним находился человек, готовый поддержать его и разделить с ним горечь утраты. – Да, конечно, ты должен с ней повидаться и рассказать обо всем, прежде чем она прочтет об этом в какой-нибудь газете или узнает еще от кого-нибудь.

Питт понял, что допустил бестактность. Леди никогда не читают газет, разве что придворные бюллетени или колонку мод. Он судил по Шарлотте и ее сестре Эмили, которые, покинув отчий дом, стали сами решать, что им подобает читать. Даже лорд Эшворд, первый муж Эмили, относился к этому снисходительно.

– Ну, конечно, я должен был бы выразиться иначе, Мэтью, – пока она не узнает от кого-то, кто читает газеты, – извинился он. – Это было бы очень неумно с твоей стороны – позволить ей обо всем узнать от других. Я уверен, что она захочет оказать тебе всяческую поддержку.

– Да… я… – Десмонд пожал плечами, – так бессердечно быть сейчас хоть в каком-то отношении счастливым…

– Чепуха! – возразил с жаром Питт. – И сэр Артур первым бы пожелал, чтобы ты хоть в чем-то сейчас нашел утешение и счастье. Мне не надо тебя в этом убеждать. Ты и сам это прекрасно знаешь – неужели ты уже не помнишь, каким он был?

Было странно и больно говорить о сэре Артуре в прошедшем времени, и внезапно его снова охватило чувство горечи. Мэтью, наверное, чувствовал примерно то же. Он очень побледнел.

– Конечно. Я… не могу… еще… Но я пойду и повидаюсь с ней, разумеется. Она прекрасная девушка, Томас. Тебе понравится. Приходится дочерью Рэнсли Сомсу, он работает в Казначействе.

– И опять прими мои поздравления! – Питт машинально протянул руку. Мэтью, слегка улыбнувшись, пожал ее. – А теперь нам лучше отправляться по делам, – сказал Томас. – Мне – на Боу-стрит, а потом и в Министерство по делам колоний.

– Да, верно. Но я должен повидать миссис Питт и поблагодарить за гостеприимство. Хотел бы я… хотел бы я, чтобы ты познакомил ее с отцом. Она бы ему понравилась… – Мэтью с трудом сглотнул и отвернулся, не желая, чтобы Питт увидел слезы у него на глазах.

– Я тоже очень жалею, – сразу же согласился Томас. – Это одна из многих вещей, о которых я жалею.

Он тактично вышел из комнаты, чтобы дать Десмонду в одиночестве справиться со своими чувствами, и поднялся наверх поискать Шарлотту.

Ему повезло. Он застал в полицейском участке Боу-стрит помощника комиссара полиции Джайлза Фарнсуорта. Он бывал здесь лишь от случая к случаю, так как в его ведении находилась обширная территория, и к тому же он редко бывал здесь в это время, так что Томас ожидал, что увидится с ним, лишь приложив известные усилия.

– Доброе утро, Питт, – отрывисто сказал Фарнсуорт. Это был красивый мужчина с манерами, свидетельствовавшими о хорошем воспитании. У него были гладко зачесанные, словно прилизанные, светлые волосы, гладко выбритое лицо и ясные, очень честные серо-голубые глаза. – Рад, что вы пришли на работу вовремя. Прошлой ночью совершено дерзкое ограбление на Грей-Уайлд-стрит. Похищены бриллианты леди Уорбертон. Еще нет полного списка похищенного, но сэр Роберт представит его к середине дня. Очень неприятная история. Я пообещал сэру Роберту, что отряжу на это дело своего лучшего сыщика. – Он даже не потрудился взглянуть на Питта, чтобы узнать, какова его реакция. Это был приказ, а не предложение.

Когда Мика Драммонд уходил в отставку, он с таким жаром рекомендовал Томаса на свое место, что Фарнсуорт согласился, хотя очень неохотно. Питт не был джентльменом по происхождению, как Драммонд, не было у него и опыта в командовании людьми, которые в армии занимают низшие чины, а у Драммонда такой опыт был. Фарнсуорт привык работать с людьми одного с Драммондом общественного положения, которые до него занимали этот пост. Это все упрощало. Они понимали друг друга с полуслова, знали правила поведения, которые люди более низкого происхождения знают похуже, и держались друг с другом как ровня.

А Питт никогда не будет равен Фарнсуорту в общественном положении, между ними никогда не может быть дружбы. То, что Драммонд относился к Томасу дружески, было одной из тех необъяснимых причуд, которые позволяют себе даже джентльмены. Хотя обычно это проявлялось по отношению к людям, у которых было какое-то особое умение, или они могли еще чем-нибудь зарекомендовать себя – например, разведением породистых скакунов или устройством прекрасных садов с разными выдумками, вроде целых цветников, засаженных вечнозеленым кустарником, или лавандой, или каким-нибудь новым механическим приспособлением для искусственных водопадов и фонтанов. Но что касается Фарнсуорта, то Питт еще никогда не встречал людей, которые так недооценивали бы профессионалов, стоящих ниже их по служебному положению.

– Мистер Фарнсуорт, – остановил Томас начальника уже у двери.

– Я, естественно, займусь бриллиантами леди Уорбертон, если вы желаете, но я бы предпочел приставить к этому делу Телмана, чтобы у меня осталось время отправиться в Министерство по делам колоний, откуда, как мне сообщили, просачивается жизненно важная информация о наших африканских делах.

– Что? – в ужасе переспросил Фарнсуорт, круто развернулся и уставился на Питта. – Мне об этом ничего не известно! Почему вы немедленно не доложили об этом? Меня можно было застать весь вчерашний день, да и позавчера. И если бы вы попытались, то легко бы меня нашли. У вас на работе есть телефон. Вы должны были поставить телефон и дома. Надо идти в ногу со временем, Питт! Современные изобретения существуют для того, чтобы ими пользовались! Они делаются не для развлечения тех, у кого больше денег и воображения, чем здравого смысла. Что с вами, приятель? Вы слишком старомодны. Погрязли в старых привычках!

– Я услышал об утечке информации всего полчаса назад, – повторил Томас, наслаждаясь сознанием правоты. – Непосредственно перед тем, как ушел из дому. И мне не кажется, что это подходящая тема для телефонных разговоров, хотя аппарат у меня, конечно, есть.

– Но если это неподходящая тема, то как вы сами об этом узнали? – с издевкой переспросил Фарнсуорт, тоже, в свою очередь, торжествуя. – Если вы хотите, чтобы сведения не распространялись, то, прежде чем явиться сюда, вы должны были отправиться в Министерство по делам колоний и удостовериться, что проблема действительно имеет место. Да и уверены ли вы, что информация, о которой вы говорите, достоверна? Может быть, пламенно желая сохранить все в тайне, но не обладая достаточными знаниями, вы неверно оценили ее серьезность? Тут, возможно, какое-то недоразумение.

– Меня посетил лично чиновник из Министерства иностранных дел, – отвечал он, – по поручению лорда Солсбери и официально просил меня расследовать это дело. Информация, о которой мы говорим, оказалась в германском посольстве – вот как об этом стало известно. Дело не в каких-то нескольких секретных бумагах, которые никто не должен видеть.

Фарнсуорт был ошеломлен, но Питт не позволил ему вставить ни слова.

– Немцы оказались осведомлены о некоторых наших позициях на предстоящих переговорах относительно владений в Восточной Африке, Замбезии и возможных приобретений в коридоре от Каира до Кейптауна, – продолжал он, – хотя, конечно, бриллианты леди Уорбертон…

– К черту и леди Уорбертон, и ее бриллианты! – взорвался Фарнсуорт. – С этим может справиться и Телман. – Презрительное выражение мелькнуло на его породистом лице. – Я только упомянул о лучшем сыщике, но фамилию не называл. И уж конечно, это не значит, что им должен быть кто-нибудь из старших по должности. Немедленно ступайте в Министерство по делам колоний. Сосредоточьтесь на этом деле, Питт. Оставьте все прочее, пока не разберетесь вполне. Понимаете? И ради бога, приятель, будьте очень осторожны и все держите в тайне!

– Да, мистер Фарнсуорт. Это я и собирался сделать, прежде чем появилось дело леди Уорбертон.

Фарнсуорт яростно взглянул на него, но ничего не сказал. Суперинтендант открыл дверь, и помощник комиссара вышел. Питт последовал за ним и приказал дежурному сержанту послать за Телманом.

Глава 2

Томас Питт прошел по Боу-стрит до Стрэнда, нашел там кеб и велел везти себя в Министерство по делам колоний, находившееся на углу Уайтхолла и Даунинг-стрит. Кебмен взглянул на него с легким удивлением, но после минутного колебания тронул лошадь и влился в поток экипажей, двигающихся к западу.

По дороге Питт снова и снова обдумывал то, что рассказал Мэтью, и выбирал, какими методами вести расследование. Занимался он этим до самого Уайтхолла. Прочел письмо младшего Десмонда, краткую инструкцию и некоторые детали, изложенные в нем, но по письму было трудно судить, насколько сложно заручиться сотрудничеством в Министерстве по делам колоний.

Кеб продвигался медленно, останавливаясь из-за каждого скопления колясок, экипажей, грузовых повозок и омнибусов на протяжении Стрэнда и Веллингтон-стрит, откуда ехал Томас. Они проползли мимо Нортхэмптон-стрит, Бедфорд-стрит, Кинг-Уильям-стрит и Данкэннон-стрит и свернули направо к Чаринг-кросс. Все спешили, норовя обогнать соседа. Кучеры кричали друг на друга. Катафалк и легкий кабриолет зацепились колесами, что и было главной причиной столпотворения. Двое молодых людей с грузовой тележкой громко советовали, что делать, а зеленщик устроил перебранку с пирожником.

Только через пятнадцать минут кеб наконец свернул влево на Уайтхолл и двинулся к Даунинг-стрит. Когда он остановился, к ним подошел дежурный констебль осведомиться, в чем дело.

– Суперинтендант Питт, следую в Министерство по делам колоний, – отрекомендовался Томас, достав удостоверение.

Кебмен, заинтересовавшись, раскрыл глаза пошире.

– Да, сэр. – Констебль элегантно отсалютовал и вытянулся в струнку. – Не узнал вас, сэр.

Питт расплатился с кебменом и пошел к подъезду, остро ощущая, что он-то выглядит не совсем элегантно и, уж конечно, одет не так хорошо, как служащие министерства и дипломаты. В своих смокингах, высоких воротничках и полосатых брюках, они шли по обе стороны от него, неся туго свернутые зонтики, несмотря на прекрасное майское утро.

– Да, сэр? – спросил его молодой человек, как только он вошел в помещение. – Чем могу вам помочь, сэр?

Суперинтендант достал удостоверение, вновь подтверждая свой статус, так как его внешний вид не вполне соответствовал должности, и сам он хорошо понимал это. Как всегда, волосы у него были слишком длинными и беспорядочно выбивались на воротник из-под шляпы. Пиджак очень хорошего покроя не имел должного вида из-за привычки Питта распихивать по карманам все, что ни попадя; воротничок был плохо накрахмален и недостаточно высок. А галстук казался несколько старомодным.

– Вот, пожалуйста, – ответил Томас. – Я должен конфиденциально обсудить некое дело с самым старшим чиновником, который сможет меня принять.

– Я посмотрю, когда вам можно будет назначицца встречу, – быстро ответил служащий. – Послезавтра – это удобно? Тогда можно встретиться с мистером Эйлмером, и я уверен, он с удовольствием вас примет. Мистер Эйлмер непосредственно подчиняется мистеру Чэнселлору, и это очень знающий человек.

Как и каждому жителю Лондона, Питту было известно имя Лайнуса Чэнселлора, министра по делам колоний. Он был одним из самых блестящих, быстро поднимающихся вверх политиков, и многие были уверены, что однажды он станет во главе правительства.

– Нет, это не подойдет, – очень ровно ответил Томас, глядя прямо в глаза молодому человеку и видя в них удивление, смешанное с неудовольствием. – Дело чрезвычайно срочное и должно быть рассмотрено как можно раньше. Оно также конфиденциальное, так что я не могу посвятить вас в подробности. Но я пришел по просьбе Министерства иностранных дел, и если вы хотите проверить это, можете отправить запрос лорду Солсбери. Я подожду, когда меня сможет принять мистер Чэнселлор.

Молодой служащий глотнул, не зная, как ему поступить. Теперь уже он смотрел на Питта неприязненно.

– Да, сэр. Я сообщу в приемную мистера Чэнселлора и передам вам его ответ. – Чиновник снова взглянул на удостоверение суперинтенданта и, взбежав по лестнице, исчез наверху.

Прошло почти четверть часа, прежде чем он вернулся, и Томас уже начал томиться в ожидании.

Он повернулся на каблуках, снова поднялся наверх, постучал в дверь красного дерева и отступил в сторону, пропуская Питта.

Лайнусу Чэнселлору было сорок с небольшим. Это был динамичный мужчина с высоким лбом, темными волосами, откинутыми со лба назад, и большим носом. Его широкий, с насмешливыми складками рот свидетельствовал и о чуткости, и о сильной воле. Это был человек обаятельный, и ему почти не приходилось прилагать для этого усилий – природная живость позволяла ему говорить свободно и выразительно на любую тему в отличие от тех, кто с трудом и иногда безуспешно подыскивает слова. Он был худ и тонок в кости, высокого роста и безупречно одет.

– Доброе утро, суперинтендант Питт. – Он поднялся из-за великолепного стола и протянул руку; пожатие его было сильным и крепким. – Мне сообщили, что у вас срочное и конфиденциальное дело, – махнув в сторону стула напротив, он сел на место. – Вам лучше все мне объяснить. У меня есть примерно десять минут до следующей встречи. Боюсь, что не смогу уделить вам больше времени. Я должен быть в доме номер десять[12].

Объяснений не требовалось. Если он должен был встретиться с премьер-министром, на что и намекал, то опаздывать не мог, что бы Питт ему ни сообщил. Это была также откровенная констатация важности его времени и статуса. И Чэнселлор не хотел, чтобы посетитель недооценил ни то, ни другое.

Томас сел на указанный ему огромный, резной, обитый кожей стул и немедленно приступил к делу:

– Сегодня утром Мэтью Десмонд из Министерства иностранных дел сообщил мне, что определенная информация, касающаяся деятельности Министерства по делам колоний, связанная с исследовательскими работами и торговыми переговорами в Африке, особенно в Замбезии, попала в германское посольство…

Он едва успел это сказать, как Лайнус уже был весь внимание.

– Насколько мне известно, только мистер Десмонд, его непосредственный начальник и сам лорд Солсбери знают об утечке информации. Я прошу вашего разрешения, сэр, провести расследование в вашем министерстве.

– Да, конечно. Приступайте немедленно. Это чрезвычайно серьезно. – Притворно-вежливая заинтересованность исчезла, уступив место несомненно искреннему вниманию. – Вы можете мне сказать, какую точно информацию имеете в виду? Мистер Десмонд вам сообщил? И знает ли он сам?

– В подробности он не входил, – ответил Питт, – но она имеет главным образом отношение к правам на минеральные ископаемые и к договорам с местными племенными вождями.

Вид у Чэнселлора стал очень озабоченный, уголки рта опустились.

– Все это может быть очень серьезно. От этого зависит будущее устройство Африки. Полагаю, мистер Десмонд об этом вам тоже рассказал?

– Пожалуйста, держите меня в курсе вашего расследования, мистер Питт. Меня лично. Полагаю, вы уже рассмотрели все возможности получения немцами информации с помощью их собственных людей? – Особой надежды на это его лицо не выражало; министр спросил это только ради формальности. – У них ведь множество исследователей, путешественников и солдат в Восточной Африке, особенно вдоль побережья Занзибара. Не буду отягощать вашу память подробностями об их договоре с султаном Занзибара, восстаниях поселенцев и актах насилия. Просто примите как должное, что их присутствие в тех местах – фактор существенный.

– Я не расследовал дело с этой стороны, но то был первый вопрос, который я задал мистеру Десмонду, – ответил Томас. – Он заверил меня, что этого не может быть в силу некоторых подробностей, связанных с данной информацией, а также тем фактом, что немцам стала известна именно наша трактовка происходящих там событий, которые можно интерпретировать очень по-разному.

– Так, – кивнул министр, – теперь вы предполагаете, что предатель кроется среди нас, мистер Питт. И возможно, что это человек очень высокого ранга… Скажите, что вы предпримете в связи с этим?

– Все, что в моих силах, сэр, а это значит, что надо опросить каждого, кто имеет доступ к информации, которая поступает к вам. Полагаю, что это ограниченное число людей?

– Разумеется. Ведает нашими африканскими делами мистер Торн. Начните с него. А теперь извините, суперинтендант, я должен вызвать Фэрбрасса и поручить вас ему. Но у меня есть немного времени сегодня днем, в четверть пятого, и я буду вам благодарен, если вы сообщите мне тогда о том, что вам удалось узнать, и о своих впечатлениях.

Питт встал, и Чэнселлор поднялся тоже. Молодой человек, который проводил его сюда и который, очевидно, и был Фэрбрассом, появился на пороге и после краткого распоряжения министра провел Питта по нескольким великолепным коридорам к другому вместительному и хорошо обставленному кабинету, напоминающему чэнселлоровский. Табличка на двери сообщала: «Иеремия Торн». Фэрбрасс, который, очевидно, относился к мистеру Торну с большим почтением, решил, что посетитель министерства тоже не нуждается в объяснении, кто это такой. Он легонько постучал в дверь и, услышав ответ, повернул ручку и просунул голову в щель.

– Мистер Торн, сэр, я привел суперинтенданта Питта, кажется, с Боу-стрит. Мистер Чэнселлор просил меня провести его к вам. – Служащий замолчал, так как сказать было больше нечего, и открыл дверь пошире, чтобы Томас мог войти.

Иеремия Торн на первый взгляд чем-то напоминал Лайнуса. Разница была в осанке, это было заметно сразу, но точно определить, в чем она состоит, было бы затруднительно. Он тоже сидел за столом и тоже казался высоким. У него были широко расставленные глаза, темные, густые, гладко причесанные волосы, широкий рот и полные губы. Но он являлся государственным служащим, а не политиком. Отличие было настолько тонким, что его невозможно было выразить словами. Уверенность, с которой он держался, зиждилась на твердом положении, завоеванном предшествующими поколениями, на незримой власти за спиной тех, кто борется за получение должности в правительстве и чья позиция зависит от положительного мнения о них других людей.

– Здравствуйте, суперинтендант, – сказал он с некоторым любопытством. – Входите. Чем могу служить? Какое-нибудь преступление, совершенное в колонии и которое представляет интерес для полиции метрополии? – Улыбка. – Совершено оно в Африке, как я полагаю, иначе бы вас не направили ко мне.

