Деннис Лихэйн

Общак

Посвящается Тому и Саре. История любви – это про них

«Заблудшие овцы!» – их клеймим,

Сбившись в теплом загоне;

И как же странно нас слышать им,

Оставшимся на воле.Ричард Бёртон. Заблудшие овцы

Глава первая

Спасение животных

Боб нашел собаку на третий день после Рождества, когда весь квартал притих от мороза, похмелья и несварения желудка. Он возвращался домой со своей смены в «Баре Кузена Марва» в квартале Флэтс – почти двадцать лет он стоял за стойкой с четырех дня до двух ночи. В тот вечер в баре было тихо. Милли, как обычно, устроилась на табурете с бокалом «Тома Коллинза»[1], посасывала коктейль и время от времени что-то шептала себе под нос или делала вид, будто смотрит телевизор, – все что угодно, лишь бы не возвращаться в дом престарелых на Эдисон-Грин. Явился и сам Кузен Марв. Сказал, что займется счетами, но почти все время проторчал за столиком в кабинке в глубине бара, изучал программу скачек и строчил эсэмэски своей сестре Дотти.

Они, наверное, закрылись бы раньше, если бы не друзья Риччи Велана, которые оккупировали барную стойку на другом конце от Милли и всю ночь поминали своего пропавшего без вести и официально считавшегося покойным друга.

Ровно десять лет назад Риччи Велан вышел из дверей «Бара Кузена Марва» раздобыть то ли травки, то ли колес (на этот счет мнения его друзей разделились) и пропал с концами. У него осталась по-дружка и дочка, которую он никогда не видел, она жила теперь с матерью в Нью-Хэмпшире, а еще машина, ожидавшая в мастерской замены спойлера. Так все и поняли, что он мертв: Риччи ни за что не бросил бы машину, он любил эту паршивую машину.

Мало кто называл Риччи Велана по имени. Всё больше по прозвищу – Времечко, потому что он без конца вспоминал тот год, когда играл в футбол за школу Ист-Бакингем. Да, было времечко! Благодаря Риччи они тогда выиграли с рекордным счетом 7:6 – не особенно впечатляющий результат для тех, кто не в курсе их достижений до и после.

В общем, в тот вечер в «Баре Кузена Марва» гуляли друзья Риччи-Времечко, пропавшего без вести, – Салли, Донни, Пол, Стиви, Шон и Джимми – и заодно смотрели, как «Майами» гоняет по баскетбольной площадке «Селтикс». Боб в пятый раз принес им выпить – не спрашивая, за счет заведения, – и тут в игре что-то произошло, отчего все они замахали руками, застонали и завопили.

–  Старые пердуны! – заорал Шон в телевизор.

–  Не такие уж они и старые, – сказал Пол.

–  Рондо, урод колченогий, растопырился, из-за него Леброн мяч потерял! – не унимался Шон. – Да и этот тоже хорош – как его? Боганс? Который подгузники от недержания рекламирует.

Боб поставил выпивку перед Джимми, водителем школьного автобуса.

–  А ты что скажешь? – спросил его Джимми.

Боб почувствовал, как заливается краской: с ним такое случалось, когда кто-нибудь смотрел ему прямо в лицо и он тоже вроде как должен был ответить таким же прямым взглядом.

–  Я не увлекаюсь баскетболом.

Салли, работавший кассиром на платной дороге, сказал:

–  А ты, Боб, вообще чем-нибудь увлекаешься? Может, книжки читаешь? Смотришь «Найди себе пару»? Гоняешь бездомных?

Парни загыкали, Боб виновато улыбнулся:

–  Это вам за счет заведения.

Он отошел, делая вид, что разговор у него за спиной его не касается.

–  Я сколько раз видел, как девчонки, ничего себе телочки, пытались его склеить – ни фига! – сказал Пол.

–  Может, ему нравятся парни, – предположил Салли.

–  Да никто ему не нравится.

Шон, вспомнив о хороших манерах, отсалютовал бокалом Бобу, потом Кузену Марву и сказал:

–  Спасибо, ребята!

Марв, который теперь стоял за стойкой, развернув перед собой газету, улыбнулся и поднял бокал в ответ, после чего снова сосредоточился на газете.

Остальные тоже подняли свои бокалы.

–  Никто не хочет сказать пару слов о нашем друге? – спросил Шон.

–  За Риччи-Времечко Велана, выпускника девяносто второго года школы Ист-Бакингем и просто крутого перца! Покойся с миром! – произнес Салли.

Остальные одобрительно загудели и выпили. Марв подошел к Бобу, когда тот сгружал в раковину грязные бокалы. Марв сложил газету и поглядел на компанию в конце бара.

–  Ты поставил им выпивку? – спросил он Боба.

–  Они же пьют за покойного друга.

–  Сколько он уже покойник, лет десять? – Марв пожал плечами, натягивая кожаную шоферскую куртку, с которой не расставался: такие были в моде, когда самолеты протаранили башни-близнецы, и вышли из моды, едва башни рухнули. – Пора бы им уже угомониться и не рассчитывать на выпивку за счет мертвеца.

Боб сполоснул стакан, прежде чем поставить его в посудомоечную машину, и ничего не ответил.

Кузен Марв надел перчатки и шарф, затем метнул недовольный взгляд на другой конец стойки, где устроилась Милли.

–  Кстати, о дармовой выпивке. Может, хватит ей уже сидеть тут часами за здорово живешь?

Боб поставил следующий стакан на верхнюю решетку машины.

–  Да сколько она пьет…

Марв придвинулся к нему:

–  Когда ты в последний раз спрашивал с нее плату? А после полуночи ты еще и курить ей разрешаешь, не думай, что я ничего не знаю. Это не столовка для бездомных, а бар. Пусть расплатится за все, сегодня же. А если не может – чтобы духу ее тут больше не было!

Боб поглядел на него и негромко сказал:

–  Она должна около сотни баксов.

–  Сто сорок, если точно. – Марв вышел из-за стойки и остановился в дверях. Он указал на мишуру на окнах и над барной стойкой. – И вот еще что, Боб. Сними ты всю эту рождественскую дрянь. Сегодня уже двадцать седьмое.

–  А как же Малое Рождество? – спросил Боб.

Марв секунду пристально глядел на него.

–  Не знаю, что и сказать, – произнес он и ушел.

После того как «Селтикс», кое-как дотянув до конца игры, отмучился наконец, друзья Риччи Велана выкатились из бара, и остались только старая Милли и Боб.

Милли зашлась нескончаемым мокрым кашлем курильщика со стажем. Боб тем временем работал шваброй. Милли все кашляла и кашляла. Остановилась она в тот миг, когда уже стало казаться, что она вот-вот задохнется насмерть.

Дойдя до ее стула, Боб оторвал швабру от пола.

–  Ты как?

Милли отмахнулась от него:

–  Лучше не бывает. Я бы пропустила еще стаканчик.

Боб зашел за стойку бара. Он был не в силах смотреть ей в глаза и уставился на черное прорезиненное напольное покрытие.

–  Мне велено взять с тебя деньги. Извини. И еще, Милли… – Бобу хотелось отстрелить себе башку от стыда за то, что он принадлежит к роду человеческому. – Велено закрыть кредит.

–  Ох ты…

Боб не смотрел на нее.

–  Такие дела.

Милли покопалась в спортивной сумке, с которой приходила каждый вечер.

–  Да-да, конечно. У вас же бизнес. Конечно.

Сумка была старая, эмблема на боку выцвела. Милли долго в ней рылась. Она выложила на барную стойку долларовую банкноту и шестьдесят два цента. Пошарила еще и вынула антикварную рамку для фотографий, пустую. Положила ее на стойку.

–  Это чистое серебро из ювелирного магазина на Уотер-стрит, – сказала Милли. – Сам Роберт Кеннеди покупал у них часы для Этель. Ценная вещь.

–  И там нет фотографии? – спросил Боб.

Милли бросила взгляд на часы над баром:

–  Выцвела.

–  Твоя фотография? – спросил Боб.

Милли закивала:

–  С детьми.

Она снова заглянула в сумку, еще немного в ней покопалась. Боб поставил перед ней пепельницу. Милли подняла на него глаза. Ему хотелось погладить ее по руке – утешить, дескать, ты не одна в мире, – однако подобные жесты лучше оставить другим, ну там киногероям например. Каждый раз, когда Боб отваживался на что-нибудь настолько личное, получалось неловко.

Он отвел взгляд и смешал Милли еще один коктейль.

Поставил перед ней стакан. Взял со стойки доллар и отвернулся к кассе.

–  Погоди, возьми это, – сказала Милли.

Боб обернулся на нее через плечо:

–  Этого хватит, чтобы покрыть долг.

