Читать онлайн книгу «Живая плоть» автора Рут Ренделл

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

Глава 1

Пистолет был не настоящим, просто хорошая подделка. Спенсер сказал Флитвуду, что уверен в этом на девяносто девять процентов. Флитвуд понимал, что на самом деле его уверенность достигает примерно сорока девяти, но в любом случае не придавал особого значения словам начальника. Он и сам не думал, что это был настоящий пистолет. Насильникам не нужно настоящее оружие. Для запугивания муляж годится ничуть не хуже.

Разбитое девушкой окно представляло собой пустое прямоугольное отверстие. С тех пор как Флитвуд приехал сюда, этот человек появился в нем всего один раз. Вышел на зов, но ничего не сказал, стоял там около тридцати секунд, держа пистолет обеими руками. Молодой, примерно одних лет с Флитвудом, с темными волосами до плеч по тогдашней моде. В темных очках. Постояв с полминуты, резко повернулся и скрылся в полутьме комнаты. Девушку Флитвуд не видел и не слышал, словно ее там и не было.

Он сидел на стене садовой ограды на противоположной стороне улицы, наблюдая за окном. Его машина и полицейский фургон стояли у тротуарного бордюра. Двум полицейским в форме удалось оттеснить собравшуюся толпу и удерживать за импровизированным барьером. Рассеять ее, хоть и начинался дождь, было бы невозможно. По всей улице парадные двери были распахнуты, на ступенях стояли женщины, ожидая дальнейшего развития событий. Немного раньше одна из них, услышавшая звон разбитого стекла и женский крик, подошла к телефону и набрала три девятки[1].

Не то Кенсел-Райз, не то Уэст-Килберн, не то Броденсбери – какой-то непонятный район, затерявшийся между границ. Флитвуд никогда здесь не бывал, только проезжал на машине. Улица с названием Солент-гарденз была длинной, прямой, ровной, с рядами двухэтажных домов по обе стороны: одни были выстроены в Викторианскую эпоху, другие гораздо позднее, в двадцатые и тридцатые годы. Дом, в котором было разбито окно, номер шестьдесят два по Солент-гарденз, был одним из новых – краснокирпичным, с каменной крошкой в штукатурке, с желобчатой черепицей на крыше, черно-белыми цифрами номера и голубой парадной дверью. При каждом доме были палисадники и небольшие газоны, живые изгороди из японской жимолости или бирючины, огороженные небольшими каменными или кирпичными стенами. Сидя на одной из них под дождем, Флитвуд начал раздумывать, что ему делать дальше.

О пистолете не упоминала ни одна из жертв насильника, так что, видимо, он приобрел муляж недавно. Две из потерпевших – всего их было пятеро, или, по крайней мере, пятеро обратились в полицию – смогли описать преступника: высокий, стройный, двадцать семь – двадцать восемь лет, смуглый, длинные темные волосы, темные глаза и очень черные брови. Иностранец? Азиат? Грек? Не исключено, но, может быть, просто англичанин, имевший смуглых предков. Одна из девушек сильно пострадала, потому что дралась с ним, но оружия при этом насильник не использовал, действуя только руками.

Флитвуд слез со стены и пошел к парадной двери дома напротив, чтобы еще раз поговорить с миссис Стед, которая вызвала полицию. Она уже сказала ему, что девушку зовут Розмари Стэнли, что живет она вместе с родителями, но те сейчас в отъезде. Было без пяти восемь утра, полтора часа назад Розмари разбила окно и закричала.

Флитвуд спросил, видела ли миссис Стед девушку.

– Он оттащил ее раньше, чем я успела хоть что-нибудь заметить.

– Мы не можем этого знать, – сказал Флитвуд. – Думаю, она ходит на работу? Разумеется, когда все нормально?

– Да, но никогда не выходит из дома раньше девяти. Чаще всего в десять минут десятого. Могу сказать вам, что произошло, – я обо всем догадалась. Он позвонил в дверь, она вышла на звонок в ночной рубашке, он сообщил, что пришел снять показания электросчетчика – сейчас снимают показания за этот квартал, должно быть, он об этом знал. Розмари повела его наверх, и тут-то он и попытался на нее наброситься. Она тут же разбила окно и отчаянно позвала на помощь. Вот так, должно быть, все и было.

Флитвуд в этом сомневался. Прежде всего, электросчетчик не будет висеть наверху. Все дома в этой части улицы одинаковы, и у миссис Стед счетчик был расположен рядом с парадной дверью. Одна в доме темным зимним утром, Розмари Стэнли вряд ли открыла бы дверь незнакомцу. Она бы выглянула из окна узнать, кто там. Женщины в этом районе были так напуганы рассказами о насильнике, что ни одна с наступлением темноты носа из дома бы не высунула, не стала бы спать одна в доме, если бы это зависело от нее, и тем более не открыла бы входную дверь, не накинув на нее цепочку. Местный торговец скобяными изделиями уже сообщил Флитвуду, что спрос на дверные цепочки в последние недели взлетел. Полицейский думал, что, скорее всего, этот человек с пистолетом вломился в дом и вошел в спальню Розмари Стэнли.

– Выпьете кофе, инспектор? – спросила миссис Стед.

– Сержант, – поправил ее Флитвуд. – Нет, спасибо. Может быть, позже. Хотя я надеюсь, что никакого «позже» не будет.

Он перешел улицу. Толпа за барьером терпеливо ждала под мелким дождем, подняв воротники пальто и спрятав руки в карманы. В конце улицы, там, где она отходила от автострады, один из полицейских спорил с водителем грузовика, хотевшим подогнать к дому свою машину. Спенсер предсказывал, что человек с пистолетом выйдет и сдастся, увидев Флитвуда и остальных: насильники известные трусы, это все знают, да и какой смысл ему тянуть время? Однако сдаваться преступник не спешил. Флитвуд подумал, что, возможно, насильник еще надеется убежать. Если это тот насильник. Уверенности в этом у них не было, а Флитвуд был приверженцем точности и справедливости. Через несколько минут после звонка миссис Стед в участок пришла девушка по имени Хизер Коул в сопровождении мужчины по имени Джон Парр и сообщила, что полчаса назад подверглась нападению в Куинз-парке. Она прогуливала собаку, какой-то мужчина схватил ее сзади, но она закричала. В этот момент возник мистер Парр, и тот человек убежал. Преступник направился в эту сторону, подумал Флитвуд, юркнул в шестьдесят второй дом, спасаясь от преследования, и вовсе не собирался насиловать Розмари Стэнли, так как только что потерпел неудачу с Хизер Коул. Во всяком случае, сержант считал именно так.

Флитвуд подошел к дому Стэнли, открыл маленькую разукрашенную кованую калитку, пересек квадрат мокрой ярко-зеленой травы и обошел вокруг дома. Изнутри не доносилось ни звука. Открытая боковая стена была гладкой, без водосточных труб или выступов, лишь с тремя маленькими окнами. Однако сзади была пристроена кухня, крыша этой пристройки поднималась от земли самое большее на восемь футов. Взобраться на нее можно было по стене, вдоль которой росло вьющееся растение без шипов – очевидно, глициния, подумал полицейский, занимавшийся на досуге садоводством.

Над этой низкой крышей было открыто поднимающееся окно. Флитвуд оказался прав. Он заметил доступ в сад из переулка сзади по дорожке из серых плит, шедшей мимо бетонного гаража. «Если все остальное не даст результатов, – подумал он, – я или кто другой вполне сможем проникнуть внутрь тем же путем, что и человек с пистолетом».

Когда Флитвуд вышел снова к фасаду, его окликнул голос. В голосе звучал страх, но от этого он был не менее пугающим. Он был неожиданным, и Флитвуд даже вздрогнул. Понял, что нервничает, что боится, хотя раньше этого не сознавал. Заставил себя идти, не бежать, к передней дорожке. Человек с пистолетом стоял у разбитого окна, из которого уже выбил все стекла на клумбу внизу. В правой руке он держал пистолет, левой отводил назад штору.

Будто бы Флитвуд руководил здесь каким-то спектаклем. Что ж, может и так, притом успешно, судя по вниманию зрителей, терпящих холод и дождь. При звуке этого голоса из толпы вырвался какой-то звук, не то общий вздох, не то ропот, напоминающий шум ветра в верхушках деревьев.

Человек с пистолетом как будто это обдумал. Спросил:

На худощавом лице этого человека явственно отразилось разочарование, хотя глаза его и были скрыты темными очками. Видимо, он полагал, что разговаривает по меньшей мере со старшим инспектором. Пожалуй, нужно сказать Спенсеру, что требуется его присутствие, пришло на ум полицейскому. Пистолет теперь был наведен на него. Флитвуд, разумеется, не собирался поднимать руки. Это Кенсел-Райз, не Лос-Анджелес. Хотя какая, в сущности, разница? Детектив посмотрел в черное дуло пистолета.

– Мне нужны гарантии, что я смогу выйти отсюда и получу полчаса на то, чтобы скрыться. Девушку возьму с собой и через полчаса отправлю ее сюда на такси. Идет?

– Для нее это будет совсем не шуткой. Пистолет видите, так ведь?

– Даю вам на размышление час. Потом стреляю.

– Это будет убийством. Неизбежный приговор за него – пожизненное заключение.

Голос, низкий, негромкий, однако невыразительный – создававший у Флитвуда впечатление, что обладатель почти не пользуется им, – стал холодным. Он говорил о страшных вещах с полным безразличием.

– Я ее не убью. Я выстрелю в нижнюю часть ее спины, в поясницу.

Флитвуд промолчал. Что тут можно было сказать? Эта угроза могла вызвать только моральное осуждение или потрясенный упрек. Он отвернулся, заметив уголком глаза приближение знакомой машины, но слитный вдох толпы заставил его снова обратить взгляд к окну. Девушка, Розмари Стэнли, стояла в пустом прямоугольнике окна с выбитыми стеклами, напоминая позой рабыню на невольничьем рынке. Руки связаны за спиной, голова свешена. Мужчина – видно было только его руку – ухватил ее за длинные волосы и оттянул голову назад. Это резкое движение заставило девушку вскрикнуть.

Флитвуд ожидал, что толпа обратится к ней или что заговорит она, однако не произошло ни того, ни другого. Розмари молча смотрела прямо перед собой, неподвижная от страха, как статуя. Пистолет, подумал детектив, видимо, упирается ей в спину, в поясницу. Наверняка она слышала, что пообещал сделать этот человек. Негодование толпы было таким сильным, что Флитвуду казалось, будто он ощущает его физически. Он знал, что ему следует приободрить девушку, но не мог придумать ничего нелицемерного, нефальшивого. Девушка была маленькой, худощавой, с длинными светлыми волосами, одетой не то в домашнее платье, не то в халат. Ее талию обвила рука, оттащила назад, и впервые окно задернули шторой. Собственно, то были две занавеси из толстой ткани, плотно прилегавшие друг к другу.

Спенсер по-прежнему сидел на пассажирском сиденье «Лендровера», читая какую-то бумагу. Он был из тех, кто, если не занят другими делами, вечно перечитывает какой-нибудь документ. Флитвуд подумал о том, как искусно он готовился к командирской должности: его густые волосы были тронуты едва заметной сединой, выбрит он был чище, чем обычно, кожа для середины зимы была на удивление загорелой, кремовая рубашка была поплиновой, шикарный плащ определенно «Барберри». Сержант сел на заднее сиденье машины, и Спенсер обратил на него голубые, как газовое пламя, глаза.

На взгляд Флитвуда, чтение, как всегда, информировало Спенсера обо всем не имеющем отношения к делу, не способствующем разрешению кризиса.

– Ей восемнадцать лет, школу окончила прошлым летом, работает в машинописном бюро. Родители сегодня утром уехали на юго-запад, соседи говорят, что такси отъехало около половины восьмого. У отца миссис Стэнли в Херефорде коронарный тромбоз. Мы сообщим им о случившемся, как только сможем с ними связаться. Ни к чему, чтобы они видели это по телевизору.

Флитвуд тут же подумал о девушке, с которой на будущей неделе должен был вступить в брак. Узнает Диана о том, что он здесь, и будет беспокоиться? Но пока что, насколько он мог судить, сюда не явились ни телевизионщики, ни другие журналисты. Он передал Спенсеру требования преступника и его угрозу выстрелить в Розмари Стэнли.

– Можно быть уверенными на девяносто девять процентов, что это всего лишь муляж, – сказал Спенсер. – Как он проник туда? Мы это знаем?

Флитвуд знал, что, если сказать «глициния», Спенсер не поймет, о чем речь.

Спенсер пробормотал что-то, и Флитвуд поневоле попросил его повторить.

– Я сказал, сержант, что нам нужно туда войти.

Тридцатисемилетний Спенсер был почти на десять лет старше сержанта. Полнел, как, возможно, подобало будущему командиру. Превосходивший Флитвуда возрастом, уступавший ему в физической форме, обгонявший его на две ступени по званию, он имел в виду, что войти туда должен Флитвуд, возможно, взяв с собой одного из молодых детективов-констеблей.

– Возможно, по дереву, о котором ты говорил, – добавил Спенсер.

Окно было открыто, ждало его. Внутри – человек с настоящим пистолетом или хорошей подделкой – как знать? – и перепуганная девушка. У него, Флитвуда, не было никакого оружия, кроме рук, ног и ума. Когда он заговорил со Спенсером о выдаче пистолета, суперинтендант посмотрел на него так, словно он попросил ядерную боеголовку.

Было уже без четверти десять, а человек с пистолетом предъявил ультиматум примерно в двадцать минут десятого.

Флитвуд ничего не ответил. Спенсер вылез из машины и перешел улицу. Чуть поколебавшись, сержант последовал за ним. Дождь прекратился, сплошные серые тучи слегка разошлись, и небо пестрело серыми, белыми и голубыми пятнами. Казалось, стало холоднее. Толпа теперь растянулась до Чемберлен-роуд, автострады, идущей через Кенсел-Райз к Лэдброк-Гров. Флитвуд видел, что движение по Чемберлен-роуд остановлено.

В разбитом окне задернутые шторы трепетали от легкого ветерка. Спенсер сошел с относительно чистой бетонной дорожки на грязную траву без колебания, без взгляда на свои блестящие черные итальянские туфли. Остановился посреди газона, расставив ноги, сложив на груди руки, и обратился к окну голосом человека, поднявшегося в полиции по служебной лестнице, твердым холодным тоном, без местного акцента, без претензий на культурность, почти без интонаций, голосом сенситивно запрограммированного робота:

– Это детектив-суперинтендант Рональд Спенсер. Подойдите к окну. Я хочу поговорить с вами.

Казалось, шторы затрепетали сильнее, но возможно, это был лишь очередной порыв ветра.

– Слышите меня? Подойдите, пожалуйста, к окну.

Шторы продолжали трепетать, но не раздвигались. Флитвуд, находившийся рядом с детективом-констеблем Бриджесом, заметил, как через толпу проталкивается группа телевизионщиков – определенно репортеры, хотя их передвижной станции видно не было. Один из них принялся устанавливать треногу. И тут произошло нечто, заставившее всех подскочить. Розмари Стэнли пронзительно закричала.

Крик был жутким, пронзающим воздух. Толпа ответила на него звуком, напоминающим дальнее его эхо, полувздохом-полуропотом страдания. Спенсер, начавший, как и все они, стоять на своем, вдавливал каблуки в грязь, сутулил плечи, словно демонстрируя упорство, решимость не двигаться с места. Но уже ничего не говорил. Флитвуду пришло на ум, что все пришли к определенному выводу – действия его начальника привели к этому жуткому крику.