– Нет, мистер Торн. – Питт вошел в кабинет и сел на указанное ему место. Он подождал, пока дверь не закроется и мистер Фэрбрасс не направит свои стопы прочь по коридору. – Боюсь, что корни преступления находятся именно здесь, в Министерстве по делам колоний. Если преступление имеет место. Мистер Чэнселлор дал мне полномочия провести расследование. И я должен задать вам несколько вопросов, сэр. Извините, что отнимаю у вас время, но это очень важно.

Торн откинулся на спину стула и скрестил руки.

– Тогда вам лучше начать, суперинтендант. Вы можете сказать мне, в чем заключается данное преступление?

Томас ответил не прямо. К Иеремии Торну поступала большая часть секретной информации в Министерстве по делам колоний. Он вполне сам мог быть предателем, каким бы невероятным ни казалось это со стороны человека, занимающего столь высокую должность. А если нет, то он мог ненамеренно предупредить предателя – лишь потому, что не был способен поверить, что этот человек ведет двойную игру. Или же, подозревая кого-нибудь из коллег, он мог сделать промах из-за абсолютного отсутствия опыта в подобных вещах.

Но если этот чиновник настолько наивен, что не поймет смысла и направленности вопросов, значит, он вряд ли компетентен и для занимаемой должности.

– Я бы предпочел не говорить об этом, пока не удостоверюсь, что это действительно преступление, – уклонился от ответа Питт. – Не расскажете ли вы мне о штате ваших главных сотрудников, сэр?

Иеремия, по-видимому, удивился, но в то же время в темных глазах мелькнула юмористическая искорка, под которой, однако, скрывалось беспокойство.

– Все касающееся африканских дел я немедленно сообщаю Гарстону Эйлмеру, помощнику мистера Чэнселлора, – сказал он спокойно. – Он прекрасный человек, обладающий замечательным интеллектом. Он был первым учеником в Кембридже, но, полагаю, вас интересуют не его академические достоинства. – Торн еле заметно пожал плечами. – Нет, думаю, что не интересуют. Из университета он поступил прямо на работу в Министерство по делам колоний. Это было приблизительно четырнадцать-пятнадцать лет назад.

– Тогда сейчас ему около сорока? – перебил Томас.

– Примерно тридцать шесть. Это действительно выдающаяся личность, суперинтендант. Он получил степень магистра в двадцать три года. – Торн хотел еще что-то прибавить, но передумал и стал терпеливо ждать следующего вопроса.

– Сомневаюсь, – улыбнулся глазами Торн; эта улыбка была подобна тайному смешку. – Он великолепный универсал-ученый и человек с глубокими познаниями в истории. Живет в Ньюингтоне, в небольшом собственном доме.

«Однако Ньюингтон – странное место жительства для такого человека, – подумал Питт. – К югу от реки, через Вестминстерский мост на восток от Ламбета… Это недалеко от Уайтхолла, но вряд ли это место достаточно фешенебельно для человека с таким прекрасным положением и, очевидно, честолюбивого». Томас скорее мог предположить, что Эйлмер снимает квартиру в Мэйфере или в Белгравии, а возможно, и в Челси.

– А каковы его перспективы, мистер Торн? – спросил он. – Может ли он рассчитывать на дальнейшее продвижение по службе? – Теперь голос Питта зазвучал требовательнее, но понять, о чем он сейчас думает, было невозможно.

– Полагаю, что так. Со временем он может занять мою должность, но столь же вероятно, что он возглавит любой другой департамент в Министерстве по делам колоний. Мне кажется, он питает интерес к Индии и Дальнему Востоку. Но, суперинтендант, какое это имеет отношение к возможности преступления, которое вас интересует? Эйлмер – достойный человек, о котором я не слышал никогда даже намека на некорректное поведение, тем более – на непорядочность. Думаю, что он даже не употребляет вина.

Оставалось еще много вопросов – финансового и репутационного толка, – но их не стоило задавать Торну. Опрос подвигался медленно и трудно, как Томас и предполагал, и ему все это совершенно не нравилось. Но Мэтью Десмонд не выдвинул бы обвинения, не будь он в нем уверен. Кто-то из работающих в африканском отделе Министерства по делам колоний передавал информацию в германское посольство.

– А кто еще у вас работает, мистер Торн? – спросил он угрюмо.

– Кто еще? Питер Арунделл. Он специализируется на проблемах, связанных с Египтом и Суданом. – И Торн пустился в подробности, а Питт терпеливо дал ему закончить. Он пока не хотел ограничивать территорию своих поисков Замбезией. Ему и хотелось бы доверять собеседнику, но он не мог себе этого позволить.

– Да-да, – поддержал он нить разговора, когда Торн запнулся.

Тот нахмурился, но продолжал давать характеристики другим работникам, ответственным за прочие области Африканского континента, и упомянул Йена Хэзеуэя, который занимался территориями Машоналенд и Матабелеленд, вместе составляющими Замбезию.

– Он один из самых наших опытных людей, хотя очень скромен, – спокойно сказал Торн, все еще сидя в той же непринужденной позе и пристально всматриваясь в полицейского. – Ему, наверное, пятьдесят. Он вдовец с тех пор, как я его знаю. Наверное, его жена умерла совсем молодой, и во второй раз он не женился. Один его сын работает в колониальной службе в Судане, второй имеет отношение к миссионерству… боюсь, я забыл, где именно. Отец Хэзеуэя занимал важное место в церковной иерархии, был помощником епископа, или что-то в этом роде. Он из западного графства, из Сомерсета или Дорсета, полагаю. Сам Хэзеуэй живет в Южном Ламбете, как раз над Воксхолл-бридж. Сознаюсь, о его финансовом положении мне ничего не известно. Он очень сдержанный человек, очень непритязательный, но нравится людям, потому что у него для всех находится доброе слово.

Начало было малообещающее, но на этой стадии расследования вряд ли можно было надеяться узнать что-то существенное. Томас поколебался, не зная, стоит ли теперь просить Торна ознакомить его с тем, по каким каналам проходит информация в самом здании министерства, или же, оставив его в неизвестности относительно характера преступления, заняться сперва более углубленным изучением личной жизни Эйлмера, Хэзеуэя и самого Торна, в надежде найти какую-то слабину или обман, которые могли бы привести Томаса к определенному выводу.

– Это все, суперинтендант, – нарушил молчание Иеремия. – Остальные, кроме упомянутых, – клерки, посыльные и помощники на низших должностях. Если вы не скажете мне, какое именно нарушение порядка расследуете, или, по крайней мере, не охарактеризуете его суть, то не знаю, чем еще я могу помочь вам. – Это был не упрек, а просто констатация факта, и лицо Торна по-прежнему хранило суховато-юмористическое выражение.

– Некая информация попала не в те руки. Возможно, она исходила из этого учреждения.

– Понимаю. – Торн, по-видимому, не был поражен, как до него Чэнселлор. Он даже не казался особенно удивленным. – Вы, наверное, имеете в виду финансовую информацию или же такую, которую можно выгодно использовать в финансовом отношении? Боюсь, что там, где появляются большие возможности, как сейчас в Африке, всегда существует серьезный риск в плане таких вещей. Черный континент, – говоря это, он саркастически усмехнулся, – привлекает достаточно всяких охотников за удачей вместе с теми, кто хочет обосноваться там, колонизировать, исследовать, участвовать в большой политической игре или спасать души туземцев и распространять христианство на диких землях, устанавливая английские законы для языческих рас и насаждая среди них цивилизацию.

Утверждение было чрезмерно напыщенным, но суперинтендант не стал его оспаривать.

– Как бы то ни было, утечку информации надо прекратить, – сказал он серьезно.

– Конечно, – согласился Торн. – Вы можете всецело положиться на мою помощь, но боюсь, я не представляю, с чего начать. Мне чрезвычайно трудно поверить, что кто-то из упомянутых мною опустился до подобного уровня, но, возможно, они сумеют рассказать вам что-то, наводящее на истинного виновника. Я дам соответствующие инструкции. – Он подался вперед. – Благодарю, что сначала вы зашли ко мне, это очень любезно с вашей стороны.

– Вовсе нет, – рассеянно ответил Питт. – Думаю, что мне надо начать с того, чтобы проследить, какими путями движется вся информация вообще, не только финансовая, и установить точно, к кому поступают секретные донесения.

– Отлично. – Торн встал, давая понять, что беседа заканчивается. – Вы хотите, чтобы кто-то помог вам разобраться в сложностях нашей информационной системы, или предпочитаете действовать собственными силами? Я ведь не знаю, как это полагается по условиям полицейской процедуры.

– Если бы вы могли выделить мне помощника, это бы сберегло мне массу времени.

– Разумеется. – Торн протянул руку, дернул за очень красивый вышитый шнурок от звонка рядом со столом, и через мгновение из соседнего помещения появился еще один молодой человек. – О, Уэйнрайт, – сказал Торн почти небрежно. – Это суперинтендант Питт с Боу-стрит, которому нужно провести кое-какое расследование. Дело в высшей степени конфиденциальное. Не проведете ли вы его по всем службам, которые он захочет посмотреть? Покажите ему, каким образом поступает информация, которую мы получаем из самой Африки, и та, что приходит из других источников, но тоже касается Африки. Кажется, тут выявилась какая-то неувязка. – Он выразился столь деликатно, не считая нужным вдаваться в дальнейшие объяснения. – Так что в данный момент было бы лучше, если бы никто не знал, что вы делаете и кто такой мистер Питт.

– Да, сэр, – ответил Уэйнрайт слегка удивленно, но как добросовестный чиновник, каким старался быть, не позволил себе даже выражением лица выразить отношение к происходящему, тем более сделать какое-то замечание или задать вопрос. Он повернулся к Томасу. – Здравствуйте, сэр. Если вы потрудитесь пройти со мной, я покажу вам различные типы сообщений, которые мы получаем, и объясню, что происходит с ними по мере их продвижения.

Питт снова поблагодарил Торна и последовал за Уэйнрайтом. Остаток дня он провел за тщательным исследованием, каким именно образом и из каких источников поступает информация, кто ее получает, где ее хранят, по каким каналам она движется и кто получает секретные сообщения. К половине третьего он в достаточной степени убедился, что специфические сведения, о которых поведал ему Мэтью Десмонд, могли в частностях быть известны некоторому числу людей, но в полном объеме проходили только через руки Гарстона Эйлмера, Йена Хэзеуэя, Питера Арунделла, еще одного человека по имени Роберт Листер и самого Торна.

Однако Питт ничего об этом не сказал Чэнселлору, когда вернулся в его кабинет в четверть пятого и нашел его свободным, как тот и обещал. Томас сказал только, что ему оказали всяческую помощь и теперь он в состоянии выявить главные направления розыска.

– И что же в итоге? – быстро спросил Чэнселлор, бросив на него острый умный взгляд; выражение его лица было серьезным. – Вы по-прежнему не сомневаетесь, что в нашей среде есть предатель, который поставляет информацию кайзеру?

– Так полагает Министерство иностранных дел, – ответил Питт, – но только так, по-видимому, и можно объяснить факты.

– Что чрезвычайно неприятно… – Министр глядел куда-то в пространство мимо Томаса, поджав губы и сдвинув брови. – Мне все равно, каков враг, если я могу встретиться с ним лицом к лицу, но быть преданным одним из своих – самое худшее, что может выпасть на долю человека. Больше всего я ненавижу предателей. – Он быстро взглянул на собеседника проницательными голубыми глазами. – Вы знаток классики, мистер Питт?

Вопрос был довольно странный, но Томас принял его как комплимент. Чэнселлор, очевидно, не подозревал о его происхождении. Таким образом он мог бы говорить с Микой Драммондом и даже с Фарнсуортом. Но по-настоящему этот комплимент заслужил покойный сэр Артур Десмонд. Это он позволил сыну своего егеря получить такие знания, что ошибка Лайнуса стала возможной.

– Нет, сэр. Я читал Шекспира и других наиболее выдающихся поэтов, но с греческими классиками не знаком.

– Я больше думал о Данте, – сказал Чэнселлор. – Он делит все грехи по степени тяжести в своей поэме о нисхождении в Ад и помещает предателей в самом нижнем круге из всех – гораздо ниже тех, кто повинен в убийстве, воровстве, похоти или еще каком-нибудь моральном или физическом преступлении. Он считает предательство тягчайшим грехом, на которое способно человечество, потому что это самое ужасное преступление против данных нам Богом даров – умения здраво мыслить и чувства совести. Он помещает предателей в бесконечное одиночество, заключая их в вечный лед. Ужасающее наказание, мистер Питт, как вы думаете? Но соответствует преступлению.

Томас почувствовал, как холодок пробежал по его спине, и ясно увидел в воображении нарисованную картину.

– Согласен, – ответил он. – Это, наверное, самое страшное преступление, когда обманывают доверие, но полагаю, что вечное одиночество во льду не столь ужасно, как естественное одиночество при жизни, которое всегда сопровождает таких людей. Это ад, который человек сам себе выбирает, если угодно.

– Я вижу, у нас много общего, мистер Питт. – Чэнселлор ослепительно улыбнулся. Улыбка была теплая, эмоциональная и полная какой-то лучезарной искренности. – И это очень важно. Мы должны справиться с этим отвратительным делом. До тех пор оно будет омрачать всё, все наши действия и намерения. – Он закусил нижнюю губу и тряхнул головой. – Тут хуже всего то, что пока мы не раскроем тайну, она будет отравлять наши отношения с людьми. Можно несправедливо и незаслуженно подозревать совершенно ни в чем не повинных. Многие дружеские связи рвутся по меньшим причинам. Я должен признаться, что уже никогда не смогу относиться к человеку как прежде, если он сочтет возможным заподозрить меня в подобном предательстве. – Министр взглянул на Питта. – И тем не менее моя обязанность – никого не исключать из круга подозреваемых. Не имею права. Какое скверное, отвратительное преступление! – Мимолетная, исполненная горечи улыбка промелькнула на его лице. – Вы видите, какой вред оно уже принесло одним только фактом своего существования? – С подкупающей искренностью министр подался вперед. – Ладно, Питт, мы не можем позволить себе деликатничать в данном вопросе. Я бы хотел думать иначе, но слишком хорошо знаю это учреждение и совершенно уверен, к несчастью, что это кто-нибудь из занимающих ответственные посты. Возможно, это Эйлмер, Хэзеуэй, Арунделл, Листер или, господи помилуй, сам Торн. Но вы не сможете установить, кто это, вороша обрывки бумажонок. – Он безотчетно и едва слышно побарабанил пальцами по столу. – Нет, враг умнее, чем мы думаем. Вы должны будете свести знакомство с ним самим, узнать его образ жизни и привычки, выявить какой-то изъян, слабость – может быть, самую незначительную. А для этого вам нужно познакомиться с его личной жизнью… – Министр остановился, устало глядя на Томаса. – Ну, ну, старина, не удивляйтесь так, я ведь тоже не дурак!

Питт почувствовал, что краснеет. Он не считал Чэнселлора дураком или еще кем-то в этом роде, но не ожидал от него такой откровенности и тонкого понимания, в чем секрет его работы по розыску преступника.

– Простите. Я был слишком прямолинеен. Тем не менее то, что я сказал, – правда. Вы должны встретиться с каждым из них в обществе. Вы можете присутствовать на приеме у герцогини Мальборо сегодня вечером? Мне совершенно несложно получить для вас приглашение.

– Я понимаю, что это очень внезапно, – продолжал министр, – но история не ждет людей, и мы должны вот-вот заключить договор с Германией.

– Разумеется, – согласился Питт. То, что говорил его собеседник, действительно было верно. На приеме он будет в идеальной ситуации, чтобы судить о конкретных людях. – Прекрасная мысль. Благодарю за помощь, сэр.

– Отлично. Мой лакей доставит приглашение к шести вечера. Ваш адрес?

Томас дал адрес с удовольствием, ведь теперь у него был новый дом. Спустя минуту-две он откланялся. Если он должен быть через несколько часов на приеме в Мальборо-хауз, предстоит успеть еще очень многое. А Шарлотте – еще больше. Ее сестра Эмили, у которой она обычно заимствовала туалеты для выходов в свет, была сейчас в Италии. Парламент распустили на летние каникулы, ее муж Джек, новоиспеченный парламентарий, был свободен, и они воспользовались этим, чтобы отправиться в путешествие. Так что у Эмили занять платье невозможно. Шарлотте надо будет попросить об этом леди Веспасию Камминг-Гульд, тетушку первого мужа Эмили, лорда Эшворда.

– Что? – не веря ушам своим, спросила Шарлотта, когда ее муж приехал домой и рассказал ей обо всем. – Сегодня вечером? Но это невозможно! Ведь уже почти пять часов! – Она стояла в кухне с тарелками в руках.

– Я понимаю, что времени немного… – начал Томас. Он только сейчас начал понимать, как неосторожно поступил.

– Немного времени! – почти взвизгнула его супруга и поставила на стол тарелки так, что те задребезжали. – Чтобы приготовиться к такому приему, нужна целая неделя. Томас, я полагаю, ты знаешь, кто такая герцогиня Мальборо? Там же могут присутствовать королевские особы! Там могут быть все, кто что-либо значит! – Внезапно злость ее исчезла, уступив место непреодолимому любопытству. – Но как, ради всего святого, тебе удалось получить приглашение на прием к герцогине Мальборо? В Лондоне есть люди, которые пойдут на преступление, чтобы попасть туда. – Уголки рта ее лукаво приподнялись. – Неужели ты тоже на это пошел?

Питт едва не расхохотался – таким забавно-нелепым было это предположение, такой уморительный контраст составляло оно с тем, как все обстояло на самом деле. Возможно, ему не стоило рассказывать Шарлотте об этом. Дело было чрезвычайно конфиденциальным, но Томас всегда доверял своей жене. Хотя, конечно, в прошлый раз не затрагивались проблемы государственной важности…

– Точно пошел, – она уже не была уверена, что это действительно так уж смешно.

– Да нет, – сказал Томас поспешно, – дело гораздо серьезнее, чем может показаться.

– Разве ты не занимаешься сейчас делом сэра Артура Десмонда в связи с его смертью? – быстро переспросила Шарлотта. – Но это, конечно, не имеет никакого отношения к приему у герцогини Мальборо. А если бы даже имело, ты бы не получил приглашение как желанный гость. Не думаю, что даже тетя Веспасия смогла бы раздобыть такое приглашение. – Для нее леди Камминг-Гульд была олицетворением светского могущества.

Эта женщина слыла в свое время первой красавицей благодаря не только классическим чертам и изысканному цвету лица, но также благородству, остроумию и чрезвычайному обаянию. Даже сейчас, в свои семьдесят с лишним лет, она была еще прекрасна. Ее остроумие стало более отточенным, потому что она была твердо уверена в незыблемости своей репутации и больше ни в малейшей степени не беспокоилась, что о ней подумают, коль скоро сама она жила в ладу со своей совестью. Тетушка Шарлотты занималась общественными делами, на которые другие дамы не отважились, любила (или не любила) кого и что хотела, и проводила свой досуг так, как не решались проводить его более молодые и осторожные женщины. Тем не менее и она не могла по собственной инициативе получить приглашение к герцогине Мальборо за такое короткое время, да еще и не для себя, а для кого-нибудь другого.