Боб покупал одежду в «Таргете» – новые футболки, джинсы, спортивные костюмы; у него была «шевроле-импала», отец отдал ему ключи от машины в 1983 году, и на спидометре было еще далеко до ста тысяч, поскольку Боб никуда особенно не ездил; за дом было выплачено, налог на недвижимость смехотворный, потому что кому, на хрен, охота жить в такой дыре? В общем, если у Боба что и было, о чем догадывались лишь единицы, так это приличный доход. Он положил долларовую банкноту в кассу. Сунул руку в карман, выудил свернутые в рулон деньги, отсчитал семь двадцаток и добавил в кассу.

Когда он снова повернулся к Милли, та уже сгребла мелочь и рамку для фотографий обратно в сумку.

Пока Милли пила коктейль, Боб закончил с уборкой и вернулся за стойку. Милли сидела, гремя кубиками льда в стакане.

–  Ты когда-нибудь слышала о Малом Рождестве? – спросил он.

–  Конечно, – ответила Милли. – Шестое января.

–  Теперь никто уже не помнит.

–  В мое время это кое-что значило, – сказала она.

–  Во времена моего отца тоже.

–  Но для тебя уже ничего, – произнесла она печально, словно жалея его.

–  Ничего, – согласился Боб, чувствуя, как в груди словно бьется пойманная птица и не находит выхода.

Милли глубоко затянулась сигаретой, с наслаждением выдохнула. Снова закашлялась и потушила сигарету. Она надела поношенное зимнее пальто и засеменила к выходу. Боб распахнул перед ней дверь – на улице шел легкий снежок.

–  Спокойной ночи, Боб.

–  Иди осторожнее, – сказал Боб. – Не поскользнись.

В этом году вывоз мусора в той части Флэтс, где жил Боб, пришелся на двадцать восьмое число, и народ с вечера выставил свои баки к краю дороги, чтобы утром их забрал мусоровоз. Пока Боб шел к дому, он с любопытством и огорчением разглядывал, чту люди выбрасывают на свалку. Просто диву даешься. Столько почти новых и уже поломанных игрушек. Столько разной техники, которая еще прекрасно работает, однако ей вынесли приговор. Тостеры, телевизоры, микроволновки, стереосистемы, одежда, машинки, самолетики и чудовищные грузовики с дистанционным управлением, которым всего-то и нужно каплю клея здесь и кусочек изоленты там. И не сказать, чтобы его соседи были особенно зажиточными. Сколько раз Боб просыпался по ночам из-за семейных ссор из-за денег, не мог упомнить всех, кто по утрам впихивался в метро с осунувшимся от тревоги лицом, сжимая в потном кулаке газету, раскрытую на странице объявлений о найме. Он стоял за этими людьми в очереди в супермаркете и видел, как они перебирают свои льготные продуктовые талоны, и в банке, когда они обналичивают социальные чеки. Кто-то из них работает на двух работах, у кого-то есть крыша над головой только благодаря доплатам для малоимущих, кто-то мрачно заливает убожество своей жизни в «Баре Кузена Марва», глядя в пустоту и стискивая ручки пивных кружек.

И все равно они покупают и покупают. Строят себе виселицу из долгов и, когда, кажется, что помост вот-вот рухнет, берут в кредит гарнитур для гостиной и взгромождают его поверх всего остального. И если они одержимы желанием покупать, то в той же мере, если не в большей, одержимы и желанием выбрасывать. В горах мусора Бобу виделась едва ли не болезненная зависимость, его не оставляло ощущение, что в унитаз спустили добротную пищу, которую, по уму, не надо было бы в себя пихать.

Боб – выпавший из этого дурного круга из-за лежавшей на нем печати одиночества, из-за своей неспособности удержать возле себя человека, вроде бы заинтересовавшегося им дольше чем на пять минут дежурного разговора, – по временам предавался на этих тротуарах греху гордыни: гордился тем, что не потребляет бездумно, не ощущает необходимости покупать то, что его настойчиво призывает купить телевидение, радио, рекламные плакаты, журналы и газеты. Не покупая, он, впрочем, не становился ближе к своей мечте, поскольку мечтал лишь о том, чтобы не быть одному, но он сознавал, что его мечта недостижима.

Боб жил один, в том самом доме, где прошло его детство, и, когда казалось, что еще немного – и он задохнется от этих запахов, воспоминаний и потемневших от времени диванов, он пытался бежать – участвовал в благотворительной работе для церкви, профсоюзных пикниках и даже в одной кошмарной тусовке, устроенной службой знакомств, – но рана становилась только глубже, и ему приходилось неделями зализывать ее, проклиная себя за надежду. «Пустая надежда», – шептал он, обращаясь к стенам гостиной. Нелепая, пустая надежда.

И все-таки она жила в нем. Притихшая, почти безнадежная. «Безнадежная надежда», – думал он иногда и улыбался своей невеселой шутке, а люди в метро недоумевали, какого черта Боб улыбается. Странноватый, одинокий Боб-бармен. Неплохой парень, на него можно положиться, всегда поможет расчистить от снега дорожку и проставится без вопросов, короче – хороший парень, но до того застенчивый, что слова членораздельного от него не добьешься, ну и в конце концов махнешь на него рукой, кивнешь из вежливости и отойдешь в сторону. Что с него взять!

Боб знал, как его воспринимают, и никого не винил. Он был в состоянии посмотреть на себя со стороны и увидеть то, что видят другие: вечного неудачника, болезненно застенчивого в любой компании, на которого ни с того ни с сего нападает нервный тик: то начинает часто-часто моргать, то вдруг головой дернет, забывшись, – в общем, тот еще тип, рядом с ним другие лузеры просто бравые ребята.

–  В твоем сердце столько любви, – сказал Бобу отец Риган, когда Боб разрыдался на исповеди. Отец Риган завел его в ризницу, и они пропустили по паре стаканчиков односолодового виски, который святой отец держал в шкафу, над вешалкой с рясами. – Да-да, Боб. Это сразу видно. И я твердо верю, что какая-нибудь хорошая женщина, женщина с верой в Господа, увидит свет твоей любви и поспешит на него.

Ну как рассказать божьему человеку о мире простых смертных? Боб знал, что священник желает ему добра, что теоретически тот прав. Однако по собственному опыту Боб знал, что женщины хоть и видят свет любви в его сердце, еще как видят, только им хотелось бы, чтобы это любвеобильное сердце было заключено в более привлекательную оправу. И дело не только в женщинах, дело в нем самом. Боб не доверял себе, если речь шла о хрупких материях. Не доверял уже много лет.

В ту ночь он замедлил шаг на тротуаре, вдруг ощутив чернильное небо над головой и свои замерзшие пальцы, – он даже закрыл глаза, чтобы не видеть ночь.

Он привык к этому. Привык.

Ничего страшного.

Со всем этим можно жить, только не нужно бороться.

Стоя с закрытыми глазами, он услышал звук – усталый скулеж, приглушенное царапанье и резкое металлическое громыхание. Он открыл глаза. Большой железный бак, надежно закрытый тяжелой крышкой. Справа от него, на тротуаре, футах в пятнадцати. Бак слегка подрагивал в желтом свете фонарей, и дно скребло по асфальту. Боб остановился перед баком и снова услышал слабый скулеж – словно мучительный выдох какой-то живой твари, которая еще того и гляди испустит дух, и Боб сдернул крышку.

Чтобы добраться до цели, ему пришлось выкинуть разный хлам: микроволновку без дверцы и пять толстых томов «Желтых страниц» (самый старый был за 2005 год), брошенных поверх засаленного, пропахшего плесенью матраса и подушек. Собака – очень маленькая, может, щенок – была на самом дне, от внезапного света она вжала голову. Жалобно заскулила, тельце ее напряглось, плотно закрытые глаза превратились в щелки. Кожа да кости. Боб видел все ребра под кожей. Еще он видел запекшийся сгусток крови возле уха. Ошейника не было. Коричневая, с белой мордой и лапами, слишком крупными для такого тщедушного тела.

Боб нагнулся, протянул руки, схватил собаку за шкирку и вытащил из лужи ее собственных экскрементов. Животина заскулила громче. Боб не особенно разбирался в собаках, но решил, что это, наверное, боксер. И, совершенно точно, щенок. Когда Боб поднял его повыше, щенок открыл свои громадные карие глаза и неподвижно уставился на него.

Где-то рядом, Боб в этом не сомневался, двое слились в любовном объятии. Мужчина и женщина. Сплелись телами. За одним из этих окон, бесстрастно глядевших на улицу, задернутых шторами, оранжевых от света. Боб просто видел их, нагих счастливцев. А он торчит здесь на холоде с полудохлой собакой, которая испуганно таращится на него. Обледенелый тротуар блестел, словно новенький мрамор, ветер был колючий и злой.

–  Что там у вас?