Если б человек с пистолетом сделал то, что ему предлагали, и подошел к окну, это отвлекло бы его внимание, Флитвуд и Бриджес могли бы подняться на крышу и влезть в открытое окно. Преступник наверняка это понимал. Однако Флитвуд чувствовал странное спокойствие. Выстрела не было. Розмари Стэнли кричала не потому, что была ранена. Спенсер, продемонстрировав свое хладнокровие и бесстрашие, отвернулся от дома и медленно пошел по мокрой траве, по дорожке, открыл калитку, вышел на тротуар и бросил на толпу пустой, бесстрастный взгляд. Сказал Флитвуду:

– Тебе нужно подумать о том, как проникнуть внутрь.

Флитвуд понимал, что его фотографируют, снимают сторону его головы, часть профиля. Собственно, им нужно было заснять лицо его начальника. Неожиданно шторы раздернулись, и в проеме окна возник преступник. Флитвуду это странным образом напомнило пантомиму, на которую в рождественский день они с Дианой водили ее племянницу: шторы раздвигаются, и между ними театрально появляется человек. Отрицательный герой. Князь Тьмы. Толпа вздохнула. Какая-то женщина истерически захихикала и потом внезапно умолкла, словно зажала себе рот.

– У вас есть двадцать минут, – бросил преступник.

– Джон, где ты взял этот пистолет? – спросил Спенсер.

«Джон? – подумал Флитвуд. – Почему Джон? Потому что Лесли Аллан, Шейла Мэннерс или одна из других девиц так сказала, или Спенсеру было приятно услышать, как тот скажет: «Меня зовут не Джон»?»

– Эти муляжи очень хороши, так ведь? – заговорил Спенсер по-дружески. – Требуется опыт, чтобы обнаружить разницу. Не скажу «профессиональное знание», но опыт – да.

Флитвуд теперь был частью толпы, окруженный ею, как и Бриджес. Они проталкивались через нее к Чемберлен-роуд. Как долго сможет Спенсер удерживать разговором этого человека? Недолго, если он только и будет так насмехаться над преступником и издеваться над его пистолетом. Услышал позади себя слова:

Это было уже лучше, хотя Флитвуд хотел бы, чтобы Спенсер перестал называть этого человека выдуманными именами. Теперь он находился за пределами слуха, вне толпы, на автостраде с намертво остановленным движением. Они с Бриджесом пошли по переулку, закрытому для машин железным столбом, превращавшемуся в дорожку позади домов. Дом Стэнли было легко найти по уродливому бетонному гаражу. К этому времени преступник вполне мог бы закрыть поднимающееся окно, но не сделал этого. Разумеется, будь окно закрыто, проникнуть в дом было бы невозможно, по крайней мере, не производя шума, значит, следовало бы думать Флитвуду, надо радоваться, что Джон, Тед или кто он там еще не подумал его закрыть. Однако сержанта поразила какая-то смутная, холодная тревога. Конечно же, раз окно не закрыто, это не случайность. Оно оставлено открытым с какой-то целью.

Теперь они снова были достаточно близко, чтобы слышать разговор Спенсера и человека с пистолетом. Детектив говорил что-то о том, чтобы тот выпустил из дома Розмари Стэнли до начала переговоров. Пусть девушка спустится по лестнице, выйдет из парадной двери, и тогда они смогут начать выработку условий и оговорок. Что ответил преступник, Флитвуд не слышал. Он поставил правую ногу на глицинию в том месте, где она сгибалась почти под прямым углом, левую ярдом выше в развилку, а затем подтянулся и влез на крышу кухни… Теперь оставалось только шагнуть через подоконник. Ему хотелось бы слышать голоса, но до него доносился только скрежет тормозов да бессмысленные гудки нетерпеливых водителей. Бриджес начал взбираться на крышу. Странные вещи замечаешь в критические моменты. Совершенно не имело значения, в какой цвет окрашен подоконник. Однако же Флитвуд обратил на это внимание. Ярко-синий, такой же, как у парадной двери дома, который они с Дианой покупают в Чигуэлле.

Сержант оказался в ванной. Стены были выложены зеленой плиткой, пол – светло-кремовой. Грязные следы, уже высохшие, пересекали ее, постепенно становясь слабее. Преступник оказался в доме этим же путем. Бриджес уже опирался с той стороны на подоконник. Флитвуду предстояло открыть дверь, хотя ему меньше всего этого хотелось. «Я не смелый, – подумал сержант, – у меня слишком яркое воображение, иногда (хотя сейчас было не время об этом думать) кажется, что жизнь кабинетного ученого подошла бы мне больше, чем полицейская работа».

Далекий шум на автостраде едва доносился. Где-то в доме скрипнула половица. Еще Флитвуд слышал или ощущал мерное биение, но понимал, что это работает его сердце. Он сглотнул и открыл дверь. Лестничная площадка снаружи оказалась совсем не такой, как он ожидал. Там лежал толстый светлый ковер, над краем площадки поднимались полированные деревянные перила, а на стене висели картинки в позолоченных и серебряных рамках, рисунки и гравюры птиц и животных и уменьшенная репродукция картины Дюрера «Руки молящегося». В этом доме люди были счастливы, их любовная забота распространялась и на уход за этим маленьким домом. Сержанта охватил гнев: происходившее теперь было оскорблением этому скромному довольству, почти святотатством.

Он стоял на лестничной площадке, держась за перила. Все три двери в спальни были закрыты. Посмотрел на картинку с изображением зайца, потом летучей мыши, чья мордочка отдаленно напоминала и человека, и свинью, и задумался, что может быть привлекательного в изнасиловании. Лично он не мог бы наслаждаться сексом, если женщине не хотелось этого так же, как и ему. Бедные те девушки, подумал он. Розмари и человек с пистолетом были за дверью слева от него – справа для наблюдателей, находящихся на улице. Преступник знал, что делает. Он не оставит переднюю часть дома без наблюдения, но при этом будет знать, что происходит у него за спиной.

Флитвуд сказал себе: «Если преступник выстрелит, то я либо умру, либо попаду в больницу и поправлюсь». Воображение его имело свои пределы. Впоследствии сержант не раз вспоминал эту наивную мысль. Встав у закрытой двери, он приложил к ней ладонь и произнес громко и твердо:

– Это детектив-сержант Флитвуд. Мы в доме. Откройте, пожалуйста, эту дверь.

Мгновенье назад здесь не было полной тишины. Флитвуд это понял, потому что теперь наступила полная тишина. Подождав, он заговорил снова:

– Вам лучше всего открыть ее. Будьте разумны и сдавайтесь. Откройте дверь и выходите или впустите меня.

Ему в голову не приходило, что дверь может быть не запертой. Сержант подергал ручку, и она подалась. Флитвуд почувствовал себя слегка глупо – что странным образом помогло. Он слегка толкнул дверь, и она распахнулась сама: такие двери всегда распахиваются до упора.

В этот момент комната больше всего походила на театральную сцену. Односпальная кровать с синими простынями и отброшенным назад такого же цвета одеялом, ночной столик с лампой, книга, ваза с павлиньим пером, стены, оклеенные обоями с зелеными и синими павлиньими перьями, задувающий в разбитое окно ветер высоко поднимал изумрудно-зеленые шелковые шторы. Человек с пистолетом стоял спиной к угловому шкафу, наведя ствол на полицейского. Девушку он выставил перед собой, обхватив ее за талию.

Преступник дошел до предела. Флитвуд видел это по перемене в его лице. В нем едва можно было узнать того человека, который дважды появлялся в окне. Черты его лица исказил ужас, он походил на загнанного в угол хищника, панически пытавшегося вырваться из силков. И это страстное желание перечеркнуло все остальное. Осталось лишь стремление бежать, убивая всех, кто встанет на пути. Однако он никого не убил, подумал Флитвуд, и пистолет у него не настоящий…

– Если вы положите свой пистолет, – заговорил сержант, – и выпустите мисс Стэнли, позволите проводить ее вниз… тогда обвинения против вас будут минимальны в сравнении с тем, какими они могут быть, если вы причините кому-нибудь вред или будете угрожать. – «А изнасилования? – подумал он. – Пока что нет доказательств, что это тот самый человек». – Бросать пистолет не нужно. Просто опустите руку, в которой его держите. Другую поднимите и выпустите мисс Стэнли.

Человек не шевельнулся. Девушку он держал так крепко, что на его руке выступили синие вены. Выражение лица становилось с каждой секундой все напряженнее, брови сошлись на переносице. Флитвуд заметил, как забилась жилка на виске.

Флитвуд услышал около входной двери шарканье ног и стук. Эти звуки утонули в шуме дождевых капель, внезапный ливень хлестнул по верхней неразбитой части окна. Шторы занесло ветром внутрь. Преступник не шевелился. Собственно, сержант и не ожидал, что он услышит от него хоть слово, но, когда он заговорил, это стало неожиданностью. Голос его был сдавленным от страха, немногим громче шепота.

– Мой пистолет вовсе не подделка. Он настоящий. Можете мне поверить.

И хотя нервы сержанта были напряжены до предела, голос его оставался спокойным, лишь к горлу подкатила тошнота, и рот наполнился горькой слюной.

– Мой знакомый добыл его на войне, отобрав у мертвого немца в 1945 году.

– Вы это видели по телевизору, – возразил Флитвуд.

Позади него, в коридорчике, за которым лестница спускалась на первый этаж, стоял Бриджес. Флитвуд ощущал в холодном воздухе его теплое дыхание.

– С какой стати мне это вам говорить? – Очень красный язык облизнул губы, ставшие желто-коричневыми, как и кожа этого человека. – Мой дядя.

Флитвуд почувствовал, что дрожит. Это объяснение вполне могло оказаться правдивым и все объясняло. Родственнику этого человека было бы сейчас пятьдесят с лишним, лет на двадцать пять – тридцать больше, чем его собеседнику.

– Выпустите мисс Стэнли, – повторил Флитвуд. – Почему нет? Какой смысл вам ее удерживать? Я безоружен. Она не служит вам защитой.

Девушка не шевелилась. Боялась. Она слегка перегибалась через крепко державшую ее руку, маленькая, худенькая, в синей ночной рубашке, ее голые руки были покрыты пупырышками.

– Выпустите ее, и я гарантирую, что это зачтется вам как значительно смягчающее обстоятельство. Заметьте, я не даю никаких обещаний, но это вам зачтется.

Послышался стук. Флитвуд был уверен, что кто-то приставляет лестницу к стене дома. Человек с пистолетом как будто не слышал этого. Сержант сглотнул и сделал два шага вперед. Бриджес находился позади него, и теперь человек с пистолетом заметил второго полицейского. Поднял руку, державшую оружие, дюйма на два, и навел его на лицо Флитвуда. Вместе с этим убрал другую с талии Розмари Стэнли, напоследок проведя ногтями по коже. Девушка придушенно вскрикнула и сжалась. Мужчина резко отвел руку назад и так сильно толкнул ее в спину, что она зашаталась и упала на четвереньки.

– Это очень разумно с вашей стороны, – любезно проговорил Флитвуд.

– Мисс Стэнли, подойдите сюда, пожалуйста, – сказал Флитвуд. – Вы будете в полной безопасности.

Будет ли? Бог весть. Девушка поднялась на ноги, подошла к полицейскому и ухватилась обеими руками за его рукав. Однако он еще раз проговорил:

Человек с пистолетом, не сводя глаз с цели, хрипло повторил:

Флитвуд смотрел мимо преступника и, когда ветер поднял шторы почти до потолка, заметил появившиеся в окне голову и плечи детектива-констебля Ирвинга. Из-за этого в комнате стало значительно темнее, но человек с пистолетом словно бы не заметил этого, и продолжил:

– Обещайте, что я смогу выйти отсюда через ванную, и дайте мне пять минут. Только и всего – пять минут.

Ирвинг собирался переступить через оконную раму. Флитвуду пришло на ум, что теперь уж все кончено, им удалось одолеть преступника, и теперь он будет тихим, как ягненок. Крепко обняв девушку только потому, что она была юной, испуганной, мягко подтолкнул ее к Бриджесу, повернувшись спиной к человеку с пистолетом и услышав его дрожащий голос:

– Пистолет настоящий, я предупреждал вас, я сказал вам.

Над перилами, на стене, примыкающей к лестнице, находилась репродукция картины Дюрера «Руки молящегося». Ее на миг загородил Бриджес, подойдя, чтобы взять девушку и отвести ее вниз. Это была одна из этих вечных минут, бесконечная и вместе с тем быстрая, словно вспышка молнии. Флитвуд увидел руки молящегося за него, за всех них, когда полицейский, заслонявший их, шагнул вниз по лестнице. За спиной сержанта кто-то тяжелый спрыгнул на пол, хлопнула оконная рама; он услышал, как преступник вскрикнул, и что-то ударило Флитвуда в спину. Произошло все очень медленно и очень быстро. Хлопок донесся словно откуда-то издалека, будто автомобильный выхлоп с автострады. Боль ощущалась только от удара в основание позвоночника.

Падая ничком, он увидел, как неплотно сжатые руки молящегося, руки на гравюре, взлетели вверх, выше его поля зрения. Флитвуд сползал вдоль балясин, хватаясь за них, словно ребенок за прутья кроватки. Он был в полном сознании, и, как ни странно, боли от удара в спину больше не было, чувствовалась только громадная усталость.

Голос, некогда мягкий и тихий, пронзительно закричал:

– Он на это напросился, я говорил ему, я предупреждал его, он не хотел мне верить! Почему он не хотел верить? Он заставил меня это сделать!

Заставил сделать – что? По крайней мере, ничего особенного, подумал Флитвуд и, держась за балясины, попробовал подтянуться. Но сейчас ему казалось, что его тело отяжелело, стало неповоротливым и чужим, прижатым, прибитым или приклеенным к полу. Растекавшаяся по ковру красная жидкость удивила Флитвуда, и он спросил, обращаясь к окружившим его людям:

Глава 2

Всю жизнь, сколько Виктор себя помнил, у него была фобия. Преподаватель в колледже, которому он сдуру упомянул о ней, назвал ее хелонофобией[2] и объяснил, что название это заимствовано из греческого языка. И при каждой возможности отпускал по этому поводу глупые шутки. Например, когда в лекционный зал вошел директорский кот или когда кто-то обсуждал «Алису в Стране чудес». Фобия мучила Виктора так сильно, что он не хотел слышать названия этой твари и даже не мог мысленно назвать ее, видеть ее на картинке в книге, игрушку или украшение в ее форме, каких существовали многие тысячи.

В течение последних десяти с лишним лет он не видел этой твари и не слышал о ней, но иногда она (или кто-то из представителей этого вида) являлась ему во сне. Это никак не проходило и, видимо, никогда не пройдет, но ему казалось, что воспринимает он свою фобию уже не так мучительно, как прежде, так как больше не кричал во сне. Иначе бы Джорджи сказал ему. Даже если он лишь слегка стонал, Джорджи поднимал из-за этого большой шум. Один из этих кошмаров привиделся ему прошлой ночью, последней ночью здесь, но теперь он уже научился будить себя, что и сделал, хныча и протягивая руки к реальности.

Девушка приехала за ним на своей машине. Он сел рядом с ней на переднее сиденье, но почти не смотрел в окно: ему пока что не хотелось видеть мир. Когда они остановились перед светофором, он повернул голову вбок и увидел зоомагазин. Это напомнило ему, что он обречен снова стать жертвой своего страха. В витрине не было ничего особенного, никаких пресмыкающихся, только белый щенок и двое котят, игравших на куче соломы. Но, несмотря на это, его пробрал озноб.

– Виктор, с вами все хорошо? – спросила девушка.