– Да, я продолжаю заниматься делом сэра Артура, – ответил Питт, несколько погрешив против правды, и пошел за Шарлоттой, которая в порыве деловитости помчалась по коридору наверх. – Но я работаю также над другой проблемой, о которой мне сегодня утром рассказал Мэтью, и нас пригласили на прием к герцогине Мальборо по этой причине, – сказал Томас, спеша за ней. – Приглашение послал мистер Лайнус Чэнселлор из Министерства по делам колоний.

Шарлотта остановилась на лестничной площадке.

– Лайнус Чэнселлор! Я о нем слышала. Говорят, он очень обаятелен и чрезвычайно умен. И даже может когда-нибудь стать премьер-министром.

Питт улыбался, когда входил вслед за ней в спальню, но затем согнал улыбку с лица. Ведь Шарлотта больше не вращалась в светских гостиных, где люди обсуждали подающих надежды политиков, как это было прежде, до того, как она шокировала своих друзей, выйдя замуж за полицейского, самым драматическим образом урезав свои финансовые и социальные возможности.

Увидев, как он посерьезнел, она встревожилась:

– А что, я ошибаюсь? И он совсем не обаятелен?

– Нет, он само обаяние и, насколько могу судить, очень умен. Но кто тебе о нем рассказал?

– Эмили, – ответила Шарлотта, распахивая дверцу гардероба. – Джек встречался с ним несколько раз. А еще мама, – добавила она, угадав его невысказанный вопрос. – Ну, конечно, всего только два человека. Но ты действительно с ним сегодня виделся? Почему?

– Это в высшей степени конфиденциально. Дело государственной важности. Я не рассказываю всего даже тем, кого расспрашиваю. Из Министерства по делам колоний утекает информация к людям, которым не должно о ней знать.

Шарлотта круто повернулась и пристально взглянула на него:

– Ты хочешь сказать, что в министерстве есть предатель? Это же ужасно! Но почему ты не скажешь об этом прямо, вместо того чтобы ходить вокруг да около, многозначительно хмыкать и намекать? Томас, ты становишься таким важным и напыщенным…

– Ну… я… – Питт пришел в ужас – он ненавидел напыщенность и высокомерие. Немного помолчав, спросил: – У тебя найдется что-нибудь надеть для приема?

– Конечно, найдется, – немедленно ответила жена, широко раскрыв глаза, будто на данный вопрос существовал только один ответ.

– Еще не знаю. Дай подумать. Эмили уехала, но тетя Веспасия в городе. У нее есть телефон. Может быть, мне позвонить ей и спросить совета? Да, сейчас же и позвоню.

И, не ожидая ответа, Шарлотта промчалась мимо мужа на лестничную площадку и вниз по лестнице в холл, где находилась новинка – телефонный аппарат, и схватила трубку. Она совершенно не знала, как пользоваться этим нововведением, и прошло несколько минут, прежде чем ей удалось дозвониться. Естественно, ответила горничная, и пришлось подождать еще некоторое время.

– Тетушка, – сказала Шарлотта, задыхаясь от волнения больше, чем обычно. – Томасу поручено очень важное дело, о котором я не могу ничего сказать, потому что очень мало что знаю, за исключением того, что его немедленно пригласили на прием к герцогине Мальборо сегодня вечером.

На другом конце воцарилось удивленное молчание, но леди Камминг-Гульд была слишком хорошо воспитана, чтобы позволить себе несколько больше, чем мгновенное колебание.

– Неужели? Надо совершиться чему-то очень важному, чтобы ее высочество герцогиня Мальборо внесла хоть малейшее изменение в список приглашенных. Чем я могу быть тебе полезна, дорогая? Ты, наверное, поэтому мне позвонила?

– Да. – Со стороны кого-нибудь другого такая прямота покоробила бы Шарлотту, но они с Веспасией всегда были друг с другом откровенны. – Не совсем уверена, что мне следует надеть по такому случаю, – призналась молодая женщина, – я еще никогда не была на официальных приемах. И конечно, у меня нет соответствующих туалетов.

Веспасия была более худой, чем Шарлотта, но примерно такого же роста. Она и раньше одалживала ей туалеты. Полицейские той должности, какую Питт занимал раньше, зарабатывали недостаточно, чтобы их жены могли одеваться, как требует лондонский светский сезон, да и никогда не получили бы подобного приглашения.

– Я найду тебе что-нибудь подходящее и пришлю с лакеем, – великодушно сказала пожилая леди, – и не беспокойся о том, чтобы не опоздать. Рано приезжать не принято. Будет замечательно, если вы приедете в половине одиннадцатого. Ужин подадут около полуночи. Необходимо быть не позже чем через полтора часа после времени, указанного в пригласительном билете, а это, насколько я помню, десять вечера. Это официальный прием. – Она не добавила, что встречи более близких знакомых начинаются на час раньше, так как думала, что Шарлотте это известно.

– Большое, большое спасибо, – с искренней благодарностью ответила та и, только повесив трубку, сообразила, что раз Веспасия так точно указала час приглашения, сама она тоже его получила.

Шарлотта в жизни не видела платья прекраснее, чем то, что вскоре прибыло. Оно было глубокого сине-зеленого оттенка с высоким вырезом впереди, с прозрачными рукавами и расшито мелким нежным жемчугом у шеи и на плечах. Шлейф был узкий, сильно задрапированный, отделанный золотой каймой и на тон темнее самого платья, так что казался почти черным. К платью прилагалась пара очень элегантных туфелек. А все в целом заставляло думать о глубоких водах, экзотических морях и солнце, встающем над песками пустыни. Если она выглядит наполовину так чудесно, как чувствует себя в этом платье, подумала Шарлотта, то ей позавидуют все присутствующие женщины.

А когда она плавно спустилась вниз, на несколько минут позже, чем обещала (поскольку сначала заколола волосы не самым выигрышным образом), Грейси была потрясена и взирала на нее, вытаращив глаза, с благоговением, как на божество, а дети от удивления сели на пол на лестничной площадке. Даже Питт был изумлен. Он с нетерпением шагал взад-вперед по холлу, когда услышал шаги, и, обернувшись, увидел жену.

– О! – сказал Томас, внезапно потеряв дар речи, что было ему совсем не свойственно. Он забыл, какая она красивая женщина, с ее густыми темно-каштановыми волосами и теплым, медовым оттенком кожи. А сегодня возбуждение окрасило ее щеки румянцем, придало блеск глазам, и Шарлотта выглядела почти прекрасной. – Это… – Питт опомнился и решил лучше промолчать. Сейчас не время расточать комплименты, сколь бы ни были они заслужены. – Оно очень тебе к лицу, – только и сказал он, хотя мог бы сказать неизмеримо больше. Но вдруг осознал, что эта красавица действительно находится рядом, взглянул на нее словно со стороны и вздрогнул от трепета новизны, словно они только что познакомились.

Шарлотта неуверенно посмотрела на него, однако ничего не ответила. Питт нанял на этот вечер экипаж. Это был не такой прием, на который можно было бы приехать в кебе. Во-первых, в тесной кабине сильно бы помялось платье его жены – вернее, платье тетушки Веспасии, – а во-вторых и главных, это сразу выделило бы его из прочих как чужака и человека, стоящего ниже других на общественной лестнице.

В подъездной аллее скопилось немало карет и экипажей и на прилегающих улицах тоже, поскольку люди десятками съезжались в тот самый промежуток времени, о котором говорила леди Камминг-Гульд. Вместе с толпой Питтов почти внесло по лестнице в огромное фойе и затем в длинный зал. По обе стороны от них шуршали шелковые юбки, раздавались нервный смех, немного более звонкий, чем обычно, и повышенные голоса, чьи обладатели чересчур громко обращались к своим непосредственным спутникам, игнорируя всех остальных. Свет канделябров отражался в блеске диадем, брошей, ожерелий, серег, браслетов и колец. Мужчины были в ярко-красных и пурпурных лентах почетных орденов, на фоне официальных черных фраков и белых манишек сияли медали.

Наверху большой лестницы при входе в зал мажордом возглашал имена гостей, причем лицо его оставалось совершенно бесстрастным, независимо от титула и имени. Если он никогда не слышал о мистере и миссис Томас Питт, это никак не отразилось ни в его неподвижных чертах, ни в трепетании ресниц, ни в интонации. Питт нервничал больше, чем Шарлотта. Она была подготовлена к подобным общественным событиям своим воспитанием, даже если ей еще не доводилось бывать на таких великосветских приемах. А у Томаса сразу появилось такое ощущение, словно высоко накрахмаленный воротничок врезается ему в подбородок, и он едва осмеливался вертеть головой. Хотя Шарлотта настояла на том, чтобы муж подстригся, он не мог не подумать, что уже несколько лет не бывал в руках настоящего мастера-парикмахера. Его вечерние ботинки, подарок Джека, были превосходны, но черный костюм оказался совсем не того качества, что у мужчин вокруг, и он был уверен, что они это заметили, пристально оглядев его, прежде чем вступить в разговор.

Первые пятнадцать минут Питты переходили от одной группы гостей к другой, обмениваясь самыми незначительными замечаниями и чувствуя себя все более нелепо, словно даром потратили время, которое можно было провести гораздо интереснее и с большей пользой, даже если бы они просто легли спать, чтобы выспаться и быть готовыми к следующему дню с его заботами и обязанностями.

Но потом наконец Томас увидел Лайнуса Чэнселлора, а около него – удивительно привлекательную женщину. Она была необычайно высокого роста, почти такая же, как сам Чэнселлор, худощавая, но хорошо сложенная, с красивыми плечами и руками, и сознание того, что она высока, нисколько ее не смущало. Она не старалась казаться ниже, а стояла, гордо подняв голову и держась очень прямо. На ней было платье неуловимого бледно-розового цвета с перламутровыми переливами, какой бывает у устричной раковины, и оно выгодно подчеркивало смугловатый тон ее кожи и цвет удлиненного лица с широко расставленными глазами.

– Кто она? – прошептала Шарлотта. – Не правда ли, какая интересная, совершенно непохожая на остальных женщина? И совершенно непредсказуемая.

– Не знаю, но, наверное, это жена Чэнселлора, – ответил Томас тоже шепотом, ощущая присутствие рядом других людей, которые могли их услышать.

– О! Так это Лайнус Чэнселлор рядом с ней? Он довольно красив, правда?

Питт с любопытством взглянул на Шарлотту. С этой точки зрения – красив ли министр или нет и может ли он показаться привлекательным женщинам – он о нем еще не думал. Он видел только необычную форму носа и челюсть, по которой можно было предположить, что у него сильная воля и абсолютная уверенность в себе. Для Томаса этот человек был только политиком, и теперь полицейский пытался определить, насколько сам он опытен и способен правильно судить о людях.

– Да, наверное, красив, – ответил Питт со все возрастающей убежденностью.

Шарлотта снова взглянула на женщину рядом с Чэнселлором и увидела, как та коснулась его руки – не напоказ, это не было жестом собственницы, но тайно, с гордостью и нежностью. Она подвинулась к нему, а не привлекла его к себе.

– Если он женат, то это, конечно, его жена, – сказала Шарлотта совершенно уверенно. – Она никогда не сделала бы этого на виду у всех, если бы они не были женаты или не должны были вот-вот пожениться.

Шарлотта улыбнулась и проделала то же самое, положив ладонь на его руку и пододвинувшись поближе.

– Эта женщина все еще влюблена в него, – сказал она почти шепотом.

Питт понял, что он что-то упустил, но при этом получил в своем роде комплимент.

Дальнейшее обсуждение было прервано тем, что к ним подошел один из самых некрасивых мужчин, каких Шарлотта когда-либо видела. При самом милосердном описании его внешности можно было бы только упомянуть, что в его лице не было ни тени зла или признака дурного характера. Он был ниже миссис Питт – впрочем, она была довольно высока для женщины, – очень тяжело и топорно сложен, с толстыми руками и плечами и целой серией подбородков, которые придавали его лицу весьма странную форму, отчего казалось, что его прекрасная шевелюра и карие глаза под неровными бровями проваливаются прямо в плечи. Но как бы то ни было, это совсем не производило неприятного впечатления, а когда он заговорил, оказалось, что у него голос прекрасного, неповторимого тембра.

– Добрый вечер, мистер Эйлмер, – ответил Питт и повернулся к жене. – Могу я представить тебе мистера Гарстона Эйлмера из Министерства по делам колоний?

– Здравствуйте, миссис Питт, – Эйлмер легко и вместе с тем очень изящно и естественно поклонился, с интересом оглядев Шарлотту. – Надеюсь, вы хорошо развлечетесь, хотя это действо может и надоесть, если оставаться на приемах долго и часто бывать на них. Все говорят все время одно и то же, но редко когда действительно так думают. – Он внезапно улыбнулся, и лицо его словно осветилось. – Но так как прежде мы не встречались, то непременно найдем, что сказать друг другу свежего и совсем непохожего на то, что говорят все вокруг, и это будет очень увлекательно.

– О, я бы очень хотела увлечься, – моментально нашлась молодая женщина, – увлечься беседой. Мне совершенно неинтересны разговоры о погоде или сплетни на тот счет, кто с кем обедал или кого с кем видели.

– И мне тоже, – согласился Гарстон. – Конечно, на следующей неделе разговоры будут совсем о другом, но, несомненно, еще через неделю все вернется на круги своя. Так что же мы с вами обсудим?

Питт был очень доволен, что на него не обращают внимания. Он отступил назад, неслышно извинившись, и направился к Лайнусу Чэнселлору.

Шарлотта лихорадочно думала. Шанс слишком дорог, чтобы его упустить.

– О том, чего я не знаю, – ответила она, улыбнувшись. – И поэтому вы можете мне рассказать о чем угодно, а я всему поверю. Ведь я не знаю, правду вы говорите или нет.

– Какая оригинальная, превосходная идея, – с энтузиазмом согласился Эйлмер. – О чем же вы ничего не знаете, миссис Питт? – И он предложил ей руку.

– О, да таких вещей великое множество, – ответила Шарлотта, опираясь на нее, – но многие из них неинтересны, почему я и не стараюсь их узнать. Но не знать некоторые, наверное, непростительно, – добавила она, пока они шли к ступенькам террасы. – Вот, например, Африка. Если вы работаете в Министерстве по делам колоний, вы должны знать о ней неизмеримо больше меня.

– Разумеется, – согласился Эйлмер, широко улыбнувшись. – Хотя по большей части, предупреждаю вас, это сведения о трагических и жестоких событиях, а иногда и то и другое.

– Но ведь то, за что люди борются, всегда им чего-то стоит, – рассудительно заметила его собеседница. – А иначе бы они не стали бороться. Полагаю, Африка ужасно отличается от Англии, правда? Я видела картины, гравюры и тому подобное, изображающие джунгли или бесконечные равнины со всевозможными животными. И очень странные деревья, у которых такой вид, словно верхушки у них срезаны бритвой, они какие-то совсем ровные.

– Это акации, – ответил он. – Да, конечно, Африка – это нечто совсем другое, нежели Англия. Мне ужасно не хочется вам в том признаваться, миссис Питт, потому что вы можете сразу же потерять интерес к моему рассказу, но я там никогда не бывал. Я знаю огромное количество всяких сведений об Африке, но все это из вторых рук. Позор, не правда ли?

Молодая женщина кинула на него мимолетный взгляд, но этого было достаточно, чтобы убедиться: он об этом нисколько не жалеет, и разговор доставляет ему удовольствие. Пожалуй, было бы преувеличением сказать, что Эйлмер с ней флиртует, но ему явно было легко в ее обществе, и он находил его приятным.

– Ну, наверное, невелика разница между вторичными познаниями и теми, что получены уже из третьих рук, – ответила она, когда они проходили мимо группы мужчин, занятых серьезным разговором. – И для меня будет достаточно простого описания, тем более что я все равно не знаю, верную картину вы рисуете или нет. Так что, пожалуйста, рассказывайте, и покрасочнее, даже если вам придется выдумывать. Но, конечно, хотелось бы знать больше того, что есть в действительности, – ринулась Шарлотта в атаку. – Расскажите мне о Замбезии, золоте, алмазах, докторе Ливингстоне, мистере Стэнли[13] и немцах…

– Господи боже! – встревоженно воскликнул Гарстон. – Неужели обо всем сразу?

– Да, сколько сможете, столько и расскажите, – возразила она.

В это время к ним подошел лакей с серебряным подносом, уставленным бокалами шампанского.

– Ну, можно начать с того, что алмазные копи, о которых мы все наслышаны, находятся в Южной Африке, – ответил Эйлмер, беря бокал и подавая своей собеседнице, а потом взяв себе. – Но в Замбезии могут быть огромные золотоносные руды. Они сосредоточены на развалинах древней цивилизации, там есть город Зимбабве, и мы только-только начинаем понимать, какие богатства там могут таиться. Но в них, совершенно естественно, заинтересованы и немцы. А возможно, и все остальные. – Он внимательно взглянул на миссис Питт большими карими глазами, но она не могла понять, совершенно ли он серьезен или, по крайней мере, отчасти это все выдумка, чтобы ее развлечь.

– Этими землями сейчас владеют англичане? – спросила Шарлотта, пригубив шампанское.

– Нет, – ответил Эйлмер, отступив на шаг от лакея с подносом. – Еще нет.

– А вот это очень важный вопрос, на который у меня нет ответа. – И Гарстон повел Шарлотту вверх по ступенькам.

– А если бы вы знали ответ, он был бы в высшей степени засекречен, – добавила она.

– Ну, разумеется. – Он улыбнулся и стал рассказывать ей о Сесиле Родсе[14], его приключениях и деятельности в Африке, о южноафриканской валюте и Йоханнесбурге, об открытии алмазной жилы в Кимберли, пока его не прервал молодой длинноносый человек с любезными манерами, который, извинившись, отвел Эйлмера в сторону, чем тот был явно недоволен.

Шарлотта оглянулась по сторонам, чтобы проверить, нет ли рядом тех, кого она знает по фотографиям в «Иллюстрейтед Лондон ньюс», и увидела очень представительного мужчину с густыми бакенбардами и курчавой бородой. Свет от канделябров отражался на его куполообразной лысине, а печальные, словно у борзой, глаза этого человека внимательно разглядывали присутствующих. Шарлотта подумала, что это, наверное, лорд Солсбери, министр иностранных дел. Фотография в серых тонах, которую она видела в газетах, была слишком тусклой, чтобы с уверенностью сказать, он ли это.

Лайнус Чэнселлор разговаривал с человеком, который на первый взгляд чем-то на него походил, но в лице его не было того честолюбивого огонька и не чувствовалось живого, как ртуть, темперамента. Они были так поглощены разговором, что не замечали ни шелеста шелка, ни сияния свечей, ни жужжанья голосов вокруг. Около второго мужчины, глядя в сторону, но явно ожидая, когда тот закончит разговаривать с министром, стояла женщина очень примечательной внешности.