Боб обернулся и окинул взглядом улицу влево и вправо.

–  Я здесь, наверху. А вы копаетесь в моем мусоре.

На высоком крыльце ближайшего к нему дома стояла девушка. Она зажгла наружный свет и, дрожа от холода, переступала босыми ногами. Сунула руку в карман куртки с капюшоном и вынула пачку сигарет. Достала одну, не спуская глаз с Боба.

–  Тут собака. – Боб поднял щенка повыше.

–  Что?

–  Собака. Щенок. Кажется, боксер.

Девушка кашлянула, вытолкнув из себя немного дыма.

–  Кому придет в голову бросить собаку в мусорный бак?

–  И я про то же. Видите? У него кровь.

Боб сделал шаг к крыльцу, и девушка попятилась:

–  Вы знаете кого-нибудь из моих знакомых?

Девица не промах – с чужаками всегда начеку.

–  Ну, – замялся Боб, – может, с Фрэнси Хеджес?

Девушка помотала головой.

–  Салливанов знаете?

Нашла что спросить. В этом-то районе. Здесь тряхани дерево, и с него наверняка свалится какой-нибудь Салливан. А следом упаковка пива.

–  Я знаю тьму Салливанов.

Они зашли в тупик, щенок смотрел на него, дрожа сильнее, чем девушка на крыльце.

–  Эй! – сказала она. – Вы в этом приходе живете?

–  В соседнем. – Боб мотнул головой влево. – В приходе Святого Доминика.

–  В церковь ходите?

–  Почти каждое воскресенье.

–  Значит, знакомы с отцом Питом?

–  С Питом Риганом, – сказал он. – Само собой.

Девушка вынула сотовый.

–  Как вас зовут?

–  Боб, – сказал он. – Боб Сагиновски.

Она подняла телефон и сфотографировала его. Ничего подобного он не ожидал, иначе хотя бы пригладил волосы.

Боб тупо ждал, а девушка шагнула назад со света, прижав телефон к одному уху и палец – к другому. Он смотрел на щенка. Щенок смотрел на него, будто спрашивая: «Как это меня угораздило?» Боб тронул его нос указательным пальцем. Щенок моргнул. На какой-то миг Боб позабыл все свои грехи.

–  Я только что отправила фотографию, – сказала девушка из темноты, – отцу Питу и еще шестерым знакомым.

Боб глядел в темноту и молчал.

–  Надя, – представилась девушка, выходя обратно на свет. – Неси его сюда, Боб.

Дома у Нади они вымыли щенка в раковине, вытерли и отнесли на кухонный стол.

Надя оказалась совсем маленькой. У основания ее шеи тянулась узловатая ниточка шрама. Шрам был темно-красный, как ухмылка пьяного циркового клоуна. Личико – маленькая луна, испещренная кратерами-оспинами, глазки – кулоны-сердечки. Плеч как будто не было вовсе, и сразу от шеи начинались руки. Локти – словно сплюснутые пивные банки. Лицо обрамляли желтые, аккуратно подстриженные волосы.

–  Это не боксер. – Ее взгляд скользнул по лицу Боба, и она опустила щенка на кухонный стол. – Это амстафф – американский стаффордширский терьер.

Боб догадывался, что должен что-то понять по ее тону, однако не мог сообразить, что именно, и промолчал.

Когда молчание слишком уж затянулось, Надя снова посмотрела на него:

–  Питбуль.

–  Это питбуль?

Она кивнула и снова промыла рану на голове у щенка. Кто-то его избил, пояснила она Бобу. Возможно, до полусмерти и, решив, что щенок умер, выбросил его в мусорный бак.

–  Зачем? – спросил Боб.

Надя поглядела на него, и ее круглые глаза сделались еще круглее и больше.

–  Да просто так. – Она пожала плечами и снова занялась осмотром собаки. – Я когда-то работала в службе спасения животных. На Шомат-авеню. Ветеринарным фельдшером. Но потом решила, что это не мое. С этой породой одно мучение…

–  В смысле?

–  Трудно пристроить, – сказала она. – Никто не хочет их брать.

–  Я ничего не понимаю в собаках. У меня никогда не было собаки. Я один живу. Просто шел мимо мусорного бака. – Боб поймал себя на том, что ему крайне необходимо объяснить себя, объяснить свою жизнь. – Я просто…

Он слышал, как на улице воет ветер, как что-то грохочет там в темноте. Стучит в окна – то ли дождь, то ли град. Надя взяла щенка за заднюю левую лапу, слегка ее приподняла – остальные три были коричневые, а эта белая с персиковыми крапинками – и поспешно выпустила из пальцев, как будто вдруг испугавшись заразы. Она снова сосредоточилась на ране, внимательно осмотрела правое ухо – самый кончик был оторван, Боб заметил это только сейчас.

–  Ну, – сказала она, – жить будет. Тебе понадобится клетка, собачий корм и все такое.

–  Нет, – сказал Боб. – Ты не понимаешь.

Надя наклонила голову и смерила его взглядом, говорившим, что она прекрасно все понимает.

–  Я не могу. Я просто нашел его. И хочу его вернуть.

–  Тому, кто его избил и бросил умирать?

–  Нет-нет, тем, кто обязан этим заниматься.

–  Значит, в службу спасения животных, – сказала она. – Они дадут владельцу семь дней на то, чтобы забрать собаку, а потом…

–  Тому, кто его избил? Ему дадут второй шанс?

Надя слегка нахмурилась и кивнула.

–  Если он не заберет собаку… – она подняла собачье ухо и внимательно осмотрела, – есть вероятность, что малыш отправится в приемную семью. Но это непросто. Подыскать им дом. Питбулям то есть. – Она поглядела на Боба. – Чаще всего их усыпляют.

Горечь ее слов как волной накрыла Боба, и ему стало мучительно стыдно. Сам того не желая, он причинил боль. И боли в мире стало еще больше. Он не оправдал доверия девушки.

–  Я… – начал он. – Просто…

Надя рассеянно подняла на него взгляд:

–  Что-что?

Боб поглядел на щенка. Глаза у того были сонные, намаялся за день в мусорном баке, это после экзекуции-то! Но дрожать он перестал.

–  Ты могла бы взять его себе, – сказал Боб. – Ты же сама сказала, что работала с собаками. Ты же…

Надя решительно покачала головой:

–  Я и о себе позаботиться не в состоянии. – Она снова помотала головой. – К тому же я все время на работе. График безумный. Непредсказуемый.

–  Может быть, дашь мне время хотя бы до утра воскресенья?

Боб сам не знал, как эти слова сорвались у него с языка, он вроде бы ничего такого и в мыслях не держал.

Девушка испытующе посмотрела на него:

–  Это не пустые слова? Тебе лучше сдержать обещание: если ты не заберешь щенка в воскресенье до полудня, он снова окажется на улице.

–  Значит, до воскресенья. – Боб проговорил эти слова с твердой уверенностью, и он не кривил душой. – В воскресенье – железно.

–  Правда?

–  Правда. – Бобу казалось, он сошел с ума. Он казался себе легким, как облатка. – Правда.

Глава вторая

Бесконечность

Еще до рождения Боба церковь Святого Доминика перестала собирать на утреннюю мессу по будням толпу прихожан. Однако теперь их и без того скудное число таяло с каждым месяцем.

На следующее утро после того, как Боб нашел щенка, он сидел в десятом ряду и в тишине слышал шорох рясы отца Ригана, метущей подолом по мраморному полу алтаря. В то утро – угрюмое, как никогда, с черной наледью под ногами и таким холодным, пронизывающим ветром, что его, кажется, можно было увидеть, – в церкви были только Боб, вдова Малоун, Тереза Коу, некогда директор школы при церкви Святого Доминика, старик Уильямс и коп-пуэрториканец, фамилия которого – Боб в этом почти не сомневался – была Торрес.

Торрес мало походил на полицейского – глаза у него были добрые, временами даже лукаво-веселые, – поэтому так странно смотрелась кобура у него на поясе, когда он возвращался к своей скамье после причастия. Сам Боб никогда не подходил к причастию, и факт этот не укрылся от внимания отца Ригана, который неоднократно увещевал его, что принимать Святые Дары без покаяния – не больший грех, чем не принимать их вовсе. Однако, что бы ни говорил ему добрый пастырь, Боб был воспитан в старой католической традиции, в те времена, когда тебе без конца твердили о чистилище, а монашки учили уму-разуму с помощью карающих линеек. И потому, хотя Боб с теологической точки зрения тяготел к церковным учениям левого толка, в своих привычках он оставался традиционалистом.