Ехали они в Эктон – не самое любимое им место, но особого выбора ему не дали. Предложили что-то не совсем незнакомое – например, Эктон, Финчли или Голдерс-Грин. Ну, в Голдерс-Грин жилье могло оказаться дороговато. Он сказал, что Эктон его устроит, он там вырос, там умерли его родители, там все еще живет его тетя. Оказалось, что смотреть из машины и видеть знакомое место, то же самое, но изменившееся, все еще существующее, все держащееся, пока его не было здесь десять лет, почти невыносимо мучительно. Этого он не ожидал. Виктор закрыл глаза и не открывал их, пока не почувствовал, что машина сделала поворот и едет в северную сторону. Хэнгер-лейн? Нет, Твайфорд-авеню. Знакомые с детства места. Не собираются ли его поселить на той же улице? Нет, не собирались. Дом миссис Гриффитс на Толлешант-авеню находился тремя-четырьмя улицами западнее. Виктор подумал, что с удовольствием навсегда бы остался сидеть в машине, но все же вылез и встал на тротуаре, чувствуя головокружение.

Девушка шла впереди, Виктор следовал за ней по дорожке. У нее была сумочка с множеством отделений, застегнутых на молнии секций и карманчиков. Из одного такого карманчика она достала кольцо с двумя ключами из золотистого и белого металла. Отперла золотистым ключом дверь. Обернулась с ободряющей улыбкой. Сперва Виктор видел только лестницу. Большая часть холла находилась за ней. Девушка, Джуди Брэтнер, попросившая Виктора с самого начала звать ее просто Джуди, пошла первой по лестнице. Комната находилась на втором этаже, ее дверь открывалась белым ключом. Виктор осмотрелся и с удивлением понял, насколько маленькое это помещение, хотя благодаря Джуди прекрасно знал о цене. Впрочем, платить все равно предстояло не ему. Виктор немного постоял на пороге, переводя взгляд от крохотной раковины и сушилки для посуды в углу на окно с хлопчатобумажной занавеской, а затем к долговязой фигуре Джуди и ее серьезному, доброжелательному лицу.

Занавеска была опущена, и Джуди первым делом подняла ее. В комнату проник застенчивый, робкий солнечный свет. Девушка так и осталась около окна, и теперь в ее взгляде появилась уверенность, словно она лично заставила солнце светить и своими руками создала – возможно, написав его на холсте – вид за окном. Виктор подошел к окну и встал рядом с ней, глядя наружу. Его правое плечо находилось в добрых шести дюймах от ее левого, но все-таки она слегка вздрогнула и чуть отодвинулась вправо. Наверняка неосознанно, реакция была рефлекторной, так как Джуди должна была знать о его прошлом.

Глядя вниз, Виктор не отводил глаз от улицы, где родился и вырос. Сейчас он не мог определить, в каком доме, но точно знал, что в одном из ряда с серыми шиферными крышами, с длинными узкими садами, отделенными друг от друга каштановыми дощатыми заборами. В одном из этих домов он впервые увидел это…

Джуди говорила с сожалением, так, словно ей приходилось для этого прилагать массу усилий:

– Виктор, мы не смогли найти для вас никакой работы. И боюсь, в настоящее время нет никакой перспективы.

Как они говорят! Он знал о безработице, знал, что за последние годы, прожитые им впустую, она выросла, как грозовая туча, и теперь заняла все небо.

– Когда обоснуетесь здесь, вы сможете сами пойти в центр трудоустройства. Конечно, вам придется быть откровенным относительно вашего…

Она стала подыскивать слово, предпочтительно смягченное, из профессиональной лексики.

Джуди словно бы не слышала, хотя ее щеки заметно порозовели.

– Кроме того, – продолжила она, – вам потребуется время, чтобы здесь освоиться. Многое покажется странным – я имею в виду внешне. Но мы об этом уже говорили.

Меньше, чем ожидал Виктор. Другие заключенные перед окончанием срока постепенно приспосабливались к внешнему миру, их выводили на день, отпускали на выходные. Ничего подобного с ним не происходило, и он задавался вопросом, не появились ли новые правила в процедуре освобождения долгосрочников. Газеты попадали в тюрьму ежедневно, их не запрещалось читать, но это были не серьезные газеты, не «солидные», они давали заголовки и фотографии вместо информации. К примеру, после того разговора с начальником тюрьмы в начале срока не было никаких вестей о том полицейском.

Потом, за полгода до освобождения, началась его «программа реабилитации». Виктора предупредили о ней заранее, но она свелась к тому, что Джуди Брэтнер или ее коллега, человек по имени Том Уэлч, приходили поговорить с ним полчаса раз в две недели. Это были волонтеры Службы испытания и воспитательно-исправительного воздействия или чего-то вроде этого. Во всяком случае, они подчеркнуто отказывались называть себя посетителями тюрьмы. Кем они были на самом деле, Виктор так и не выяснил. Джуди и Том были добры к нему и старались помочь, но обращались с ним, будто с тупым, неграмотным мальчишкой. Ему было все равно, потому что он не хотел этого знать. Если они сделают то, что обещали, найдут ему жилье, объяснят, как выхлопотать пособие Министерства здравоохранения и социального обеспечения, то больше ему от них ничего не будет нужно. А сейчас он хотел одного: чтобы Джуди ушла.

– О, чуть не забыла, – сказал она. – Нужно показать вам, где находится ванная.

Ванная находилась в конце коридора, за углом, туда вели вниз шесть ступенек. Маленькая холодная комната была окрашена в зеленый цвет.

– Видите, здесь все, что вам может понадобиться.

Джуди стала объяснять Виктору, как включить обогреватель комнаты: для этого требовались двадцатипенсовые монеты, а нагреватель воды работал от пятидесятипенсовых. Виктор никогда не видел монет по двадцать пенсов. Они были новыми. Ему смутно помнилось, что теперь были еще и фунтовые монеты. Они прошли обратно по коридору. На уровне пояса вдоль стены шла деревянная рейка – насколько Виктор помнил, чтобы спинки стульев не царапали стену. Прямо над ней кто-то написал карандашом на штукатурке: «Дерьмо попало в вентилятор».

– Теперь, Виктор, я оставлю вам этот номер, чтобы вы при необходимости смогли с нами связаться. Хотя, знаете, на всякий случай вот вам два номера. Мы не хотим, чтобы вы чувствовали себя одиноко. Знайте, что есть люди, которые искренне заботятся о вас. Ладно?

– Само собой разумеется, я или Том заглянем сюда через пару дней посмотреть, как у вас дела. Я вам говорила, что телефон-автомат находится на первом этаже за лестницей? Чтобы звонить, вам понадобятся монеты по пять и по десять пенсов. Сейчас у вас есть деньги, так ведь, пока не придет пособие? Боюсь, миссис Гриффитс, владелица этого дома, знает. Мы не могли ей не сказать.

Лицо Джуди мучительно скривилось. Ее работа состояла в перечислении суровых, неприятных истин: нет работы, нет безопасности, комфорта, покоя, будущего, и это начинало отражаться на ее беспокойном, истощенном лице.

– Понимаете, мы обязаны предоставлять им полную информацию, иначе они все выяснят сами. Собственно говоря, мы уже давно имеем дело с миссис Гриффитс.

Что это значит? Что половина жильцов тоже бывшие заключенные? Бывшие преступники?

– Но она здесь не живет, – продолжила Джуди с таким видом, будто сообщала хорошую весть после плохих. Она словно бы перебирала фразы, решая, что сказать напоследок. – Это хороший район, спокойный. Улица тихая, не автострада. Можно вступить в какое-нибудь общество, завести друзей. Поступить на вечерние курсы.

Виктор смотрел через перила, как она спускается по лестнице, пока наконец не закрылась парадная дверь. Подумал, не один ли находится в доме. Его окружала тишина. Через пару секунд ее прервал звук заводимого мотора – Джуди наконец уехала. За этим он уловил урчание дизельного грузовика, вскрик женщины и звонкий смех. Виктор вернулся в свою комнату и закрыл дверь. Джуди или кто-то еще положил на полку рядом с сушилкой буханку хлеба, упаковку маргарина, пастеризованное молоко, мясной фарш, банку консервированных бобов, чай в пакетиках, растворимый кофе и гранулированный сахар. Основные продукты питания английского рабочего класса, каким его видят социальные работники.

Знакомясь с жильем, Виктор осмотрел раковину, краны, маленький цилиндрический водонагреватель. Между раковиной и окном висел треугольный шкаф – просто дверца на подвешенном в углу металлическом каркасе. Там висела какая-то одежда, и, присмотревшись, он понял, что она принадлежала ему в далекие времена до ареста. Все его вещи тогда перешли на хранение к родителям. Теперь они были мертвы: отец ушел первым, мать – всего полгода спустя. Виктору сказали, что его могут временно освободить, чтобы он съездил на похороны, но он отказался. Там он чувствовал бы себя слишком неловко.

Кровать была односпальной, застеленной розовыми нейлоновыми простынями, двумя пестрыми одеялами, изготовленными в третьем (а может, в четвертом или даже пятом) мире, а покрывало видело лучшие времена, когда служило шторой для стеклянной двери. К нему все еще была пришита лента, в которую продевались крючки. Единственный стул был изготовлен из корейского тростника, рядом стоял такой же журнальный столик со стеклянной столешницей. Кто-то из предыдущих жильцов – видимо, какой-то поклонник граффити, пророк несчастья? – загасил о него множество сигарет, почти создав рисунок из серых прожженных точек. На скользком линолеуме, красном с кремовыми прямоугольниками, напоминающими равиоли в томатном соусе, лежали два коврика с зеленым нейлоновым мехом.

Виктор выглянул из окна. Солнце зашло за крыши Западного Эктона – красные, серые, терракотовые под бледно-пепельным небом, в котором большой блестящий самолет летел к аэропорту Хитроу. Ветра не было, и воздух был чист и прозрачен. Вдали виднелась автострада, по ней стальным потоком струились машины. Она проходила позади садов на той улице, где стоял дом его родителей – вернее, дом, который они снимали на протяжении своей семейной жизни. Виктор был рад, что они умерли – не с какой-то традиционной или сентиментальной точки зрения вроде стыда встречи с ними или боязни причинить им боль, а просто потому, что одной заботой стало меньше. Однако он сильно любил мать или так часто твердил это себе, что сам поверил.

Попав в тюрьму, Виктор должен был начать регулярные встречи с психиатром. Судья, произнося приговор, повторил рекомендацию присяжных, что ему следует пройти психиатрическое лечение. Но он так ни разу и не увидел врача – из-за нехватки фондов или нехватки психиатров. Ему всего лишь один раз предложили пройти лечение два года назад, спросив, не хочет ли он вызваться добровольцем для групповой психотерапии в эксперименте, который проводил приходящий социолог. Виктор отказался, и больше разговоров на эту тему не было. Но в те первые дни в тюрьме, ожидая вызова к психиатру, он иногда обдумывал, что скажет этому мужчине или этой женщине, когда придет время. Больше всего он думал о своей фобии, о ее нелепом начале, о панике и неистовом гневе. Он и сам себя спрашивал: почему отпрыску счастливых в браке родителей, принадлежавших к среднему классу, детство которого большей частью было спокойным и вполне счастливым, понадобилось совершать немотивированные, безрассудные нападения на женщин.

Психиатр мог бы найти какие-то ответы. Сам Виктор не мог найти ни одного. Он приходил в гнев, когда думал о своем гневе, в панику и замешательство, когда пытался разобраться в своей панике. Иногда он думал о своих чувствах как о симптомах какой-то инфекции, так как они не могли перейти к нему по наследству, не могли быть вызваны жестоким обращением или небрежением родителей в детстве. В тюрьме большую часть времени, больше всех других эмоций он испытывал жалость к себе.

Однажды его вызвал начальник тюрьмы. Виктор подумал, что, возможно, для сообщения, что больному отцу стало хуже или даже что он умирает. Но отец прожил еще пять лет. Надзиратель привел его в кабинет начальника и сел на стул, специально для него предназначенный. Стул стоял между Виктором и начальником тюрьмы, а последний на всякий случай был защищен большим дубовым столом. Надзиратель расположился на стуле так, как сидят надзиратели и полицейские, когда чего-то опасаются или за кем-то наблюдают: совершенно бессмысленное выражение лица, спина напряжена и выпрямлена, ноги широко расставлены.

– Так, Дженнер, – заявил начальник, – мы подумали, что тебе, возможно, будет интересно узнать о состоянии детектива-сержанта Флитвуда. Я прав?

– Да, сэр, – выдавил Виктор. Что еще мог он сказать? Ему хотелось бы ответить, что его это не интересует. Хотелось бы схватить чернильницу со стола и запустить ею в голову начальнику, увидеть, как чернила капают, словно черная кровь, с его подбородка на безупречно чистый воротник. Но он хотел получить максимальное снижение срока наказания. В те дни он стремился выйти на волю.

– Сержант Флитвуд уже год как находится в больнице Сток-Мандевилл. Это ортопедическая больница, а это, как ты понимаешь, означает, что она специализируется на повреждениях позвоночника и конечностей.

«Ортопедическая» означает совсем другое. Корректировку деформаций. Однако начальник был невежественным мерзавцем и разговаривал со всеми так, словно они были неграмотными тупицами.

– Рад сообщать тебе, что он сделал большие шаги… – Начальник, видимо, понял, что сказал нелепость, сделал паузу и откашлялся. – Разумеется, он не может самостоятельно передвигаться, но есть надежда, что со временем у него получится и это. Он в хорошем настроении и скоро выпишется из больницы, чтобы отправиться домой.

До суда, находясь под арестом, он читал в газетах материалы о сержанте Флитвуде, но никогда не испытывал к нему жалости, лишь презрение и злобу. Если бы этот полицейский был разумнее, он бы не только внимательно его выслушал, но и поверил… Если бы полицейский поверил Дженнеру, когда он сказал, что пистолет настоящий, то был бы сейчас здоров и бодр, вел бы нормальную жизнь и выполнял бы свою работу. Но он не слушал, и Виктор потерял голову. Так всегда бывало в минуты сильного стресса или когда на него давили. Он терял голову, впадал в панику и после ничего уже не соображал. Вот почему было несправедливо обвинять его в попытке убийства и судить за это. Он не собирался не только убивать, но даже калечить Флитвуда. Его опутала паника, словно оголенные электрические провода, они кололи его, доставляли нестерпимую боль, вызывали дрожь во всем теле, и именно они заставили его в конце концов спустить курок. Лишь так он мог описать охватившую его тогда панику: одежда, прошитая электрическими проводами.

В одной из популярных бульварных газет ему попался сентиментальный очерк о Флитвуде. Там говорилось, что его зовут Дэвид, что ему двадцать восемь лет (тот же возраст, что у Виктора) и что он помолвлен с девушкой по имени Диана Уокер. Там была их фотография на празднестве по случаю помолвки. В очерке делался особый упор на тот факт, что Флитвуд должен был жениться на будущей неделе. Он не женился, но его невеста сказала репортеру, что они только ждут, когда Дэвиду станет чуть полегче. Она выйдет за него замуж, как только сможет. Ничего, если он не сможет никогда встать на ноги, она будет очень рада видеть его живым. Вдвоем они будут постоянно побеждать. Главное – быть вместе. О Викторе Дженнере в статье не было ни слова. Конечно, его дело было еще на стадии рассмотрения, так что они и не могли написать о нем ничего из того, что хотели: какое он чудовище и как жаль, что таких людей нельзя публично сечь до полусмерти. Зато много говорилось о том, каким замечательным полицейским был Флитвуд. Судя по заметке, он отличался таким блестящим умом, добротой, несокрушимым мужеством, бескорыстием, силой суждений и дедуктивными способностями, что было удивительно, как он еще не стал старшим суперинтендантом или даже генеральным прокурором.