Примечательна она была прежде всего выражением абсолютной уверенности в себе, но также и ума, который, казалось, излучала. В то же время она была очень некрасива. Нос у нее был с такой высокой горбинкой, что профиль словно продолжал линию лба. Подбородок, напротив, был слишком мал, а широко расставленные глаза с уголками, опущенными вниз, казались слишком большими. Лицо было чрезвычайно странным, оно притягивало взгляд и даже пугало. Дама была прекрасно одета, но внешность ее так поражала воображение, что уже неважно было, какое на ней платье.

Шарлотта обменялась парой вежливых и ничего не значащих слов с мужем и женой, которые считали своим долгом заговаривать со всеми. Какой-то мужчина со светло-каштановыми волосами выразил ей свое чрезвычайное и многословное восхищение, и она снова осталась одна – впрочем, не имея совершенно ничего против этого. Шарлотта знала, что ее супруг приглашен сюда в интересах особо важного расследования специфического характера.

В нескольких шагах от нее стояла женщина с очень нежным цветом лица, примерно ее возраста. Волосы у нее были затейливо зачесаны, а платье пастельных тонов расшито крупным жемчугом. Мельком взглянув на Шарлотту, она повернулась к красивому молодому человеку рядом.

– Неужели? – удивился тот. – Вы ее знаете? – И он сделал движение, словно хотел подойти, предвкушая знакомство.

– Ну разумеется, нет. Вот уж поистине, Джералд, каким образом я могу быть знакома с подобной особой? Я просто заметила, что, судя по этому странному оттенку, она, очевидно, откуда-нибудь из деревни. – И, крепко схватив Джералда за руку, дама удержала его на месте.

– А мне он как раз кажется красивым, – помолчав, заметил ее спутник, – словно хорошо отполированное красное дерево.

– Да я не волосы имею в виду. А цвет ее лица. Она, естественно, не может быть молочницей, иначе бы ее здесь не было, но вид у нее такой, словно она могла бы ею быть. Наверное, это от охоты с гончими в любую погоду или еще по какой-нибудь подобной причине. – И женщина слегка сморщила нос. – Она выглядит чересчур мужественной. И это очень ей не идет. Но, полагаю, бедняжка об этом и не подозревает, и пусть она остается в неведении.

– Как это характерно для вас, моя дорогая, испытывать жалость к несчастным. Это одна из самых обворожительных ваших черт – деликатность по отношению к чувствам других.

Его спутница быстро взглянула на него, и на задворках ее сознания мелькнула мысль, что в собеседнике есть нечто непонятное, но она решила не обращать внимания на его слова и подошла поговорить со знакомой виконтессой.

А Джералд с непритворным восхищением быстро взглянул на Шарлотту и покорно последовал за своей дамой.

Шарлотта улыбнулась про себя и пошла искать Питта.

Она мельком увидела тетушку Веспасию. Та выглядела очень величественно в туалете серебристо-стального шелка. Ее серые, словно серебро, глаза под тяжелыми веками сверкали, а белые, как платина, волосы казались более драгоценным украшением, чем блистающие вокруг нее диадемы других дам.

Когда миссис Питт взглянула на леди Камминг-Гульд, та совершенно явно подмигнула ей и снова вернулась к разговору.

Шарлотта отыскала мужа спустя несколько минут. Он перешел по отлогой лестнице из зала приемов с его сверкающими канделябрами в меньшую и более спокойную комнату и казался глубоко поглощенным разговором с человеком, внешне напомнившим ей Лайнуса Чэнселлора, и той необыкновенной женщиной, что была вместе с ним.

Супруга Томаса помедлила, не зная, стоит ли подходить к ним – ведь она могла прервать нужный разговор, – но женщина посмотрела на нее, их глаза встретились, и обе почувствовали себя почти знакомыми.

Мужчина проследил за взглядом жены, а потом обернулся и Питт.

– Мистер Иеремия Торн из Министерства по делам колоний, – сказал тихо Питт, – и миссис Торн. Позвольте вам представить мою жену.

– Здравствуйте, миссис Питт, – незамедлительно откликнулась супруга Торна. – Вас интересует Африка? Надеюсь, что нет. Мне она надоела до слез. Пожалуйста, идите сюда и поговорим о чем-нибудь другом. Сойдет любая тема, за исключением Индии, которая с данного расстояния ничем не отличается от Африки.

– Кристабел, – с тревогой в голосе произнес Торн, но Шарлотта поняла, что манера жены воспринималась им как нечто само собой разумеющееся – он давно к ней привык и на самом деле нисколько не был обеспокоен.

– Да, дорогой, – ответила она рассеянно, – я собираюсь поболтать с миссис Питт. Для разговора мы найдем что-нибудь интересное для нас обеих или же чрезвычайно серьезное и достойное – например, тема спасения души и тела. А может, побеседуем о чем-нибудь совершенно тривиальном, обсудим туалеты всех здешних дам и посудачим, какая из почтенных леди неопределенного возраста подыскивает в женихи для дочери несчастного молодого человека.

Торн одновременно улыбнулся и застонал, но явно с неподдельной нежностью по отношению к говорившей, а потом повернулся к Томасу. Шарлотта довольно заинтересованно последовала за Кристабел Торн. Разговор обещал быть живым и разнообразным.

– Если бы вам приходилось слышать обо всех политических делах так часто, как мне, они бы вам отчаянно надоели, – сказала та, улыбаясь. Ее большие глаза были очень проницательны, и Шарлотта подумала, что их взгляд может произвести на застенчивого слушателя парализующее воздействие или же заставит его мямлить что-нибудь несуразное.

– Я еще никогда не была на таком приеме, – миссис Питт решила быть столь же откровенной. Это единственное, что можно было противопоставить претенциозности. – Со времени моей свадьбы я выходила в свет только по особым случаям, когда надо было…

Тут Шарлотта запнулась. Признать, что она бывала на приемах, когда этого требовали дела, которыми занимался ее муж, было бы несколько чрезмерной откровенностью даже в данном случае.

Брови миссис Торн взлетели еще выше, ей было очень любопытно, что последует дальше.

– Что вы собирались сказать? – настаивала ее собеседница. В ее взгляде не было ничего недружественного, только всепоглощающий интерес.

И Шарлотта уступила. Она уже достаточно поняла характер Кристабел – та не простит лжи, даже полуправды, и естественно предположить, что если Торну известна профессия Питта, то его жене она известна тоже.

– …когда надо было вместе с мужем быть там, где требовали его профессиональные интересы, – закончила миссис Питт, слегка улыбнувшись. – Есть такие места, где как представитель полиции…

– Изумительно! – перебила ее миссис Торн. – Ну разумеется! Вы ничего не должны мне объяснять, моя дорогая, все и так ясно и совершенно оправданно. На этот раз вы присутствуете потому, что его пригласили из-за этого несчастного дела – пропавшей африканской информации. – И на лице ее мелькнуло презрительное выражение. – Жадность может заставить людей пойти на самые отвратительные поступки… во всяком случае, некоторых. – Она поглядела на Шарлотту. – Но, пожалуйста, не огорчайтесь так, моя дорогая. Я все слышала, когда мой муж рассказывал об этом. Надо всегда быть готовыми к такой возможности. Там, где можно сделать состояние, всегда найдутся и мошенники, которые пойдут на обман, чтобы достичь своего. Но просто странно, что у людей достаточно смелости и откровенности, чтобы обращаться по этому поводу в полицию. Я это приветствую. Однако вы убедитесь, как скучен этот вечер, потому что здесь очень мало таких людей, которые говорят то, что думают.

Около них опять остановился лакей с подносом шампанского. Кристабел отклонила предложение, и Шарлотта последовала ее примеру.

– А если вы хотите познакомиться с кем-нибудь из интересных людей, – продолжала миссис Торн, – пойдемте, я представлю вас Нобби Ганн, хотя ума не приложу, что она здесь делает. – Она повернулась, чтобы увести Шарлотту, нисколько не сомневаясь в ее согласии. – Это восхитительная женщина, путешествовала на каноэ по реке Конго, или еще где-то там. Возможно, это был Нигер или Лимпопо. Одним словом, в Африке, где до нее еще никто не бывал.

– Вы сказали, Нобби Ганн? – переспросила удивленная миссис Питт.

– Да, имя экстраординарное, правда? Думаю, это сокращенное от Зенобии… имени еще более странного.

– Но я знаю ее! – быстро сказал Шарлотта. – Ей около пятидесяти, да? Черные волосы и совершенно необычное лицо. Нельзя назвать хорошенькой в обычном смысле слова, но внешность очень характерная и даже приятная.

Мимо них прошло несколько молодых женщин, они хихикали и поглядывали поверх вееров.

– Да, верно! И как вы добры к ней… – Кристабел, по-видимому, забавлялась. – Вам она должна понравиться.

– Если не сочтете невежливым мой вопрос, каким образом жена полицейского могла познакомиться с исследовательницей Африки вроде Нобби Ганн?

– Она подруга тетушки моей сестры со стороны ее первого мужа, – начала было миссис Питт и невольно улыбнулась затейливости объяснения. – Я тоже очень люблю тетю Веспасию и встречаюсь с ней всегда, когда есть возможность.

Они были уже у подножия лестницы и проходили мимо вазы с цветами. Кристабел рассеянно приподняла юбку, чтобы та не мешала идти.

– Веспасия? – спросила она с любопытством. – Вот еще одно замечательное имя. Эта ваша тетушка случайно не леди Веспасия Камминг-Гульд?

– К сожалению, только по отзывам других. Но для меня и этого достаточно, чтобы относиться к ней с величайшим уважением. – Насмешливо-снисходительное выражение лица миссис Торн исчезло. – Она имела отношение к прекрасным начинаниям, которые привели к реформам, особенно касающимся законов о бедных и образования.

– Да, помню. Моя сестра тоже делала все возможное, чтобы помочь ей. И я очень старалась.

– Только не говорите, что вы сдались! – Эти слова звучали скорее как вызов, чем как вопрос.

– Мы отступили лишь временно, – Шарлотта прямо встретила ее взгляд. – Теперь муж Эмили избран в парламент. А меня не могут не касаться дела мужа, направленные против несправедливостей разного рода, которые я не вправе здесь обсуждать. – Она знала достаточно, чтобы ни словом не упомянуть об «Узком круге», как бы ей ни нравилась Кристабел или еще кто-нибудь. – И тетя Веспасия все еще отстаивает то или иное дело, хотя я точно не знаю, за что она борется сейчас.

– Я не хотела сказать ничего обидного для вас, – ласково извинилась миссис Торн.

– Нет, хотели. Вы думали, что я занимаюсь этим просто для забавы, только чтобы заняться чем-нибудь и чувствовать удовлетворение самой собой, но что при первой же неудаче я готова отступиться.

– Да, вы, конечно, правы, – ослепительно улыбнулась Кристабел. – Иеремия мне всегда твердит, что я сама уделяю слишком много внимания общественным делам и потеряла всякую меру. Но вы хотите опять увидеться с Зенобией Ганн? Вон она, стоит наверху.

– Я бы очень хотела, – ответила Шарлотта и проследила за взглядом миссис Торн туда, где с балкона на зал взирала очень смуглая женщина в зеленом платье. Взгляд ее без особого интереса странствовал по лицам присутствующих.

Миссис Питт сразу же вспомнила ее. Они встречались в то время, когда происходили убийства на Вестминстерском мосту и когда Флоренс Айвори ожесточенно боролась за избирательное право для женщин. Конечно, серьезных шансов на успех у нее не было, но Шарлотта хорошо понимала суть и необходимость этой борьбы, особенно когда сталкивалась с результатами некоторых худших проявлений неравенства при существующем законодательстве.

– Мы тоже сторонники освобождения женщин, – прибавила она, следуя по лестнице вверх за Кристабел.

– Святое небо! – Миссис Торн остановилась и повернулась к ней, лицо ее было исполнено любопытства. – Какой у вас передовой образ мыслей! – сказала она с восхищением. – И как это абсолютно нереалистично…

– А каким делом занимаетесь вы? – с вызовом отозвалась Шарлотта.

Кристабел рассмеялась, но на ее лице выразилось волнение.

– О, мое дело столь же нереально, как ваше, – быстро ответила она. – Вы знаете, что на современном языке означают слова «странная женщина»?

– Наверное, «особенная»? – полюбопытствовала Шарлотта, которой их слышать не приходилось.

– Ничего подобного, но это выражение становится все более привычным. – И не обращая внимания на то, что они стоят на лестнице и другим приходится обходить их стороной, миссис Торн объяснила: – Это такая женщина, которая вовсе не стремится к равенству с мужчиной и, следовательно, к господствующему положению – в том смысле, что она отвергает само собой разумеющуюся заботу о мужчине и любовь к нему. Но я бы хотела, чтобы «странные женщины» могли получать образование, заниматься профессиональным трудом на равных с мужчинами основаниях, способны были сами содержать себя и занимать почетное место в обществе, чтобы у них была возможность реализовать свои способности.

– Господи боже! – Шарлотта была искренне удивлена мужеством этой женщины. Мысль сама по себе была замечательная. – Вы правы.

Лицо Кристабел омрачилось: у нее, очевидно, испортилось настроение.

– Обыкновенный мужчина ни на йоту не умнее обыкновенной женщины и, уж конечно, не храбрее ее. – На лице миссис Торн выразилось переполнявшее ее отвращение. – Вы ведь не разделяете общепринятое суждение о том, что женщины не могут одновременно и использовать свои мозги, и рожать детей, не так ли? Эту мысль женщинам внушают мужчины, те из них, кто боится нашей конкуренции в делах, которыми они привыкли заниматься только сами. Потому что мы могли бы справляться с этими делами не хуже, а иногда даже лучше, чем они. Эта мысль абсурдна! Это чепуха! Нонсенс!

Шарлотте было забавно, но в то же время она чувствовала почтение к Кристабел, а ее идея была просто-напросто замечательной.

– И как же вы все это собираетесь осуществлять? – спросила она, немного отойдя к перилам, чтобы пропустить полную леди.

– С помощью образования, – ответила Кристабел, но под ее самоуверенностью, которая казалась теперь миссис Питт тоньше бумаги, послышался вызов отчаяния. И она восхитилась мужеством своей новой знакомой, почувствовав страстное желание защитить такое уязвимое и безнадежное дело. – Образование для женщин, чтобы они могли развивать свои способности и веру в себя, – продолжала тем временем миссис Торн. – И для мужчин, чтобы они тоже могли как следует использовать свои способности. В этом самая сложная часть задачи.

– Но для этого потребуется много денег, – сказала Шарлотта.

Однако Кристабел не успела ответить, потому что они почти поравнялись с Зенобией Ганн и та увидела, как они к ней приближаются. Ее лицо засветилось от радости, когда она узнала жену Торна, а после минутной неуверенности – и миссис Питт. И Зенобия усмехнулась, припомнив, что Шарлотта не всегда выдавала себя за ту, кем была. В прошлом, чтобы помочь Питту, она притворялась, что никак не связана с полицией, и даже фигурировала под своей девичьей фамилией.

– Как приятно видеть вас, миссис Торн. Уверена, что знаю и вашу спутницу, но прошло некоторое время с тех пор, как мы встречались, и, к смущению своему, не могу припомнить, как ее зовут. Я очень прошу меня извинить.

Шарлотта искренне улыбнулась из чувства дружелюбия – ей очень нравилась Нобби Ганн, – а также удивившись ее такту.

– Шарлотта Питт, – ответила она любезно. – Как поживаете, мисс Ганн? По-видимому, со здоровьем у вас дела обстоят прекрасно.

– И это действительно так, – ответила Зенобия. Выглядела она веселее и ни на день не старше, чем несколько лет назад, когда они встречались с Шарлоттой.

Женщины немного поболтали о том о сем, в частности об интересных политических и общественных событиях. Внезапно разговор был прерван из-за того, что Нобби нечаянно толкнул в спину высокий, гибкий, очень смуглый молодой человек, который пытался обойти стороной хихикающих молодых леди. Он обернулся, чтобы извиниться за неловкость. У него тоже было своеобразное лицо, которое совсем нельзя было назвать красивым: крючковатый нос, слишком большой рот и рано начавшие редеть волосы. Однако внешность у него была значительной, привлекающей внимание, и он явно был интеллигентным человеком.

– Извините, мэм, – сдержанно сказал незнакомец, причем его худые щеки вспыхнули. – Надеюсь, я вас не ушиб?

– Нисколько, – ответила, слегка забавляясь происшествием, мисс Ганн. – А если принять во внимание нежелательность для вас определенной встречи, вашу торопливость можно понять.

– Только для тех, кто сделал бы то же самое, – ответила она, прямо глядя ему в глаза.

– Тогда, значит, у нас есть кое-что общее, – сказал он, но ни интонацией, ни манерами не проявил желания продолжать разговор и знакомиться с Нобби.

Молодой человек округлил глаза, и его внимание сразу возросло.

– Да, мои друзья зовут меня Нобби. – Тон голоса Зенобии явно давал понять, что ее собеседник пока еще не относится к их числу.

– Питер Крайслер. – Юноша вытянулся, словно на параде. – Я тоже провел немало времени в Африке и научился ее любить.

Теперь и мисс Ганн взглянула на него с живым интересом. Она представила Шарлотту и Кристабел, но только потому, что этого требовала формальная вежливость, и продолжила разговор:

– Я бывала на западе, – ответила Зенобия, – главным образом в Конго и его окрестностях. Хотя и плавала вверх по Нигеру.

– Тогда, значит, вы имели дело с королем бельгийцев Леопольдом. – Лицо у Крайслера оставалось бесстрастным.

Нобби тоже очень тщательно следила за выражением своего.

– Лишь очень поверхностно, – ответила она. – Король относился бы ко мне иначе, будь я мужчиной, – например, мистером Стэнли.

Даже миссис Питт слышала о Генри Мортоне Стэнли и его триумфальной поездке по Лондону неделю назад или около того, когда 26 апреля он проехал от Чаринг-кросс-стейшн до Пикадилли-серкус. Толпа приветствовала его оглушительными криками. Он был самым популярным и знаменитым путешественником века, дважды награжденным золотой медалью Королевского географического общества, другом принца Уэльского и гостем самой королевы.

– В этом есть и своя хорошая сторона, – ответил Питер, с горечью улыбнувшись. – По крайней мере, он не стал бы просить вас встать во главе армии из двадцати тысяч конголезских людоедов, обрушиться на «Дикого Махди»[15] и покорить Судан для Бельгии.

Нобби не верила своим ушам. Лицо путешественницы даже стало смешным, настолько велико было ее изумление. Кристабел тоже, казалось, была потрясена. Шарлотта онемела.

– Вы шутите! – вскричала, а точнее, даже взвизгнула Нобби.

– О, конечно, шучу, – саркастически отозвался молодой человек. – Но Леопольд, очевидно, грозил всерьез. Он слышал, что конголезские людоеды – отличные воины. И ему страшно захотелось совершить что-то такое, чтобы весь мир удивился и о нем заговорили.

– Да, таким образом он достиг бы этой цели, – согласилась Зенобия. – Но трудно даже вообразить, какая это была бы ужасная война! Двадцать тысяч каннибалов против орд «Дикого Махди»! Боже мой, бедная Африка… – Несмотря на шутливый тон, лицо ее выражало искреннюю жалость. Ее, несомненно, очень тревожила мысль, каким все это могло обернуться несчастьем.

Крайслер, несмотря на то что его представили Кристабел и Шарлотте, практически не обращал на них внимания. Чтобы его не сочли грубым, он, конечно, изредка поглядывал на них, но все остальное время его взгляд был направлен на Нобби, и то, что она взволновалась, еще сильнее подстегнуло его интерес.

– Но не в этом истинная трагедия Африки, – сказал он с той же горечью. – Леопольд – фантазер, он, очевидно, даже сумасшедший, но в действительности представляет небольшую опасность. Начать с того, что ему вряд ли удастся убедить каннибалов покинуть их родные джунгли. Это кажется просто невероятным. И еще одно: не удивлюсь, если в любом случае Стэнли останется здесь, в Европе.

– Стэнли не собирается вернуться в Африку? – изумилась мисс Ганн. – Я знаю, он пробыл там последние три года, а потом приезжал примерно на три недели в Каир. Но он, конечно, вернется после отдыха? Африка – его жизнь. И полагаю, король Леопольд принял его как брата, когда он в этот раз вернулся в Брюссель. Разве не так?

– О да, – поспешно ответил молодой человек. – Этим даже мало сказано. Сначала король относился к Стэнли с прохладцей и обращался с ним довольно небрежно, но теперь он герой нашего времени, весь ощетинился наградами, словно дикобраз, и его принимают наравне с королевскими особами. Все с восторгом повторяют новости из Центральной Африки. И стоит только Стэнли появиться, как народ начинает до хрипоты его славословить. А король радуется своей отраженной славе. – Голубые глаза Питера сверкнули, в них одновременно стояли и насмешка, и боль.

Нобби была просто обязана задать еще один вопрос:

– Но тогда почему же он не захочет вернуться в Африку? Он ведь уже покинул Бельгию, так что не король удерживает его в Европе.

– Конечно, нет, – согласился ее новый знакомый. – Но он влюбился в Долли Теннант.

– Долли Теннант! Вы сказали, Долли Теннант? – Мисс Ганн опять не поверила собственным ушам. – В светскую львицу? В художницу?

– Это точно, – кивнул Питер. – Но в ней произошла большая перемена. Она больше не смеется над ним. Иногда кажется, что она хотя бы отчасти, но платит ему взаимностью. И времена, и судьбы меняются.

– Святое небо, вот уж действительно что меняются, – согласилась путешественница.

Это специфическое умозаключение было прервано тем, что к ним подошли Лайнус Чэнселлор и высокая женщина, которую Шарлотта заметила раньше. При ближайшем рассмотрении она выглядела еще более необыкновенной. Лицо ее выражало особую душевную чуткость и было очень эмоциональным, что ни в малейшей степени не лишало его печати внутренней силы. Не слабость нервов, но способность чувствовать боль с большей интенсивностью, чем другие, – вот что было для него характерно. Это было лицо человека, способного всем сердцем отдаться делу, которое он сочтет самым важным. В нем не было ничего, что свидетельствовало бы об осторожности или стремлении избежать опасности.

Все были представлены, и, как и предположила Шарлотта, женщина по имени Сьюзен оказалась женой министра по делам колоний.

Чэнселлор и Крайслер, очевидно, знали друг друга, хотя бы понаслышке.

– Недавно вернулись из Африки? – вежливо осведомился Лайнус.

– Два месяца назад, – ответил Питер, – и совсем недавно из Брюсселя и Антверпена.

– О, – лицо Лайнуса расплылось в улыбке, – в свите мистера Стэнли?

Чэнселлора это, по-видимому, позабавило. Возможно, он тоже слышал о планах короля Леопольда покорить Судан, ведь у него, несомненно, имелись не менее оперативные источники информации, чем у Питера. А может быть, он получал информацию от него самого – Шарлотта подумала, что это более чем вероятно.

Взглянув поочередно на обоих джентльменов, Кристабел Торн ухватилась за нить разговора.

– Мистер Крайслер говорит, что он больше знаком с Восточной Африкой и новыми территориями в Замбезии. Он как раз хотел нам поведать, что трагедия Африки коренится не в западе и ни в коей мере не в Судане, но отклонился от темы, потому что разговор зашел о личных амбициях мистера Стэнли.

– В Африке? – откликнулась Сьюзен Чэнселлор. – Я слышала, что король бельгийцев строит железную дорогу.

– Полагаю, что так, – ввернула Кристабел, – но мы имели в виду его любовные надежды.

– Но это вряд ли можно назвать трагедией для Африки, – пробормотал Чэнселлор, – возможно, ей от этого станет даже легче.

Теперь Шарлотта была совершенно уверена, что ему тоже известно о Леопольде и каннибалах.

Но Сьюзен все это очень заинтриговало. Она серьезно взглянула на Питера.

– А вы, мистер Крайслер, вы еще не сказали нам, что считаете трагедией для Африки. Если ваше отношение к ней настолько же эмоционально, как у мисс Ганн, вы должны очень близко к сердцу принимать все, что касается этого континента.

– Я и принимаю, миссис Чэнселлор, – согласился он. – Но, к сожалению, это не дает мне возможности влиять на тамошнюю обстановку. Все совершится независимо от того, что бы я ни предпринял.

– Сесил Родс и фургоны с его поселенцами станут все дальше продвигаться от Кейптауна в Замбезию, – ответил он, пристально вглядываясь ей в глаза, – и местные князьки один за другим подпишут договоры, которые они не понимают и которые не будут исполнять. Мы упрочим там свои поселения, убьем тех, кто восстанет, и на всей территории прольется кровь, причем погибнет бог знает сколько людей, прежде чем оставшиеся покорятся – если, конечно, немцы не опередят нас, хлынув к западу от Занзибара. Но в таком случае они поступят точно так же, только жертв будет больше, если можно судить по урокам прошлого.

– Ерунда! – сказал, улыбаясь, министр. – Если мы заселим Машоналенд и Матабелеленд, то сможем разрабатывать там природные ресурсы, к благополучию каждого жителя, равно и африканцев, и белых поселенцев. Мы можем принести им такие блага, как медицинская служба, образование, торговля, цивилизованные законы и правила общественного поведения, которые защитят как слабых, так и сильных. И это никак нельзя назвать трагедией для Африки; напротив, это процесс созидания и укрепления.

Взгляд Крайслера стал жестким, глаза его засверкали, но он лишь мельком посмотрел на Чэнселлора и повернулся к Сьюзен. Та слушала его с жадным вниманием, не то чтобы соглашаясь, но со все возрастающей тревогой.

– Ты не то говорил раньше, – она посмотрела на мужа нахмурившись; между бровями у нее залегла глубокая складка.

Он нежно улыбнулся, хотя в улыбке мелькнула некая едва уловимая тень.

– Представления меняются, дорогая. Со временем становишься умудреннее, – он легонько пожал плечами. – Теперь я знаю гораздо больше, чем два-три года назад. Вся Европа намерена колонизировать Африку, независимо от наших действий там. По крайней мере, Франция, Бельгия, Германия. И, конечно, Османская империя. В Египте сидит хедив[16], со всеми вытекающими отсюда последствиями для Нила, а значит, для Судана и Экватории.

– Ничего это не значит, – отрывисто возразил Питер. – Нил течет на север. И я удивился бы, узнав, что хоть кто-нибудь в Экватории когда-либо слышал о Египте.

– Я думаю не о прошлом, а о будущем, мистер Крайслер, – абсолютно спокойно возразил министр, – когда реки Африки станут величайшими торговыми путями мира. Придет время, когда мы повезем на кораблях золото и алмазы, ценные породы дерева, слоновую кость и шкуры животных по этим водным путям с такой же легкостью, как сейчас возим уголь и зерно по Манчестерскому каналу.

– Или по Рейну, – задумчиво заметила Сьюзен.

– Если угодно, – согласился Чэнселлор, – или по Дунаю, или по любой другой реке.

– Но в Европе так часто воюют, – продолжала его жена, – за землю, из-за религии или еще по десятку причин.

– Моя дорогая, но точно так же дело обстоит и в Африке. Племенные вожди постоянно воюют друг с другом. И это одна из причин, почему все наши попытки уничтожить рабство все время проваливаются. Однако действительно, выгоды здесь грандиозны, а затраты сравнительно незначительны.

– Для нас – возможно, – едко ответил Крайслер, – но что вы скажете об африканцах?

– То же самое и скажу, – ответил Чэнселлор. – Мы вырвем их из хаоса первобытности и сразу перенесем в девятнадцатый век.

– Вот об этом я как раз и подумала, – ответила не убежденная этим доводом Сьюзен. – Такие внезапные перемены всегда влекут за собой ужасные страдания. А может быть, они не хотят наших путей развития? Мы силой навязываем свои обычаи и представления целым народам, совершенно не принимая во внимание их мнение.

На мгновенье в глазах Питера мелькнула искра живейшего интереса, даже волнения, но потом он погасил ее притворным спокойствием.

– Так как они не могут понять, о чем мы им говорим, – сухо возразил Лайнус, – у них вряд ли есть собственное мнение.

– Значит, мы решаем за них, – подчеркнула его жена.

– Но я не уверена, что у нас есть такое право.

Теперь вид у министра был удивленный, даже несколько пренебрежительный, но он тактично промолчал. Было ясно, что какое бы эксцентричное мнение ни высказывала его супруга, он не станет смущать ее на публике своими замечаниями. А она, как бы ни хотелось ей оспорить его мнение, все-таки верила ему, и это было главное.

Нобби Ганн смотрела на Крайслера. Кристабел Торн внимательно приглядывалась ко всем присутствующим.

– Недавно я слышала рассуждения сэра Артура Десмонда об Африке, – продолжила Сьюзен, слегка покачав головой.

Шарлотта так крепко сжала бокал с шампанским, что едва не раздавила его.

– Из Министерства иностранных дел, – сказала Сьюзен. – Во всяком случае, до недавнего времени он служил там. Наверное, он там до сих пор. Так вот, мистер Десмонд был очень озабочен проблемой эксплуатации Африки. Он не верил, что мы будем действовать там хоть сколько-нибудь благородно.

– Дорогая, с прискорбием должен сообщить тебе, что примерно два дня назад сэр Артур Десмонд скончался, и, очевидно, от собственной руки. Надо сказать, он не был авторитетным источником информации. – Вид у Чэнселлора был опечаленный.

– Но он не кончал самоубийством! – неожиданно вырвалось у миссис Питт, прежде чем она успела обдумать, стоит ли и полезно ли для ее целей подобное высказывание. Однако сейчас она могла думать только об усталом лице Мэтью и его горе, а еще о любви Томаса к человеку, который так по-доброму к нему относился. – Это была случайность! – прибавила она, словно оправдываясь.

– Прошу меня извинить, – быстро парировал Лайнус, – но я только хотел сказать, что сэр Десмонд сам навлек на себя такой исход, неизвестно – случайно или обдуманно. К сожалению, он, очевидно, утрачивал ясность мышления, которой всегда обладал. – Министр обернулся к жене. – А думать об африканцах как о благородных дикарях и желать, чтобы они ими и оставались, – это сентиментальность, которой история не потерпит. Сэр Артур был прекрасным, но наивным человеком. Африку все равно откроют, и сделаем это или мы, или другие. Для Англии и для Африки лучше, чтобы это были мы.

– А не лучше ли было бы для Африки, если бы мы заключали договор только о защите африканцев и оставили ее такой, как она есть? – с наигранной наивностью спросил Крайслер, которую, однако, опровергало выражение его лица и жесткая, едкая интонация.

– Для удобства искателей приключений и охотников вроде вас? – переспросил его собеседник, вздернув брови. – В качестве бесконечного и вечного игрового поля без всяких цивилизованных законов, которые могли бы служить сдерживающим моментом?

– Но я не охотник, мистер Чэнселлор; не являюсь я и первопроходцем, чтобы за мной пришли другие, – возразил Питер. – Да, я исследователь, допускаю. Но я оставляю страну и людей в том положении, в каком их застал. Миссис Чэнселлор заняла прекрасную позицию с точки зрения морали. Разве мы имеем право решать за других людей?

– Не только имеем право, мистер Крайслер, – ответил министр с глубочайшей убежденностью, – это также и наша обязанность, раз те, о ком идет речь, не обладают ни познаниями, ни достаточной силой, чтобы самим принимать решения.

Молодой человек промолчал. Он уже сказал все, что хотел. Вместо ответа он задумчиво посмотрел на Сьюзен.

– Не знаю, как остальные, но я вполне готова отужинать, – воспользовавшись паузой, вставила Кристабел и повернулась к Питеру: – Мистер Крайслер, так как нас двое, а вы один, я вынуждена просить вас предложить нам обе ваши руки. Мисс Ганн, вы согласны разделить со мной мистера Крайслера пополам?

Ответ был возможен только один: Нобби согласилась с очаровательной улыбкой.

– Конечно, с большим удовольствием. Мистер Крайслер?

Питер взял Кристабел и Нобби под руки и повел их ужинать. Лайнус Чэнселлор предложил то же самое Шарлотте и Сьюзен, и они вместе торжественно спустились по огромной лестнице, а внизу миссис Питт увидела мужа, который разговаривал с очень спокойным на вид, сдержанным, совершенно лысым человеком. На вид ему было, как показалось Шарлотте, далеко за сорок, ближе к пятидесяти. У него были круглые бледно-голубые глаза, довольно длинный нос и какое-то особое, присущее ему спокойствие, словно он обладал неким тайным знанием, вселявшим чувство бесконечного удовлетворения.

Питт представил его как Йена Хэзеуэя, тоже из Министерства по делам колоний, и когда тот заговорил, Шарлотта подумала, что этот голос и эту прекрасную дикцию она где-то слышала и что, возможно, они с мистером Хэзеуэем уже встречались прежде.

Она поблагодарила Лайнуса и Сьюзен и в сопровождении двух кавалеров приблизилась к столу с деликатесными закусками: там были пироги, всевозможные виды мяса, рыба, дичь, копчености, соусы, разнообразные сорта печенья и мороженого, шербеты, желе и кремы – и все это на фоне хрусталя, цветов, свечей и серебра. Разговор сразу замедлил темп и теперь касался по большей части пустяков.

На следующее утро леди Веспасия Камминг-Гульд проснулась довольно поздно, но в хорошем настроении. Вчерашний прием понравился ей больше, чем обычно. Величественное действо со всем его великолепием вернуло пожилую даму памятью во времена ее молодости, когда она вызывала восхищение всех знакомых и незнакомых мужчин, когда танцевала ночи напролет и, тем не менее, рано утром выезжала на Роттен-роу[17] и возвращалась домой с кипящей в жилах кровью, готовая встретить день, до отказа заполненный множеством разных дел, интриг и отношений.

Она все еще сидела в постели и лениво завтракала, улыбаясь про себя, когда вошла камеристка ее милости и сказала, что приехал мистер Юстас Марч.

– Господи помилуй, а сколько сейчас времени? – удивилась Веспасия.

– Четверть одиннадцатого, м’леди, – с легким акцентом ответила служанка.

– Что же принесло Юстаса в такой ранний час? Он что, потерял карманные часы?

Юстас Марч приходился леди Камминг-Гульд зятем, овдовевшим после смерти ее дочери Оливии, которая подарила ему много детей и умерла сравнительно молодой. Замуж она выходила по собственному выбору, но ее мать никогда не могла его одобрить – Юстас ей не слишком нравился. Он был противоположностью самой Веспасии во всех отношениях. Однако это Оливия вышла за него замуж, и, насколько можно было судить по ее внешнему виду, он сделал ее счастливой.

– Сказать, чтобы он подождал, м’леди? Или – что вы сегодня не принимаете и чтобы он пришел в другой раз?

– О нет, если он может подождать, я через полчаса спущусь.

– Да, м’леди. – Камеристка послушно удалилась, чтобы передать горничной решение госпожи, о коем следует известить мистера Юстаса.

Веспасия кончила пить чай и отставила в сторону поднос. Потребуется по крайней мере полчаса, чтобы привести себя в надлежащий вид. Камеристка вернулась и теперь ждала, чтобы помочь ей. Старая леди встала, умылась горячей водой и душистым мылом.

Она вошла в большую, отделанную в холодноватом классическом стиле гостиную и увидела, что Юстас Марч стоит у окна и смотрит в сад. Это был очень солидный и крепкий мужчина. Он считал главной христианской добродетелью хорошее здоровье в сочетании со здравым смыслом и умеренностью во всех отношениях. Этот человек очень одобрял долгие прогулки на свежем воздухе, открытые во всякую погоду окна, хороший аппетит, холодные ванны и занятия спортом как идеальный образ жизни настоящего мужчины.

Юстас обернулся с улыбкой, заслышав шаги. Его тронутые сединой волосы показались Веспасии белее, чем в прошлую встречу, и явно несколько поредевшими на лбу. Однако у него, как всегда, был хороший цвет лица и ясный взгляд.

– Доброе утро, дорогая матушка, как вы? Надеюсь, хорошо?

Сам Марч, казалось, находился в особенно бодром расположении духа и, очевидно, жаждал что-то сообщить своей теще. Он так и дышал энтузиазмом, и она опасалась, что он сейчас схватит ее руку и чересчур сильно пожмет.

– Доброе утро, Юстас; я очень хорошо себя чувствую, благодарю.

– Уверены? Вы поздновато встаете. Лучше встать пораньше, знаете ли. Полезно для кровообращения. А хорошая утренняя прогулка сделает вас полной сил для любых дел.

– Да, для того, чтобы опять лечь в постель, – сухо ответила Веспасия. – Я приехала домой только в три часа ночи. Прием у герцогини Мальборо. Там было очень интересно. – Она села на свой любимый стул. – Чему я обязана удовольствием вашего визита, Юстас? Вы ведь приехали не для того, чтобы справиться о моем здоровье. Для этого было бы достаточно письма. Сядьте, пожалуйста. У вас такой обеспокоенный вид, когда вы стоите, у вас столько энергии, что кажется, будто от вас искры летят и вы готовы уйти тотчас, как только сообщите, что у вас на уме.

Марч повиновался, но сел на самый краешек стула, словно даже временное расслабление было для него невыносимым.

– Я давно не посещал вас, матушка. И приехал главным образом, чтобы исправить эту оплошность и узнать о вашем здоровье. И я в восторге от того, что вы чувствуете себя так хорошо.

– Глупости, – сказала леди Камминг-Гульд, улыбнувшись. – Ты хочешь о чем-то мне рассказать. У тебя это вертится на кончике языка. В чем дело?

– Ничего особенного, уверяю вас, – заколебался ее зять. – Вы все еще участвуете в движении за общественные реформы? – Он откинулся наконец на спинку стула и скрестил руки на животе.

Манеры Марча раздражали пожилую леди, но, может быть, скорее по старой памяти, а не потому, что казались ей неприятными именно сейчас. Это все его невыносимая, приторная галантность и толстокожесть, это они хотя бы отчасти способствовали трагедии, которая постигла всю семью в Кардингтон-кресент[18]. А Юстас только потом сообразил, что тоже был в этом виноват. В течение недолгого времени он испытывал смятение и чувство стыда. Однако это быстро прошло, и сейчас он полностью вернул себе прежний кипучий энтузиазм и абсолютную уверенность в оправданности своих понятий и убеждений. Как и у многих людей, обладающих кипучей энергией и хорошим здоровьем, у него имелась способность быстро забывать прошлое и жить лишь настоящим. По этой причине Марч держался с матерью своей покойной жены покровительственно, словно благожелательный школьный учитель.

– Ну, время от времени, – холодно ответила Веспасия, – я для развлечения возобновляю прежние связи и знакомства. – Говорить о том, что это прежде всего отношения с Телониусом Квейдом из Верховного суда, который был лет на двадцать ее моложе и в прошлом был глубоко в нее влюбленным, пылким поклонником, она не стала. Веспасия дорожила возобновленной старой дружбой и никак не хотела делить с Юстасом эту радость. – А также мне интересны расследования, которые ведет Томас Питт, – прибавила она искренно, хотя знала, что зятю это не понравится. И дело было не только в его нежелании якшаться с полицией, что он считал неприемлемым с точки зрения социального превосходства; это еще и вызывало у него болезненные воспоминания о прошлых горестях и, может быть, сознание вины.

– Мне кажется, это совсем не идет вам, матушка, – ответил Марч, хмурясь. – Особенно если учесть, как много существует по-настоящему достойных вас дел. Я никогда не имел ничего против ваших странностей, но…

Тут он запнулся. Взгляд леди Камминг-Гульд был так холоден, что остаток фразы замер у него на языке.

– Как великодушно с вашей стороны, – ледяным тоном ответила она.

– Я знаю, что вы имеете в виду, Юстас. И весь этот разговор ни к чему. Я знаю, что вы хотите сказать, и знаете, что я вам отвечу. Вы не одобряете мою дружбу с Томасом и Шарлоттой и еще меньше – то, что я время от времени оказываю им помощь. Но я намерена всенепременно продолжать это и дальше, а вы, пожалуйста, перестаньте думать, что это касается вас хоть в малейшей степени. – Она едва заметно улыбнулась. – Может быть, поговорим о чем-нибудь другом? Может, у вас на примете есть какое-нибудь благородное дело, к которому и я захотела бы, по вашему мнению, примкнуть?

– Ну, раз вы сами об этом упомянули… – Марч почти немедленно обрел свое обычное самообладание. Этим его качеством Веспасия восхищалась, но в то же время оно в высшей степени раздражало ее. Муж Оливии был похож на детскую игрушку-неваляшку, которую нельзя опрокинуть, потому что она автоматически принимает прежнее положение, как только вы убираете руку.

– Недавно я был допущен в одну в высшей степени необыкновенную организацию, – сказал он нетерпеливо. – Я говорю «допущен», потому что стать членом этого общества можно лишь в том случае, если есть рекомендация уже состоящего в нем, и каждая кандидатура тщательно рассматривается комитетом самых лучших его представителей. Это, разумеется, сугубо благотворительное общество с самыми высокими целями.

Леди Камминг-Гульд выжидала, стараясь осмыслить то, что он сказал. В конце концов, в Лондоне очень много обществ с самыми превосходными целями и намерениями.

Марч положил ногу на ногу. Лицо его выражало полнейшее удовлетворение, а круглые серо-карие глаза излучали энтузиазм.

– Так как все члены общества – люди со средствами и во многих случаях занимают важные должности, в частности в области финансов и в правительстве, они могут сделать очень многое. Даже изменить законы, если это будет желательно. – Чем больше Юстас воодушевлялся, тем громче говорил. – Для помощи бедным, неимущим, страдающим от несправедливости, болезней, несчастий могут быть собраны огромные средства. Это очень радует и обнадеживает, матушка. И я рассматриваю свое членство в этом обществе как высокую привилегию.

– Все это звучит очень привлекательно. Может, и я могу стать членом этого общества?

Веспасию позабавило выражение его лица. Зять разинул рот, в глазах у него заметалось смятение. Он не совсем был уверен, что это не шутка, причем весьма, по его мнению, дурного тона. Юстас никогда не понимал ее чувство юмора.

– Матушка, ни одно известное мне серьезное общество женщин в свои члены не принимает. И вы, конечно, об этом знаете?

– Но почему? – спросила она. – У меня есть деньги, у меня нет мужа, с которым я должна согласовывать свои поступки, и я так же способна творить добро, как и все остальные.

– В чем вы видите суть того, что ни одно серьезное общество не принимает женщин?

Но Юстасу не пришлось доказывать то, что лично ему казалось столь же неоспоримым, как естественные законы Вселенной, в которых не сомневались и которые не нуждались в объяснении. Вошла горничная и объявила, что прибыла миссис Питт.

– Господи помилуй, благодарю вас, Эффи! – ответила Веспасия. – Я и понятия не имела, что уже так поздно. Пожалуйста, просите. – И она обернулась к Юстасу: – Шарлотта составит мне компанию, мы отвезем свои карточки герцогине Мальборо.

– Шарлотта… компанию? Вам? – изумился Марч. – К герцогине Мальборо? Право, это очень самонадеянно с ее стороны, матушка! Она совершенно не ваша компания. Господь знает, что ей придет на ум сказать или сделать. Вы, конечно, не всерьез все это говорите?

– Я совершенно серьезна. С тех пор как вы виделись с Томасом последний раз, его повысили. Теперь он суперинтендант полиции.

– Да пусть хоть станет начальником Скотленд-Ярда, мне это безразлично, – ответил Юстас. – Вы все равно не должны брать Шарлотту с собой, когда посещаете герцогиню Мальборо.

– Но мы не собираемся ее посещать, – терпеливо объяснила леди Камминг-Гульд. – Мы просто оставим визитные карточки, что, как вам также известно, полагается делать после приема. Так принято выражать признательность за гостеприимство.

– Признательность? А разве Шарлотта была на приеме? – Ее зять все еще был крайне ошеломлен.

Дверь отворилась, и вошла миссис Питт. Как только она увидела Юстаса, на лице ее отразилась сложная гамма эмоций – удивление, гнев и сознание собственного достоинства. Но в итоге все это перекрылось любопытством.

Чувства Юстаса были гораздо проще. Его лицо выразило только неподдельное, элементарное смущение. Он встал, щеки у него пылали.

– Как приятно снова с вами увидеться, миссис Питт, как поживаете?

– Добрый день, мистер Марч, – с трудом выговорила гостья и шагнула вперед.

Веспасия могла догадываться, о чем именно она сейчас вспоминает: скорее всего, о смешном эпизоде под кроватью. Если судить по тому, что Юстас покраснел как рак, он тоже вспомнил об этом.

– Я отлично себя чувствую, спасибо, – добавила Шарлотта. – Уверена, что вы тоже. – А сейчас она, очевидно, вспомнила о постоянно распахнутых окнах особняка в Кардингтон-кресент, даже в облачные непогожие утра, когда в утренней комнате во время завтрака стоял почти невыносимый холод и все, кроме Марча, дрожали над своей овсяной кашей.

– Как всегда, миссис Питт, – сказал он отрывисто, – в этом отношении я благословлен свыше.

– Юстас сейчас рассказал мне о замечательном обществе, в которое он имел честь быть принятым, – сказала леди Камминг-Гульд, указывая Шарлотте на стул.

– А, да, – подтвердил ее зять. – Эта организация посвящает свою деятельность благотворительности и осуществлению доброго влияния на общественную мораль.

– Поздравляю, – горячо сказала Шарлотта. – Вы должны испытывать большое чувство удовлетворения. Оно вам так необходимо.

– О, разумеется. – Ее собеседник снова сел, чувствуя себя гораздо более свободно, и опять стал обсуждать предмет, который доставлял ему столь необыкновенное удовольствие. – Да, действительно, миссис Питт. Очень приятно чувствовать, что соединился в обществе с людьми одного с тобой образа мыслей и преданности тем же самым целям и что все вместе мы можем стать действительно мощной силой в стране.

– А как называется ваше общество? – с невинным видом спросила Шарлотта.

– Ах, не задавайте подобных вопросов, моя дорогая леди, не идите далее, – Марч слегка покачал головой и улыбнулся. – Наши цели и намерения общеизвестны и для всех открыты, но само наше общество названия не имеет, оно анонимно.

– Вы хотите сказать, что оно тайное? – напрямик спросила миссис Питт.

– Ну, как сказать, – теперь Юстас был смущен, – я бы не стал употреблять именно это слово – есть в нем некий оттенок, который внушает совершенно превратные мысли… Нет, оно просто не имеет названия. В конце концов, разве Господь не призывал нас творить добро не говоря об этом, втайне? – Он опять улыбнулся. – «Пусть левая рука не знает, что делает правая»[19].

– Вы считаете, что Господь при этом имел в виду тайные общества? – спросила Шарлотта совершенно серьезно и воззрилась на него, словно ожидая немедленного ответа.

Марч тоже уставился на нее, словно ужаленный. Он знал, что племянница Веспасии бестактна, но почти забыл, как это бывает на самом деле. Это такой дурной тон – смущать всех и каждого, а она постоянно заставляет его смущаться, подумал он. Пожалуй, никогда Юстас не встречал более неинтеллигентной женщины, чем она.

– Ну, может быть, выражение «не притязующее на известность» более подходяще, – сказал он наконец. – Я не вижу ничего подозрительного в людях, которые помогают друг другу облегчать нужды обездоленных. Мне даже кажется, что эта непритязательность говорит о замечательной основательности и деловитости. Господь Бог никогда не возвеличивал бездеятельных, миссис Питт.

Шарлотта вдруг совершенно обезоруживающе улыбнулась.

– Уверена, что вы правы, мистер Марч. Требовать общественного одобрения за каждую благотворительную акцию – значит совсем лишить ее всякой ценности. И замечательно, что каждый из вас знает только несколько других членов из своего собственного круга. Это в высшей степени непритязательно, не так ли?

– Круга? – Юстас вдруг сильно побледнел, несмотря на загар и красноватый цвет лица, вызванные долгими прогулками в любую погоду.

– Разве я употребила неправильное слово? – спросила, широко распахнув глаза, миссис Питт.

– Ну, оставим это, – махнула рукой его собеседница.

Незачем было нажимать сильнее: ответ и так был очевиден. В своей наивности, даже простоте, Юстас стал членом «Узкого круга», как и многие до него, – например, как Мика Драммонд и сэр Артур Десмонд. Драммонд сумел вырваться и остался жив… во всяком случае, пока жив. Десмонду повезло меньше.

Шарлотта взглянула на Веспасию. Та с весьма серьезным видом протянула руку зятю.

– Надеюсь, вы окажете благотворное влияние на общество, Юстас, – сказала она искренне. – Спасибо, что приехали и поделились своими новостями. Не хотите ли остаться на ланч? Мы с Шарлоттой скоро вернемся.

– Спасибо, матушка, но у меня еще есть визиты на сегодня, – быстро отклонил он предложение, встав и слегка поклонившись леди Камминг-Гульд, а потом точно так же Шарлотте. – Было очень приятно опять встретиться с вами, миссис Питт. Доброго дня вам обеим, – и, не ожидая ответа, Марч удалился.

Шарлотта снова посмотрела на Веспасию. Обе молчали.

Глава 3

Слушание дела о смерти Артура Десмонда проходило в Лондоне, так как умер он именно там. Сидя на галерее в зале суда, Томас Питт угрюмо констатировал про себя, что процесс устроили в городе еще и для того, чтобы члены «Узкого круга» могли эффективнее контролировать процедуру. Будь это в Брэкли, где сэр Артур и его семья были известны и почитаемы в течение трех столетий, огромное уважение к его личности могло бы преодолеть даже могущество этой организации.

А сейчас он сидел рядом с Мэтью, который в это утро казался еще более бледным и худым, чем обычно, и они ждали, когда начнется слушание и в зале уляжется приглушенный ропот предвкушения. Комната, где они находились, была полна людей. Зрители теснились, толкали друг друга, пробираясь сквозь узкий коридор под конической аркой в главный зал заседаний. По мере того как места заполнялись, шум голосов становился все тише, а взгляды все чаще устремлялись в сторону одинокой скамьи перед столом, с одной стороны которого сидел служащий в черной мантии и делал пометки в блокноте, держа перо, как копье, а с другой было место для свидетеля.

У Питта было странное чувство нереальности происходящего. Его слишком переполняли эмоции, чтобы ум мог функционировать четко и ясно, как бывало в подобных случаях, на других подобных слушаниях, где ему приходилось бывать раньше. А ведь их было так много, что он уже давно потерял им счет…

Суперинтендант посмотрел вперед, на скамью. Там, плечом к плечу, сидели пятнадцать или двадцать солидных людей, некоторые в полном трауре, другие с траурными знаками на одежде, готовые дать свидетельские показания, как только им предложат. У многих был тот уверенный в себе положительный вид, который придают богатство и прочное положение в обществе. Томас решил, что это или профессиональные эксперты, или члены клуба, которые были там в день смерти сэра Артура. Нервный человек, несколькими годами моложе этих джентльменов и одетый не так хорошо и дорого, был, очевидно, одним из официантов, который разносил в клубе спиртное.

Коронер[20], на взгляд Питта, внешне плохо подходил для своей роли. Было трудно представить себе человека, более пышущего здоровьем и энергией. Он был высок и широкоплеч, с золотисто-рыжей шевелюрой и широким цветущим, жизнерадостным лицом.

– Ну что ж, – сказал он проникновенно, как только предварительная процедура была закончена, – мы имеем дело с очень неприятным случаем. К сожалению. Но давайте покончим с ним как можно скорее, проявив, однако, усердие и деловитость. Усердие и деловитость – это лучший способ подхода к утратам подобного свойства. Наши соболезнования родным. – Коронер оглядел зал и посмотрел на Мэтью Десмонда. Питт полюбопытствовал про себя, знаком ли он с ним или просто достаточно опытен, чтобы распознавать печать утраты с первого взгляда. – Так не начать ли нам?.. Хорошо! Давайте послушаем первого свидетеля этого печального события. Распорядитель, пожалуйста, приведите первого.

Еще один служащий послушно вызвал на свидетельское место официанта, который, как заметил Питт, был в сюртуке из более дешевого сукна и теперь сильно волновался. Он был потрясен происходящим и очень боялся допустить какую-нибудь ошибку, очень смущался, и от всего его вида и голоса веяло неуверенностью в себе. Могущество закона подавляло его даже на этом уровне, прежде всего тем, что разбирательство было вызвано смертью. Он поднялся на свидетельское место, тараща глаза и сильно побледнев.

– Не надо бояться, старина, – снисходительно сказал коронер. – Нет необходимости. Вы ведь ничего плохого не сделали, правда? Вы ведь не убивали беднягу? – И он улыбнулся.

Официант ужаснулся. Секунду, нет, полсекунды, в течение которой кровь буквально застыла в его жилах, он полагал, что следователь говорит совершенно всерьез.

– Ну и хорошо, – ответил коронер с явным удовлетворением. – Поэтому возьмите себя в руки, расскажите нам всю правду, и все будет в порядке. Кто вы и чем вы занимаетесь? Что вы можете нам всем рассказать? Говорите!

– М-меня зовут Хорас Гайлер, милорд. Я служу официантом в Мортоновском клубе для джентльменов. Это я нашел бедного сэра Артура мертвым… я хочу сказать, что мы, естессно, все знали, где он сидел, но…

– Я прекрасно понял, что вы имеете в виду, – подбодрил его коронер. – Это вы обнаружили, что он мертв. И я не «милорд». Так обращаются только к судьям. А я лишь коронер, и когда вы обращаетесь ко мне, то подойдет просто «сэр». Продолжайте. Может быть, вам лучше начать с самого приезда сэра Артура в клуб? В каком это было часу? И когда вы его увидели? Как он выглядел, как держал себя? Отвечайте последовательно на каждый вопрос.

Хорас Гайлер растерялся. Он уже позабыл, какой вопрос был первый, а какой второй.

– Когда приехал сэр Артур? – напомнил следователь.

– Ах, да! Ну, он приехал сразу после ланча, значицца, примерно в четверть четвертого дня, сэр, или около того. И, на мой взгляд, он выглядел оч’хорошо, но теперь я понимаю, что это не так и он чувствовал себя паршиво. Я хочу сказать, что он, наверное, был ужас как расстроен чем-то…

– Вы не должны нам сообщать, что думаете сейчас, мистер Гайлер. Только то, как все было тогда. Что сказал вам сэр Артур? Не припоминаете? Ведь прошло всего пять дней.

– Наскока помницца, сэр, он просто сказал «добрый день», как всегда. Это был очень любезный джентльмен. Не то, что некоторые. А потом он прошел в зеленую гостиную, сел и, значицца, стал читать газету про себя – я думаю, это была «Таймс».

В зале послышались шевеление и приглушенный одобрительный говор.

– Он приказал принести что-нибудь выпить, мистер Гайлер?

– Не сразу, сэр. Через полчаса он приказал подать большой стаканчик бренди лучшего сорта – «Наполеон», вот чего он хотел.

– Ну, естессно, подал, сэр. Но я, естессно, не знал, – добавил официант невесело, – что сэр Артур был тогда сильно расстроен и не в себе. Мне-то казалось, что он в себе. И даже очень. И он совсем не казался расстроенным. Просто сидел и читал газету и что-то бормотал, словно не соглашался.

– Нет, сэр, – покачал головой Хорас, – он просто читал, как другие джентльмены. Естессно, вид у него был серьезный. Но ведь так всегда у джентльменов. Чем важнее джентльмен, тем он, значицца, серьезнее. А ведь сэр Артур был из Министерства иностранных делов…

– А вы знаете, о чем он читал и почему был такой серьезный?

– Нет, сэр, я не был около него и не знаю. Я же должен был обслуживать и других джентльменов, а их было много.

– Разумеется. И сэр Артур выпил только одну порцию бренди?

– Нет, сэр. Боюсь, он пропустил несколько стаканчиков. Точно сколько – не могу припомнить, но по крайней мере шесть или семь. Вместе они тянули на полбутылки. Но я не знал, что он не в себе, иначе бы я ни за что не притащил ему все эти порции. – Лицо у него было таким несчастным, словно все произошло и по его вине, хотя он был просто официантом и навлек бы на себя сильное неудовольствие, а возможно, и потерял бы должность, если бы отказался обслужить посетителя в соответствии с его пожеланиями.

– А сэр Артур находился в нормальном состоянии все это время? – спросил следователь, едва заметно нахмурившись.

– Неужели? А когда вы подали ему последнюю порцию, не припоминаете?

– Да, сэр. Это из-за джентльмена, который попросил напомнить ему, что они условились вместе пообедать, вот я, значицца, и запомнил точно.

– Ну, я несколько раз проходил мимо с другими заказами, значицца, но ничего не замечал, потому что он вроде как спал. Конечно, теперь я жалею, что не подошел сразу – вид у него был нехороший, глаза закрыты и лицо красное.

– Вы ни в чем не виноваты, – ласково сказал коронер, и жизнерадостное выражение совсем покинуло его лицо. – Даже если бы вы знали, что ему стало плохо, и вызвали врача, к тому времени, как тот прибыл бы, уже мало что можно было сделать.

На этот раз в зале послышался шорох. Мэтью, сидевший рядом с Питтом, тоже заерзал на скамье.

Официант взглянул на следователя с проблеском надежды.

– Он был один из самых лучших джентльменов, – сказал он скорбно.

– Уверен, что так. – Но коронер не собирался развивать эту тему. – А сколько было времени, когда вы заговорили с сэром Артуром, мистер Гайлер, и поняли, что он мертв?

– В первый раз, когда я проходил мимо, я подумал, что он спит, как я уже говорил. Джентльмены, которые, значицца, принимают днем много бренди, случаецца, и засыпают, и их бывает сильно трудно разбудить.

– Совершенно верно. Но когда это было, мистер Гайлер?

– Да примерно в половине восьмого. И я подумал, что если он хочет пообедать, так уже время, чтобы я его записал на столик.

Уже четверть часа все в зале сидели не шелохнувшись. Не было ни звука, только иногда поскрипывали скамьи или раздавался шелест юбок двух-трех присутствующих женщин. Теперь же слышалось только сдерживаемое дыхание.

– Я с ним заговорил, но он не ответил, – сказал официант, глядя прямо перед собой и болезненно ощущая неловкость от устремленных на него взглядов всех присутствующих. Служащий за столом быстро записывал все, что он говорил. – И я поэтому заговорил опять, погромче. Он же опять не двигался, и я тогда, значицца, понял…

Хорас опять вздохнул, вид у него стал совсем взволнованным. Видение смерти вновь остро встало перед его мысленным взором. Он испытывал страх при воспоминании, которое старался отгонять все эти дни.

Коронер терпеливо ждал. Он тысячи раз видел прежде, как те же самые чувства скользили по лицам других людей.

Томас наблюдал за происходящим со все усиливающимся чувством неприязни. В его душе накипало горе и одновременно нахлынуло чувство одиночества, словно он утратил безопасную гавань и теперь его носило в житейском море по воле волн. Это об Артуре Десмонде они говорили столь безразлично! Конечно, смешно было бы ожидать, что они проявят сочувствие и что им знакомо чувство любви, но тем не менее он надеялся на такое сочувствие, хотя и понимал всю абсурдность этой надежды.

Питт не смел взглянуть на сидящего рядом. Ему хотелось все бросить и уйти отсюда как можно скорее, и чтобы свежий ветер дул в лицо и лил дождь. Стихии сейчас были бы лучшими спутниками, люди такими быть не могут… Но Томас должен был оставаться. Это диктовали ему долг и сочувствие.

– Э… напоследок я его встряхнул. – Гайлер поднял подбородок. – Нет, тихохонько так. У него был ужасный цвет лица, и я совсем не слышал, как он дышит. Джентльмены, которые спят после бренди, обычно, значицца, дышат очень громко…

На скамьях для публики послышался было смешок, сейчас же подавленный.

– Почему он не переходит к сути дела? – яростно спросил Мэтью.

– Вот тогда я и понял, что неладно это, – продолжал официант. Он оглянулся вокруг – не из желания покрасоваться на публике, а словно чтобы напомнить себе, где он находится, и отвязаться от воспоминания о клубной гостиной и о том, что там случилось.

– Вы поняли, что он или заболел, или умер? – настойчиво гнул свою линию коронер.

– Да, сэр. Я послал сказать управляющему, сэр, а он, значицца, послал за доктором.

– Спасибо, мистер Гайлер. На этом все. Благодарю, что пришли.

Хорас с облегченным вздохом удалился, и его место занял управляющий клубом. Это был полный и высокий солидный мужчина с любезным лицом и неприятными глазами навыкате, по которым нельзя было понять, смотрит он на тебя или нет. Управляющий подтвердил, что был вызван по просьбе официанта и обнаружил, что сэр Артур действительно был мертв. Он послал за доктором, за которым обычно посылают, если кому-нибудь из джентльменов становится нехорошо, что, к сожалению, время от времени случается. Средний возраст членов клуба – пятьдесят пять лет, а многие гораздо старше. Доктор сразу же констатировал смерть.

Следователь поблагодарил управляющего и позволил ему тоже удалиться.

– Но это все бессмысленно! – процедил Десмонд-младший сквозь зубы, наклонился вперед и обхватил голову руками. – Вся эта процедура была совершенно предсказуема и не имеет смысла. Они хотят поскорее все закончить, Том! Случайная, от чрезмерной дозы, смерть старика, который не отдает себе отчета в словах и поступках…

– А ты ожидал от здешней процедуры чего-нибудь другого? – как можно спокойнее спросил Питт.

– Нет. – В ответе Десмонда звучало отчаяние.

Томас знал, что ему будет нелегко видеть горе Мэтью, но не предполагал, что это будет настолько тяжелым испытанием. Ему хотелось утешить друга, но он не мог сказать ничего подходящего.

Следующим свидетелем был доктор, который отвечал профессионально и деловито. Возможно, он всегда вел себя так перед лицом потрясения и бесповоротности смерти. Питт заметил неприязнь на лице Мэтью, но причиной ее стало скорее чувство, чем здравый смысл, и сейчас было не время для ненужных, не относящихся к сути дела замечаний. Это все равно не имело отношения к тому, что чувствовал сын покойного сэра Артура.

Поблагодарив врача, как и предыдущих свидетелей, коронер удалил его из зала и вызвал первого из членов клуба, кто был в тот день в гостиной. Им оказался пожилой человек с седыми волосами, бакенбардами и словно полированной, куполообразной лысиной.

– Генерал Энстратер, – проникновенно сказал следователь, – не будете ли вы столь любезны, сэр, рассказать нам о своих впечатлениях в связи с этим экстраординарным случаем? И если вы сочтете это относящимся к делу, не поделитесь ли вообще тем, что вы замечали относительно здоровья сэра Артура и состояния его умственных способностей.

Мэтью бросил на него гневный пронзительный взгляд. Коронер в ответ тоже сверкнул глазами. Лицо Десмонда стало жестким, но он промолчал.

– Порядочный человек он был, Артур Десмонд. Всегда так о нем думал. Старел, конечно, как и все мы. Забываться стал. Это случается.

– Но в тот день, генерал, – направлял его следователь к сути дела, – как он вел себя в тот день? Был сэр Артур… – он немного поколебался, – рассеян?

– Э… – Энстратер тоже замялся, и вид у него стал странным, словно ему стало неловко.

Мэтью сидел выпрямившись, не отрывая взгляда от лица Энстратера.

– Неужели это необходимо? – возразил генерал. – Человек умер, черт возьми! Что еще от него требуется? Надо похоронить его и поминать добрым словом. Он был хорошим человеком.

– Не сомневаюсь, сэр, – спокойно ответил коронер. – Это ни в коей мере не оспаривается. Но нам требуется точно установить, как он умер. Этого от нас требует закон. Обстоятельства смерти сэра Десмонда необычны. Клуб «Мортон» находит нужным в интересах своей репутации не дать повода к подозрениям в небрежности или неблагонадежности.

– Господи боже, – сказал в нос генерал Энстратер, – а кто ведет об этом речь? Вот чепуха! Бедный Артур был нездоров и немножко не в себе. Он принял слишком много опия вместе с бренди. Несчастный случай. И сказать об этом больше нечего.

Все в зале повернулись в его сторону в удивлении и даже с чувством неловкости за него. Нельзя было выказывать подобные эмоции, особенно здесь, в присутственном зале. Так не поступают.

– Мы выражаем вам свое сочувствие, сэр Мэтью, – сказал громко коронер, – но, пожалуйста, держите себя в руках, сэр. Я не позволю делать бездоказательные заявления. – И он опять повернулся к свидетелю: – Итак, генерал Энстратер, почему вы сказали, что сэр Артур был не в себе? Пожалуйста, обоснуйте свое наблюдение.

Энстратер с оскорбленным видом надулся. Ему явно очень не хотелось продолжать. Он взглянул на переднюю скамью.

– Он… э… стал забывать, что говорил прежде, – ответил он, – повторялся, знаете ли. Путал, когда что было. Говорил много всякой чепухи об Африке. По-видимому, ничего не понимая в тамошних делах.

Прежде чем Питт успел ему помешать, Мэтью вскочил.

– Вы хотите сказать, что он не соглашался с тем, что говорили вы? – вызывающе кинул он генералу.

– Сэр Мэтью, – предупредил следователь, – я больше не буду терпеть подобного вмешательства, сэр. Нам всем понятно естественное чувство горя, которое вы испытываете, но у нашего терпения есть пределы. Расследование должно вестись в установленном порядке, с соблюдением приличий и с уважением к правде и обстоятельствам дела. И я уверен, что вы хотите этого так же, как все присутствующие.

Мэтью вздохнул и хотел, очевидно, извиниться, но коронер взмахом руки отклонил это намерение.

– Генерал, пожалуйста, будьте добры, подробнее объясните, что вы имеете в виду, – опять обратился к генералу Энстратеру коронер. – Сэр Артур не соглашался с вами только по поводу некоторых проблем? Что именно заставляет вас думать, что его ум был несколько расстроен?

Энстратер так густо покраснел, что лицо сильно потемнело, отчего седые бакенбарды стали казаться еще белее.

– Да он много говорил всякой ерунды насчет тайных сговоров людей, которые замыслили завоевать Экваторию, и всякое разное в таком же роде. – Он опять взглянул на передний ряд и отвернулся. – И выдвигал просто дикие обвинения. Конечно, абсолютно абсурдные, и при этом он сам себе наполовину противоречил, бедняга. Ужасно это, когда начинаешь терять способность… понимать… и привязанность к старым верованиям, когда твои убеждения изменяют тебе и мешают чувствовать, что есть твой собственный народ, и ты отказываешься от собственных традиционных ценностей.

– Вы хотите сказать, что сэр Артур существенно переменился по сравнению с тем, каким человеком он был в недавнем прошлом?

– Мне бы не хотелось, чтобы меня заставляли признать это! – заупрямился сердитый Энстратер. – Давайте похороним его с миром и вместе с ним – его поздние заблуждения. Давайте забудем обо всей этой чепухе и будем помнить его таким, каким он был год или около года назад.

Мэтью так явственно застонал, что это услышал не только Питт, но и еще один человек, сидевший с краю. Он раздраженно оглянулся, покраснел от неловкости при столь явном проявлении чувств и опять отвернулся.

– Благодарю вас, генерал, – быстро сказал коронер. – Я думаю, вы нам рассказали уже достаточно, чтобы мы могли составить общее представление. Вы свободны.

Энстратер вынул белый носовой платок, грубо высморкался и ушел, ни на кого не глядя.

Следующим был вызван достопочтенный Уильям Осборн, который во многом повторил то, что до него рассказал генерал Энстратер, прибавив один-два нюанса, делавших более наглядными странность и неразумность высказываний и мнений Артура Десмонда, но об Африке не упомянул. Он говорил гораздо более гладко и уверенно, и хотя пытался показать, что сожалеет о случившемся, все его поведение не давало предположить наличия хоть малейшего чувства, разве только легкое нетерпение.

Мэтью смотрел на него с непреодолимым отвращением, чувствуя одновременно и все большее смятение. Очень вероятно, что и Энстратер, и Осборн – члены «Узкого круга». А Томасу очень не хотелось так думать, но он вынужден был предположить, что Артур Десмонд, возможно, действительно был несколько непоследователен и иррационален в своих суждениях, которые были следствием скорее эмоций, а не точного знания фактов. Ведь сэр Артур всегда и во всем держался наособицу и порой даже бывал эксцентричен. Вполне возможно, что в старости он несколько оторвался от реального понимания вещей.

Был вызван еще один достойный представитель клуба – тощий мужчина с изжелта-бледным, болезненным лицом, который все время перебирал пальцами золотую цепочку от часов, словно черпая в этом удовлетворение. Он повторил сказанное Осборном, время от времени используя те же самые слова и выражения, когда описывал то, что считал проявлениями шаткости ума и неспособности Артура Десмонда верно судить.

Следователь слушал не перебивая, а затем объявил перерыв на ланч. Заседание началось только в десять, и уже было далеко за полдень.

Томас и Мэтью вместе вышли на яркий солнечный свет и зашагали по мостовой. Погруженный в мрачное раздумье, молодой Десмонд несколько шагов прошел молча. Он будто даже не заметил, когда его толкнул прохожий.

– Да, надо было ожидать всего этого, – сказал он наконец, когда они завернули за угол, и хотел было идти дальше, но Питт схватил его за руку. – Что ты? – спросил Мэтью.

– Вон туда, – и Томас указал на вывеску кабачка при гостинице «Бык».

– Я не хочу есть, – раздраженно ответил Мэтью.

– Тем не менее надо, – назидательно сказал его друг и отпрыгнул на тротуар, чтобы не наступить в навозную кучу. Десмонд же вступил в нее и выругался.

В другое время Питт, возможно, рассмеялся бы, глядя на выражение его лица, но сейчас был не тот случай. Они быстро подошли к противоположной обочине, и Мэтью стал сердито скрести по земле подошвами.

– Неужели больше нет уличных подметальщиков? – проворчал он. – Не могу же я войти в заведение в таком виде!

– Сможешь. Там у порога есть хорошая скребница, пойдем.

Десмонд неохотно последовал за Питтом к входу и воспользовался железным скребком так рьяно, словно состояние его ботинок было самым важным делом на свете, после чего они вошли внутрь. Томас сделал заказ на двоих, и они сели за столик в переполненном, шумном зале. Около бара на колышках висели пивные кружки, темнело полированное дерево стойки, пол был посыпан опилками, а в воздухе стоял запах эля и разгоряченных жарой тел.

– Что будем делать? – спросил наконец Мэтью, когда им подали еду: толстые ломти хлеба с хрустящей корочкой, масло, рыхлый, крошащийся сыр, пряные ароматные соленья и свежий сидр.

Питт сделал себе сэндвич и откусил большой кусок.

– Ты вообще веришь, что мы сможем чего-то добиться? – продолжал Десмонд, не притрагиваясь к еде. – Или ты просто хотел успокоить меня?

– Ну, конечно, я говорил, что думал, – ответил Томас с набитым ртом. Он тоже был сердит и расстроен, но знал также, что если они собираются бороться, надо иметь для этого достаточно сил. – Мы не сможем доказать, что они лгут, не дав им полностью высказаться.

– А вот потом мы и предпримем действия, – заключил его друг.

– Как это на тебя похоже… Ну, точь-в-точь как раньше. Ты совсем не изменился, правда, Томас!

Питт хотел было извиниться, но вовремя понял, что в этом нет необходимости.

Мэтью как будто хотел спросить еще о чем-то, но передумал и тоже откусил от своего сэндвича. И вдруг стал есть с удивившим его аппетитом, не сказав больше ни слова до тех пор, пока они не встали из-за стола.

Первым свидетелем на слушании во второй половине дня был врач судебно-медицинской экспертизы, который обо всем рассказывал подробно, но, будучи очень опытным человеком в своем деле, избегал всяких научных терминов. Все просто: Артур Десмонд умер от чрезмерной дозы лауданума, принятой в течение одного часа. Эта доза была достаточно велика, чтобы убить любого. В желудке содержалось изрядное количество бренди, и очевидно, из-за запаха спиртного он не учуял опия, приняв больше, чем собирался. Медик полагал, что опий все же обязательно должен был дать привкус. Сам он предпочитает хороший коньяк, но это дело вкуса.

– Вы нашли другие признаки болезни или старческого упадка здоровья? – спросил его коронер.

– Конечно, признаки такого упадка присутствовали. Человеку ведь было семьдесят лет! Но, даже принимая это во внимание, следует сказать, что здоровья он был все-таки отменного. Я был бы счастлив достичь того же возраста в подобном состоянии. Нет, никакого следа какой-либо болезни я не обнаружил.

Врач что-то негромко проворчал и покинул свидетельское место.

Питт готов был поклясться, что представитель судебной медицины не принадлежит к «Узкому кругу», но терялся в догадках, как сей факт можно использовать.

Следующим свидетелем был еще один врач, но совершенно иной человек. Он был серьезен, внимателен, вежлив, но очень высокого мнения о себе. Назвав свое имя и профессию, он сказал, что готов дать показания по рассматриваемому делу.

– Доктор Меррей, – начал следователь, – я полагаю, вы были лечащим врачом сэра Артура Десмонда. Это правильно?

– Таким образом, вы очень хорошо были знакомы с его физическим и душевным состоянием?

Сидящий рядом с Томасом Мэтью напрягся и наклонился вперед, сцепив руки, с каменным выражением лица. Питт тоже навострил уши.

– Естественно, – подтвердил врач. – Хотя надо признаться, я не подозревал, что его здоровье настолько расстроено, иначе не стал бы прописывать ему лауданум. Я говорю о его душевном расстройстве и образе мышления.

– Может быть, вы объяснитесь поподробнее, доктор Меррей, что вы имеете в виду? В частности, был ли сэр Артур в депрессии или, наоборот, беспокоился о чем-то, волновался?

Теперь в зале повисла гробовая тишина: не слышно было ни вздоха. Журналисты сидели с перьями наготове.

– Не в том смысле, что вы имеете в виду, сэр, – уверенно ответил медик. – Ему снились дурные сны, его мучили кошмары. По крайней мере, именно об этом он говорил мне, когда пришел проконсультироваться. Совершенно ужасные сны, понимаете? Я имею в виду не те неприятные сновидения, от которых страдаем все мы, чересчур плотно поужинав или после какого-нибудь неприятного события. – Он слегка переменил позу. – Мне казалось, что сэр Десмонд все больше теряет навыки прежнего поведения и начинает питать подозрения, касающиеся людей, которым он доверял всю жизнь. Полагаю, я должен заключить на этом основании, что он страдал от старческого маразма, который сказывался на его умственных способностях. К сожалению, такое может случиться даже с самыми уважаемыми людьми.

– Да, и это очень печально, – скорбно подтвердил коронер.

Больше Мэтью вынести этого не мог и вскочил с места.

– Но это же абсолютная чепуха! – крикнул он. – Отец был такого же ясного ума и полностью контролировал свои поступки и мысли, как любой другой!

Меррей оскорбленно покраснел. Он не привык, чтобы ему возражали.

Коронер заговорил очень спокойно и тихо, но его голос был слышен всем, и все обернулись к сыну покойного.

– Сэр Мэтью, мы все понимаем, что вы в горе, и чувство утраты, которое вы испытываете, очень естественно, особенно учитывая обстоятельства смерти вашего отца, но я не потерплю дальше вашего вмешательства. Прошу мистера Меррея продолжать, – он повернулся к врачу. – Вы можете привести пример неадекватного поведения сэра Артура, доктор? Если оно было так странно, как вы говорите, то я удивлен, что вы прописывали ему опий в дозах, достаточных для того, чтобы мы все здесь собрались.

Но Меррей, по-видимому, нисколько в том не раскаивался и, уж конечно, не чувствовал себя виноватым. Он говорил извиняющимся тоном, но лицо его оставалось совершенно бесстрастным: на нем никак не отразились ни боль, ни сожаление.

– Я глубоко сожалею обо всем случившемся, сэр, – сказал он ровно, не глядя на Мэтью. – Печально, что приходится обнажать на публике слабости хорошего человека, особенно когда нужно подтвердить причины его ухода. Но я понимаю, что это необходимо, понимаю, почему вы настаиваете на этом. Я действительно не знал о его истинном состоянии, когда предписывал ему принимать опий, иначе это было бы весьма сомнительное дело, как вы и заметили.

И он еле заметно улыбнулся. Один из сидевших на передней скамье кивнул в знак согласия.

– Сэр Артур рассказал мне о своих ночных кошмарах и о том, как ему трудно бывает заснуть, – подытожил врач. – В этих кошмарах ему чудились дикие звери, джунгли, людоеды и подобные устрашающие образы. Он, наверное, испытывал тайный страх перед этим наваждением. Но я в то время совершенно не подозревал о его болезненном отношении ко всему африканскому, – он покачал головой. – Я прописал лауданум, надеясь, что он даст моему пациенту возможность быстрее засыпать и видеть более легкие, нетревожные сны. И только потом я узнал от некоторых его друзей, насколько иррационально он стал мыслить и какими провалами памяти страдает.

– Он лжет, – прошипел Мэтью Томасу, не глядя на него. – Эта свинья лжет, чтобы выгородить себя! Коронер его подловил, и вот он немедленно стал ловчить, чтобы снять с себя вину.

– Да, я тоже так думаю, – прошептал Питт. – Но лучше молчи. Здесь ты никому ничего не докажешь.

– Но они его убили! Взгляни на них. Сидят все вместе, все явились сюда, чтобы очернить его имя и заставить поверить, что он стал слабоумен и случайно сам себя убил.

В надтреснутом голосе молодого человека звучала поразившая Томаса горечь. Мужчина, сидевший с краю, снова взглянул на Десмонда с чувством неловкости. У Питта создалось впечатление, что он обязательно пересел бы, если б не опасался привлечь к себе внимание.

– Ты ничего не добьешься, нападая на него прямо, – отрывисто процедил суперинтендант сквозь зубы и почувствовал какой-то новый страх. У него словно похолодело внутри, он испугался, что они могут так и не узнать, кто участвовал во всем этом деле, кто друг, а кто враг. – И держи порох сухим!

– Что? – Мэтью круто обернулся, ничего не понимая. Затем до него дошло значение слов, если не их глубокий смысл. – О да, извини. Они как раз и ждут, чтобы я не сдержался. Хотят, чтобы я разозлился до такой степени, чтобы утратил ясное представление, как надо действовать.

Доктора Меррея отпустили, и следователь вызвал человека по фамилии Денфорт, который был соседом Артура Десмонда в деревне. Тот с весьма печальным видом подтвердил, что старый аристократ в последнее время был чрезвычайно рассеян и совершенно не похож на себя прежнего. Да, к сожалению, он действительно, очевидно, утратил верное понимание происходящего.

– Вы можете пояснить свою мысль, сэр? – спросил коронер.

Денфорт смотрел прямо перед собой, избегая глядеть на публику, чтобы не встретиться взглядом с Мэтью.

– Ну вот, случай, сэр, примерно трехмесячной давности, который приходит на ум, – тихо ответил он. – Лучшая гончая сука сэра Артура принесла щенков, а сэр Артур обещал мне, что я выберу себе какого захочу. Я приехал посмотреть их, и, надо сказать, все они были прекрасными животными. Я выбрал двух, которые мне приглянулись, и он согласился, то есть одобрил мой выбор. – Денфорт закусил губу и, как бы сомневаясь в чем-то, опустил взгляд. – Мы ударили по рукам. Затем, когда щенки были отлучены от матери, я приехал за ними, но узнал, что Артур по какому-то делу отбыл в Лондон. Я сказал, что приеду через неделю, что и сделал, но он опять был где-то в отъезде, а все щенки оказались проданы майору Бриджесу из Хайфилда… Я тогда очень расстроился. – Он, нахмурившись, поглядел на коронера. В зале послышался слабый шорох от того, что многие переменили позу. – Когда наконец сэр Артур вернулся, я потребовал у него ответа. – Обида и уязвленность все еще ясно чувствовались в его интонации и в том, как ссутулился сосед Десмонда, стоя на свидетельском месте, и как он изо всей силы вцепился в края стойки. – Я на этих щенков глаз положил, – продолжал он, – сердцем к ним прикипел, но у Артура был такой растерянный вид, и он угостил меня какой-то нелепой историей, будто я известил его, что отказываюсь от щенков, а было совсем наоборот. А потом он понес какую-то чепуху насчет Африки. – Денфорт покачал головой и поджал губы. – И самое ужасное, что он был убежден в своей правоте. Боюсь, у него была какая-то мания. Он вообразил, что его преследует какое-то тайное общество. Так что мне кажется, сэр… все это очень непонятно.

Переминаясь с ноги на ногу, свидетель откашлялся. Двое или трое мужчин, сидевших на передней скамье, сочувственно кивнули.

– Артур Десмонд был чертовски порядочный человек! – громко сказал Денфорт. – Неужели же надо так копаться во всей этой прискорбной истории? Бедняга по рассеянности дважды принял свое снотворное, и, наверное, смею предположить, сердце у него было не такое выносливое, как прежде. Неужели на этом нельзя поставить точку?

Коронер колебался только мгновенье, после чего согласился:

– Да, полагаю, что можно, мистер Денфорт. Благодарю вас за ваше свидетельство, сэр, тем более что для вас все это должно быть неприятно и болезненно. Да и для всех нас тоже.

Сосед сэра Артура удалился, а следователь оглядел зал:

– Есть ли еще свидетели? Может быть, кто-нибудь желает сказать нечто относящееся к делу?

С передней скамьи поднялся низкорослый, коренастый мужчина:

– Сэр, с вашего позволения, если вы полагаете, что можно считать разбирательство по этому трагическому событию законченным, то я и мои коллеги согласны, – и он указал на сидевших по обе от него стороны. – Все, кто сейчас занимает эту скамью, были в день смерти сэра Артура в клубе «Мортон». Мы можем подтвердить каждое слово, сказанное официантом, и вообще все, что сегодня здесь говорилось. И мы были бы признательны за возможность выразить наше глубочайшее соболезнование сэру Мэтью Десмонду. – Он взглянул туда, где, побледнев как мел и наклонившись вперед, сидел сын умершего. – А также и всем, кто уважал сэра Артура, как уважали его все мы. Благодарю вас, сэр, – и мужчина сел под гомон, выражающий согласие. Его сосед справа сразу же одобрительно похлопал его по плечу, а человек, сидящий слева, усиленно закивал.

– Очень хорошо, – коронер скрестил руки на груди. – Я выслушал достаточно свидетельских показаний, чтобы с грустью, но без колебаний и сомнений вынести свой вердикт. Судебное заседание устанавливает, что сэр Артур Десмонд умер в результате чрезмерной дозы лауданума, которую он принял сам по рассеянности, возможно ошибочно посчитав опий средством против головной боли или лекарством от несварения желудка. Этого мы уже никогда не узнаем. Смерть как следствие ошибки, несчастный случай. – Он очень пристально посмотрел на Мэтью, и что-то в выражении его лица словно предупреждало молодого человека от выражения излишних эмоций.

Зал взорвался. Репортеры кинулись к дверям. Публика оживленно обсуждала услышанное, пускаясь в комментарии и споры. Некоторые с облегчением встали, так как у них от долгого сидения затекло все тело.

Лицо младшего Десмонда стало пепельно-серого цвета, и он уже было хотел что-то сказать.

– Но это не несчастный случай, – процедил Мэтью. – Это было хладнокровное убийство! Ты веришь…

– Нет, не верю! Но, судя по свидетельским показаниям, нам чертовски повезло, что они не вынесли вердикт о самоубийстве.

В лице у Десмонда не осталось ни кровинки. Он повернулся к своему другу. Они оба знали, что означал бы такой вердикт. Не только бесчестие. Это было бы квалифицировано как преступление против церкви и государства. Покойного не смогли бы похоронить по христианскому обряду – он был бы погребен как преступник.

Коронер закрыл судебное заседание. Люди встали и вышли на солнечный свет, все еще оживленно дискутируя, обуреваемые сомнениями, предположениями, гипотезами.

Мэтью шел рядом с Томасом по пыльной улице и заговорил только спустя несколько минут. Голос у него при этом был тихий и хриплый от боли и растерянности.

– Никогда в жизни не чувствовал себя так скверно, как сейчас. Никогда не думал, что можно ненавидеть кого-то так сильно.

Питт ничего не ответил. Он не доверял собственным эмоциям.

Веспасия провела вторую половину дня в занятии, которое раньше было для нее весьма обычным времяпрепровождением, но сейчас она возвращалась к нему все реже и реже. Без пяти минут три леди Камминг-Гульд велела заложить экипаж, облачилась в кремовое кружевное платье и надела моднейшую, с поднятыми полями шляпу, украшенную огромной, с кочан капусты, белой розой. Взяв солнечный зонтик из слоновой кости, она сошла со ступенек крыльца и с помощью лакея поднялась в карету.

Сначала пожилая дама приказала везти ее к дому леди Брэбезон, жившей на Парк-лейн, где пробыла ровно пятнадцать минут – это был как раз необходимый промежуток времени для послеполуденного визита. Меньшее время считалось бы не совсем любезным, большее было бы злоупотреблением гостеприимством. Да и вообще, было гораздо важнее знать, когда откланяться, чем когда приехать.

Затем Веспасия отправилась к миссис Китченер на Гросвенор-сквер и приехала туда незадолго до половины четвертого: это было все еще в пределах часа, отведенного для официальных визитов. Время с четырех до пяти предназначалось для менее формальных встреч. А с пяти до шести представители высшего общества встречались с теми, с кем поддерживали дружеские отношения. Веспасия всегда соблюдала эти условности. Были такие правила общественного поведения, которым можно не подчиняться, но не следовать другим было бессмысленно и неприемлемо, и к последним как раз и относился строгий распорядок дневных визитов.

Во время посещений леди Камминг-Гульд надеялась разузнать побольше о различных представителях Министерства по делам колоний со светской точки зрения. А для этого было необходимо опять показаться в обществе, послушать, что о них там говорят.

От миссис Китченер она проследовала на Портман-сквер, затем на Джордж-стрит, а потом к миссис Долли Уэнтворт, где показала визитную карточку и была немедленно приглашена войти. Было как раз самое начало пятого, время, когда предлагают чай и визит может затянуться дольше положенных пятнадцати минут.

– О, как это прелестно с вашей стороны – приехать с визитом, леди Камминг-Гульд, – сказала, улыбаясь Долли Уэнтворт.

В гостиной были две другие дамы. Они сидели на кончиках стульев, выпрямив спины, словно по линейке, и опираясь на зонтики, вертикально поставленные рядом. Одна из них была пожилой, с красивым носом и величественными манерами, другая была по крайней мере лет на двадцать пять ее моложе и, судя по лбу, цвету лица и оттенку волос, приходилась ей дочерью. У Долли Уэнтворт был еще неженатый сын, и Веспасия сразу сделала вывод насчет цели подобного визита, а вскоре окончательно убедилась в своей правоте. Гостьи были представлены и оказались миссис Реджиналд Сэксби и мисс Вайолет Сэксби.

Миссис Сэксби встала. Было принято уезжать при появлении следующего визитера, и это ни в коей мере не считалось неучтивостью. Мисс Вайолет последовала примеру матери, но несколько неохотно.

– Так неудачно, что Джордж сейчас в своем клубе, – сказала укоризненно миссис Сэксби.

– Он, я уверена, будет очень расстроен, когда узнает, что не застал вас, – промурлыкала Долли. – Я всегда удивляюсь, почему мужчины так часто посещают свои клубы. Мне кажется, большинство проводит каждый день или там, или же на скачках, или на состязаниях в крикет и тому подобных развлечениях.

– Не знаю, зачем им вообще нужны клубы, – сказала, надувшись, Вайолет, – ведь существуют сотни клубов для мужчин и едва ли с десяток для женщин.

– Причина совершенно ясна, – возразила ее мать. – Мужчины уходят в клубы, чтобы повидаться друг с другом, поболтать о политике, спорте и других подобных вещах, ну и немного посплетничать или же потолковать о делах. В клубах главным образом и сосредоточена для них общественная жизнь.

– Но почему же для женщин так не бывает? – упорствовала Вайолет.

– Не глупи, детка. У женщин для подобных вещей существуют гостиные.

– Но тогда почему и у женщин все-таки бывают клубы?

– Они существуют для тех женщин, у которых нет своих гостиных, – несколько нетерпеливо ответствовала миссис Сэксби.

– Я не знакома ни с одной леди, у которой не было бы собственной гостиной.

– Ну, разумеется, не знакома. Те леди, у которых ее нет, не приняты в обществе, и, следовательно, ты не можешь их знать.

– Дорогая, – сказала Долли, когда гостьи ушли, – бедный Джордж так нуждается в обществе. Для него одиночество – это настоящее испытание.

Леди Камминг-Гульд не потребовались дальнейшие объяснения.

– Полагаю, настоящим испытанием для него является то, что он входит в число неженатых мужчин, которые считаются женихами, – улыбнулась она.

– Да, вы, конечно, совершенно правы. Пожалуйста, садитесь. – И Долли неопределенно махнула рукой в сторону одного из стульев с бледно-голубой обивкой. – Кажется, прошел целый век с тех пор, как мы виделись и могли как следует наговориться.

– Я нечасто бывала в таких местах, где можно побеседовать, – откликнулась Веспасия. – Хотя, надо сказать, мне очень понравился прием у герцогини Мальборо на прошлой неделе. Я видела вас издали, но подойти к нужному человеку при подобных скоплениях народа можно только случайно. Однако я виделась с Сьюзен Чэнселлор. Какое интересное создание! Она напоминает мне Беатрис Дарни. А может быть, она сама из вустерширских Дарни?

– Нет! Отнюдь. Я не знаю, откуда родом ее семья, но ее отец – покойный Уильям Даулинг – из банка «Куттс».

– О, конечно, нет, моя дорогая. Он уже несколько лет как умер. И оставил очень значительное состояние. Думаю, что его унаследовали в равных долях Сьюзен и ее сестра Мод. Сыновей там не было. А теперь Мод, бедняжка, тоже умерла, и ее состояние перешло к мужу вместе с главным пакетом акций семейного банковского дела. Его зовут Фрэнсис Стэндиш. Вы знакомы с ним?

– Да, кажется, мы встречались, – ответила Веспасия. – Человек с очень выразительной внешностью, если не ошибаюсь. У него прекрасные волосы.

– Да, верно. Он банкир-негоциант. Такая власть всегда придает очень уверенный вид, что, в свою очередь, привлекает внимание. – Долли поудобнее устроилась в кресле. – Разумеется, его мать в родстве с Солсбери, но не знаю, в какой степени.

– А потом я видела женщину очень странной внешности по имени Кристабел Торн… – продолжала ее гостья.

Примечания

1

На Боу-стрит находилось Управление полиции Лондона.

2

Лауданум – опийная настойка на спирту.

3

Впервые организация «Узкий круг» появляется у Э. Перри на страницах романа «Скандал на Белгрейв-сквер».

4

Замбезия – провинция в центральной части Мозамбика.

5

Речь идет о старом афоризме: «Тот, кто хочет отобедать с дьяволом, должен запастись очень длинной ложкой».

6

Петерс Карл (1856–1918) – германский государственный и общественный деятель, колонизатор, расист.

7

Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесиль, 3-й маркиз Солсбери (1830–1903) – британский государственный деятель, премьер-министр Великобритании (1885, 1886–1892 и 1895–1902, четырежды министр иностранных дел (1878, 1885–1886, 1886–1892, 1895–1900), депутат Палаты общин от Консервативной партии, член Палаты лордов. Проводил империалистическую политику, направленную на приращение территории Британской империи в Африке и других регионах.

8

Экватория – область на юге Судана.

9

Трансвааль – область в ЮАР, в настоящее время поделена между провинциями Мпумаланга, Лимпопо и Гаутенг.

10

Старый Калабар – местность в Западной Африке, ныне принадлежащая Нигеру.

11

Дагомея – бывшая французская колония в составе Французской Западной Африки; ныне Бенин.

12

В доме номер 10 по Даунинг-стрит находится резиденция премьер-министра Великобритании.

13

Ливингстон, Давид (1813–1873) – шотландский миссионер, выдающийся исследователь Африки; Генри Мортон Стэнли GCB (наст. Джон Роулендс, 1841–1904) – английский журналист, знаменитый путешественник, исследователь Африки.

14

Родс, Сесил Джон (1853–1902) – британский и южноафриканский политический деятель, бизнесмен, инициатор британской колониальной экспансии в Южной Африке.

15

Мухаммед Ахмед ибн ас-Сайид абд-Аллах, Махди Суданский (1844–1885) – вождь освободительного движения в Судане, основатель суданского Махдистского государства.

16

Хедив (хедива, хедиф) – титул вице-султана Египта, существовавший в период зависимости Египта от Турции.

17

Роттен-роу – аллея в Гайд-парке, в начале которой располагались королевские конюшни; в XIX в. популярнейшее место среди любителей верховой езды.

18

Здесь и далее упоминаются события, описанные автором в романе «Натюрморт из Кардингтон-кресент».

19

Мф. 6:3.

20

Следователь по делам о насильственных смертях.

«Врата изменников» » Энн Перри » серия «Томас Питт #15» » Классический детектив

Энн Перри
Врата изменников

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

«Врата изменников» » Энн Перри » серия «Томас Питт #15» » Классический детектив

Энн Перри Врата изменников

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Энн Перри
Врата изменников