Церковь Святого Доминика построили в конце 1800-х годов. Это была чудесная старая церковь: темное красное дерево, белый мрамор, высокие стрельчатые окна и витражи, с которых печально смотрели многочисленные святые. Церковь выглядела так, как и должна выглядеть церковь. А эти новые церкви… Боб их не понимал. Скамьи слишком белесые, световых фонарей слишком много. Такое ощущение, будто приходишь наслаждаться жизнью, а не скорбеть о своих тяжких грехах.

Зато в старой церкви, с красным деревом и мрамором, с темными дубовыми панелями, в церкви, где все дышит спокойным величием и суровой историей, он мог беспрепятственно погрузиться в мир своих упований и прегрешений.

Прихожане выстроились в очередь к причастию, а Боб остался стоять на коленях возле своего места на скамье. Рядом никого. Он был как остров.

Настала очередь полицейского Торреса: красавец-мужчина, чуть за сорок, начинающий полнеть. Он принял облатку на язык, а не в сложенную ковшиком ладонь. Тоже традиционалист.

Торрес, крестясь, повернулся и встретился взглядом с Бобом, прежде чем вернуться на свое место.

–  Всем встать.

Боб перекрестился и встал. Ногой вернул на место подставку для колен.

Отец Риган воздел руки над паствой и закрыл глаза:

–  Да благословит вас Господь и сохранит вас. Да просветит лицо свое на вас, и помилует вас, и даст вам мир. И благословение Бога Всемогущего, Отца и Сына и Святого Духа да снидет на вас и пребудет с вами. Аминь. Идите с миром, служба совершилась.

Боб выбрался из своего ряда. У выхода он обмакнул пальцы в чашу со святой водой, перекрестился. Торрес у соседней чаши сделал то же самое и молча кивнул ему, Боб ответил таким же кивком – дежурное приветствие двух примелькавшихся друг другу незнакомцев, – и оба в разные двери вышли на мороз.

Боб пришел в «Бар Кузена Марва» около полудня, он любил, когда в баре тихо. Можно спокойно обдумать неожиданно вставшую перед ним проблему – как быть со щенком.

Все по привычке называли Марва Кузеном Марвом, прозвище приклеилось к нему еще со школьных времен, почему – никто не помнил; но Бобу Марв действительно приходился двоюродным братом. По материнской линии.

В конце восьмидесятых – начале девяностых Кузен Марв верховодил местной бандой. Поначалу в нее входили ребята, которые получали навар, давая деньги в рост и вытряхивая из клиентов долги, но Кузен Марв никогда не воротил нос, если подворачивался случай заработать еще на чем-то, поскольку свято верил, что все яйца в одну корзину класть нельзя, иначе первым прогоришь, когда ветер вдруг переменится. Как динозавры, когда явился пещерный человек и придумал лук со стрелами, говорил он Бобу. Вот представь, говорил он, пещерные люди с безопасного расстояния осыпают их стрелами и все тираннозавры вязнут в нефтяных лужах. А ведь трагедию так легко было предотвратить.

Банда Марва была не самой крутой, не самой изворотливой, не самой удачливой в округе – отнюдь, – однако какое-то время они держались на плаву. Другие банды, правда, дышали им в затылок, но, за исключением одного вопиющего случая, сами они старались не прибегать к насилию. Довольно скоро пришлось принимать решение: либо прогнуться под тех, кто куда менее разборчив в средствах, либо драться. Они выбрали первый вариант.

Марв стал скупщиком краденого, барыгой, одним из лучших в городе, однако в криминальном мире это все равно что почтовый служащий в мире легальном – если тебе за тридцать, а ты подвизаешься в этой роли, ничего другого тебе не светит. Еще Марв держал тотализатор, но только выручка шла не ему, а отцу Човки, всем этим чеченцам, которые теперь владели его баром. То, что «Бар Кузена Марва» давно не принадлежит Кузену Марву, широко не афишировалось, хотя особенно и не скрывалось.

Для Боба это была перемена к лучшему – ему нравилось работать барменом, его тошнило от воспоминаний о бандитском прошлом. А вот Марв – Марв до сих пор ждал, что по алмазным рельсам к нему прикатит бриллиантовый поезд и увезет его в сияющую даль. Он научился прикидываться довольным жизнью. Но Боб знал, что кузена мучат те же мысли, какие мучат самого Боба: через какое дерьмо приходится переступать, если хочешь чего-то добиться. И все это паскудство хохочет тебе в лицо, когда от больших надежд остается один пшик: тот, кто добился успеха, может скрыть свое прошлое, но тот, кто ни черта не добился, барахтается в своем вонючем прошлом до конца жизни.

В тот день Марв пребывал в мрачном расположении духа, и Боб, пытаясь его развеселить, рассказал о своем приключении с собакой. Марв не особенно заинтересовался, но Боб не оставлял попыток. Он посыпал солью лед в переулке, Марв курил на ступеньке у задней двери.

–  Смотри, чтоб везде было посыпано, – сказал Марв. – Не хватало, чтобы кто-нибудь из этих кабовердианцев[2] поскользнулся по дороге к мусорному баку.

–  Каких еще кабовердианцев?

–  Этих, из парикмахерской.

–  Из маникюрного салона? Они вьетнамцы.

–  Короче, я не хочу, чтобы кто-нибудь навернулся.

–  Ты знаешь Надю Данн? – спросил Боб.

Марв помотал головой.

–  Это у нее пока живет собака.

–  Далась тебе эта собака!

–  Непростое дело – воспитывать собаку, – сказал Боб, – учить ее всему. Это же такая ответственность.

Кузен Марв щелчком отправил окурок на землю.

–  Слушай, это же не какой-то всеми забытый дальний родственник, который вдруг заявился к тебе на кресле-каталке в обнимку с калоприемником и объявил, что теперь будет жить у тебя. Это просто собака.

–  Да, но… – Боб не мог подобрать слов, чтобы выразить то, что почувствовал, когда вынул из мусорного бака щенка и глянул ему в глаза. В первый раз, сколько Боб себя помнил, он почувствовал тогда, что играет заглавную роль в кино про собственную жизнь, а не просто сидит в последнем ряду и вместе со всеми смотрит на экран.

Кузен Марв потрепал его по плечу, придвинулся ближе, обдав табачной вонью, и повторил:

–  Это. Просто. Собака. – И вернулся в бар.

Около трех часов через заднюю дверь вошел Анвар, один из подручных Човки, чтобы забрать вчерашнюю выручку. Ребята Човки припозднились с объездом своих точек, потому что накануне вечером бостонская полиция провела небольшой рейд – нагрянула в чеченский клуб и задержала до утра половину уличных барыг и «мешков». Анвар забрал пакет, который протянул ему Марв, и открыл бутылку «Стеллы Артуа». Выпил одним долгим, неспешным глотком, косясь на Марва и Боба презрительным взглядом. Допив, он рыгнул, поставил бутылку на стойку и вышел, не говоря ни слова, зажав под мышкой пакет с деньгами.

–  Никакого уважения. – Марв убрал бутылку и вытер мокрый след, оставшийся на барной стойке. – Ты заметил?

Боб пожал плечами. Разумеется, он заметил, но что тут поделаешь?

–  Так вот, этот щенок, – сказал он, чтобы разрядить атмосферу, – у него лапы размером с голову. Три коричневые, а одна белая, с такими мелкими пятнышками персикового цвета. А еще…

–  Твоя животина умеет готовить? – спросил Марв. – Может в доме прибраться? Очнись, это просто собака!

–  Ну да, но знаешь… – Боб уронил руки. Он не умел объяснить. – Знаешь, как бывает, когда день задался? Ну там, когда «Пэтс»[3] выигрывают, или вдруг получил больше, чем рассчитывал, или бифштекс тебе приготовили – пальчики оближешь, или… или просто тебе хорошо? Как будто… – Боб заметил, что снова жестикулирует, – хорошо, и все.

Марв кивнул, натянуто улыбнулся. И уткнулся в программу скачек.

Боб убирал рождественские украшения и в то же время обслуживал посетителей, однако после пяти бар начал заполняться, и скоро ему было уже не выйти из-за стойки. К этому времени должен был бы явиться Рарди, второй бармен, но он где-то застрял.

Бобу пришлось сделать два рейса, пока он обслужил дюжину парней, столпившихся перед мишенями для дротиков, – ребята работали на прокладке оптоволоконного кабеля в гостиницах, строящихся поблизости от морского порта. Он вернулся за стойку и увидел, что Марв как ни в чем не бывало почитывает «Геральд», привалившись к холодильнику для пива, хотя Боб едва поспевал и посетители начали проявлять недовольство, а один даже громко спросил, где там заблудился его «Будвайзер».

Боб отодвинул Марва в сторонку и потянулся к дверце холодильника, проворчав, что Рарди опаздывает. Как всегда. Боб, который никогда в жизни не опаздывал, подозревал, что у тех, кто опаздывает постоянно, внутри какая-то червоточина.