Виктор видел в нем виновника своего тюремного заключения на четырнадцать лет.

После того разговора с начальником тюрьмы Виктор не слышал больше ни слова о Дэвиде Флитвуде. Газеты он читал не каждый день. Иногда не видел их неделями. Но однажды, два года спустя, прочел заметку о благотворительном концерте в Альберт-Холле, организованном в помощь семьям полицейских, получивших тяжелые ранения. Вел этот концерт Дэвид Флитвуд. Фотографии не было, но в заметке говорилось, что Флитвуд представлял исполнителей, сидя в инвалидном кресле.

Начальник тюрьмы не слишком интересовался тем, что происходило в стенах подотчетного ему учреждения. Среди заключенных пошли слухи о том, что Дженнер делал до того, как выстрелил в полицейского. Кое-кто из заключенных узнал, что он и есть насильник из Кенсел-Райз. Все они питали к насильникам, как и к растлителям малолетних, какую-то высоконравственную ненависть. Считалось допустимым бить пожилых женщин по голове в табачной лавке и запускать руку в кассу, считалось позволительным грабить банки; но изнасилование представляло собой нечто совершенно иное, переходящее все границы.

Теперь Виктор знал по себе, каково быть жертвой. Однажды ночью его изнасиловали четверо заключенных, и Кэл, впоследствии ставший его наставником в цехе конторской мебели, сказал ему, что, может, это научит его больше не совершать того, чем он занимался до ареста. В крови, все еще чувствуя боль, но на сей раз без паники, Виктор уставился на Кэла холодным взглядом и, хотя лицо его было в слезах, сумел сдержанно улыбнуться. Он смотрел и улыбался такому неописуемому непониманию человеческой природы и жизни, такому незнанию людей.

Можно ли так научить человека больше не совершать насилия? Виктор не знал. Взгляд его, пока он думал о прошлом, был гипнотически прикован к крыше дома, где, как ему казалось, он жил в детстве, к красному пятну среди других таких же красных и серых пятен, белизны улиц и зелени садов. Он встряхнулся и часто заморгал, чтобы скинуть с себя так внезапно захватившее его оцепенение.

Шел апрель. Часы перевели на летнее время три недели назад, дни были долгими, светлыми. Прямо под окном был небольшой палисадник, сарай, четыре мусорных ящика и, как ни странно, картотечный шкаф цвета ржавчины. В тюрьме Виктор работал в цехе конторской мебели: делал такие картотечные шкафы, стойки для фотокопий, вращающиеся стулья. Разумеется, этот шкаф не мог быть сделан его руками: изготовленные заключенными вещи запрещалось продавать широкой публике. Сад миссис Гриффитс был не из тех, где отдыхают или, наоборот, работают, – обычно в них забегают выбросить мусор или взять ведерко угля. Из окна было видно несколько захламленных задних дворов и ухоженных садов, но в основном панорама состояла из крыш и глухих стен. Виктор подумал, не нарочно ли Джуди и Том поселили его здесь, чтобы он, глядя из окна, не видел идущих людей.

В своем ли он уме, если думает так, приписывает такую осторожность другим? Он начнет видеть женщин, как только выйдет на улицу. Женщины составляют половину человечества. Джуди и Том могут не знать, сказал он себе, Джуди могла вздрогнуть и отстраниться от него совсем по другой причине.

В конце концов, срок он получил не за изнасилование, а за попытку убийства.

Глава 3

В ту первую ночь Виктор Дженнер лежал в постели, перебирая в уме все, что нужно сделать. Он не смог заставить себя выйти из дома, потому что, как только открыл дверь и ступил на лестничную площадку, услышал внизу голоса и девичий смех. Электрический костюм начал облегать его туловище, руки и ноги, охватывать шею и стискивать горло, покалывать щиколотки и запястья, сдавливать грудь. Он отступил в комнату, ловя ртом воздух. Закрыл одеялом голову и верхнюю часть тела и пролежал на кровати около получаса. Потом встал, приготовил себе чай и положил на хлеб консервированных бобов, делая сильные, глубокие вдохи, чтобы успокоиться. Ему понадобилось сознательное усилие воли и громадная сосредоточенность, чтобы заставить себя думать о практических делах. В конце концов, когда стемнело, Виктор опустил штору, включил верхний свет, настольную лампу и, забравшись в постель, наконец сумел заставить себя привести мысли в относительный порядок. Первым делом пособие, потом встать на учет у врача, пойти в банк и выяснить относительно денег. Затем позвонить тете в Ганнерсбери. Потом пойти в центр по трудоустройству.

На воле, пока его не было, произошли большие перемены. Первые признаки этого он заметил по дороге в эту квартиру. Он полагал, что Лондон окажется грязнее, люди будут беднее, а главное, все вокруг внезапно оказалось гораздо больше, чем ему представлялось. Дженнер никого не знал, у него не было друзей, он был совершенно один. В памяти всплыло, как он хвастал в прежние дни, что не знает, что такое одиночество. Тогда ему нравилось собственное общество, но теперь он был в этом не так уверен. Сейчас Виктор стал сомневаться даже в том, что имел в виду под собственным обществом.

Виктор так долго находился в общей камере, в здании, где полно людей, что теперь боялся оставаться один. Но в конце концов ему удалось заснуть. Он всегда видел много сновидений в тюрьме, особенно о прошлой жизни и домах и, естественно, о твари из своей фобии, но ему ни разу не снился дом с адресом Солент-гарденз, 62, в Кенсел-Райз. Теперь, больше десяти лет спустя, он его увидел. Он снова находился в этой спальне, как загнанное в угол животное, и охотники заходили со всех сторон. Девушка не годилась в заложницы: он мог только убить ее, а что было делать потом? В этом месте Виктор понял, что видит сон, потому что в действительности все было не совсем так. И подумал, что нужно немедленно открыть глаза, пока сон не перерос в кошмар.

Дэвид Флитвуд открыл дверь и вошел – только это был не Флитвуд, это был он сам, похожий, как отражение в зеркале. Виктор услышал, как он кричит Флитвуду, чтобы он прислал настоящего полицейского, а не кого-то переодетого, и тот, словно поняв, начал преображаться на его глазах, становиться выше, тоньше, бледнее. Позади него на стене находилась картина, нарисованный или выгравированный контур. Дженнер не мог понять, что там изображено, но заранее опасался этого знания.

– Я вижу сон, – сказал Виктор, закрыл глаза и открыл их снова, собираясь проснуться, но сновидение отказывалось его отпускать.

– Это настоящий пистолет, – сказал он Флитвуду. – Я взял его у дяди, он был старшим офицером в немецкой армии. Напрасно вы не верите мне.

– Да верю я вам, – ответил Флитвуд, и тут Виктор понял, что скверной части сна не будет. – У вас есть десять минут, чтобы уйти. Я не смотрю на вас, понятно? Я смотрю на эту картину.

Флитвуд повернулся к нему спиной и, прислонясь к перилам, стал смотреть на картину. Изображено там было вовсе не то, что представлялось Виктору. Это были руки молящегося. Держа девушку за талию, Дженнер прошел мимо полицейского в ванную; только когда они вошли туда, это оказалась не ванная, а дом его тети Мюриель в Ганнерсбери, там были его мать и отец, его тетя и дядя, они пили чай. Увидев девушку, мать поднялась и сказала: «Привет, Полин, ты здесь лишняя».

Виктор проснулся. Комнату заливал солнечный свет. Он стал думать о своем сновидении. Многие ли вынуждены видеть во сне события десятилетней давности, умерших или исчезнувших людей, потому что за это время не узнали никого нового? Само собой, незнание обоюдно. Он не знал их – а они не знали его. Однако это быстро изменится. Изменится скоро, если он встанет на учет у врача, познакомится с другими жильцами и последует совету Джуди поступить на вечерние курсы.

Ему придется рассказать всем, с кем станет знакомиться, кто он и где провел последние десять лет. Или же искусно лгать. Изменить для начала имя, говорить, что болел или жил за границей. В таком случае нужно начинать сразу. Не оставаться в доме дольше, чем необходимо. Первым делом нужно выйти наружу. Так человек, попавший в автокатастрофу, понимает, что нужно как можно скорее сесть за руль, иначе уже никогда не соберется с духом. Виктор понимал, что должен бывать на улице, среди людей. Досадно, что он ехал сюда в машине Джуди. Все казалось очень важным, изменившимся, нереальным. И неизвестно, как воспринималось бы все, будь он на своих двоих, без этой крепкой, защищающей его капсулы из стекла и металла. Но он должен выйти, этим же утром.

Виктор Дженнер ждал, лежа в постели, пока не утихли все звуки. Прошлой ночью он рассчитал, что в доме заняты еще четыре комнаты, и когда парадная дверь хлопнула четыре раза, встал. Разумеется, в доме могли быть еще люди, неработающие жены или старики, но на этот риск пришлось пойти. По пути в ванную и обратно он никого не встретил. Надел одежду, принадлежавшую ему до ареста, серые шерстяные брюки и вельветовый пиджак. Брюки были тесны, пришлось ослабить ремень – в тюрьме он потолстел, наверняка из-за тяжелой пищи.

Выйти оказалось нелегко. Виктор возвращался дважды, первый раз из-за опасения, что не закрыл окно, второй – уже от подножия лестницы, – потому что подумал, что может быть холодно и нужен свитер. Большая, солнечная, ветреная, жуткая улица приняла его, как ледяная вода неподготовленного ныряльщика. Он тяжело дышал, жадно, с трудом хватая воздух. Ему пришлось немного постоять, держась за воротный столб. Вероятно, то была агорафобия[3], которой страдала тетя Мюриель. Во всяком случае, мать говорила ему, что она в течение пяти лет не выходила из дома. Если она чувствовала себя так, он мог это понять.

Вскоре Виктор заставил себя медленно двигаться по улице в сторону Эктон-Хай-стрит. Путь пролегал мимо дома, где он провел детство. Каждый шаг доставался ему с большим трудом, ему казалось, что за ним следят. Преодолевая страх, поймал себя на том, что каждые несколько секунд резко оборачивается, но за его спиной никого не было. Ему пришло в голову, что машин стало слишком много: они стояли повсюду, их было вдвое-втрое больше, чем десять лет назад. Какая-то женщина, выходя из дома, сильно хлопнула парадной дверью. От этого звука Виктор подскочил и едва не вскрикнул. У ворот дома, где жили родители, остановился и посмотрел на него.

Мать не была особенно ревностной или хотя бы заботливой домохозяйкой, и снаружи дом выглядел неказисто. На всех окнах шторы были с разными и не особенно привлекательными рисунками. Теперь каждое окно было украшено белоснежным тюлем, прозрачные оборки образовывали петли, как нижняя юбка девушки. Когда ему на ум пришло это сравнение, Виктор ощутил одышку и какую-то стесненность. Девушки не носили нижних юбок, так ведь? Разве что резко изменилась мода. Дженнер слегка расслабился, вспомнив, что у матери была именно такая нижняя юбка, белая, с оборками, накрахмаленная, в середине пятидесятых годов, когда такие вещи были в моде.

Штукатурка дома была белой, как глазурь на рождественском торте, деревянные балки были выкрашены в изумрудно-зеленый цвет. По обе стороны парадной двери стояли бело-зеленые кадки с небольшими кипарисами. Виктору пришло в голову, что дом его детства стал таким ухоженным потому, что сейчас жильцы владели им. Когда дом принадлежит тебе, то его внешнему виду уделяешь куда больше внимания. Изначально этот дом снимала его бабушка со стороны матери, и родители, когда поженились, стали жить вместе с ней. Это было сразу после Второй мировой войны. Бабушка умерла за несколько месяцев до рождения Виктора, а родители продолжали снимать дом: арендная плата было очень низкой, а нехватка жилья – очень острой. Мать была счастливицей: ей повезло влюбиться, выйти замуж за любимого мужчину и сохранить свои чувства в течение тридцати пяти лет совместной жизни. Виктор никогда не был влюблен и не мог представить себе, что это такое. Мать умерла всего в пятьдесят семь лет. Отец, старшее ее на десять лет, умер первым. Через пять лет после того, как Виктор попал в тюрьму, с ним случился удар, и он мог передвигаться только в кресле-каталке. Катясь однажды летним утром по тротуару – может быть, на этом самом участке, подумал Виктор, между воротами и углом, – он перевернулся и погиб, наткнувшись креслом-каталкой на кирпичную стену. Причиной смерти стал тяжелый сердечный приступ. От чего умерла мать, Виктор не знал, хотя в свидетельстве о смерти, которое ему показали, причиной было названо коронарное заболевание. Это удивило его, потому что мать была сильной женщиной. Но, может, это было не так уж удивительно, поскольку муж был всей ее жизнью, центром и сущностью ее существования. Виктор иногда пытался представить, как жилось матери в одиночестве, но не мог вообразить ее без отца.

Виктор с раннего детства привык к обществу экспрессивных людей. Мать была молодой, хорошенькой, отец постоянно касался ее, обнимал, целовал. Он никогда не видел, чтобы его родители пользовались стульями, – они сидели только на диване, держась за руки. Погружаясь в прошлое (он вспоминал его, репетируя, что говорить психиатру), Виктор не мог представить родителей поодиночке или вспомнить времена, когда был наедине с матерью, хотя такие случаи наверняка бывали, например, после школы, до возвращения отца с работы. Насколько он помнил, они никогда не ссорились. Были добрыми, любящими родителями, и если мать всегда оказывала предпочтение мужу перед сыном – первым подавала ему еду за столом, приберегала для него лакомые кусочки в голодное послевоенное время, – Виктор сказал бы психиатру, что ничего иного не ожидал, так как отец был старше, больше, сильнее его.

Друзей у родителей было мало, и почти единственными гостями в доме были родственники. Родители были друг для друга всем, спаянными в некоем исключительном сочетании дружбы, преданности и секса. Мать Виктора отвечала на все его вопросы о сексе смело и подробно. Поэтому к пяти годам он знал, откуда берутся дети, знал, что родители продолжают делать то, от чего появляются дети; мужчина вводит свой член в лоно женщины, даже если они не хотят детей, потому что это хорошо, и, по словам отца, мужчины и женщины для того и существуют. Отец чертил для него схемы – собственно, даже не чертил, калькировал с книги, что слегка разочаровывало Виктора, – и отвечал на вопросы, на которые мать не могла или не хотела ответить, например, что такое поллюции и как ощущается желание делать то, от чего появляются (или не появляются) дети.

Однако, несмотря на это, Виктор никогда не связывал секс с родителями. Однажды в шестилетнем возрасте он встал, чтобы пойти в туалет, и, когда проходил мимо двери их спальни, услышал стоны матери: «Не надо, не надо! О, нет, нет, нет!», а потом она низко завыла, словно животное. Но ведь перед тем, как лечь в постель, мать выглядела такой счастливой! У него в ушах все продолжал звучать этот вой, а он вспоминал ее негромкие серебристые смешки, уклончивую улыбку отца, руку, гладящую его затылок. Виктор совершенно не боялся родителей, но боялся войти в эту комнату. И все-таки, собравшись с духом, подергал ручку двери. Дверь была заперта.

Наутро, проснувшись, Виктор первым делом услышал пение матери. Она напевала популярную песенку того времени: «Песочный человечек, принеси мне сновиденье»[4]. Там была такая строка: «Скажи, что мои одинокие ночи уже позади». Она вошла в спальню сына, все еще смеясь каким-то словам отца, поцеловала сына, сказала, что день замечательный, и отдернула шторы, чтобы впустить солнечный свет. Поэтому он понял, что у нее все хорошо и ей было не больно, а радостно. Даже подумал, не приснилось ли ему то, что он слышал, не принес ли Песочный человечек ему это сновиденье, как в песне. Эта история до сих пор озадачивала его. Разумеется, он больше никогда не подслушивал у той двери и крайне изумился, когда больше двадцати с лишним лет услышал, как отец кому-то рассказывал, каким несносным он был в раннем детстве – отец назвал его «язвой»: вечно бродил ночами по дому, и однажды его нашли крепко спящим на пороге их спальни.

Ночью перед своим седьмым днем рождения он видел, как они этим занимаются. Впоследствии прочел в каком-то журнале – возможно, в «Ридерз дайджест», – что у психиатров это называется «первосцена», а в другой статье, что семь лет считаются началом возраста разума, то есть ты уже понимаешь, что делаешь, и несешь за это ответственность. То была ночь перед его днем рождения. Он знал, что родители купили ему подарок, где-то спрятали, и бессовестно искал его. То же самое было в сочельник. Он пошел искать подарки и думал, что они об этом догадываются и слегка наслаждаются его любопытством, подыгрывают ему и прячут подарки в неожиданных местах.

Виктору хотелось кошку или собаку, но он сомневался, что их получит. В крайнем случае надеялся на кролика. Ему туманно обещали «зверушку». Он поднялся с кровати в половине девятого, потому что никак не мог заснуть, и спустился вниз искать подарок. Телевидения тогда не было, а если и было, у них не было телевизора. Родители по вечерам включали радио. Из гостиной доносилась негромкая музыка. Он очень тихо открыл дверь, чтобы проверить, достаточно ли они заняты, чтобы не заметить, что он не спит. Заняты они были достаточно. Отец в рубашке, но без брюк, поднимался и опускался на матери, лежавшей на диване, застланном коричневым бархатом, задрав ей юбку и расстегнув блузку.

Мальчик завороженно остановился в дверях. Сперва его поразили издаваемые звуки, какое-то сосущее чавканье, пыхтенье отца, протяжные вздохи и отрывистые вскрики матери. Но потом он не смог отвести глаз от их движений – метания матери из стороны в сторону, подскакивания и опускания отца. И в этот момент он понял, что не смог бы их побеспокоить. Годы спустя, когда Виктор думал об этом, он пришел к выводу, что даже выстрел из дробовика не отвлек бы его родителей от этого странного занятия.

Тогда он повернулся и вышел. В кухню. Ему хотелось конфет или печенья, хотя это и запрещалось после того, как он почистил зубы. Но, несмотря на это, ему было необходимо съесть чего-нибудь сладкого для утешения. У них был маленький холодильник, но сладостей в нем не держали. Кладовая представляла собой большой встроенный шкаф с каменным полом, с окошком на двери, затянутым проволочной сеткой, и пустотелым кирпичом снаружи. Дотянуться до дверной ручки Виктор еще не мог, но дверь была закрыта неплотно. Виктор взялся за край и открыл ее.

Громадный панцирь. Голова с пустыми и безжизненными глазами, к тому же чудище перебирало толстыми уродливыми лапами. И все это прямо перед лицом мальчика. Виктор закричал. Закрыл лицо, глаза, уши и с криком стал кататься по полу. Отец и мать прекратили свое занятие, потому что услышали его, и прибежали, на ходу застегивая одежду. Мать подняла Виктора на руки и раз за разом задавала всего один вопрос: почему? Немного погодя он понял, что с ним произошло, и принял объяснения. Это был рождественский подарок, оставленный на ночь в ящике на полу кладовой, но мальчик не заметил ни ящика, ни соломы, ни проволочной сетки. Только черепаху. Разумеется, ее отдали Макферсонам, которые жили дальше по улице.

Вон он, дом Макферсонов, пятый от этого. Может быть, они еще живы, однако эта тварь, которую он мысленно назвал по имени только один раз, и даже сейчас боялся произнести это слово, наверняка сдохла. Возможно, миссис Макферсон сейчас наблюдает за ним из окна. Что мать сказала о нем соседям? Скрыть она никак не могла. Несколько дней газеты много писали о его преступлениях, потом все повторилось опять, когда начался суд. Дженнеру стало любопытно, очень ли ее это беспокоило. В конце концов, это его, не отца, отняли у нее и посадили в тюрьму.

Виктор прислонился к створкам ворот. Позади них, за боковой калиткой, был мощеный солнечный дворик, где мать выращивала помидоры в горшках, и одно из окон или в данном случае решетка, открывающаяся на дворик из кладовой, где эта… тварь находилась в ящике за проволочной сеткой. Ему впервые пришло на ум, что только очень неаккуратная хозяйка могла бы поместить на ночь в кладовую такое чудище, и почему-то вздрогнул. Не открой он тогда дверь в кладовку, вполне вероятно, его жизнь сложилась бы по-другому, хотя это и сомнительно.

Виктор бросил прощальный взгляд на дом. Он, собственно, и не жил там после того, как окончил школу и поступил в политехнический институт. Жаль, что родители не купили дом. Тогда бы он сейчас мог получать… Какую сумму теперь приносит такой дом? Двенадцать тысяч фунтов? Пятнадцать? Виктор поразился тому, что увидел в окне агента по продаже недвижимости, когда наконец, чувствуя, как его уверенность постепенно нарастает, дошел до Эктон-Хай-стрит.

Сорок тысяч фунтов за такой дом! Сколько тогда будет стоить проезд на автобусе? А если он захочет взять такси? Ему вспомнился анекдот, ходивший до того, как он попал в тюрьму и инфляция начала снижаться. Он услышал его от Алана, у которого работал.

«Жил-был человек, решивший воспользоваться инфляцией. Он велел усыпить себя и заморозить на двадцать лет. Проснувшись, он прежде всего увидел письмо годовой давности от своего биржевого маклера, где сообщалось, что его инвестиции достигли миллиона фунтов. Пошел к телефону-автомату, чтобы позвонить маклеру, и, когда нащупывал в кармане монеты, прочел инструкцию пользования телефоном, где говорилось: наберите нужный номер и, услышав гудок, опустите в автомат девять миллионов фунтов…»

Не апатия и не страх мешали Виктору Дженнеру заняться чем-то еще, кроме получения выплат по социальному обеспечению. Ему все больше и больше не хотелось укореняться здесь, в Эктоне. За неделю на свободе он сумел избегать контакта с другими жильцами дома и не видел ни домовладелицы, ни ее агента. Квартплату она получала напрямую, минуя его. Очевидно, в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения полагали – и не зря, – что если выдавать квартирные деньги бывшему арестанту, то тот будет тратить их по собственному усмотрению. А встать на учет у врача он еще успеет, когда заболеет.

Ежедневное чтение газет и журналов давало Виктору представление о нынешних нравах и манере говорить. Появилось выражение «настраиваться», которого он не слышал раньше. Пока Дженнер настраивался, чтобы пойти в банк и узнать, сколько денег у него на счете, или пытался настроиться, твердя себе, что, разговаривая там с управляющим или с кем-то другим, не будет бояться, произошло нечто, заставившее его выйти из дома. Он провел почти неделю в этой комнате, когда ему буквально навязали встречу с совершенно незнакомым ему человеком. Утром в десять часов раздался стук в дверь, и когда он открыл, сам не свой от беспокойства, то обнаружил перед собой женщину, объявившую, что ее зовут Норин и она пришла убраться в комнате.

– Убирать комнату не нужно, – возразил он. – Она не нуждается в уборке. Мне не по карману за это платить.

За последнюю неделю Виктор ни с кем не общался, даже с собой, поэтому звук собственного голоса показался ему слишком холодным и отстраненным. Норин, видимо, не замечала таких тонкостей. Она вошла, толкая перед собой пылесос.

– О деньгах уже позаботились, – сообщила она, – уборка входит в вашу квартплату. – Женщина посмотрела по сторонам: – Не нуждается! Вот и верь вам.

Норин принялась за работу с бурной энергичностью, отодвинула кровать от стены, убрала тростниковый стул, стол и половики на середину комнаты, заранее включив пылесос, словно ему требовалось прогреться. Уборщица была невысокой, довольно хорошенькой, лет тридцати пяти, с длинными, вьющимися немытыми волосами. Тело ее было довольно полным и не слишком складным, однако ноги были стройными, с изящными лодыжками. На ней была черная юбка, розовато-лиловая рубашка и сандалии. Неожиданно Виктор ощутил необычайно сильный прилив возбуждения.

Он потихоньку отошел и встал между шкафом и раковиной. Электрический костюм, вызывающий панику, начал постепенно захватывать его тело. В прошедшую неделю он был доволен тем, что ничего не ощущал. Почему сейчас его охватило это желание? Эта Норин не так уж привлекательна, и от нее несет потом. Не так уж молода. Может, причина в том, что он здесь, в своем жилище, чувствует себя в безопасности, хотя на улице почти всегда скован страхом и неуверенностью? Ему хотелось заскулить, заблеять, как животное. Хотелось пронзительно закричать.

– Если вам нужно куда-нибудь идти, меня ждать необязательно. Тогда не будете путаться у меня под ногами. Уборку я обычно заканчиваю за полчаса.

Виктор надел пиджак и тихонько прошел мимо нее, опираясь ладонями о стены. Значит, годы тюрьмы не убили желания. А разве он думал, что убьют? За дверью, на лестничной площадке, он упал на колени и прижался лбом к полу. Закачался взад-вперед. Пылесос за дверью выл, рычал, икал. Виктор ударился лбом о пол. С трудом поднялся на ноги и, шатаясь, стал спускаться по лестнице. Комната его была захвачена, и спрятаться ему было негде. Ему вспомнилась строка, которую он прочел где-то давным-давно. Наверняка она ему встретилась в том смешанном литературно-социолого-экономическом курсе в политехническом институте. «Мой ад везде, и я навеки в нем»[5]. Виктор понятия не имел, кто это сказал, но вокруг него был ад, и он находился в нем по самое горло.

Деньги, оставленные ему родителями, лежали на депозитном счете в местном отделении «Ллойдз-банка». Изначально там было около тысячи фунтов, но из этой суммы вычли стоимость похорон его матери и плату за вывоз мебели. Виктор заставил себя идти в банк, скрипя зубами и держа руки в карманах. Часть пути он шел почти вслепую, прикрыв глаза и так склонив голову, что видел только тротуар.

В банке все оказалось очень просто, и Дженнер недоумевал, что мешало ему появиться здесь раньше. Он назвал свою фамилию. Банковскому служащему она была неизвестна, но даже хотя Виктор не смог назвать номер счета, проблем не возникло. Теперь все такие данные находили в компьютере. Виктор, едва знавший, что такое компьютер, почувствовал себя невежественным и благоговеющим.

На его счете лежало лишь чуть больше трехсот фунтов. Сложенную пополам полоску бумаги ему передали через маленький желоб под решеткой. В банках стали гораздо больше заботиться о безопасности, чем десять лет назад. Виктор вспомнил, что Кэл отбывал срок за ограбление банка. Джорджи поставил под дуло начальника какого-то почтового отделения в Херефордшире, а его сообщник тем временем завладел двумя сотнями пенсий по старости. Триста фунтов – и это включая накопившиеся за пять или шесть лет проценты.

Пользоваться телефоном, находившимся на стене за лестницей, Виктор не хотел. Его могли подслушать. Никогда не знаешь, есть ли кто в доме или нет. Возле центра трудоустройства стояли две телефонные будки, обе были свободны. Виктор посмотрел, какие предлагались вакансии. Их было больше, чем говорила Джуди, однако наверняка, когда он подаст заявление, окажется, что либо места заняты, либо работа не та, что казалась. Одно объявление могло даже его устроить: «Требуются квалифицированные и малоквалифицированные металлисты и столяры для работы в цехе конторской мебели». У Алана он работал водителем в автомобильной компании. Дженнер уверенно управлялся с любыми машинами, умел делать картотечные шкафы, но что сказать, когда его спросят о прошлом опыте?

Виктор открыл дверь одной из телефонных будок. Справочников там не было, и когда он попытался позвонить, оказалось, что телефон не работает. В другой будке срезанная трубка лежала в металлической коробке для справочников. Виктор не мог этого понять. Должно быть, лицо его выражало недоумение, потому что, когда он вышел из будки, проходившая мимо женщина сказала:

– У нас тута, голубчик, вандалы похулюганили. Уж пару недель как.

Виктор нашел возмутительным, что такое варварство сходит людям с рук. Он собирался позвонить тете, но теперь подумал – зачем? Когда бы он ни приехал, она будет дома. Она никогда не выходит. Возможно, Норин уже закончила наводить чистоту на испещренный равиоли линолеум, но вполне могла все еще находиться в доме. Он не хотел возвращаться, пока она там.

Виктор пошел по Ганнерсбери-авеню – сесть в автобус ему не хватило духа. Мимо него проносился по пути в Хитроу густой, будто в часы пик, поток машин, хотя было только одиннадцать утра. Он подумал, каково было бы попытаться вести машину спустя десять лет. Этот район мать называла «аристократическим», но Виктор всегда считал его вычурным: нагромождение больших домов неотюдоровской застройки, кирпичные стены, украшенные деревянными балками, освинцованные окна с витражными стеклами. Быть может, район был бы не так уж плох, окажись он попросторнее, выдели строители каждому дому хотя бы по пол-акра земли, но вместо этого они стояли очень тесно. Почти все палисадники были украшены альпийскими горками, между ними поднимались дорожки к парадным дверям. Дом его тети был угловым, с дубовой, обитой гвоздями на средневековый манер парадной дверью и с увитым плющом гранитным валуном, поддерживающим крыльцо.

Мюриель Фарадей вышла замуж поздно. Она была старше его матери, но когда вступила в брак, Виктору шел уже семнадцатый год. Он помнил, как ходил на свадебный прием, потому что только что пришли результаты школьных выпускных экзаменов. Отец рассказывал всем, что его сын получил отличные оценки, и это смущало Виктора. Бракосочетание состоялось в каком-то отделе записи актов гражданского состояния. Мюриель была на высоких каблуках, в большой шляпе, поэтому выглядела громадной рядом с сутулым пожилым мужем. Сидни Фарадей был владельцем трех процветающих зеленных магазинов, вдовцом, имеющим взрослых детей. Мать рассказала Виктору, что Мюриель поставила мужу условие: если она согласится за него выйти, то не должно быть и речи о том, чтобы ей пришлось работать в одном из магазинов, даже если потребуется срочная помощь в экстренной ситуации.

Виктор и его родители никак не выиграли от удачного замужества Мюриел, хотя мать питала большие надежды на фрукты не в сезон и скидки на молодую картошку. «Хотя бы корзинку клубники», – не раз вздыхала она. Вручать такие подарки было бы трудно, потому что мать приглашала гостей или принимала приглашения очень редко, а у тети вскоре после бракосочетания развилась фобия, заключавшаяся в боязни выходить из дома. Виктор всего трижды бывал у дяди с тетей: два раза на Рождество и еще раз по какому-то случаю.

Перед тем как подняться по ступенькам к парадной двери, Виктор спустился по крутому пандусу к гаражу. Гараж был деревянно-кирпичным, с маленькими ромбовидными окнами, как в сельском коттедже на календаре. Виктор посмотрел в одно из окошек и увидел сваленную мебель, покрытую портьерами его матери. Поверх портьер были рассыпаны вещи из его родного дома – чашки, тарелки, вазы, пепельницы, пресс-папье и подсвечники. Там, где одна портьера съехала, он увидел изголовье кровати родителей, старый простеганный золотистый атлас, с которого свисала длинная, толстая паутина.