–  Он здесь, – сказал Марв и мотнул головой.

Теперь и Боб увидел его. Рарди уже под тридцать, но на входе в ночной клуб у него до сих пор спрашивают удостоверение личности. Заговаривая на ходу с посетителями, он пробирался через толпу. В своей выцветшей флисовой куртке с капюшоном и потертых джинсах, в маленькой круглой шляпе на макушке, он всегда выглядит так, будто собирается участвовать в конкурсе поэтов или эстрадных юмористов. Правда, за пять лет знакомства с ним Боб успел убедиться, что Рарди начисто лишен художественного вкуса и чувства юмора.

–  Приветик, – сказал Рарди, заходя за стойку. Он неспешно снял куртку. – Подкрепление прибыло. – Рарди хлопнул Боба по спине. – Повезло тебе, а?

Снаружи, на скованной морозом улице, мимо бара в третий раз за день проехали два брата, завернули в переулок, снова выехали на Мейн-стрит и направились прочь от бара, чтобы найти место для парковки и там нюхнуть еще по паре дорожек.

Звали их Эд и Брайан Фицджеральды. Старшего, толстяка Эда, все звали просто Фиц. Тощего как удочка Брайана все звали Брай. Но это если по отдельности, потому что, когда имели в виду обоих братьев, их называли Десяткой – уж очень они походили на цифру 10, если стояли бок о бок.

На заднем сиденье у Фица лежали лыжные маски, в багажнике – оружие. А в консоли между сиденьями Брай держал кокс. Брай не мог без кокса. Иначе черта с два он взял бы в руки оружие.

Они нашли уединенное местечко под скоростной магистралью. Отсюда был виден Пен-парк, весь в корках льда и снежных заплатах. Им было видно даже место, где когда-то стоял киноэкран для автомобилистов. За несколько лет до того, как его сняли, тут нашли забитую насмерть девушку – это убийство, самое громкое в этом районе, до сих пор не раскрыли. Фиц напомнил об этом брату, выкладывая дорожки на квадрате зеркального стекла, вынутого из бокового зеркала старой машины. Он нюхнул первым и передал зеркало и скатанную в трубочку пятерку брату.

Брай втянул в себя дорожку, а затем, даже не спросив, всосал еще одну.

–  Ну, не знаю, – сказал Брай. За последнюю неделю он повторял эти слова так часто, что Фицу хотелось придушить его, если тот скажет еще раз. – Не знаю.

Фиц забрал у него скатанную пятерку и зеркало.

–  Все пройдет как по маслу.

–  Нет, – сказал Брай. Он теребил наручные часы, которые перестали ходить год назад. Прощальный подарок их отца, сделанный в тот день, когда он решил, что больше не хочет быть их отцом. – Это дохлый номер. Брать нужно все или ничего.

–  Мой клиент, – в пятидесятый раз принялся объяснять Фиц, – хочет сперва проверить, как мы справимся. Говорит, будем действовать в несколько приемов. Для начала посмотрим, как хозяева отреагируют в первый раз.

Зрачки Брая расширились.

–  Ты, придурок! Они так отреагируют, что мало не покажется. Это же, мать твою, гангстерский бар. Общаковый!

Фиц нехотя улыбнулся брату:

–  В том-то и дело. Если не общаковый, то незачем и рисковать.

–  Не пойду! Ясно тебе? – Брай пнул снизу бардачок. Ребенок, закатывающий истерику. Он снова затеребил часы, перевернул браслет, и циферблат оказался на внутренней стороне запястья. – Нет, нет, нет!

–  Не пойдешь? – сказал Фиц. – Братишка, у тебя есть Эшли, и дети, и еще твоя дорогостоящая привычка. В последний раз ты машину заправлял на День благодарения, и часы у тебя год как не ходят. – Он подался вбок, пока не уперся лбом в лоб младшего брата. Обхватил его ладонью за шею. – Снова скажешь «нет»?

Брай, конечно, не сказал «нет». Молча втянул еще одну дорожку.

Вечер выдался хлопотный, много «Будвайзера» выпито, много ставок сделано. Первым занимались Боб и Рарди. Марв взял на себя сгорающих от нетерпения и всегда слегка растерянных игроков, опуская поставленные ими деньги в ящик под кассой. В какой-то миг Марв исчез, чтобы подсчитать общую сумму, и, когда вышел, толпа уже заметно поредела.

Налил две пинты «Гиннесса» у Боба и ждал, пока осядет пена, когда в дверь вошли двое чеченцев с коротко остриженными волосами и двухдневной щетиной на лице; под шерстяными пальто у них были атласные спортивные куртки. Марв прошел мимо них и, не замедляя шага, отдал коричневый конверт, а когда пена на пиве осела, чеченцев уже и след простыл. Вошли и вышли. Как будто их и не было.

Еще через час бар опустел. Боб мыл пол за стойкой, Марв подсчитывал прибыль за вечер. Рарди пошел выносить мусор через заднюю дверь.

Боб выжал швабру над ведром, распрямился и замер: в дверном проеме стоял человек и целился в него из ружья.

Главное, что он запомнил об этом моменте, и по-мнил до конца своих дней, – это тишина. Весь мир словно уснул – внутри и снаружи, – все замерло. Но в дверном проеме стоял человек в лыжной маске и целился из дробовика в Боба и Марва.

Боб выронил швабру.

Марв, стоявший возле одного из холодильников, поднял голову. Его глаза сузились. Прямо у него под рукой был глок девятого калибра. И Боб молил Господа, чтобы Марв не сделал глупость и не потянулся за ним. Пока Марв вытащит руку из-под стойки, дробовик превратит их обоих в решето.

Но Марв не был идиотом. Очень медленно он поднял руки над головой, даже раньше, чем велел грабитель, и Боб сделал то же самое.

Грабитель вошел в бар, и в груди Боба что-то болезненно сжалось, когда вслед за первым в бар вошел еще один, нацеливая на них револьвер, – у этого второго рука немного дрожала. Еще куда бы ни шло, если бы заявился только один человек с оружием, но теперь, когда их стало двое, в баре вдруг сделалось невозможно тесно, он набух, как водяная мозоль. Не хватало только булавки, чтобы все к черту лопнуло. Возможно, это конец, подумал Боб. Еще пять минут – или полминуты, – и он сможет узнать, есть ли жизнь после жизни, или же есть только боль от стали, вонзающейся в тело и разрывающей внутренности. И дальше – ничего.

Грабитель с трясущимися руками был тощий, а тот, что с дробовиком, толстый, даже жирный, и оба они тяжело дышали под своими масками. Тощий положил на барную стойку мешок для мусора, но заговорил толстый.

–  Не рыпайся, просто клади деньги в мешок, – приказал он Марву.

Тот кивнул, как будто принимая заказ на выпивку, и стал складывать в мешок пачки денег, которые только что перетянул резинками.

–  Я не хочу неприятностей, – сказал Марв.

–  Тогда не нарывайся, – сказал толстяк.

Марв перестал складывать деньги в мешок и поглядел на него:

–  Вы хоть знаете, чей это бар? Чьи деньги вы забираете?

Тощий с трясущимся в руке револьвером подошел ближе:

–  Клади деньги, урод.

У тощего на правой руке были часы, развернутые циферблатом внутрь. Боб заметил, что они показывают 6:15, хотя было полтретьего ночи.

–  Никаких проблем, – сказал Марв его подрагивающему револьверу. – Никаких. – И сложил в мешок оставшиеся пачки.

Тощий прижал мешок к груди и шагнул назад: двое вооруженных людей стояли по одну сторону барной стойки, а Боб с Марвом по другую. Сердце Боба трепыхалось в груди, словно выброшенный из лодки мешок с хорьками.

В тот кошмарный миг Бобу показалось, что время, прошедшее с самого рождения мироздания, разинуло на него свою пасть. Он увидел ночное небо, за которым космос, вселенная, вечность – и звезды, рассыпанные по черному небу, словно алмазы на бархате, и все это было таким холодным и бесконечным, а он сам стал меньше пылинки. Он был воспоминанием о пылинке, воспоминанием о чем-то, что промелькнуло мимо, никем не замеченное.

Я всего лишь хочу вырастить собаку, подумал он почему-то. Я всего лишь хочу научить ее разным командам и хочу еще немного пожить.

Тощий убрал пистолет в карман и вышел.

Остался только толстяк с дробовиком.

–  Ты много, на хрен, болтаешь, – сказал он Марву и ушел.

Дверь, выходившая в переулок, скрипнула, когда ее открыли, и скрипнула снова, когда закрыли. Боб, наверное, с полминуты боялся дышать, а потом они с Марвом выдохнули одновременно.

Тогда Боб услышал негромкий звук, похожий на стон, но издал его не Марв.

–  Рарди, – сказал Боб.

–  Твою мать!