К парадной двери вела неровная бетонная лестница. Ее окружали искусственные нагромождения камня, покрытые ползучими растениями, отчасти заслоненные веерообразными ветвями можжевеловых кустов. Насколько Виктор помнил это место – с того времени, как Мюриель вышла замуж за Сидни и переселилась сюда, – мрачную суровость этих обрывов смягчали садовые статуи: лягушка, кролик, сова с нарисованными желтыми глазами и черепаха. К счастью для Виктора, она меньше всех бросалась в глаза: камень, на котором она стояла, находился ближе остальных к живой изгороди и был наполовину закрыт можжевельником. Бросив на черепаху беглый взгляд, ее можно было принять за камень. Виктор, разумеется, не приближался к статуе, видя ее лишь краем глаза. Теперь он заметил лишь то, что она по-прежнему там, не больше и не меньше закрытая, чем в прошлый раз, когда он был здесь больше десяти лет назад. Либо можжевельник не вырастал, либо его специально подстригали до этого уровня.

Парадная дверь выглядела так, словно не открывалась месяцами или будто представляла собой вход в какую-то крепость, и на его звонок, для чего требовалось потянуть витой металлический прутик, выйдет привратник в кольчуге, с дубинкой в руке. Виктор заколебался. Мебель была ему не нужна, ее было некуда ставить, и даже будь у него пустой дом, требующий новой обстановки, он бы предпочел все, что угодно, но не эти вещи, в которых каким-то образом окаменели воспоминания, терзания и стыд. Но Виктор пришел не за этим. Пожалуй, он появился тут ради того, чтобы увидеть Мюриель, единственную оставшуюся в живых родственницу, единственное оставшееся звено цепи из плоти и крови, связывающей его с прошлым.

Возможно, она умерла. В тюрьме не потрудились бы сообщить ему об этом. Возможно, прикована болезнью к кровати. Дом выглядел нежилым. Но это впечатление создавалось и в тот далекий рождественский день, когда он пришел сюда с родителями; на входной двери не было ни гирлянды, ни открытки. Виктор взялся за металлический прутик и позвонил.

Все окна соседних домов отливали черным антрацитовым блеском, но в доме тети они казались подернутыми серой дымкой, пыльным налетом: на них многие годы лил дождь, а потом снова садилась пыль. Виктор позвонил снова. На сей раз что-то сдвинулось в полной безжизненной тишине дома. Сам не понимая отчего, – он ведь просто звонил своей старой тете, с которой не было связано ничего значительного, – Виктор ощутил легкий страх, электрическую дрожь в плечах и в пояснице. Втянул живот, расправил плечи и сделал глубокий вдох.

Дверь медленно приоткрылась, кто-то внутри дома это делал очень медленно и осторожно – на дюйм, на шесть дюймов, на фут. На Виктора уставилось подергивающееся старческое лицо, смахивающее на мышиное. Тетя так постарела, что он не узнал бы ее в том почти невозможном случае, если б они встретились в каком-нибудь другом месте. Дженнер не мог отвести от хозяйки дома напряженного взгляда, и с каждым мгновением ему казалось, будто кто-то невидимый сжимает его горло. Раньше она была громадной, с большим белым отечным лицом, напоминавшим ему замысловатый торт в витрине кондитерской, покрытый сахарной пудрой, с вишнями и марципанами, окруженный золотистыми украшениями. Теперь этот торт будто выбросили в мусорную корзину: на месте глазури появились пыль и паутина, похожий на плесень налет покрыл пористые щеки. Полное тело, раньше туго затянутое корсетом, стало дебелым и сгорбленным. Мюриель носила розовую сетку на редких седых волосах, некогда обесцвеченных пергидролем. На ней были грязно-синие шерстяной халат и домашние туфли.

Виктор не знал, что сказать. Сглотнул. Он ждал, чтобы она заговорила первой, но потом понял, что она не узнает его.

Мюриель отступила назад и вскинула руку ко рту. Он вошел и закрыл за собой дверь. Она спросила хриплым шепотом:

У него возникло желание убить ее; он представил себе, как это делает. А потом понял, что она боится.

– Не слышала о сокращении срока за хорошее поведение?

Старуха испуганно уставилась на него. Смерила взглядом, держась за лицо похожими на птичьи когти пальцами. Издала тонкий, нервозный смешок.

– Хорошее поведение! – сказала она. – Надо же – хорошее поведение.

Виктор помнил с давних времен, где находится гостиная. Распахнул дверь и вошел. Тетя, шаркая, последовала за ним.

Он пропустил эти слова мимо ушей. Гостиная была полна газет и журналов. У стены напротив камина высились от пола до потолка четыре журнальные стопки. Казалось, Мюриель перестала их складывать только потому, что они достигли потолка. В проеме эркера были аккуратно сложены газеты – широкоформатные слева, малоформатные справа, на высоту около четырех футов. Еще журналы занимали место между обеденным столом и полом, три книжных шкафа, ниши по обе стороны камина, даже диван и одно из кресел. От журналов было свободно только небольшое пространство посреди ковра да еще кресло с наброшенным на него одеялом, в котором его тетя, очевидно, сидела перед телевизором.

И она никогда не бывала на улице! Как никогда не выходившая старуха собрала такое множество бумаги? Если ничего не выбрасывать, подумал Виктор, если получать, к примеру, одну ежедневную газету, два еженедельника, два или три ежемесячника и ничего не выбрасывать… Всегда ли она была такой? Виктор не мог вспомнить. Он повернулся к ней:

Ему пришло в голову, что, возможно, она сейчас заговорит о том, какой была щедрой, во что обошлось бы ему хранение мебели, и все такое. Но Мюриель только бросила:

– Он снаружи, – проговорила она, словно у кого-то гаражи находились посреди дома. – Можешь пройти через кухню и черный ход. Я дам тебе ключи.

Она зашаркала по дому, Виктор последовал за ней. Муж ее был богатым, и дом был большим, с дорогой зачехленной мебелью тридцатых годов. В столовой тоже было много журналов, сложенных такими же похожими на колонны стопками. В доме никто не убирался несколько лет, но там неоткуда было взяться и грязи. Повсюду лежала мягкая, светлая пыль, она была даже в застоявшемся сером воздухе. Кухня выглядела так, словно ею давно никто не пользовался. Старуха открыла ящик стола и достала связку ключей. Она бережно хранила его собственность: гаражная дверь открывалась тремя ключами. Неплохая старушка, подумал Виктор. Неудивительно, что она поначалу испугалась, узнав, кто он такой. Дженнер всегда считал ее злобной и придирчивой, но теперь он понял, что его тетя была лишь слегка тронутой. В состарившемся лице он заметил неуловимое сходство со своей матерью, что было странно, потому что мать была красивой, но эта похожесть просматривалась глубоко в глазах, в форме ноздрей и очертании висков. Из-за этого Виктор почувствовал себя странно слабым. Ему стало едва ли не хуже, чем при сообщении о смерти матери.

Он повернул в старых замках все три ключа, но гаражная дверь не хотела открываться, и пришлось нажать на нее плечом. Сюда давно никто не заходил. Виктор стоял на пороге, глядя на свое прошлое, на свое детство, лежащее на этих кроватях и матрацах, в этих столах, шкафах и креслах, все это оберегалось пестрой тканью оконных штор, не пропускающих сюда внешний мир.

Закрыв за собой дверь, Виктор пошел в глубь гаража. Он шел как человек, случайно оказавшийся в хрупком стеклянном лабиринте, одно неловкое движение которого могло привести к непоправимым последствиям. Мебель все еще сохранила запах его матери. Виктор не замечал его, когда жил вместе с ней, но сразу же узнал, как личный, неповторимый: запах отцовского табака, пчелиного воска, лещины, талька Coty L’aimant. Дженнер поймал себя на том, что вдыхает его, будто свежий воздух, и ему пришлось остановить себя. Он закрыл глаза, открыл, взялся за край покрывала и потянул. Под ним оказался диван, обитый коричневым бархатом, на нем, держась за руки, сидели его родители, на нем же в ночь черепахи он застал их, занимавшихся любовью. На подушках лежал свернутый клетчатый дорожный плед, к спинке было прислонено инвалидное кресло.

Должно быть, к этому креслу был прикован отец. После того как с ним случился первый удар, Виктор его не видел, но мать продолжала приходить на свидания. Он не заметил на ее лице ни тени страдания или подавленности. Она не была испугана или подавлена тем, что она вынуждена посещать тюрьму, где содержится ее единственный сын. Она была спокойной, разговорчивой, и он не думал, что она притворяется ради него. С какой стати ей было беспокоиться? Дома ждал муж, единственный человек, кто был ей нужен всю жизнь. Виктор помнил, как она рассказывала об этом кресле и о том, как ловко он «носится по тротуарам». Она выражалась именно этими словами.

Виктор недоумевал, зачем эту мебель сохранили. Очевидно, что ее следовало отдать социальной службе. Почему никто не написал ему об этом? Адвокат, исполнитель завещания его матери, организовал вместе с его тетей это хранилище в старом гараже и ловко вычел свой гонорар из наследства Виктора. Кто в здравом уме мог подумать, что ему потребуется инвалидное кресло?

Он снова задернул покрывало. Все эти вещи нужно будет продать, больше делать с ними нечего. Идя по Эктон-Хай-стрит, он миновал магазин подержанных вещей, снаружи было объявление, гласившее: Освобождаем от мебели дома и квартиры, платим хорошие цены.

Снова заперев дверь тремя ключами, Виктор опять прошел через дом. Было очень тихо, такое можно было представить в сельской глуши, а не на главной трассе в Хитроу. Крикнул в пустоту:

Ответа не последовало. Он подошел к двери в столовую и нашел старуху, склонившуюся над столом, покрытым клочками бумаги. Это были аккуратные вырезки из газет и журналов, словно приготовленные для наклеивания в альбом. Может, для того они и предназначались, может, у тети был такой замысел. Увидев, что объединяет эти вырезки, он ощутил, как жар, словно огромная океанская волна, накрывает его с ног до головы. Ему стало плохо – не потому, что он беспокоился или его мучило раскаяние, а от мысли, что, должно быть, тетя собирала все эти журналы, все газеты только для этой цели. Ухватившись за край стола, он заскрипел зубами. Это безумие, кто стал бы заниматься таким?

Он повернулся и схватил старуху за плечи. Она издала негромкий, невнятный стон и сжалась. Виктору хотелось вытрясти из нее жизнь, но он отпустил ее, хотя довольно грубо, отчего она зашаталась и едва не упала.

Все вырезки, разбросанные на столе, были посвящены лишь одному человеку – Дэвиду Флитвуду. В них подробно повествовалось о той жизни, которую он вел с тех пор, как Виктор выстрелил в него десять лет назад.

Глава 4

У Сидни Фарадея имелось для разговора только две темы: Вторая мировая война и торговля овощами. Он без конца говорил о свекле и о сражениях, причем последние слегка преобладали. Сидни был сержантом в танковом полку Второй армии Монтгомери, прошедшей весной 1945 года по Северной Германии. Одним из его любимых рассказов было то, как он, капрал и рядовой вошли в кухню фермерского дома неподалеку от Везера, обнаружили, что жителей нет и что есть нечего, кроме молочного поросенка, жарящегося, вернее уже готового, в духовке. Другой рассказ был о пистолете. Возле Бремена Сидни обнаружил в кювете мертвого немецкого офицера. В руке у него был пистолет, и Сидни решил, что он застрелился от отчаяния из-за хода войны. Из альтруистических побуждений, не желая, чтобы этого человека заклеймили самоубийцей, Сидни взял пистолет и сохранил его. Это был «люгер».

– Немецкий армейский автоматический малокалиберный пистолет, – подробно объяснял Сидни собеседникам.

Виктор впервые услышал эту историю после рождественского ужина. Ему было всего семнадцать лет, и он еще ходил в гости с родителями. Потом он услышал ее десять лет спустя, когда мать сказала, что в последнее время совсем его не видит, и сварливо вынудила пойти с ними на Рождество к Мюриель. Там было по-старому: недожаренная размороженная индейка, на сей раз с консервированной картошкой – единственным знаком, что за десять лет в мире что-то изменилось, – и некондиционными овощами, не годными для продажи. Пока все ели приготовленный из полуфабриката пудинг и пили единственное приятное, что было на столе, – портвейн, Сидни снова рассказывал о немецком офицере и пистолете. Мать Виктора пробормотала себе под нос, что уже слышала эту историю. Мюриель, наверняка уже выучившая ее наизусть, механически восклицала «Господи!» и «Подумать только!», словно исполняла роль в какой-то не очень хорошей и скучной пьесе. Тетя растолстела, и чем толще она становилась, тем меньше ей хотелось общаться с людьми. Казалось, что дух, какой у нее мог быть, постепенно подавлялся, задыхался, угасал под слоями плоти.

Виктор не помнил точно слов, какими Сидни десять лет назад рассказывал о мертвом немецком офицере, но не думал, что они значительно отличаются от нынешней версии. Разве что рассказ стал немного подробней.

– И я подумал: бедняга, наверно, он дошел до точки. Никакого будущего, подумал я, никаких перспектив. Мне пришло в голову, что его обнаружат, жене и детям дома сообщат, что он не герой, что погиб не в бою. Нет, он покончил с собой. Знаете, каково спорить с собой о том, что хорошо и что плохо? И я подумал: «Сидни, только мертвый немец хорош, ты это знаешь».

– Господи! – бесстрастно произнесла Мюриел.

– Но, думаю, дело в том, что у всех у нас где-то таится милосердие, почему-то я не мог бросить этого немца там, чтобы его заклеймили паршивым трусом. Поднял его мертвую окоченелую руку, она была холодна как лед. Помню, будто это было вчера, взял «люгер», сунул его в карман и никому не сказал ни слова. Это был наш маленький секрет, мой и покойного, мой личный знак уважения.

– И вы не поверите, но этот «люгер» до сих пор у меня. Да-да. Могу показать вам его в любое время. Я почему-то дорожу им. Не достаю его, не смотрю на него с восхищением, вовсе нет. Просто мне нравится иногда вспоминать о нем и думать: Сидни Фарадей, ты лишь один раз пройдешь жизненным путем, и всякое добро, какое можешь сделать, делай немедля. Так вот, я совершил это доброе дело, когда мы неслись к победе вслед за старым Монти.

Никто не просил показать пистолет. Виктор намеревался это сделать, но тут Сидни объявил, что поднимется наверх и принесет его. «Люгер» был завернут в белый шелковый шарф. Раньше такой носили мужчины, отправляясь в оперу или на званый вечер. Мать Виктора спросила, заряжено ли оружие, и когда Сидни с насмешкой ответил, что, конечно, нет, за кого она его принимает, осторожно взяла пистолет в руки и сказала, что не нужно его показывать в рождественский день.

Сидни снова завернул пистолет в шарф и понес наверх. Как только он вышел из комнаты, Виктор извинился и сказал, что пойдет в туалет. Тихо поднялся по лестнице. Наверху слева была спальня Сидни и Мюриель, большая комната, застеленная розовым ковром с цветочным узором, и роскошным трюмо. Виктор быстро глянул туда, потом пошел по коридору к туалету в конце. Сидни он заметил во второй спальне из четырех. Тот поднимал пуховое одеяло на медной кровати. И как будто не слышал, как племянник прошел мимо.

Тогда Виктор не думал о том, что пистолет ему может понадобиться. Скорее размышлял о том, что хорошо бы иметь пистолет, ведь это редкая и к тому же запрещенная вещь. Но в мае он напал в Хемпстед-Хите[6] на девушку, занимавшуюся каким-то боевым искусством, что в семидесятых годах было редкостью. Она швырнула Виктора на землю и убежала. Тогда он и вспомнил о пистолете Сидни.

Иногда Дженнер думал, как дурно было со стороны дяди подвергать его такому искушению. Если бы старик не хвастался пистолетом, не демонстрировал его, Виктору никогда бы и в голову не пришло, что в доме Мюриель есть такая вещь. Он никогда бы не заполучил оружие. А если бы у него не было пистолета…

Даже тогда Виктор не особенно об этом размышлял, пока Сидни не заболел и не попал в больницу. У дяди был рак легких, и примерно через год его не стало. Тетя в течение нескольких лет почти не выходила из дома, но ей нужно было навещать мужа. Виктор узнал об этом от матери, рассказавшей ему, что Мюриель посещает Сидни только вместе с ней. Мать подъезжала на такси к дому, чтобы забрать Мюриель. У нее давно был ключ от тетиного дома.

Когда сестры в очередной раз должны были ехать с визитом в больницу, Виктор отправился в Ганнерсбери. Он видел, как подъехало такси, как мать направилась по дорожке между альпийскими горками и низкими можжевеловыми кустами. Скрывшись за дверью, она уже через пять минут вышла с располневшей до безобразия Мюриель, державшейся за ее руку. На тете была большая черная шляпа с широкими полями и черный шелковый плащ, словно она предвидела смерть Сидни и уже носила по нему траур. Через несколько минут такси скрылось, и Виктор вошел в дом, отперев дверь копией ключа, сделанной с материнского. Ключ вошел в скважину с трудом, и Виктор несколько секунд думал, что замок не откроется. Но он открылся.

Виктору стало любопытно, где теперь этот ключ, куда он делся. Никакой пользы от этой вещи не было, но Дженнер сохранил бы его. Он всегда любил иметь такие вещи: обладая ими, он чувствовал себя в безопасности, они добавляли ему могущества и власти. Должно быть, ключ потерялся полгода спустя, когда все его вещи отправили в дом родителей. Что, собственно говоря, сталось с пистолетом? Очевидно, его забрала полиция, хотя не имела на него права, как не имел и Сидни. Дженнер был уверен, что по справедливости пистолет принадлежал немецкому правительству.

Виктор сразу же поднялся по лестнице из полированного черного дерева с красной ковровой дорожкой. Этот дом был всегда таким мрачным, даже в разгар лета! На темном втором этаже пахло камфарой и затхлостью, словно здесь никогда не открывали окна. Виктор вошел в комнату с бронзовой кроватью и поднял пуховое одеяло. На голом матраце лежали керамическая грелка и судно, но пистолета не было.

Виктор заглянул в грелку и в судно, порылся в сложенной одежде в комоде. Из рукавов и носков выкатывались камфарные шарики. Ковер был синим, с выцветшим рисунком из желтых гроздьев и зеленых виноградных листьев по краям. Он поднял ковер, обыскал гардероб, открыл чулан, полный сапог и туфель, – на верхней полке была маленькая библиотека вестернов в бумажных обложках: «Человек, прискакавший в Финикс», «Тайна ранчо «Мертвый глаз». На сей раз Виктору помог его вспыльчивый характер – сегодня даже гнев был на его стороне. В ярости он ударил ногой по обуви на колодках, расшвыряв ее. Под ней оказалась незакрепленная половица. Виктор смог поднять ее пальцами. Под половицей была картонная обувная коробка, в ней-то и находился «люгер». Пистолет был завернут в обтрепанный белый шелковый шарф. Сидни не сказал, что взял у немецкого офицера и четыре патрона. Возможно, такой обыск мертвого немца было бы трудно объяснить с позиции его хваленой добродетели.

Сидни умер, когда Виктор провел в тюрьме почти год. Он выписался из больницы и находился дома, когда его племянник спустил курок «люгера». И он совершенно не представлял, думал Виктор, что несет часть ответственности за увечье Флитвуда. Он, Флитвуд и та девица, Розмари Стэнли, делили эту ответственность: Сидни – за то, что взял этот пистолет, Флитвуд – за отказ поверить, что он настоящий, девица – за глупые вопли и разбитое окно. Люди никогда не думают, как могут втянуть других в неприятности своим бездумным поведением.

Однако же он надеялся, что Сидни был вынужден осознать свою часть вины, когда после выстрела полицейские отправились к нему расспросить о пистолете, где он его взял и зачем передал племяннику жены. Даже смертельная болезнь не избавила его от допроса. Его дожимали до тех пор, пока он не рассказал все. Тут уж, должно быть, думал Виктор, он не развлекал рассказом скучающих гостей и не мог выставить себя высоконравственным и великодушным человеком.

В интервью воскресной газете Флитвуд вполне откровенно говорил о своей жизни и чувствах, в беседе с журналистом из женского журнала он был заметно сдержанней. Или в женском журнале выбросили то, что могло вызвать неловкость у читательниц. Он говорил о том, что не может ходить, о прежних занятиях спортом, которые были важны для него, о беге, игре в регби и в сквош, о пеших прогулках. Упомянул – только для журнала, – что пристрастился к чтению. Одним из его новых увлечений стали занятия в Открытом университете[7]. Читает романы, биографии и стихи, записался в Лондонскую библиотеку и в два книжных клуба. Его интересует садоводство, он с удовольствием планирует сад, хотя работать там будет кто-то другой. Подумывает о том, чтобы научиться делать музыкальные инструменты, например орган или арфу.

В газетном интервью, едва у читателя могла появиться мысль, что быть парализованным, прикованным к инвалидному креслу не так уж страшно, Флитвуд сказал: «Наверно, хуже всего то, что большинству людей не приходит в голову, что я импотент, лишенный секса. Я больше не могу заниматься любовью и вряд ли когда-нибудь смогу. Люди забывают, что паралич отнимает и эту способность, они думают, что человек только перестает ходить. Выносить это тяжелее всего, потому что женщины мне нравятся, я любил женщин, их красоту. Все это для меня теперь утрачено, ничего не поделаешь. И я не могу жениться, не могу причинить женщине такую боль».

В другой вырезке, в материале, опубликованном несколькими годами раньше, в интервью в воскресной газете, говорилось, что невеста Флитвуда все-таки не вышла за него замуж. Газета напечатала ее фотографию с женихом, когда он был бодрым и здоровым, и еще одну, где неудавшаяся невеста сидит рядом с его инвалидной коляской. Девушка была стройной, белокурой, очень хорошенькой. Газета, из которой была сделана эта вырезка, не была особенно строга к девушке и отнеслась к ней с пониманием. Журналист цитировал ее почти без комментариев, в конце спрашивая читателей, как бы они чувствовали себя на ее месте: Пишите в редакцию, сообщите свои взгляды.

«Я любила Дэвида, да и до сих пор люблю, – сказала она. – Сперва у меня были большие надежды. Думаю, вы назвали бы их благими намерениями. Но поймите, я недостаточно сильна, чтобы это принять. Я хочу настоящего брака, хочу детей. Мне бы хотелось быть лучше, такой, как он ожидал, но, думаю, лучше сразу понять, сразу принять решение, чем пытаться создать семью и потерпеть неудачу».

У Виктора вызвала отвращение эта приторная сентиментальность, но он продолжал читать. Вырезки были разложены на столе, словно колода карт для какого-то сложного пасьянса. Они охватывали жизнь Флитвуда с того дня в доме на Солент-гарденз до настоящего времени или почти до настоящего, последняя вырезка датировалась прошлым Рождеством. Там было сообщение о благотворительном концерте, которое Виктор прочел в тюрьме. Была фотография Флитвуда – он вел концерт. Бывший полицейский сидел на сцене в инвалидном кресле, по одну сторону стоял знаменитый комик, имя которого было у всех на устах за годы до того, как Виктор оказался в тюрьме, по другую – красивая длинноногая девушка в покрытом блестками трико, наклонившаяся к нему и обнимаюшая его за шею. Виктор нашел еще фотографии и статьи, где сообщалось о физиотерапевтическом лечении, которому подвергался Флитвуд. На одной бывший полицейский сидел в саду с палевым лабрадором. На другой – он присутствовал на похоронах отца, держа на коленях венок из розовых и белых роз. Третья была в тексте интервью с Флитвудом, где он говорил, что уезжает из Лондона, что, может, даже эмигрирует в Австралию или Новую Зеландию. Виктор сосчитал: на столе находилась пятьдесят одна вырезка – еще немного, и была бы целая колода карт. В последней речь шла о Флитвуде, раздающем детям подарки в ортопедической больнице. Он приехал в больницу оттуда, где теперь жил, – из Тейдон-Буа, городка в Эссексе.

Виктор Дженнер почти не знал своей тети, и даже собственное лицо в зеркале иногда казалось ему незнакомым, но Флитвуда он узнал бы безо всякого представления или подписи. Видел он его один раз в жизни: состояние здоровья не позволило сержанту присутствовать на суде, но Виктор узнал бы его где угодно. Лицо этого полицейского запечатлелось в его памяти неизгладимее, чем материнское. Оно было широким, решительным, серьезным, с правильными чертами и длинноватым ртом. Глаза были темными (теперь траурно-печальными), брови черными, почти прямыми, волосы темными, густыми, вьющимися. Лицо Флитвуда напоминало лицо самого Дженнера. Такого сходства, как у близнецов, не было, но принять за братьев их было можно. Они принадлежали к одному типу сложения, словно были из одного племени высоких, крепких людей с правильными чертами лица. Виктор поднял голову и посмотрелся в большое овальное зеркало в стальной раме, висевшее на противоположной стене. Он увидел седые нити в волосах, слегка стареющую кожу, что-то усталое и умудренное в глазах, схожее с тем, что было у Флитвуда. Им было по тридцать восемь лет – это еще молодость, но Флитвуд загубил жизнь обоим, отказавшись поверить в очевидную правду.

В комнату неслышно вошла Мюриель. Встала у другого конца стола, словно ища у него защиты. На пальце руки, придерживающей полы халата, было замечательное бриллиантовое кольцо. Собранные бриллианты образовывали купол полдюйма в диаметре и четверть дюйма в толщину. Такому кольцу украшать бы ухоженную ручку юной девушки. Виктор подумал, что Сидни был, должно быть, богаче, чем они думали. Спросил тетю:

Выражение ее лица стало вызывающим, язвительным:

– С какой стати? Зачем ворошить прошлое? Мне нужно оставить все это позади.

Старуха, не говоря ни слова, смотрела на него, облизывая сухие, плотно сжатые губы – эту привычку он помнил с раннего детства. Потом медленно произнесла:

– Кое-кто может сказать, что тебе нужно стыдиться того, что ты сделал.

Спорить с такими людьми бессмысленно. У них стереотипное мышление, идущее по колеям шаблонных мнений и банальностей.

– Мне, во всяком случае, вся эта писанина не нужна, – бросил Виктор. – Меня это не интересует.

– Я и не предлагала ее тебе, – сказала Мюриел. – Она моя. На это собрание ушли годы.

Его тетя словно бы говорила о произведении искусства, о книге, которую написала, о собственноручной вышивке. Словно ребенок, боящийся, что его ударят по руке, она стала собирать вырезки, бросая осторожные взгляды на лицо племянника. От нее пахло камфарой, и он с отвращением отступил назад.

– Я найду кого-нибудь, кто сможет вывезти мебель. Тогда позвоню.

Старуха аккуратно сложила вырезки в два больших конверта из плотной бумаги. Возможно, у нее существовал тайник для них, и Виктор слегка содрогнулся, вспомнив о тайниках в этом доме.

– Звонят какие-то странные типы, – ответила Мюриел. – Ты не поверишь, если сказать, чего я наслушалась. В моем-то возрасте. Поэтому я большей частью не поднимаю трубку.

Конверты были просто всунуты между журналами.

– Мне, видимо, долго не прожить, – сообщила Мюриел будничным тоном, лишь слегка раздраженным, не соответствующим жестокости слов. – Я предпочту твои стулья и столы твоему присутствию, можешь мне поверить. Того, что ты сделал, достаточно, чтобы приличного человека могло вырвать от одной мысли о тебе.

Город постепенно становился привычным, менее пугающим. Виктор сел в автобус и, к смеху остальных пассажиров, громко возмутился дороговизной проезда. Возвращаясь, он отважился воспользоваться метро, и ни туннели, ни толпы его не обеспокоили. Несколько дней он был сосредоточен на том, чтобы освоиться с Лондоном, избавиться от жуткого чувства неловкости, вызывающего ощущение, что все на него смотрят и всё знают. Гуляя по Эктон-Хай-стрит, Дженнер заметил одинокую девушку. Не долго думая, он последовал за ней, делая вид, что ему просто надо в ту же сторону. На ней были туфли с высокими каблуками и короткая юбка, из-за чего Дженнер почувствовал себя неловко. В этот раз он не стал в себе копаться. Неловко, и все. Однако будь это ночью, и она шла бы через парк Илинг-Коммон, а не по одной из людных улиц Лондона, что тогда? Виктор не стал отвечать себе на этот вопрос.

Магазин, где покупали мебель и освобождали квартиры, находился в конце Гров-роуд. На тротуаре перед ним была стойка со старыми книгами, которые никто не стал бы покупать ни ради того, чтобы прочесть, ни ради украшения, а за стеклом витрины – поднос с викторианскими ювелирными изделиями, кольцами, кулонами, пуговицами. Предметы для продажи внутри напомнили Виктору о мебели Мюриель. Они были большими, некрасивыми, неудобными и ветхими. На спинке шезлонга стояло чучело павлина с распущенными веером старыми и пыльными перьями.

Парень лет восемнадцати в джинсах и хлопчатобумажном жилете вышел и спросил Виктора, может ли ему помочь или он зашел просто посмотреть. Виктор ответил, что у него есть мебель для продажи. Он хочет, чтобы ее оценили.

– Вам нужно будет переговорить с мистером Джаппом, – сказал парень.

– Да, но только его здесь нет. Он в другом магазине. Если хотите, можете поехать туда, или я могу передать сообщение.

– Сальюсбери-роуд – в общем, Килберн. Нужно ехать до Куинс-парка по линии Бейкерлу.

Виктор не сознавал, куда едет, пока не вышел из метро и не увидел название Харвист-роуд. Казалось, все здесь написано неправильно или каким-то извращенным способом, из-за чего он чувствовал себя обманутым или осмеянным. Но не это заставило его остановиться у станции, прислониться к стене и на несколько секунд закрыть глаза. От Харвист-роуд отходила улица Солент-гарденз. Несколько шагов в западную сторону – и ты в Кенсел-Райз.

Он сказал Мюриел, что хочет забыть, оставить прошлое позади, но сейчас шел по Харвист-роуд, и его целью был не магазин Джаппа, а нечто иное, лежащее в противоположном направлении. Он вяло перебирал ногами и вспоминал, как десятью годами раньше, с пистолетом Сидни в кармане, оказался ранним утром в находящемся рядом парке.

В те дни у него появилась привычка бродить по Лондону. Пистолет придавал ему уверенности. С «люгером» в кармане он чувствовал себя непобедимым, поистине виктором[8]. Хватился ли его Сидни, недавно выписавшийся из больницы? Сказал ли Мюриель? Если да, весть об этом до Виктора не дошла: он жил тогда в Финчли, в однокомнатной квартире, работал у Алана, водил легковые машины в аэропорты и на железнодорожные станции. По утрам иногда вставал в пять часов и выходил еще затемно. Его рабочие часы были нерегулярными, зачастую он встречал самолеты в шесть утра, развозил по домам в Суррей или в Кент выпивших в гостях слишком много, чтобы самим садиться за руль. В то утро поздней осенью он направлялся в Хитроу, его ждали там в половине десятого. Он должен был встретить арабского бизнесмена и на лучшем лимузине компании отвезти его в лондонский «Хилтон». Что сталось с лимузином? Виктору потом иногда становилось любопытно. Выйдя из дома в пять, он припарковал автомобиль поблизости, на Милмен-роуд, и стал расхаживать, ощущая нарастающее возбуждение. Назвать его приятным Дженнер не мог, но оно было ему необходимо так же, как и дрожь, напряжение, учащенное дыхание, которые Кэл, по его словам, испытывал, разглядывая порнографические фотографии. Его сокамерник использовал не эти слова, но имел в виду именно эти ощущения, и Виктор распознал их в его рассказах. Они были теми же самыми, когда он обдумывал изнасилование первой попавшейся женщины. В половине восьмого он вошел в парк, расположенный севернее Харвист-роуд.

Девушка выгуливала очень маленькую собачку. Спустив животное с поводка, она следила за тем, как оно убегает в кусты, когда Виктор схватил ее: подошел сзади, обхватил одной рукой за шею и зажал ладонью рот, чтобы она не подняла шума. Как оказалось, ей и не нужно было кричать: их и без того уже заметили. Среди деревьев оказался мужчина, «зашедший туда по естественной надобности», как он сказал на суде. То есть он, стоя за кустом, справлял малую нужду. В этот злосчастный день это был первый удар судьбы.

Дженнер не забыл о пистолете, но не воспользовался им. Он пустился наутек. Тогда он еще не знал, сколько человек его преследуют, могло оказаться, что за ним побежал лишь мужчина. Только на суде выяснилось, что преследовали его не только свидетели его неудавшегося проступка, но еще двое или трое, которые припустили вслед за ним, словно стая собак, загоняющих несчастную лисицу. Он бежал по этим захудалым улицам, петлял и прятался, все еще собираясь оторваться от погони: он все еще надеялся найти лимузин и укатить в Хитроу. Сам не зная как, он оказался в этом переулке между задними садами с дорожками из потрескавшихся бетонных плит, входами в гаражи и запертыми воротами. Одни ворота были не заперты. Не долго думая, Дженнер открыл их и пошел по дорожке, пригибаясь, чтобы его не видели из-за ограды, и юркнул наконец в угол между стеной дома и оградой. Тут он услышал, как шумит мотор такси и как хлопнула парадная дверь. Обитатели дома уезжали. Раз они уезжают с утра, рассудил он, значит, их не будет дома весь день.

Дженнер взобрался на крышу пристройки и влез в окно ванной, оставленное неплотно закрытым. К этому времени его преследователи сбились со следа, во всяком случае, их было не видно и не слышно. Несколько минут он посидел на корточках на полу ванной. Потом, уверенный, что в доме никого нет, вышел на лестничную площадку. Прошел по ней, заглянул в проем едва приоткрытой двери и, поскольку ничего или почти ничего не увидел, открыл дверь немного пошире. В этот момент все еще спавшая девушка по имени Розмари Стэнли при виде незнакомого мужчины подскочила на кровати, с криком бросилась к окну, разбила его щеткой для волос и закричала изо всех сил: «Помогите! Помогите!»

Странно, но теперь этот дом не вызывал у Виктора Дженнера никаких эмоций. Вне всякого сомнения, это был тот же дом по Солент-гарденз, в конце квартала, но он не узнал бы его только по внешнему виду. Виктор шел по другой стороне улицы, глядя на здание. Неровный слой штукатурки был побелен, у парадной двери был другой цвет. Так ведь? Виктор не помнил, видел ли ее. Разбитое окно застеклили. Конечно же, годы назад. Однако почему-то, когда Виктор думал об этом доме в тюрьме, он всегда виделся ему с разбитым окном, куда задувал ветер, поднимая шторы. Это было самым пугающим во всей картине: всякий раз, когда они вздымались, он ожидал увидеть полицейского на лестнице. И потом наконец увидел. Он так и не понял, почему навел пистолет на Флитвуда, а не на полицейского на лестнице за окном. Какая-то женщина хлопнула входной дверью, подошла к калитке, перегнулась через нее, посмотрела сперва направо, потом налево. Эта сорокалетняя пухлая брюнетка никак не могла быть ни Розмари Стэнли, ни ее матерью. Та семья, скорее всего, съехала отсюда. Женщина вернулась в дом, оставив дверь слегка приоткрытой. Виктор повернулся и пошел обратно мимо дома к Харвист-роуд и Сальюсбери-роуд, к магазину Джаппа.

Десять лет назад, в той комнате на втором этаже, все казалось нереальным. Виктор снова и снова думал, что этого не могло быть. Полицейские утверждали, что он хотел изнасиловать девушку, но ему даже в голову это не приходило. Он испытывал негодование, негодование и удивление от того, как все случилось. Полицейские снаружи и полицейские, пытающиеся войти, – в сущности, сам того не ожидая, он попал в осадное положение. К этому прибавился мерзкий звук завывающей сирены и собирающаяся, жадно наблюдающая толпа – и все из-за того, что он обхватил девушку за шею, убежал и хотел найти убежище в пустом доме…

Магазин Джаппа снаружи выглядел совершенно так же, как в Эктоне. На тротуаре ящик с букинистическими книгами, поднос с викторианскими ювелирными изделиями за стеклом витрины. Когда Виктор открыл дверь, зазвенел колокольчик. Внутри было иначе: меньше мебели, ящик с бабочками на иголках, белянками с желтой окраской, углокрыльницами, нимфалидами вместо павлиньего чучела. На красном мраморном столе стоял старый кассовый аппарат, оцененный в тридцать четыре фунта. Виктор не представлял, с какой стати кому-то захочется его купить. Запыленный занавес из зеленого бархата в глубине магазина отодвинулся, вышел старик. Рослый, крепко сложенный, с большими мозолистыми руками. Мягкие седые волосы и желтовато-белые густые усы резко контрастировали с багрянисто-красной кожей лица. Голубые глаза были маленькими, блестящими, с красными прожилками.

Старик кивнул. Он был из тех, кто выпячивает нижнюю губу, когда кивает. Для своего возраста он был необычно одет: в джинсы, красную рубашку и черный расстегнутый жилет в тонкую полоску. Виктор объяснил, что ему нужно, что у него полный дом мебели, которую нужно оценить и найти на нее покупателя.

– Я мог бы приехать и взглянуть, – предложил Джапп. – Где это? Надеюсь, не где-то в захолустье.

Виктор сказал, что мебель сложена в гараже дома в Ганнерсбери.

– Только не теряй чувства меры, – сказал он. – То есть никаких заблуждений по поводу бесценности маминого антиквариата и прочей ерунды.

– Откуда вы знаете, что это мебель моей матери? – спросил Виктор.

– Подумай сам, петушок, чьей еще она может быть. Бедная старая мама в конце концов скончалась и оставила тебе свой хлам, с которым тебе не хочется возиться. Это не Луис Кэнгс и не Хепллуайт, как бы ты ни хотел убедить в этом остальных.

– Это хорошая мебель, – запротестовал Виктор, чувствуя себя оскорбленным.

– Ну, еще бы. Пока мы не слышим об оценке и наличии покупателя. Я освобождаю дома и квартиры, так? Я осматриваю вещи, называю цену, если она тебя устраивает, я забираю все, если нет – ищи другого, простофилю. Если сможешь найти. Что скажешь? Тебя это устраивает?

– Ладно, только мне нужно предупредить тетю, что вы приедете. Мебель у нее в гараже. Мне нужно поехать к ней и все рассказать.

– Не спеши так, – продолжил Джапп. – Ждать придется добрых две недели. На это время у меня дел по горло. Как насчет того, чтобы подождать дней четырнадцать, петушок? Ты называешь мне адрес этой доброй леди, и я буду там ровно в три.

Виктор назвал ему адрес Мюриель. Джапп записал его, а также имя Виктора. Дженнер ждал, что хозяин магазина его узнает, но, видимо, Джаппу оно ничего не говорило, он закрыл свою книгу заказов, достал из кармана пакетик мятных конфет «поло» и предложил Виктору.

Не желая отказываться, Дженнер взял конфету. Джапп заколебался в задумчивости, глядя на мятные леденцы, как бросающий курить человек смотрит с жадностью, с отвращением, с сомнением и с вожделением на очередную сигарету. Секунды через две слегка вздохнул, завернул разорванный в верхней части пакетик и сунул его обратно в карман.

– Нельзя потакать себе, – сказал он. – Одно время я очень сильно к ним пристрастился, считай, даже помешался на них. Двадцати пакетиков в день было мало, доходило до тридцати. Хорошо, что зубы у меня не свои, а то бы совсем их испортил. Теперь я сократил это количество до пяти в день. Неизменные пять, и я доволен или, скажем, могу с этим жить. Способен ты понять это, петушок?

Хотя у Виктора не было никаких пристрастий, он прекрасно понимал хозяина магазина. Из-за этого чувствовал себя неловко и жалел, что обратился к Джаппу, но не хотел искать другого торговца подержанной мебелью, поэтому сказал, что встретит Джаппа у Мюриель через две недели в четверг, в три часа дня.

Теперь Виктор уже не поехал на метро, а сел в автобус. Проезжая по арочному мосту возле станции Кенсел-Райз, он заметил в окно на газетном киоске надпись: «Зверское изнасилование в Эктоне». Сначала он отвернулся, но потом вышел на следующей остановке, подошел к первому попавшемуся киоску и купил «Стандард».

Глава 5

Это была короткая заметка, всего несколько строк внизу страницы. Девушку из Эктон-Вейл прошлым вечером изнасиловали в парке Ганнерсбери, сломали ей челюсть, разбили лицо. Садовник нашел пострадавшую после того, как она пролежала всю ночь в лавровых кустах, там, где насильники бросили ее. Эта заметка вызвала у Виктора странное чувство легкого головокружения и тошноты. В прошлом он иногда читал сообщения об изнасилованиях, которые совершал сам во время рейдов по Лондону от Финчли до Чизуика, от Харлесдена до Лейтонстоуна, пока одна из машин Алана стояла где-нибудь, словно на дороге к клиенту. Он искал, что желтые газеты пишут о его «жертвах». В те дни полицейские и судьи, присяжные и широкая публика далеко не так сочувственно относились к жертвам изнасилования и далеко не так осуждающе к насильникам, чем сейчас. Все считали, что жертвы сами на это напросились, а насильники не могли устоять перед соблазном. Высокие полицейские чины доходили до предложений жертвам «расслабляться и получать удовольствие». Читая «Стандард», Виктор обратил внимание, что теперь отношение очень изменилось. Еще находясь в тюрьме, он отметил, что из-за Движения за освобождение женщин, женских кампаний против того, как обращаются с жертвами изнасилований, и перемены позиции судов изнасилования рассматриваются с суровостью, немыслимой десять лет назад.

Здесь, на одной из газетных полос, приводились некоторые цифры. Из 1334 случаев изнасилования осудили 644 мужчин. Приговоры были весьма разными. Двенадцать человек приговорили к пожизненному заключению, одиннадцать получили срок от семи до десяти лет, пятидесяти шести дали срок от двух до трех. Любопытно, подумал он, что только в трех случаях был издан судебный приказ о запрете передвижения на основании акта о психическом здоровье. Однако, что касалось его лично, он знал, что совершенные им акты изнасилования были вне его контроля, такими же непреднамеренными, далекими от решения или замысла, как выстрел из пистолета во Флитвуда. Означало ли это, что он был невменяемым, когда совершал это, или по крайней мере неответственным за содеянное?

У станции метро «Лэдброк-Гров», не читая газету, просто глядя на расплывающийся шрифт и думая о том, как ему в будущем справляться с тем, что не поддается контролю, Виктор сел в автобус, идущий к его новому дому. Его охватило легкое сожаление об оставленной тюрьме, тянущая тоска по тупой праздности и отсутствию всякой ответственности. Там о нем заботились, там он был в безопасности, и хотя заключение часто доставляло неудобства, вызывало скуку, впустую тратило годы его жизни, там не было беспокойств и, следовательно, страха. Он прочел сообщение об изнасиловании в парке Ганнерсбери еще раз, идя по Твайфорд-авеню, и поднял взгляд уже почти возле дома. У ворот, не выходя из своей машины, сидел Том Уэлч. Увидев Виктора, он вылез и с теплым, веселым выражением лица пошел навстречу.

– Я так и думал, что ты скоро вернешься. Решил подождать тебя.

Джуди привезла его сюда неделю назад, но Виктор не потрудился связаться ни с одной из служб, оказывающих помощь только что освободившимся заключенным. Дженнер решил, что они наверняка заняты по горло и должны испытывать облегчение, что он так и не сходил туда.

Виктор ответил, что все в порядке. Когда они поднимались по лестнице, Том оживленно говорил о погоде, об этом районе, что это поистине лучшая часть Эктона, что эти дома особенно привлекательны. Увидев надпись «Дерьмо попало в вентилятор», слишком громко рассмеялся и сказал, что надеется, это не работа его подопечного. Виктор промолчал. Когда они очутились в комнате, Виктор приготовил волонтеру кружку кофе, думая о том, что сам должен выпить кое-чего покрепче. Наконец, после стольких лет, выпьет. Выйдет и купит себе, например, бутылку вина.

Виктор покачал головой. Он забыл о поисках работы, это казалось неважным. Помимо этого, существовало множество других вещей. О них нужно было думать, их нужно было делать и с ними нужно было жить.

Некогда он думал совершенно иначе. После года учебы в политехническом институте его отчислили, потому что он завалил экзамены за первый курс. Сделал это нарочно. Учеба была нетрудной, он не сомневался, что мог бы получать хорошие оценки, но институт очень походил на школу, а школа ему опротивела. Он хотел работать и получать приличные деньги.

В конце шестидесятых годов найти работу не было проблемой. Можно было выбирать. Виктор Дженнер испробовал государственную службу, потом перешел на работу в банк. И везде ему было скучно. Отец начал выражать недовольство, делал смутные угрозы, поэтому Виктор ушел из дома, снял квартиру, плату внес вперед страховым полисом, ставшим действительным, когда ему исполнился двадцать один год. Нашел работу по продаже автомобилей. Демонстрационный зал находился в Северном Финчли. Его квартира была неподалеку, в районе, который агенты по продаже недвижимости называли «Хайгейт-Бордерс». Он обручился с девушкой. Он знал ее еще тогда, когда учился в политехническом институте, Полин продолжала там учиться. Иногда он думал, что, если бы у нее был другой темперамент, вся его жизнь могла бы пойти иначе, и ничего этого не случилось бы. Он был бы счастлив в браке – ведь все психологи говорят, что дети, выросшие в благополучных семьях, имеют все шансы на семейное счастье, – был бы отцом, домовладельцем, возможно, состоятельным, респектабельным, довольным жизнью. Но Полин… Какая неудача, что из всех женщин он сошелся именно с этой! Теперь ему не хотелось даже вспоминать о ней.

Примечания

1

999 – телефонный номер для вызова полиции, «Скорой помощи» или пожарной команды.

2

Хелонофобия – страх перед черепахами.

3

Агорафобия – боязнь открытого пространства.

4

Песня Mister Sandman Пэта Балларда, впервые записанная в 1954 году. Песочный человечек – фольклорный персонаж, приносящий детям сон.

5

Цитата из «Трагической истории доктора Фауста» К. Марло (перевод Н. Амосовой).

6

Лесопарк на северной окраине Лондона.

7

Университет заочного обучения, куда принимаются все желающие. Основан в 1969 году.

8

Victor (лат.) – победитель.

«Живая плоть» » Рут Ренделл » Детектив

Рут Ренделл
Живая плоть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

«Живая плоть» » Рут Ренделл » Детектив

Рут Ренделл Живая плоть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

Рут Ренделл
Живая плоть