Боб с Марвом поспешно обогнули барную стойку и кинулись через крошечную кухню на задний двор, где у них стояли старые кеги и где теперь, слева от двери, лежал Рарди с запекшейся кровью на лице.

Боб растерялся, но Марв упал на колени и принялся дергать Рарди за плечо вперед и назад, словно заводил лодочный мотор. Рарди несколько раз простонал, а потом засипел. Звук был жуткий, придушенный, давящийся, словно Рарди вместе с воздухом втягивал в себя битое стекло. Он дугой выгнул спину, перекатился на бок и сел; кожа на лице натянулась, рот раззявился – не лицо, а посмертная маска.

–  Черт! – сказал он. – Господи!

Только теперь он открыл глаза, и Боб видел, как он старается сфокусировать взгляд. На это ушла минута.

–  Что за черт? – спросил он, и Боб подумал, что по сравнению с просто «чертом» это уже прогресс, если кого-то волнует, пострадал мозг Рарди или нет.

–  Ты как? – спросил Боб.

–  Цел? – Марв стоял рядом с Бобом, оба склонились над Рарди.

–  Сейчас блевану.

Боб с Марвом немного попятились.

Рарди сделал несколько неглубоких вдохов-выдохов, снова вдохнул-выдохнул, после чего объявил:

–  Нет, не блевану.

Боб придвинулся на пару шагов. Марв остался сзади.

Боб протянул Рарди кухонное полотенце, и тот прижал его к кровавому месиву, в которое превратилась его правая половина лица, от глазницы до угла рта.

–  Погано выгляжу?

–  Да нет, нормально, – солгал Боб.

–  Да, нормально выглядишь, – сказал Марв.

–  Ничего не нормально, – сказал Рарди.

–  Ну да, не очень, – согласились Боб с Марвом.

Глава третья

Общак

На вызов первыми приехали две женщины-патрульные, Фентон Г. и Бернардо Р., – согласно беджам на груди. Одного взгляда на Рарди оказалось достаточно, чтобы Р. Бернардо включила микрофон на плече и велела дежурному прислать «скорую». Они допросили всех троих, но сосредоточились на Рарди – ясно было, что долго он не продержится. Кожа у него стала цвета ноябрьского дня, он то и дело облизывал губы и странно моргал. Если до сих пор у него не случалось сотрясения мозга, то теперь он мог смело внести его в список перенесенных травм.

Затем дверь распахнулась и вошел старший детектив, на его бесстрастном лице отразилось любопытство, а затем и веселое изумление, когда взгляд его остановился на Бобе.

Он ткнул в него пальцем:

–  Утренние мессы в Святом Доминике.

–  Точно, – кивнул Боб.

–  Мы встречаемся каждое утро – сколько уже? – два года? Три? И до сих пор не познакомились. – Он протянул руку. – Детектив Эвандро Торрес.

Боб пожал ему руку:

–  Боб Сагиновски.

Детектив Торрес пожал руку и Марву.

–  Я сейчас переговорю с моими девочками – то есть, прошу прощения, с сотрудниками полиции, – а потом мы все вместе побеседуем о том, что тут случилось.

Он отошел на несколько шагов к патрульным Фентон и Бернардо, и они о чем-то негромко заговорили, часто кивая и энергично жестикулируя.

–  Ты знаешь этого парня? – спросил Марв.

–  Не знаю, – сказал Боб. – Мы ходим в одну церковь.

–  Какой он человек?

Боб пожал плечами:

–  Я не знаю.

–  Вы ходите в одну церковь, и ты не знаешь, что он за человек?

–  А ты знаешь всех, кого регулярно встречаешь в спортзале?

–  Это разные вещи.

–  Почему?

Марв вздохнул:

–  Потому.

Торрес вернулся к ним, широко улыбаясь, – жемчужные зубы сверкают, глаза блестят. Он попросил Боба и Марва, каждого по отдельности, снова рассказать все, что они запомнили. Их рассказы получились почти одинаковыми, хотя они разошлись относительно того, как тип с пистолетом назвал Марва – ублюдком или уродом. Зато в остальном были единодушны. Они, не сговариваясь (у них не было на это времени), выпустили эпизод, когда Марв спросил толстяка, знает ли тот, кому на самом деле принадлежит бар. Секрет такого единодушия прост: в Восточном Бакингеме, в родильном отделении больницы Святой Маргариты над входом крупными буквами написано: «Держи свой поганый рот на замке».

Торрес что-то записывал за ними в свой блокнот.

–  Значит, получается: лыжные маски, черные свитеры, черные пальто, черные джинсы, худой нервничал сильнее подельника, но в целом оба держались вполне хладнокровно. Больше ничего не вспомните?

–  Больше ничего, – сказал Марв, включая любезную улыбку, ну прямо мистер Благонамеренный.

–  У того, который стоял ближе ко мне, – сказал Боб, – часы не ходят.

Он ощутил на себе взгляд Марва, увидел, что Рарди, державший у лица пузырь со льдом, тоже посмотрел на него. Под страхом смерти Боб не смог бы ответить, с чего он раскрыл рот. А затем, еще больше удивляясь себе, он еще и добавил:

–  И циферблат был развернут сюда. – Боб показал внутреннюю сторону запястья.

Ручка Торреса замерла над листом бумаги.

–  И стрелки не двигались?

Боб кивнул:

–  Показывали шесть пятнадцать.

Торрес записал его слова.

–  Сколько они забрали?

–  Все, что было в кассе, – ответил Марв.

Торрес не сводил взгляда с Боба, улыбаясь ему.

–  Только то, что было в кассе?

–  Все, что было в кассе, офицер, – подтвердил Боб.

–  Детектив.

–  Детектив. Только то, что там было.

Торрес некоторое время оглядывал бар.

–  Значит, если я порасспрашиваю народ, то ни слова не услышу о том, что здесь играют на тотализаторе или, к примеру, не знаю… – он поглядел на Марва, – помогают избавиться от незаконно присвоенных вещей?

–  Каких-каких вещей?

–  Незаконно присвоенных, – повторил Торрес. – Так красиво называются краденые вещи.

Марв сделал вид, будто размышляет над его словами. Затем помотал головой.

Торрес посмотрел на Боба, и тот тоже помотал головой.

–  Или время от времени толкают партию травки? – продолжал Торрес. – Ничего подобного я не услышу?

Марв с Бобом прибегли к Пятой поправке[4], сами того не сознавая.

Торрес раскачивался на каблуках, глядя на них обоих так, будто они разыгрывали перед ним комедийный скетч.

–  А когда я проверю кассовые ленты – Рита, не забудьте изъять их, o’кей? – сумма будет ровно та, что у вас отобрали?

–  Точь-в-точь, – сказал Марв.

–  Не сомневайтесь, – сказал Боб.

Торрес засмеялся:

–  Ага, значит, курьер успел прийти раньше. Повезло вам.

До Марва наконец-то дошло, он нахмурился:

–  Между прочим, мне не нравятся ваши… как это… инсинуации. Нас ограбили.

–  Я знаю, что вас ограбили.

–  А вы обращаетесь с нами так, будто в чем-то подозреваете.

–  Ну уж точно не в том, что вы ограбили свой собственный бар. – Торрес закатил глаза и вздохнул. – Марв… вы же Марв, правильно?

Марв кивнул:

–  Ага, имя написано на вывеске снаружи.

–  Так вот, Марв, – Торрес потрепал Марва по руке над локтем, и Бобу показалось, что коп с трудом сдерживает ухмылку, – каждая собака в округе знает, что вам сливают общак.

–  Чего-чего? – Марв приложил ладонь к уху и придвинулся к Торресу.

–  Общак, – сказал Торрес. – Это общаковый бар.

–  Я и слов-то таких не знаю, – сказал Марв, озираясь в поисках галерки, которая оценила бы его экспромт.

–  Неужели? – Торрес продолжал играть, явно получая от игры удовольствие. – Ну, скажем так, в этом районе и еще в паре других по городу имеются криминальные элементы.

–  Типун вам на язык, – сказал Марв.

Торрес широко раскрыл глаза:

–  Да нет, я серьезно. Ходят слухи – одни считают их городской легендой, другие называют гребаным голым фактом, пардон за мой французский, – так вот, ходят слухи, что некий криминальный, так сказать, коллектив, синдикат, если хотите…

–  Синдикат! – засмеялся Марв.

Торрес тоже засмеялся:

–  Представляете? Вот именно, криминальный синдикат, в основном это выходцы из Восточной Европы, то есть всякие там хорваты, русские, чеченцы, украинцы…

–  А что, болгар нет? – спросил Марв.

–  Болгары тоже есть, – успокоил его Торрес. – Так вот, ходят слухи… вы готовы?

–  Готов, готов, – сказал Марв и, в свою очередь, принялся раскачиваться на каблуках.

–  Ходят слухи, что этот синдикат держит тотализатор, торгует наркотиками и проститутками по всему городу. То есть буквально – и на востоке, и на западе, и на севере, и на юге. Но каждый раз, когда мы пытаемся обнаружить эти, как мы их называем, незаконные доходы, деньги оказываются не там, где мы рассчитывали их найти. – Торрес в изумлении развел руками. Марв спародировал его жест, весьма похоже изобразив грустного клоуна. – Где же эти деньги?

–  И где же они? – недоуменно спросил Марв.

–  Их нет ни в борделе, ни в наркоманском притоне, ни у букмекера. Исчезли.

–  Фу-ты ну-ты!

–  Фу-ты ну-ты, – согласился Торрес. Он понизил голос, поманил к себе Марва и Боба и заговорил едва ли не шепотом: – Есть версия, что каждую ночь все деньги собирают и… – он нарисовал в воздухе кавычки, – «сливают» в заранее выбранном баре где-нибудь в городе. Бар принимает на одну ночь все деньги, полученные за незаконную деятельность, и держит их до утра. А затем какой-нибудь русский в черном кожаном плаще, с головы до ног облитый одеколоном, забирает деньги и везет их через город в синдикат.

–  Опять синдикат! – сказал Марв.

–  И дело в шляпе. – Торрес хлопнул в ладоши так громко, что Рарди поднял голову. – Денежки исчезли.

–  Могу я спросить вас кое о чем? – сказал Марв.

–  Конечно.

–  Почему бы просто не подождать их с ордером в подозреваемом баре и не накрыть, когда они будут принимать эти незаконные деньги?

–  Вот! – Торрес воздел указательный палец. – Великолепная мысль. Вы никогда не хотели стать полицейским?

–  Нет.

–  Точно? У вас, Марв, врожденные способности.

–  Я всего лишь скромный управляющий баром.

Торрес хмыкнул и снова придвинулся к ним с видом заговорщика:

–  Есть одно обстоятельство, которое не позволяет нам заранее оказаться в том баре, куда сольют деньги: дело в том, что даже сам бар узнаёт о прибытии общака всего за несколько часов до того.

–  Не может быть.

–  Может. А потом бар может еще полгода не принимать денег. Или взять их снова дня через два. Суть в том, что угадать невозможно.

Марв поскреб щетину на подбородке.

–  Угадать невозможно, – повторил он с легким изумлением.

Они немного постояли в молчании.

–  Ладно, вспомните что-нибудь еще, – сказал Торрес, – позвоните мне. – Он протянул каждому по визитке.

–  Есть хоть какой-то шанс, что этих грабителей поймают? – Марв обмахивался визиткой.

–  О-о, – протянул Торрес, – весьма ничтожный.

–  По крайней мере, вы хотя бы честный.

–  По крайней мере, хотя бы один из нас честный. – Торрес рассмеялся громко и резко.

Марв тоже засмеялся, а затем внезапно умолк, его взгляд сделался ледяным – крутой парень.

Торрес поглядел на Боба:

–  Жалко церковь Святого Доминика, правда?

–  А что с церковью? – спросил Боб, радуясь возможности поговорить о чем-нибудь другом.

–  Конец, Боб. Она закрывается.

Боб раскрыл рот, но не смог вымолвить ни слова.

–  Понимаю, понимаю, – сказал Торрес. – Сам только сегодня узнал. Передают нас приходу Святой Цецилии. Представляете? – Он покачал головой. – А голоса этих парней с оружием не показались вам похожими на голоса кого-нибудь из посетителей бара?

Боб мысленно был в Святом Доминике. Торрес, подозревал он, любит поиграть с людьми.

–  Посетителей с такими голосами у нас тысячи.

–  И как же звучат голоса этих тысяч?

Боб на секунду задумался.

–  Как будто они едва оклемались от простуды.

Торрес снова улыбнулся, на этот раз, кажется, от души:

–  Похоже, в этом районе у всех такие голоса.

Спустя пару минут Рарди уже сидел на носилках перед задними дверцами «скорой», женщины-полицейские уехали на патрульной машине, а один из санитаров пытался вынуть из руки Рарди высокую банку «Наррагансетта».

–  У вас сотрясение мозга, – сказал санитар.

Рарди отнял у него банку.

–  Это не от пива.

Санитар поглядел на Кузена Марва, и тот забрал у Рарди пиво.

–  Это ради твоего же блага.

Рарди потянулся за банкой и обозвал Марва «гадом».

Торрес с Бобом наблюдали за развитием этой маленькой драмы.

–  Просто балаган какой-то, – заметил Торрес.

–  С ним все будет хорошо, – сказал Боб.

Торрес посмотрел на него:

–  Я о Святом Доминике. Красивая церковь. И мессы там служили как полагается. Никаких групповых объятий во славу Отца Небесного, никакой поп-музыки. – Он окинул переулок безнадежным взглядом жертвы. – Если святые отцы и дальше будут так расправляться с церковью, в итоге от нее останутся только постройки с витражными окнами.

–  Но… – заикнулся Боб.

Торрес бросил на него взгляд, в котором горел праведный гнев мученика, наблюдающего, как дикари готовят ему костер.

–  Что «но»?

–  Ну… – Боб развел руками.

–  Что?

–  Если бы Церковь очистилась…

Торрес расправил плечи, ничего игривого в его глазах не осталось.

–  Значит, в этом все дело? И вы не замечаете, что «Глобус» помещает на первых полосах статьи о возмутительных случаях в мусульманском мире?

Боб знал, что нужно держать свой поганый рот на замке, но в него будто бес вселился.

–  Они скрывали случаи изнасилования детей. По указанию Рима.

–  Они извинились.

–  Вот как? – спросил Боб. – Если они не называют имен священников, которые насиловали…

Торрес вскинул руки:

–  Это были «ресторанные католики». Людям по большей части нравится быть католиками, за исключением, как вы знаете, самых трудных моментов. Почему вы не подходите к причастию?

–  Что?

–  Я не один год вижу вас на службах. Вы ни разу не причащались.

Боб почувствовал, что сбит с толку, и разозлился:

–  Это мое личное дело.

Торрес снова заулыбался, но в его улыбке было столько ненависти, что Боб мог бы почувствовать ее даже с закрытыми глазами.

–  Вы действительно так думаете? – бросил Торрес и направился к своей машине.

Боб побрел к «скорой», размышляя, что за хрень сейчас произошла. Единственное, что было понятно, – он обрел врага в лице копа. Всю жизнь провести в тесной каморке, не знать ничего, кроме этой каморки, и вдруг оказаться выброшенным посреди улицы.

Санитары приготовились поднимать носилки с Рарди в машину.

–  Мойра к тебе приедет? – спросил Боб.

–  Да, я позвонил ей, – сказал Рарди. Он выхватил банку с пивом из руки Марва и осушил ее. – Башка трещит как прóклятая. Как прóклятая.

Его подняли в машину, а Боб поймал выброшенную им пивную банку, санитары захлопнули дверцы и укатили.

Марв с Бобом остались стоять во внезапно наступившей тишине.

–  Этот коп сам дал тебе поносить свой китель или сначала ты позволил ему поиграть с твоими игрушками?

Боб вздохнул.

Марв не желал оставлять этого просто так.

–  На хрена ты рассказал ему о часах?

–  Не знаю, – ответил Боб, и его осенило, что он действительно не знает. Понятия не имеет.

–  Так вот, – сказал Марв, – дави подобные желания в зародыше до конца своей жизни. – Он закурил сигарету и потопал ногами от холода. – Попали мы на пять тысяч с мелочью. Хорошо, что Анвар с Махалом забрали конверт, хотя бы этого мы не должны.

–  Значит, все в порядке.

–  Мы попали на пять кусков, – повторил Марв. – Это их бар, их деньги. Не сказать, чтобы все было в полном порядке.

Они обернулись на переулок. Оба дрожали от холода. Потоптавшись еще немного, они вернулись в бар.

Глава четвертая

Другой город

В воскресенье утром, когда Боб притормозил у дома Нади, она вынесла щенка к машине, передала его через окно и коротко помахала им обоим.

Боб поглядел на щенка на сиденье, и его захлестнула волна страха. Что он ест? Когда он ест? Приучать собаку. Как это делается? Сколько времени на это уйдет? У него было несколько дней, чтобы подумать над этими вопросами, почему же они возникли у него только теперь?

Он нажал на тормоз и дал задний ход. Надя, уже успевшая занести ногу на нижнюю ступеньку крыльца, обернулась. Боб опустил стекло с пассажирской стороны и перегнулся через сиденье, чтобы видеть ее.

–  Я не знаю, что делать, – сказал он. – Я ничего не знаю.

В магазине для животных Надя выбрала несколько игрушек, чтобы щенку было что погрызть, объяснив Бобу, что без таких игрушек не обойтись, если он хочет сохранить в целости любимый диван. Ботинки, сказала она, ботинки отныне придется прятать на самую верхнюю полку. Они купили витамины – собачьи! – и пакет корма для щенков, который она посоветовала, добавив, что самое главное и дальше покупать корм этой же марки. Стоит сменить диету, предупредила Надя, и щенок загадит весь дом.

Они купили клетку, в которой он будет оставлять щенка, уходя на работу. Купили поилку для клетки и книжку о дрессировке собак, написанную монахами, фотография которых была на обложке: крепкие ребята, совсем непохожие на монахов, широко улыбались. Когда кассирша пробила все покупки, Боб полез за бумажником и ощутил словно толчок землетрясения, прошедший через все тело, – мгновенное потрясение. В горле стало горячо. В голове как будто вскипали пузырьки. И только когда это землетрясение миновало, горло остыло, в голове прояснилось и он протянул кассирше кредитку, до него дошло, как называется чувство, которое схлынуло так внезапно.

Какой-то миг – может быть, даже несколько последовавших одно за другим мгновений, из которых было невозможно выделить самое яркое, – он был счастлив!

– Что ж, спасибо, – проговорила Надя, когда Боб довез ее до дому.

–  Что? Нет. Спасибо вам. Прошу вас. Честное слово. Это… Спасибо.

–  Он хороший, – сказала Надя. – Вы еще будете им гордиться, Боб.

Боб поглядел на щенка, который теперь, слегка посапывая, спал у нее на коленях.

–  Так и должно быть? Щенки все время спят?

–  В основном да. Потом они носятся как заведенные минут двадцать подряд. А потом снова спят. И гадят. Да, Боб, не забывайте об этом: они гадят и всюду оставляют лужи. Не злитесь. Они по-другому не умеют. Почитайте книги. Потребуется время, но собаки довольно быстро понимают, что в доме этого делать нельзя.

–  Насколько быстро?

–  Месяца за два. – Она наклонила голову. – Может, за три. Не теряйте терпения, Боб.

–  Не терять терпения, – повторил он.

–  И ты тоже, – обратилась она к щенку, снимая его с коленей. Щенок проснулся, фыркая и сопя. Ему не хотелось, чтобы она уходила. – И оба берегите себя, – сказала она, выходя из машины, помахала Бобу, поднимаясь по ступенькам, и зашла в дом.

Щенок сидел на задних лапах и смотрел в окно, как будто ожидая, что Надя появится снова. Он обернулся через плечо к Бобу, и Боб почувствовал его растерянность. И свою тоже. Он не сомневался, что ничего хорошего не получится ни у него, ни у этого бездомного пса. Боб был уверен, что мир слишком суров.

–  Как тебя зовут? – спросил он щенка. – Ну?

Щенок отвернулся от него, словно говоря: «Верни девушку».

Первым делом щенок нагадил в столовой.

Боб сначала даже не понял, что это он делает. Щенок начал принюхиваться, уткнувшись носом в ковер, а затем поднял на Боба глаза с крайне смущенным видом. Боб спросил: «Что?» – а щенок навалил кучку на угол ковра.

Боб кинулся к нему, как будто мог его остановить, затолкнуть все обратно, и щенок отпрянул, побежал в кухню, роняя по дороге катышки на деревянный пол.

–  Ничего страшного, – сказал Боб. – Все в порядке.

Даром что от порядка теперь мало что осталось. Почти все в доме было как при матери, а мать ничего не меняла со времени покупки дома в пятидесятые. А тут дерьмо. Экскременты. В доме его матери. На ее ковре, на ее полу.

За те секунды, что Боб шел к кухне, щенок успел сделать на линолеуме лужу. Боб едва не поскользнулся на ней. Щенок сидел, прижавшись к холодильнику, глядел на Боба, напряженно ожидая удара и стараясь не дрожать.

И это остановило Боба. Остановило его, хотя он понимал, что чем дольше пролежит та кучка на ковре, тем труднее будет его отчистить.

Боб опустился на корточки. Внезапно он испытал то же чувство, как и в тот миг, когда вынул щенка из мусора, – чувство, которое, как ему казалось, ушло вместе с Надей. Связь. Он догадывался, что их свело вместе нечто большее, чем просто случай.

–  Эй! – почти прошептал Боб. – Эй, все хорошо. – А затем, медленно-медленно, он протянул руку, и щенок еще крепче вжался в холодильник. Боб дотянулся до щенка и легонько погладил его по мордочке. При этом Боб ласково приговаривал. Улыбался ему. Снова и снова повторял: «Все хорошо».

Теперь детектив Эвандро Торрес занимался расследованием ограблений, а раньше он был большим человеком. Один славный год и три месяца он расследовал убийства. Но потом, как и все хорошее в жизни, он профукал свое высокое положение и скатился до ограблений.

В конце рабочего дня отдел по расследованию ограблений пил в «Джей-Джей», убойный – в «Последней капле», но если вам был нужен кто-нибудь из отдела по особо тяжким, его сотрудники обычно придерживались почетной традиции пить, не выходя из машин, рядом с Тюремным каналом.

Именно там Торрес застал Лизу Ромси и ее напарника, Эдди Декстера. Эдди был тонкий, изжелта-бледный человек, у которого, насколько все знали, не было ни семьи, ни друзей. Как личность Эдди был так же интересен, как и ящик с песком, и он никогда не вступал в разговор, если к нему не обращались, зато он превращался в ходячую энциклопедию, когда дело касалось банд Новой Англии.

Лиза Ромси была полной его противоположностью – самая темпераментная, взрывная латиноамериканка, которая когда-либо носила оружие. Фамилия Ромси осталась от ее катастрофически неудачного двухлетнего брака с окружным прокурором, она сохранила ее, потому что в этом городе двери перед такой фамилией чаще открывались, чем захлопывались.

Эвандро застал их обоих в лишенной опознавательных знаков машине в южном углу стоянки, они пили что-то из картонных стаканчиков «Данкин Донат», пар над которыми не поднимался. Их машина была развернута к каналу, поэтому Эвандро загнал свою на соседнее место, развернувшись в противоположную сторону, и опустил стекло.

Ромси тоже опустила стекло со своей стороны, но сначала окинула Торреса взглядом, говорившим, что она сомневается, стоит ли это делать.

–  Чем отмечаем закат сегодня? – спросил Торрес. – Скотч или водка?

–  Водка, – ответила Ромси. – Ты со своей посудой?

–  Что я, вчера родился? – Торрес протянул ей фарфоровую кофейную чашку с надписью «Мировой папа». Ромси изумленно выгнула брови, прочитав эти слова, но плеснула в чашку водки и протянула обратно.

Все сделали по глотку. Эдди Декстер упорно таращился в лобовое стекло, как будто пытался высмотреть солнце в небе, таком сером, что оно больше походило на тюремную стену.

–  Так в чем дело, Эвандро? – спросила Ромси.

–  Ты, случайно, не помнишь Марвина Стиплера?

Ромси покачала головой.

–  Кузена Марва, – уточнил Торрес. – Он уступил свой бизнес – без разницы какой – чеченцам, лет девять-десять назад.

–  Да-да, точно… – кивнула Ромси. – Они заявились и сказали, что ему нужно пройти проверку, годится ли он в помощники букмекера. И следующие лет десять он доказывал, что годится.

–  Это он, – сказал Торрес. – Вчера ночью его бар обнесли. Баром владеет одна из фиктивных фирм Папы Умарова.

Ромси с Эдди Декстером удивленно переглянулись, после чего Ромси сказала:

–  И что за дебил вломился в этот бар?

–  Ну, ты меня поняла. В «особо тяжком» занимаются семейством Умаровых?

Ромси налила себе еще водки и покачала головой:

–  Мы едва выжили после того, как урезали бюджет. Даже головы повернуть не можем в сторону этого русского, которого вряд ли знает рядовой налогоплательщик.

–  Чеченца.

–  Что?

–  Они чеченцы, а не русские.

–  Отсоси!

Торрес показал обручальное кольцо на пальце.

Ромси поморщилась:

–  Как будто это когда-нибудь имело значение.

–  Значит, Кузен Марв уже никому не интересен?

Ромси помотала головой:

–  Если он тебе нужен, Эвандро, он твой со всеми потрохами.

–  Спасибо. Было приятно повидаться с тобой, Лиза. Потрясающе выглядишь.

Ромси моргнула, показала ему средний палец и подняла стекло.

На следующее утро город проснулся под четырехдюймовым слоем снега. Зима пришла всего месяц назад, а они пережили уже три снежные бури и несколько мелких снегопадов. Если так и дальше пойдет, февралю делать будет нечего.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания