Салла Симукка

Алый как кровь

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Однажды в середине зимы, когда с облаков падали мягкие, как пух, снежинки, Королева шила, сидя у окна, рамы которого были сделаны из черного эбенового дерева.

Увлеченная работой, засмотревшись в окно, она случайно уколола палец иголкой, и три капли крови упали на снег. Алые пятна на белом выглядели настолько красиво, что Королева подумала: «Ах, если бы у меня была дочь с кожей, белой, как снег, губами алыми, как кровь, и волосами черными, как смоль…»

28 Февраля. Воскресенье

1.

Снег ослепительно сиял. Пятнадцать минут назад на старый снег выпал новый, свежий и мягкий. Пятнадцать минут назад все было еще возможно. Мир казался прекрасным, а будущее – близким, светлым, спокойным и свободным. Будущее, ради которого надо было сильно рискнуть, поставив на карту все, попытавшись окончательно порвать со всем.

Пятнадцать минут назад легкие, мягкие снежинки легли на старый снег огромным тонким пуховым одеялом. Потом снегопад закончился так же неожиданно, как и начался, и сквозь облака пробился лучик солнца. Такие прекрасные зимние дни – большая редкость.

Но сейчас белое постепенно становилось красным. Оно распространялось, охватывало все вокруг, кралось вперед по снежинкам, окрашивая их все ярче и ярче. Часть красного брызнула, образуя на снегу пятна. Это был такой пронзительно-красный цвет, что, будь у него голос, он бы завопил своей краснотой.

Наталья Смирнова смотрела на эти красные пятна на белом ничего не видящим взглядом карих глаз. Она ни о чем не думала. Ничего не хотела. Ничего не боялась.

Десять минут назад она хотела и боялась больше, чем когда-либо в своей жизни. Она заталкивала купюры дрожащими руками в сумочку от Луи Виттона. Все время прислушивалась даже к малейшему треску. Пыталась успокоиться и объяснить себе, что ничего страшного не произошло. Она же все спланировала. В то же время Наталья знала, что никакой план не дает стопроцентных гарантий. Даже постройка, которую тщательно возводили несколько месяцев, может рухнуть от малейшего толчка.

В сумочке были паспорт и билет на самолет до Москвы. Ничего другого она с собой не взяла. В московском аэропорту на арендованной машине ее будет ждать брат. Он отвезет ее за сотни километров в избушку, о существовании которой знает лишь несколько человек. Там ее встретят мать и трехлетняя Оленька, ее маленькая девочка, которую она не видела уже больше года. Интересно, сможет ли дочка ее вспомнить? Но у них будет время снова познакомиться друг с другом, пока они прячутся в избушке месяц или два. Столько, сколько потребуется, чтобы поверить, что она в безопасности. Столько, сколько потребуется, чтобы о ней забыли.

Наталья подавила настойчиво вырывающийся из горла стон, который утверждал, что ее не забудут. Ей не дадут исчезнуть. Она убедила себя, что не настолько она важна и что на ее месте мог быть кто-нибудь другой. Что они не будут утруждать себя, разыскивая ее.

Всегда при таких делах кто-то исчезал. И у нее есть деньги. Это было рискованно, это было как невосполнимая потеря, как испорченные в магазине фрукты, которые необходимо выбросить.

Наталья не считала денег. Она старалась сунуть в свою сумку как можно больше купюр. Часть их помялась, но это неважно. Мятая пятисотка имеет такую же ценность, как и разглаженная. На эти деньги можно купить еды на три месяца, или даже на четыре, если быть аккуратной и достаточно бережливой. Этими деньгами можно оплатить молчание одного человека на достаточно долгое время. Для многих пятьсот евро – это цена тайны.

Двадцатилетняя Наталья Смирнова лежала на животе, щекой на холодном снегу. Она не чувствовала обжигающего холода. Не чувствовала, как двадцатиградусный мороз сковывает льдом мочки ее ушей.

Maa vieras on ja kylmä kevät sen

Natalia, sua paleltaa…[1]

Мужчина своим шершавым голосом пел ей эту песню около костра. Она ее не любила. «Наталья» из песни была украинкой, а сама Наталья – русской. Но все-таки ей нравилось, что мужчина поет и гладит ее волосы. И Наталья старалась не вслушиваться в слова. К счастью, это было несложно. Она немного знала финский, понимала намного больше, чем могла сказать. Тогда переставала напрягать ухо и отпускала свои мысли; слова другого языка сливались в одно, теряли свой смысл и превращались в единый звук, который вырывался изо рта мужчины и жужжал в ухе Натальи.

Пять минут назад она думала о мужчине и его немного неуклюжих руках. Скучает ли он по ней? Наверное, немного. Наверное, совсем чуть-чуть. Все же не слишком много, поскольку на самом деле он ее не любил. Если бы он любил Наталью, то организовал бы ее дела, ведь он много раз это обещал. А сейчас Наталье надо было все делать самой.

Пять минут назад она защелкнула сумочку. Та была набита деньгами. Наталья быстро вытерла ноги и взглянула на свое отражение в зеркале прихожей. Осветленные волосы, карие глаза, тонкие брови и сияющие краснотой губы. Она была бледна. Под глазами – темные тени от беспокойства. Наталья уже была готова уйти. Она почувствовала на губах вкус страха и свободы. Железный вкус.

Две минуты назад Наталья посмотрела в глаза своему отражению и приподняла подбородок. Она использует мошенничество в свою пользу.

Наталья услышала, что в замке повернулся ключ. Она застыла на месте. Разобрала шаги одного человека, потом второго, потом третьего. Троица. Троица проходила внутрь. У нее нет другого выхода, кроме побега.

Минуту спустя Наталья рванула через кухню к дверям террасы. Нащупала замок. Ее руки тряслись настолько сильно, что она не могла его открыть. Затем каким-то чудом замок щелкнул, и Наталья побежала через покрытую снегом террасу во двор. Ее кожаные сапоги вязли в снегу, но Наталья продолжала бежать, не оглядываясь. Она ничего не слышала. В голове у девушки мелькнула мысль, что у нее все-таки получилось выкрутиться, преуспеть и победить.

Двадцать секунд назад послышался тупой щелчок оружия с глушителем. Пуля пронзила Натальино пальто, кожу, обошла позвоночник, порвала внутренние органы и, наконец, пробила ручку прижатой к животу сумочки от Луи Виттона. Наталья упала ничком на чистый, нетронутый снег.

Красная лужица под Натальей становилась все больше и больше. Она поглощала снег вокруг. Краснота была еще жадной и теплой, но холодела с каждой секундой. Тихие тяжелые шаги приближались к лежащей в снегу Наталье Смирновой. Она их не слышала.

29 февраля. Понедельник. Раннее утро

2.

Троица толкалась около дверей. Каждый хотел попасть внутрь первым.

– Эй, отойдите, чтобы я смог попасть ключом в дырку.

– Ты никогда ничем не мог попасть в дырку.

Хохот, цыканье, снова хохот.

– Подождите-ка!.. Вот, пошло. Сюда войдет ключ. И медленно повернется. Очень медленно. Вау! Это совсем непонятно. Вы можете понять, как одним поворотом ключа можно открыть замок? Кто же придумал такую систему? Если меня спросят, то скажу, что это тринадцатое чудо света.

– Заткнись и открывай дверь!

Троица толкнула дверь и ввалилась внутрь. Один из них чуть не упал. Второй начал издавать короткие пронзительные вскрики и хохотал, слушая, как они разносятся эхом по огромному пустому помещению. Третий напряг память и набрал код сигнализации.

– Один… Семь… Три… Два. Черт побери, правильно! Опа, четырнадцатое чудо света. Набирая эти цифры, можно остановить чрезвычайную ситуацию. Черт побери! Сейчас я знаю, кем стану, когда вырасту. Я стану замочником. Есть такая профессия? Тот, кто делает замки?.. Ну, или я стану охранником.

Остальные не слушали. Они носились по темным длинным коридорам, кричали и хихикали. Третий присоединился к ним. Смех отскакивал рикошетом от стен и кружился вдоль лестниц.

– Мы – самые лучшие.

Лучшие. Учшие. Чшие. Шие. Ие. Ееееее.

– И чертовски богатые!

Они врезались друг в друга и повалились вниз. Они катались и прыскали от смеха. Падали на каменный пол, размахивая руками, делая ангелов, как в снегу. Вдруг один вспомнил.

– Мы богаты, но это грязные деньги.

– Точно. Dirrrrrrrrrty money[2].

– Нам надо идти в фотолабораторию. За этим мы сюда и прибыли.

Надо бы хорошо вспомнить то, что произошло. События как в тумане, в котором проявлялись как вспышки отдельные картинки. Кого-то тошнило. Кто-то купался голым в бассейне. Запертая дверь, которая не должна была быть запертой. Разбитая хрустальная ваза и осколки, о которые кто-то поранил ногу. Кровь. Грохочущая музыка. Oops, I did it again[3]. Забытый хит, который хотелось поставить на повтор. I played with your heart, got lost in a game[4]. Кто-то горько плакал, всхлипывал, но не хотел помощи. Пол был скользким от разлитого рома. Пахло острым и сладким.

Однако эти картинки не хотели сливаться в логичный сюжет. Кто принес пластиковый пакет? В какой момент? Кто открыл его, засунул руку внутрь, вытащил ее назад и облизал пальцы? Когда они поняли?

Надо было принять. Срочно. Немедленно.

– Есть ли у вас кое-что? Хочется еще одну.

– Есть.

Три таблетки. Каждому по одной. Они одновременно положили их под язык и дали раствориться во рту.

– О, как вставило… О, да! Отлично вставило.

В фотолаборатории. Темно. Один щелкнул выключателем.

– Да будет свет! И стал свет[5].

Пакет на стол. Открытая сумка.

– Черт, как воняет…

– Деньги не воняют. Деньги благоухают.

– Здесь же несчитано бабок!

– И мы оставим их.

– Это просто шикарно! Со мной никогда ничего такого не происходило. Я люблю вас. Я люблю весь мир.

– Только не лезь целоваться. Я заведусь и захочу секса.

– Так давай прямо здесь.

– Эй, здесь нельзя. Мы начинаем стирку.

Воду в миску для проявки. Купюры в воду. Очищенные купюры развешены по одной сушиться.

– Это я называю отмыванием денег. Это настоящее отмывание денег.

29 Февраля. Понедельник

3.

– Подъем! Вставай немедленно! На твоем месте я бы даже не думала дремать!

Рев наполнил уши Лумикки[6] «Белоснежки» Андерссон. К сожалению, ревущий голос был ей знаком. Это был ее голос. Белоснежка записала свой собственный крик на телефон и использовала его в качестве будильника, поскольку догадалась, что это вытащит ее из теплой кровати лучше, чем что-либо другое. Это работало. Она даже не думала дремать.

Заспанная Белоснежка сидела на краю кровати, уставившись на висящий на стене календарь с Муми-троллями. Понедельник. 29 февраля. Как говорят финны, karkauspäivä, «убегающий день». Самый бессмысленный день на свете. И почему его не сделают международным выходным днем? Он же все-таки лишний. Наверное, ни у кого в этот день нет желания заниматься ни умственным, ни физическим трудом.

Белоснежка сунула ноги в синие тапочки в виде ежиков и поплелась на кухню. Там положила в кофеварку кофе и налила туда воды. Этим утром невозможно прийти в себя без крепкого эспрессо. Было еще темно, слишком темно, чтобы проснуться. Хотя снег лежал высокими сугробами, светлее от этого не становилось. В это время властвует темнота. Она надолго, до самого марта сжала северную страну в своих душащих объятиях.

Белоснежка ненавидела этот период зимы. Снег и мороз. Слишком много и того, и другого. И весна не ждала за углом. Зима продолжалась и продолжалась, медленно и тупо замораживая все вокруг и не давая никакой надежды на свое окончание. Дома было холодно, на улице было холодно и в школе было холодно. Парадоксально, но иногда казалось, что не холодно только в проруби; впрочем, там все дни все равно не проведешь. Белоснежка натянула огромную серую шерстяную кофту и налила кофе в кружку. Она отправилась пить кофе в единственную комнату своей квартирки. Комнату в целых семнадцать метров. Белоснежка свернулась на потертом кресле и попыталась согреться. Из окна дуло, хотя она законопатила его дополнительным утеплителем.

На вкус кофе был как кофе. Ей ничего другого было не нужно. Она терпеть не могла все другие напитки и разные специфические шоколадно-орехово-кардамонно-ванильные кофеюги. Кофе должен быть черным и крепким, дела – делами, а хата – хатой.

Когда мама была в последний раз в гостях у Белоснежки, она была поражена. «Неужели ты не хочешь обставить квартиру? Сделать дом уютным?» Нет. Белоснежка жила в этой квартире уже полтора года. Ничего другого, кроме толстого матраса на полу, служащего кроватью, письменного стола, ноутбука и кресла. В первые месяцы мама настаивала, что Белоснежке нужно купить кровать и стеллаж, но та наотрез отказалась. Книги горкой стояли на полу. Единственным «элементом декора» был черно-белый календарь с Муми-троллями. Зачем ей быть озабоченной созданием какого-то уюта? Не хочется играть ни в какое Inno[7]. Ее однушка – это всего лишь место пребывания на период учебы в лицее[8]. Она не была ее домом в том смысле, что Белоснежка хотела бы укорениться здесь на подольше. После окончания учебы в лицее она будет свободна и сможет уехать куда угодно, и ей не надо будет оставаться здесь тосковать по кому-то или чему-то.

Дом ее родителей в Риихимяки Белоснежка также не считала своим домом. Она чувствовала себя там чужой. Предметы напоминали ей вещи, которые она просто мечтала забыть. Они все равно постоянно напоминали о себе в мыслях, снах, кошмарах.

Родители отнеслись к ее переезду противоречиво. Иногда казалось, что для них это облегчение. Бесспорно, обстановка в доме была напряженной, как и всегда. По крайней мере, с тех пор, как Белоснежка себя помнила. Она никогда не понимала, что было причиной этого напряжения, так как она никогда не видела, как ссорятся родители, и никогда не повышала на них голос. Перед переездом мама и папа иногда подолгу держали ее в объятиях, что было чем-то необычным и неприятным, поскольку не являлось привычным.

После объятий мама брала лицо Белоснежки в ладони и смотрела на нее невероятно долго и упорно.

– У нас нет никого, кроме тебя. Кроме тебя.

Мама все время это повторяла, и казалось, что она готова расплакаться в любой момент. Белоснежке становилось от этого душно. Когда она наконец-то переехала, родители помогли ей доставить вещи до Тампере и она первый раз закрыла за ними дверь, у нее было ощущение, что с плеч упала тяжелая ноша, о существовании которой она не знала.

– Тебе же здесь хорошо?

Мама постоянно это спрашивала. Отец относился ко всему этому более прозаически.

– Flickan blir snart myndig. Hon måste ju klara sig?[9]

Белоснежке было хорошо. С каждым днем все лучше и лучше.

В это утро из зеркала в ванной на нее смотрела усталая девушка. Кофеин выполнял свою работу слишком медленно. Белоснежка вымыла лицо холодной водой и завязала каштановые волосы в хвост. Родители дали ей имя, которое не соответствовало действительности. Волосы не были черными, кожа не сияла белизной, и губы можно было назвать алыми, если только очень хорошо присмотреться. Конечно, краской для волос и макияжем можно было бы заставить отражение в зеркале и имя сочетаться между собой, но она не видела в этом смысла. Ее отражение устраивало ее саму, а мнение других не волновало.

Белоснежка размышляла три секунды о том, что надеть в школу. Затем она решила надеть серую кофту и натянула джинсы. Армейские ботинки, черная куртка, зеленые шарф и варежки, серая шапка. На спину – рюкзак «Фьялравен».

От голода скребло в животе. Но когда Белоснежка открыла холодильник, ничто ее не поприветствовало. Даже свет. Лампочка перегорела две недели назад, а у нее даже не было сил ее сменить. Надо бы купить в школьном кафе сандвич, или даже два. И, разумеется, еще кофе.

В дверях лицея ее встретила привычная беспокойная суета. Все спешили, и всем надо было кричать об этом. Студенты художественного лицея, ослепительно умные и невероятно творческие. Белоснежка знала, что эта мысль зла, но иногда по утрам ей было тяжелее, чем обычно, терпеть всевозможные яркие одежды, драматические жесты и, по негласному договору, ограничение выражения собственной индивидуальности. Однако за раздражением Белоснежки скрывалась благодарность. Она могла поступить только в эту школу. А значит, ей не надо было жить больше в Риихимяки. Она выбрала лицей с художественным уклоном, чтобы уехать. Родители не смогли бы принять ее переезд по любой другой причине, но учеба в особом учебном заведении – совсем неплохой повод.

Первые месяцы Белоснежке казалось, что она в раю. Но это ощущение потихоньку ушло, когда начались учебные будни и она увидела за радостными улыбками зависть, притворство, выпендреж, самолюбование и неуверенность.

В здании лицея было не только суетно, но и тепло, что к счастью, возвращало к жизни оледеневшие конечности Белоснежки. Она знала, что скоро началось бы беспощадное покалывание, если бы кровь могла хорошо циркулировать к пальцам рук и ног. По-хорошему, надо было бы надеть вторые шерстяные носки в ботинки. Она швырнула пальто на вешалку и сбежала вниз по ступенькам в столовую и прилегающее к ней кафе.

– С салатом или в чистом виде? – спросила буфетчица, завидев ее.

– И то, и другое, – ответила Белоснежка. – И большую кружку кофе.

– И никакого молока, – усмехнулась буфетчица и налила ей полный картонный стаканчик кофе.

Белоснежка уселась за столик в кафе и дала теплу медленно распространиться по ее телу. Упс, упс, упс. А покалывания все же не избежать. Она немного подержала руки на кружке, затем откусила хлеб. Вегетарианский сандвич был большим и вкусным. Спелый помидор и хрустящий перец. Вегетарианкой Белоснежка была по финансовой причине. На ее деньги мясо не купишь. Но когда платили или готовили другие, она ела мясо. Наверное, лицемерно, зато практично.

За соседним столиком сидели три девушки. Светлые волосы колышутся. Темные, короткие, – взъерошены. Рыжие – узлом на макушке. По кафе распространялись ароматы YSL Baby Doll, Britney Spears Fantasy и Miss Dior Cherie.

– Я скоро взорвусь, если он будет вести себя так, будто меня не существует. На вечеринке он вытворял со мной такое, а в школе даже не здоровается. И не скажешь, что парню уже восемнадцать лет.

– И моя голова скоро лопнет. Не надо было под конец пить те напитки. Я даже не знаю, что там было.

– Эй, ну мы, по крайней мере, только пили.

Ужас на лицах. Глаза расширяются.

– Ты имеешь в виду…

– Надо быть совсем слепым, чтобы не заметить зрачков Элизы. И говорила она совсем беспокойно.

– Она же всегда говорит беспокойно.

– Но тут было в сто раз круче.

Огляделись по сторонам. Три головы в одну и шепот. Белоснежка осушила свой стаканчик и посмотрела на часы. Еще десять минут до начала урока. Девушка поднялась и взяла с собой сандвич, начинку которого уже съела. Она не в силах была слушать болтовню этой парфюмерной мафии с соседнего столика, да и вонь становилась нестерпимой.

Далеко не красавицы, которые собираются поступать в правовую или торговую школу. Они оказались в художественном лицее, потому что у них были хорошие оценки и «творческая жилка».

Великие деятели искусства и еще большие интеллектуалы, для которых школа – это способ быть замеченными.

Математические гении, которые выглядят всегда немного потерянными.

Обычная серая масса, которая заполняет коридоры, закупоривает лестницы, устраивает длинные очереди в столовой. Они выглядят, звучат, пахнут одинаково. Через год их имена уже никто не вспомнит. Как никто не помнит и сейчас.

Приятные и умные – конечно, они такие. Но Белоснежка не пренебрегала и другими. Она знала, что для многих роль – это маска, чтобы уберечься от окружающего мира. Они надевают ее перед школой, чтобы проще найти было свое место в толпе среди сотен других. Но Белоснежка их за это не обвиняла. Она сама решила в первый день учебы, что ни за что не согласится подпасть под какую-либо категорию, и не позволит включить себя ни в какую группу, на основании чего другие делали бы предположения о ней.

Белоснежка следила за образованием компаний, группировок и тусовок с легким интересом и с предчувствием забавы. Сама же оставалась в стороне. Но она не была одиноким фриком, который крался вдоль стен в черной одежде. Ее имя помнили.

Белоснежка Андерссон. Финская шведка из Риихимяки.

У которой четкое мнение по любому вопросу.

У которой высший балл как по физике, так и по философии.

Которая играла Офелию так, что пара преподавателей негодовала, а остальные прослезились.

Которая не участвует ни в одном школьном мероприятии или событии.

Которая всегда ест в одиночестве, но никогда не выглядит одинокой.

Она как часть чуждой головоломки; для нее нигде нет места, но неожиданно она может вписаться в любое место.

Она не такая, как другие. И вместе с тем такая же, как все.

Белоснежка подошла к дверям фотолаборатории и заглянула внутрь. Никого не было видно. Она вошла в промежуточную комнату и закрыла за собой. Стало темно. Белоснежка привычно прошла, не нащупывая дверь лаборатории. Ее рука уже давно знала, где находится дверная ручка. Кромешная тьма. Тишина. Покой. Это ее личные минутки перед школьным днем. Сброс. Загрузка. Ежедневный ритуал, о котором никто не подозревает. Обычай, одновременно воспоминание о прошлом и часть настоящего. Уже много лет Белоснежка была вынуждена искать укромное местечко, потому что она боялась. Поиск таких укромных уголков и безопасных мест был ее образом жизни. Но сейчас дело было не в страхе, а в желании найти такое место, которое было бы доступно всем. Фотолаборатория – это ее свободный мирок, где она может быстро успокоиться, прежде чем вступит в мир других людей, их разговоров, голосов, мнений и чувств.

Белоснежка облокотилась на стену и взглянула в темноту. Мысль за мыслью опустошила душу. Легче всего было порвать с ежедневными, большей частью пустыми веяниями, которые двигались этапами: следующий урок – математика, надо сходить в магазин сразу после школы, вечером, наверное, в спортзал на занятия по комбату[10]. Сейчас шум не соглашался покинуть голову. Что-то сопротивлялось. Что-то мешало.

Запах.

В лаборатории пахло не так, как обычно. Белоснежка смогла распознать запах. Она сделала шаг вперед. Что-то легко коснулось ее щеки, она отпрыгнула назад и включила красный защитный свет.

Купюра в пятьсот евро.

Десятки пятисотевровых купюр, которые висят в фотолаборатории и сохнут. Они настоящие? Белоснежка потрогала руками ближайшую купюру. Та казалась подлинной. Она проверила, чтобы в посуде для проявки не было фотографий, и включила обычный свет.

Свет упал на купюры. Водяной знак есть, также как и картинки, проявляющиеся на свету. Защитная лента и голограмма тоже на месте. Если купюры и ненастоящие, то это очень хорошо сделанные фальшивки.

Жидкость для проявки стала коричневой. Белоснежка потрогала ее пальцами. Вода.

Она посмотрела на пол лаборатории, где виднелись красно-коричневые пятна. Затем – на уголок купюры, где были такие же красно-коричневые пятна. И поняла, что же ее раздражало.

Запах запекшейся крови.

4.

Белоснежка смотрела на сверкающие инеем деревья и старые маленькие надгробные камни из окна классной комнаты. Ослепительно белый, как будто сошедший с открытки пейзаж, тем не менее, не интересовал ее. Это расслабляло проще, чем решение интегральных уравнений. Мысли ее были заняты отнюдь не математикой.

Она оставила купюры в фотолаборатории. Ушла, закрыла за собой дверь и пошла на урок. И не сказала об этом ни слова. На уроке будет время подумать, что же делать дальше.

Чем меньше вмешиваются в жизнь, тем лучше она складывается.

Это был девиз Белоснежки уже многие годы. Никаких вмешательств, никаких беспорядков, никакого влезания в чужие проблемы. Если быть тихой и говорить только о том, что действительно имеет значение, жизнь будет спокойной. А сейчас хотелось просто все забыть. Забыть отмытые от крови купюры. К сожалению, Белоснежка знала, что это не вариант. Купюры уже мучили ее мысли так же сильно, как и въевшийся в них запах. Она не успокоится, пока не разгадает эту загадку.

Наверное, стоило бы рассказать ректору. Таким образом, Белоснежка сможет продвинуть это дело и выбросить его из своих мыслей. Вдруг эти купюры – часть какого-нибудь художественного проекта? Но с другой стороны, тогда вряд ли они были бы настоящими. И зачем кто-то утруждал себя, делая столько игрушечных денег? Ведь купюры были настолько похожи на настоящие, что с точки зрения полиции могли бы считаться фальшивыми, а изготовление фальшивых денег – преступление.

Следовательно, купюры подлинные.

Белоснежка не могла придумать ни одной причины, зачем кто-то решил отмыть такое количество денег в лицейской фотолаборатории. И, кроме того, оставить их все за незапертой дверью. Действие казалось абсурдным. Ее мозги работали, пытаясь найти логическое объяснение, но напрасно. Белоснежка закрывала глаза и видела купюры, развешанные на веревке. Казалось, что из картинки выпало что-то существенное, решающая деталь, которая подскажет ей ответ. Она же не Шерлок Холмс, который способен с первого взгляда восстановить сложную цепь событий истории, связанной с купюрами на просушке.

Белоснежке надо сходить поговорить с ректором. Она должна пойти забрать купюры и отнести их ему. Или не стоит их трогать?

Солнце ярко светило на ветви деревьев, которые откликались на это невыносимым до боли в глазах блеском. Мороз приглашал холод внутрь теплой классной комнаты. Белоснежка заколебалась. Стоячий воздух в классе был душным, и в нем своими липкими шажками к ней приблизилась мысль.

Решение было найдено.

Белоснежка зашагала в сторону фотолаборатории. Она хотела убедиться в том, что все увидела правильно. Вся эта картинка была настолько абсурдной, что, возможно, она ее сама придумала. Или неправильно поняла. А вдруг одна из купюр подлинная, а остальное – игрушки?

Никогда не принимай слишком поспешных решений. Это был второй девиз Белоснежки.

Ну, или, возможно, девиз – это бессмысленно громкое слово. Лучше сказать, принцип или мысль, практичная и полезная, иногда даже спасительная.

Белоснежка вздрогнула, когда вдруг из-за угла ей навстречу вышел молодой человек, Туукка. Восемнадцатилетний сын ректора, воображающий себя артистом от бога. Забавляло, как учителя терпели его бахвальство, высокомерную манеру общения и хронические опоздания. Сейчас Туукка выглядел так, как будто очень спешил. Он, вероятно, проходя мимо, толкнул бы Белоснежку локтем или рюкзаком, если бы та предусмотрительно не отклонилась в сторону.

Она научилась уклоняться так, что другие не замечали, что она уклонилась. Минимум движений, совершенных в нужное время. Надо выглядеть естественно и не привлекать внимания других. В свое время Белоснежка решила вести себя так, чтобы не раздражать и не пресмыкаться.

Туукка ускорил шаг и уже почти бежал. Он, скорее всего, даже не заметил Белоснежку. Но все же лучше подождать, чтобы парень исчез с поля зрения, прежде чем продолжить путь в фотолабораторию. Белоснежка распахнула дверь промежуточной комнаты, закрыла ее, открыла дверь фотолаборатории и включила красный свет.

Она дважды закрыла и открыла глаза.

Глаза ее не обманули. Купюр не было.

Белоснежка тихо выругалась. Наверняка это потому, что она не предприняла никаких действий сразу. И что же теперь делать? Пойти рассказать, что она видела купюры в лаборатории, хотя никак не может это доказать? Подождать, спросит ли ее кто-нибудь об этом, и только тогда рассказать? Забыть обо всем и списать на галлюцинацию, вызванную утренней сонливостью?

Белоснежка облокотилась на стену фотолаборатории и закрыла глаза. Что-то снова ее побеспокоило. Что-то исключительное, что-то удивительное. Что-то записалось в ее голову, и мозг пытался прояснить, что в общей картинке было не так. Белоснежка открыла глаза, когда поняла.

Рюкзак.

Туукка никогда не носил рюкзаков. У него была черная кожаная сумка «Маримекко» через плечо, в которую еле-еле помещались учебники на этот день. Если не помещались, он оставлял часть дома. Тканевые цветные сумки «Маримекко» были частью школьной формы девочек, но кожаную версию Белоснежка не видела ни у кого, кроме Туукки. Хорошо продуманный предмет туалета – вроде, так же, как у всех, соответствует дресс-коду, но, тем не менее, выгодно отличается. Сейчас у Туукки на другом плече висел потертый серый рюкзак, ободранный по краям и замусоленный грязью в уголках. Как-то не вяжется с образом посланника бога, спустившегося с небес к простым смертным. Кроме того, рюкзак был раздут, но не выглядел тяжелым.

Белоснежка решила это уравнение.

В кафе «Кофе Хаус» на центральной площади собралось классическое общество посетителей первой половины дня: мамы с младенцами, баночками с пюре и разговорами о ритме сна; школьницы, попивающие латте, делающее большую дыру в их месячном бюджете, и притворяющиеся, будто готовятся к экзаменам, хотя на самом деле напропалую мечтают о будущем; пара мужчин в костюмах с ноутбуками, на мониторах которых вместо презентаций открыты «Фейсбук» и «Angry Birds»[11]. Жужжали и булькали кофемашины. В воздухе струился аромат капучино и лесного ореха. Выпечка выглядела намного вкуснее, чем была на самом деле. Под зимней курткой сразу проступил пот.

Белоснежка сидела за столиком в углу спиной к другим посетителям кафе, листала газету и пила чай. За соседним столиком сидели Туукка, Элиза и Каспер.

Когда Белоснежка поняла, что купюры лежат в рюкзаке Туукки, она бросилась за ним следом. Схватила с вешалки пальто, варежки, шарф и шапку. Выбежала из школы, проскользнула через курилку и вошла в церковный парк, ища парня глазами. Серый рюкзак на плече молодого человека виднелся в конце аллеи, почти в начале улицы Хямеенкату. Белоснежка бежала следом, не обращая внимания на мороз, разрывающий легкие, потом постепенно перешла на трусцу и после – на быструю ходьбу. Она старалась держать подходящую дистанцию. Видь, но будь невидимой. Поле видимости.

Дыхание перешло в пыхтение, а пар изо рта – в лед, который покрывал тонким слоем ресницы и свисающие из-под шапки волосы. В такую морозную погоду все люди выглядят поседевшими раньше времени.

Белоснежка увидела, как Туукка прошел в «Кофе Хаус». Она подождала несколько минут и проследовала за ним. Туукка в то время был увлечен беседой с Элизой и Каспером.

Сейчас Белоснежка делала все, чтобы стать невидимой. Незаметной. К счастью, она умела стать кем-то другим. Сразу же проследовала в туалет, сняла верхнюю одежду и кофту, распустила хвост и заплела на волосах сбоку косичку, как никогда раньше. Взяла не кофе, а чай. Она листала женский журнал, хотя обычно хваталась за спортивные издания или «Имидж». Она сидела не как обычно, держала руки по-другому, наклоняла голову, как кто-то другой.

Люди считают, что больше всего человека выдают одежда и волосы. Поначалу кажется, что это так и есть. Но на самом деле опознание – более сложный процесс, к которому относятся сотни, или даже тысячи разных условий. Рост, осанка, походка, позы, пропорции лица и тела, жесты и даже такие маленькие детали, которые сложно сразу обнаружить. Поэтому превращение в другого человека – это трудно. Для некоторых – даже невозможно без пластической операции и многих лет практики.

Но даже с помощью маленьких изменений можно стать другим, если знать, как действовать. Если бы кто-то специально искал Белоснежку глазами, зная, что она в кафе, он ее, конечно же, опознал бы. Но если оглядеть посетителей кафе так, как оглядывают незнакомых людей, то Белоснежка выглядела как девушка-хиппи, пишущая стихи и пьющая ромашковый чай. Девушка, в образе которой не было ничего знакомого, привлекающего внимание.

Вот так Туукка, Элиза и Каспер, хоть и сидели совсем рядом, не обратили на нее внимания. Кроме того, у них были более важные дела. Проблемы.

– Ну, и что мы будем делать? – спросила Элиза у ребят.

Как только Белоснежка вошла в кафе, она отметила, что Элиза выглядела плохо. Обычно кожа девушки была светлой, но сейчас она выглядела сереюще-бледной. Синяки под глазами, макияж смыт или снят кое-как. Немытые, небрежно висящие осветленные волосы. Одежда не создавала законченного образа, а выглядела так, будто девушка надела первое попавшееся ей под руку. Элиза никогда не была такой в лицее. Странно, что она осмелилась прийти в кафе в таком виде.

Элиза была одной из самых красивых девчонок в школе. К тому же ее поведение заставляло других поверить в то, что она еще прекраснее. Когда видишь ее такой – утомленной и запуганной, – понимаешь, что ее красота – это тщательно созданная маска, наиболее важными элементами которой были не правильно подобранный блеск для губ или профессионально наложенные тени, а хорошая порция самоуверенности и кокетства. Улыбка Элизы заставляла мужские сердца трепетать, а ладони – потеть.

Белоснежке никогда не были понятны отношения Элизы и Туукки. Ясно, что они иногда встречаются; но сейчас они – приятели. Приятели, которые проводят ночи в одной постели. Элиза вертела молодыми людьми лицея, как хотела. Спустившийся из высших сфер Туукка определенно был мечтой многих девушек. При этом казалось, что они приклеены друг к другу. Возможно, сами они считали, что являются невероятно желанными альфа-самцом и альфа-самкой лицея, и потому не могут снизойти до серьезных отношений с другими.

– Что будем делать? Конечно, удержим их. Как и удержим язык за зубами, – сказал Каспер.

Белоснежка удивлялась, за какие заслуги Каспера приняли в художественный лицей. Казалось, что парню больше нравится прогуливать, чем учиться. Ходили слухи, что ему грозит отчисление, если ситуация не изменится. Каспер носил черную одежду и крупные золотые украшения. Волосы он укладывал большим количеством геля и считал себя представителем уличной культуры блинг-блинг и хип-хоп; впрочем, его выступления, по правде говоря, вызывали у зрителей чувство стыда, а не восторг. Каспер был странным типом – было неясно, клоун он или малолетний преступник. Белоснежка давно удивлялась, почему Элиза и Туукка путаются с ним.

Элиза огляделась по сторонам и сказала, понизив голос:

– Но мы же не можем их взять.

В ее тоне была слышна паника.

– И что ты будешь тогда делать? – спросил Туукка. – Пойдешь жаловаться в полицию?

Каспер заржал. Отец Элизы был полицейским. Это иногда служило поводом для шуток – как добрых, так и злых.

– Они же не наши. Они оказались у нас по ошибке. Наверняка кто-нибудь заинтересуется ими, и у нас будут неприятности.

Элиза попыталась повлиять на парней.

– Ну, подумай. Что мы на самом деле можем сейчас сделать? Как объясним весь ход событий без того, что сами увязнем? Нам надо было действовать тогда, ночью, – прокомментировал Туукка.

– Ну, так мы и действовали, – прыснул Каспер.

– Да, это было очень умно, – усмехнулась Элиза.

– Тогда это казалось очень логичным, – сказал Туукка. – Наверняка ты понимаешь, о чем я говорю? Если мы расскажем об этом, нам надо будет рассказать обо всем остальном. По крайней мере, я не могу себе этого позволить.

– И я, – добавил Каспер.

Белоснежка услышала, как ногти Элизы настукивают по столу нервный ритм.

– Мои воспоминания слишком расплывчаты, так что я не могу сказать ничего определенного. Я не могу обрисовать, что когда случилось. Я знаю только то, что утром дом выглядел отвратительно. Вы даже не захотите слушать, что везде я находила блевотину, – наконец, сказала девушка.

– У тебя наверняка очень много уборки, чтобы твой папочка не понял, что его милая девочка не учила прилежно физику все выходные.

Каспер, весело улыбаясь, облокотился на спинку стула.

– Ты псих? Это, к счастью, как раз тот день, когда к нам приходит уборщица. Она и сейчас усердно работает у нас. Я обещала ей удвоить плату, если она сделает работу в два раза быстрее. Если бы я все хорошо помнила, то могла бы…

– Втянуть нас всех в очень-очень большие проблемы? Дьявольски хороший план. – Голос Туукки приобрел жесткий, угрожающий оттенок.

Элиза секунду помолчала. За соседним столиком кто-то радостно вскрикнул, пройдя на следующий уровень «Angry Birds».

– Окей, – сказала Элиза. – Будем молчать. Посмотрим, что будет дальше. Скажу лишь, что у меня плохие предчувствия.

– Возможно, десятка тебя согреет, – предложил Туукка.

– Что? Я не хочу.

– Конечно, хочешь. Они у меня в трех пакетах. По десятке каждому. Мы теперь все в одном бульоне варимся.

Послышались шорох и звук молнии, когда Туукка открыл рюкзак под столиком кафе. Белоснежка в предчувствии повернула голову и посмотрела уголком глаз, как два черных плотных пластиковых пакета проследовали под столом из рюкзака в сумки Элизы и Каспера.

Элиза сжала лицо руками и сказала страдальчески:

– Черт. Утром, когда проснулась, я надеялась на то, что это всего лишь плохой сон.

– Тебя никто не видел? – спросил Каспер у Туукки.

– Нет.

– Точно никто не был в лаборатории? – удостоверился Каспер.

– И спокойно оставил деньги висеть там? Вряд ли.

Однако в усмешке Туукки было напряжение. Вдруг он встал и произнес:

– Собрание окончено. Исчезните.

– У меня еще чай не допит, – заметила Элиза.

– На твоем месте я бы не кружил по городу и не светился бы больше, чем это нужно, – сказал Туукка. – С любовью, бейби.

– Ясно. Ты же можешь себе это позволить, – бросила ему вслед Элиза, поднимаясь.

Белоснежка дождалась момента, когда трое смогли уйти. Потом она попыталась допить чай. Вот черт, ну и пойло! Неужели кто-то пьет это добровольно? Надо оставить в чашке остатки этой очень дорогой грязной воды.

Когда прошло достаточно времени, Белоснежка оделась и вышла на трескучий мороз. По дороге домой будет время подумать.

5.

На мосту Хямеенсилтя дул холодный пронизывающий ветер, и Белоснежка ускорила шаг. Она анализировала услышанное. Деньги каким-то образом очутились у Туукки, Элизы и Каспера прошлой ночью. Но каким, Белоснежка не знала. Чьи это деньги? Сама-то троица это знает? Возможно, нет. Скорее всего, нет. Кажется, что они попросту не въезжают в ход событий того вечера.

Абсолютно очевидно, что деньги были в крови, и троице пришла в голову гениальнейшая мысль отмыть их в школьной фотолаборатории.

Это было труднее всего понять. Кто придумал отправиться ночью в школу стирать деньги?

Эй, ну мы, по крайней мере, только пили.

В голове Белоснежки начала всплывать беседа парфюмерной мафии. На вчерашней вечеринке, значит, принималось что-то еще, кроме алкоголя. Или, по крайней мере, некоторые принимали. Возможно, как раз Элиза, Туукка и Каспер. Это объяснило бы, почему им в голову пришла такая дурацкая идея. И это объяснило бы, почему они не могут рассказать о случившемся.

Дочь полицейского. Сын ректора. Настолько классическая схема, что Белоснежку затрясло от страха. Бунт деток из хороших семей? Опасная игра, ведь от другого уже не получить столько удовольствия? Или просто хотелось, чтобы голову хорошенько вскружило?

Люди скользили возле светофора на перекрестке у вокзала. Спасительного гравия было недостаточно, чтобы гарантировать надежную ходьбу в том месте, где тысячи ног полируют его ежедневно. Белоснежка старалась добиться как можно более крепкого контакта земли и своих армейских ботинок.

Ситуация значительно усложнялась. Она не хотела теперь идти к ректору. И в полицейский участок. Не хотела вмешиваться в эту ситуацию никаким образом, хотя с троицей у нее не было никаких дружеских отношений. Они для нее ничего не значили. Белоснежка не хотела оказаться в гуще событий, в которой она, без сомнения, оказалась бы, если бы заговорила.

Анонимное послание полиции? Конечно, это единственная возможность. Поверят ли? Наверняка – в том случае, если было заявлено о краже тридцати тысяч евро. А даже если и не было, то это больше не будет ее проблемой. Она исполнила бы свой долг…

Белоснежка приблизилась к району Таммела и почувствовала странную дрожь внутри себя. Очевидно, что хата не была ее домом. Но стала ли она более мягко относиться к району? Мысль казалась забавной. Черная колбаса и молоко на площади Таммелантори. Крики фанатов футбольного клуба ТПВ на стадионе Таммела. Истинно-тамперский порядок. Восхищение некоторыми старинными домами деревянного Пуу-Таммела и восторг от бывшего здания обувного завода Аалтонена, сделанного из красного кирпича. Это ничего не значило для Белоснежки Андерссон, которая избегала чрезмерной сентиментальности. По какой-то причине здесь все же было спокойнее и теплее, чем где-либо еще. «Любовь к родному краю» – таких слов не было в словарном запасе Белоснежки; но наверняка существовали еще более худшие вещи, – как, например, «мне нравится уголок, где я живу». Возможно, к этому району можно применить понятие дома. Наверное. Близлежащие кварталы надо начать считать гостиной. Так уже, наверное, давно надо было коварно поступить, хотя Белоснежка не хотела привязываться к слишком большому количеству мест.

Со школьного двора Таммела послышались детские крики, возгласы, смех. Белоснежка смотрела, как мальчики и девочки бегают, прыгают, качаются и лазают, с паром изо рта и красными от мороза щеками. В своей толстой зимней одежде они выглядели как круглолицые разноцветные снеговики. Ее взгляд попытался найти одиноких, всеми отвергнутых детей на краю двора. Белоснежка навострила уши, чтобы отличить крики восторга от криков настоящего страха. Она знала, что для некоторых школьный двор был не залитой зимним солнышком игровой площадкой, а королевством ужаса, где дни длинные и черные, как ночи.

Одна маленькая девочка ходила сама по себе вокруг бледно-желтого главного здания, построенного в стиле югенд[12]. Она шла, повесив голову, медленными шагами. Белоснежка какое-то время следила за ней. Оглядывается ли она назад перед каждым углом? Вздрагивает ли иногда? Живет ли в ее удрученных глазах тревога? Нет. Белоснежка посмотрела в лицо девочки и увидела, что та улыбается. Ее губы двигались. Наверное, она беззвучно придумывала свою сказку, которая заставляла улыбаться ее глаза следом за ртом.

«Эта девочка не такая, как я тогда, – подумала Белоснежка. – К счастью».

Вдруг она поняла, что что-то не так. Что-то неправильно. Кто-то слишком близко.

Она поняла это слишком поздно.

Сильные руки потянули ее во мрак подъезда и грубо толкнули на каменную стену. Щека Белоснежки была крепко прижата к ледяному камню. Из-за внезапности нападения руки девушки ослабли, и напавший больно заломил их у нее за спиной. Белоснежка заставила себя проглотить крик.

Она узнала его запах, прежде чем он заговорил.

Туукка.

– Конечно, не только ты умеешь быть незаметной.

Его слова ощущались неприятным теплом на ее щеке. В дыхании молодого человека почувствовались недавно выпитый кофе и только что выкуренная сигарета. Белоснежке захотелось ударить себя. Как она смогла допустить такую дилетантскую ошибку? Почему она потеряла бдительность, уходя из кафе?

Никогда не переоценивай свою ловкость. Никогда не будь уверена в своей безопасности. Надо бы это выучить. Похоже, что ее умения начали ржаветь в Тампере, так как она не пользовалась ими ежедневно.

– Я заметил тебя еще в кафе. Точнее, не тебя, а твой рюкзак. И понял, что чуть не врезался в тебя около фотолаборатории. Странное совпадение, – сказал Туукка, заламывая руки Белоснежке.

Белоснежка быстро оценила ситуацию.

Она могла бы резким движением высвободиться. Но это ненадежно. Кроме того, Туукка был быстрым и мог сразу же ее настигнуть. Лучше не сопротивляться, не расходовать напрасно силы, а слушать, что он хочет сказать.

– Что ты видела? Что тебе известно? – спросил Туукка.

– Я видела их в фотолаборатории. Я слышала ваш разговор в кафе. Вот и всё, – спокойно сказала Белоснежка.

Не надо было его провоцировать.

– Дьявол, – выругался Туукка, – об этом нельзя распространяться.

Белоснежка ничего не ответила. Холодный шершавый камень впился в ее щеку. Она попыталась чуть-чуть пошевелиться.

– Ты будешь молчать. Ты не скажешь об этом никому. Ты ничего не знаешь. Да никто и не поверит тебе.

Туукка попытался сделать свой неуверенный голос угрожающим, но это не получилось. Белоснежка ничего не сказала.

– Слышишь?

Парень повысил голос, но от этого тот стал еще неувереннее. Он боялся. Боялся даже больше Белоснежки.

– Слышу, – сказала девушка.

Туукка недолго размышлял.

– Сколько ты хочешь? – спросил он.

Голос почти уговаривал. Молодой человек смертельно боялся за свою репутацию.

– Ничего, – ответила Белоснежка. – А теперь ты меня отпустишь.

Это звучало не как просьба или приказ, а как заключение. Факт. Не давай другим варианты, давай четкие инструкции! Не проси и не требуй, а говори, как обстоят дела! Уверенность Белоснежки заставила Туукку ослабить хватку. Девушка оглянулась и потерла запястье.

– Сейчас мы поступим так, – сказала она и посмотрела ему прямо в глаза. – У меня нет никакого желания встревать в это дело. Я ничего не видела и не слышала. Это если меня не спросят. Я не ябедничаю и не вру. Я верю, что у вас еще будут из-за этого проблемы. И не собираюсь выпутывать вас из них.

Туукка, колеблясь, смотрел на нее. Его уши покраснели на морозе, ведь он был без головного убора. По-видимому, его тщеславие улетучилось. Он четко взвесил слова Белоснежки, просчитал собственные риски и возможности.

– Окей. Договорились, – сказал он наконец и протянул руку.

Она не протянула свою. Туукка провел по своим волосам и усмехнулся.

– А ты неожиданно крепкий орешек. Возможно, я тебя недооценил.

«Как и многие другие», – подумала Белоснежка.

Туукка снова попытался подчеркнуть свое господство и убрал легким высокомерным движением волосы Белоснежки с ее лица.

– Знаешь, что? Ты могла бы быть очень симпатичной, если бы изменила эту ужасную прическу, цвет волос, одежду экоактивиста и научилась бы краситься, – прокомментировал он.

Белоснежка, улыбнувшись, ответила:

– А ты знаешь, что? Ты мог бы быть очень умным и приятным, если бы изменил свой дурацкий характер целиком и полностью.

Она не осталась слушать, что скажет Туукка, и пошла в сторону дома. Не оглядываясь. Она знала, что парень не будет ее преследовать.

Дома Белоснежка осмотрела в зеркало свою покрасневшую, зудящую щеку. Следы останутся, по крайней мере, до завтра. Небольшие. Бывало и хуже. Она выпила холодной воды прямо из-под крана и решила завтра не идти в школу. Один день можно побыть дома. А потом все пойдет своим чередом. Она будет ходить в школу. Она забудет про купюры.

Она не будет впутываться в это дело.

1 Марта. Вторник

6.

Было 3.45 ночи.

Борис Соколов уставился, как на очень большого таракана, на свой мобильник, желая швырнуть его об стену. Его разбудили. Ему врали. Угрожали. Пробуждение он стерпел, а лжи и так было слишком много. То, что Борис действительно ненавидел, это попытки запугивания. Особенно когда это делал мужчина, который не мог бы позволить себе даже самую маленькую угрозу.

Борис Соколов сменил сим-карту и набрал номер телефона.

Эстонец ответил после третьего гудка. Было слышно, что его тоже разбудили. Голос казался вязким и далеким, несмотря на то, что эстонец жил всего в двух километрах.

– Ну?

Борис Соколов заговорил с эстонцем по-русски:

– Он звонил. Утверждал, что деньги не пришли.

– Он, что, с ума сошел? У нас же доставка на дом.

Борис встал и подошел к окну спальни. Паркетный пол казался холодным. Надо бы положить на него палас. Единственное что – он запачкается. Но можно обновлять его раз в год или в два. Луна сияла нереально ярко. Через двор проходили заячьи следы. А другие следы он убрал, удалил дорожку из них до другого конца заднего двора. Убрал весь снег, который не был чисто белым. В этом ему помог эстонец.

– Утверждал, что дежурил всю ночь. Эту ночь.

– Что за черт? Мы же сообщили, что время то же, а место другое. – Эстонец почти совсем проснулся.

– Он докладывал о каком-то недоразумении. Что вчера было двадцать девятое февраля и последний день месяца, – проворчал Борис.

Он стучал пальцами по подоконнику. Интересно, зайцы приходят обдирать яблони? Надо бы соорудить что-нибудь, типа забора из сетки, около корней. Или как-нибудь подстеречь их и положить в морозилку пару тушек зайцев на жаркое. На этот раз в свою морозилку.

– Так и есть. Двадцать восьмое число не становится двадцать девятым из-за какого-то беглого дня. Почему он дежурил сегодня, когда деньги были доставлены вчера?

– Вот-вот. А он утверждает, что они не были доставлены. Что он не видел ничего. Nada[13].

Эстонец с минуту молчал. Борис ждал, придет ли тот к тому же самому решению, что и он сам.

– Он пытается нас надуть. Он получил деньги. Он понял, что с ними случилось. И сейчас пытается вести опасную игру.

Разумеется, то же решение.

– Этот сукин сын угрожал. Утверждал, что заложит всех.

Как только Борис произнес эти слова, он почувствовал ярость. Крепко сжал телефон. Представил себе трещащий в кулаке хитиновый покрой таракана.

– Черт побери, он это не сделает!

Эстонец тоже рассвирепел. Хорошо. Теперь они единомышленники. Двое предателей за последние тридцать восемь часов – это немало. Нет, это много. Даже слишком много. Машина создана, чтобы работать. Она не потерпит отсутствия деталей без замены их на запчасти.

– Не сделает. Мы об этом позаботимся.

Борис просмаковал эти слова. Никто не может безнаказанно угрожать ему. Никто не сможет надуть его и сбежать, как собака из калитки.

Он думал о том, что полный мешок кровавых денег – это хорошее предупреждение.

По-видимому, нет.

Ну что ж, и они умеют вести жесткую игру. С той разницей, что они выйдут победителями.

Терхо Вяйсянен знал, что этой ночью больше не уснет. Он лежал на одной половине своей двуспальной кровати, хотя при желании мог распластаться на всей. Ему казалось, что кто-то грызет дно кровати под ним, и он мог бы в любой момент грохнуться на пол, тоже ненадежный. Что-то крошилось, что-то, что должно было быть прочным.

Терхо Вяйсянен не был уверен, что гордится собой. Иногда утром он не мог смотреть себе в глаза, но обычно это чувство ослабевало к тому моменту, как он добирался до работы и вспоминал о том, сколько всего хорошего ему удалось сделать за последние десять лет. Сколько всего было решено его заслугами… Пусть это все окупится.

Он натянул одеяло к подбородку и почувствовал запах свежего белья. Он хотел обнять кое-кого, согреться в чьих-нибудь руках.

Терхо попытался еще раз позвонить. Телефон разрывался, но никто не отвечал. Он чувствовал, как чрезмерный страх построил свое убежище в районе его солнечного сплетения. Он догадывался, что эта ночь изменит все.

7.

Жила-была ночь, которая никогда не заканчивалась. Она поглотила темнотой солнце, задушила свет и распростерла свои холодные черные руки над миром. Ночь навсегда заклеила глаза людей, сделала их сны глубже и удивительнее, дала возможность забыть о времени, существовать рядом с воображаемыми сонными существами и растерять свои воспоминания. Ночь нарисовала на стенах домов ужасные картинки, из которых сбежали цвета. Ночь дохнула на лица людей холодным душным воздухом, который до черноты сжал их легкие…

Белоснежка жадно задышала и открыла глаза. Она вспотела; казалось, что одеяло сжимает ей горло. Надо сбросить одеяло и встать. Ноги в тапки. Подойти к окну посмотреть на парк, вид которого разбавлял кошмарную, твердую, как камень, приводящую к состоянию опустошенности тяжесть в груди. Луна освещала сугробы, крыши домов, качели и горки на детской площадке, покрывая их серебряной фольгой. Тени, как нарисованные черным на снегу сказочные существа, оставались на местах.

В двух разных квартирах горел свет. Кто-то еще бодрствовал этой ночью в 3.45. Странное время, чтобы проснуться, неестественное для человека. В это время движутся только картинки кошмарных снов, поэтому, даже проснувшись, человек не может отделаться от черных теней. Нижний край окна украсили кружевные цветы из инея. Белоснежка потрогала стекло, которое, как она подозревала, было холодным. Белоснежка знала, что лед был с другой стороны. Тепло ее руки его не растопило бы. Мороз обдал ее пальцы холодом из щели в оконной раме. Белоснежка убрала руку и задрожала.

Было время, когда она просыпалась ночами, желая, чтобы ночь никогда не прекращалась и утро никогда не наступало. Тогда она видела сны о бесконечной ночи, и это были сны-желания. Сейчас это кошмар. Многое изменилось. Тогда Белоснежка просыпалась утром разочарованной тем, что надо вставать и встречать новый день, который, скорее всего, не принесет ничего хорошего. Она знала намного больше плохого, чем сможет вынести нормальный человек. Все-таки она терпела и терпела годами. Наверное, как утверждают другие, была ненормальной.

Сейчас Белоснежка вернулась под еще теплое одеяло. Усталость давила на ее веки, и она больше не видела плохих снов. Она вообще не видела снов – по крайней мере, таких, которые вспоминаются следующим утром.

Белоснежка проснулась от того, что засветило солнце. Было больше десяти. Она чувствовала себя особенно отдохнувшей и бодрой. Вот так и надо чувствовать себя по утрам – а не многажды воскресшим зомби. Белоснежка не одобряла прогулы, но на сей раз это была хорошая идея. Сегодня она не хотела видеть самодовольную рожу Туукки.

Белоснежка потянулась на матрасе. Что бы ей поделать сегодня? Может, сходить в спортзал? Тетя Кайса подарила на рождество годовой абонемент. Белоснежка не чувствовала себя в своей тарелке среди фитнесс-девушек, но попотеть – это полезно и дает дополнительную энергию. Туукка смог застать ее врасплох и получил дополнительное преимущество. Если бы Белоснежка могла доверять своим мышцам, ей было бы легко освободиться и дать парню возможность разбить свою щеку о холодную стену.

Никогда не используй силу, чтобы отомстить. Используй ее, чтобы не оказаться в ситуациях, за которые хочется мстить. Как благородно звучит. В действительности это значило то, что Белоснежка больше никогда не хотела бы оказаться в невыгодном положении.

Она не желала думать о вчерашнем. Желала думать о сегодняшнем дне. Ее дне.

Мама и тетя трещали о том, насколько важно для женщины иметь собственные «дни самобалования». Самобалование – это синоним шопинга, шоколада, ванной с пенкой, женского журнала и покраски ногтей. Белоснежку от всего этого трясло. Для нее такой день – не самобалование, а утомительное притворство.

Ее собственный день самобалования – это комиксы, «Салмяки»[14], активный спорт, вегетарианский карри, но прежде всего одиночество. Мама всегда удивлялась, как Белоснежка может так прекрасно себя чувствовать в одиночестве. Ей не становится скучно? Белоснежке было лень объяснять, что она скорее заскучает в обществе, слушая разговоры о пустяках. Лучше быть одной, чем в плохой компании. Когда ты одна, можно быть полностью самой собой. Свобода. Никто ничего не требует. Никто не говорит, когда хочется тишины. Никто не прикасается, когда хочется неприкосновенности.

Белоснежка обожала ходить на выставки. Она выделяла на это много часов: закачивала в телефон музыку – чаще всего «Массив Аттак» – и шла без предрассудков, без предварительного поиска информации о художнике или теме выставки. Оплатив билет, входила в первый выставочный зал, уставившись в пол, надевала наушники, ставила музыку и закрывала глаза. Отпускала мысли и заполняла голову музыкой. Сосредотачивалась на спокойном ровном дыхании и снижала пульс до уровня отдыха. После того, как ей удавалось отключиться от окружающей ее будничной действительности, она открывала глаза и «впитывалась» в первую картину.

На выставках Белоснежка теряла чувство времени. Картины, цвета, ощущение движения на холсте, бумаге или фотографии, глубина, неровность поверхности и текстуры погружали ее в глубину какого-то мира, который она полностью не чувствовала и не понимала; но тем не менее, это был ее мир. Это были ее озера, леса, пейзажи ее души. Искусство говорило с ней на языке, который соединялся с музыкой и создавал тропинки к свету или тьме. И было без разницы, что показывали картины, и показывали ли они вообще что-то. Важно было только ощущение.

Белоснежка редко уходила с выставки, не получив от нее ничего. Иногда такое случалось, но причиной тому были сторонние факторы: голод, усталость или стресс. Или шумящие вокруг посетители, голоса которых не получалось полностью заглушить музыкой. Некоторые выставки были как вихри, с которых она уходила с тяжелым дыханием и водянистыми ногами. Воспоминания о некоторых долго потом согревали. Некоторые оставались звенеть в голове. Цвета перед глазами рисовали во сне новые глубины. Она уже не была такой же, как до выставки.

Однако сегодня новых экспозиций не было. Белоснежка уже побывала в художественном музее Тампере, музее Сары Хильден и выставочном зале ТР-1. Она обычно ходила туда после открытия, но не в первую неделю. Тогда, когда самые страстные поклонники уже исчезали, а опоздавшие еще не успевали.

Солнце заставило сиять узоры на окне. Белоснежка подумала, не пробежаться ли ей перед завтраком. Она посмотрела на термометр, который показывал минус двадцать пять градусов мороза. Нет, спасибо. Для легких это слишком.

Внезапно зазвонил мобильный телефон. Белоснежка взяла его в руку. Номер был ей не знаком.

Не отвечай на незнакомые номера. Никогда. Раньше это было ее принципом, но не сейчас, когда она живет одна.

– Белоснежка Андерссон, – сказала она официальным голосом.

– Привет, это Элиза.

Что? Зачем Элиза ей звонит?

– Туукка рассказал, что ты все знаешь, – быстро продолжила девушка.

Белоснежка вздохнула. Наверное, ей сейчас придется уверять Элизу, что она никому ничего не расскажет, если ее не спросят.

– Я не знала, кому еще позвонить. Мальчики не хотят об этом говорить. Я разбита. Ты должна прийти сюда. Я не могу одна. Мне страшно. Помоги мне.

– Я не… – начала Белоснежка, но не успела продолжить, потому что Элиза заплакала.

Белоснежка уставилась на узоры на стекле. А что если она просто нажмет красную кнопку сброса на трубке? И отключит телефон? Не вмешивайся. Не встревай. Заботься только о себе. Почему ей так сложно сейчас действовать по этим принципам? Наверное, потому что Элиза плачет. Наверное, потому, что никто раньше никогда не просил у нее помощи столь прямолинейно.

– Окей, я буду, – услышала она свой голос.

Вот тебе и день самобалования.

Элиза жила в Пююникки, на улице Паломяентие. В самом дорогом районе города. Белоснежка чувствовала себя не в своей тарелке в потертом пальто около крыльца. Огромный дом, окруженный каменным забором. С другой стороны – склон Пююникинринне с его дорожками для пробежек. Сам дом огромных размеров, светлый и роскошный. Белоснежка всегда думала, что в таких домах живут, по крайней мере, две семьи, но не в этом случае. Нигде не было написано имен. Жители этого дома не хотели, чтобы почтовые ящики выдавали своих хозяев.

Проверка по эсэмэске. Да, адрес правильный. По бокам от крыльца сидят два бронзовых льва. Каждый держит лапу на бронзовом шаре. Мы здесь охраняем.

Белоснежка нажала на звонок. Через секунду Элиза открыла дверь и заспешила вниз в каком-то розовом костюме, напоминающем детскую пижамку. На Белоснежке была старая, неаккуратная, поношенная одежда с блошиного рынка, но все-таки девушка не выглядела сбежавшей из психушки. Элиза открыла дверь и, прежде чем Белоснежка успела уклониться, бросилась обнимать ее.

– Как здорово, что ты пришла! Я не знала, как ты среагируешь, ведь мы почти не знаем друг друга, – защебетала Элиза.

Она благоухала розой. Дорогой запах. Сама Белоснежка не пользовалась парфюмом, но научила свой нос распознавать разные ароматы. Она хорошо в этом преуспела. Было время, когда узнавание по духам давало ей решающие пару дополнительных секунд, чтобы убежать.

– Joy Jean Patou, – сказала она и быстро освободилась от объятий.

По ее мнению, культура объятий была как продолжительная простуда, от которой нужно как можно скорее найти лекарство.

Элиза с удивлением посмотрела на Белоснежку.

– Я не знала, что ты разбираешься в духах. Мне их подарил на Рождество папа. Говорят, что это самый дорогой в мире парфюм.

– Ясно.

У Белоснежки не было никакого желания влезать в какую-то пустую болтовню о духах и подарках на рождество. Следует забыть о small talk. Она пришла, потому что Элиза была в панике и плакала. Если ее вытащили сюда, чтобы поболтать как с комнатной собачкой, она отправится той же дорогой обратно домой. Она еще успела бы на комбат.

Элиза скакала, как заводной розовый кролик. Она показала, что поняла только сейчас, какой сильный мороз сжал ее в кулак.

– Заходи, – сказала она.

Белоснежка выразила согласие кивком. Внутри дом был еще шикарнее, чем снаружи. Высокие потолки в комнатах, эркерные окна, светлые поверхности, мебель, которая стоила больше, чем Белоснежка платит в год за квартиру, много света морозного дня, который струился над поверхностями и полом, но не мог обнаружить ни пылинки. Упомянутая накануне Элизой уборщица прекрасно поработала за двойную плату.

– Внизу сауна и бассейн, – поспешила рассказать Элиза, пока Белоснежка сняла свои армейские ботинки и пальто и забросила варежки, шарф и шапку на полку.

– Я не купаться сюда пришла, – коротко ответила Белоснежка.

Элиза засмущалась.

– Конечно. Сорри. Хочешь что-нибудь? Капучино, мокаччино, латте?

– Обычный кофе. Черный.

– Окей. Я принесу. Ты можешь пойти на второй этаж в комнату, подожди меня там, – попросила Элиза.

Белоснежка поднялась по ступенькам. На площадке стояло зеркало, которое показывало неправильную девушку в неправильном месте. Какого черта она здесь? Было ошибкой приходить. Она против своего желания угодила в такую кашу, которая становилась с каждой минутой все противнее.

Комната Элизы выглядела так, как будто в ней взорвалось что-то розовое и черное. Эти два цвета доминировали над всем из-за ковра на стене и чехла ноутбука. Это, что, какой-то слишком долго длящийся период принцессы, которая спуталась с уличным рокером? Комната была в два раза больше квартирки Белоснежки. Тут был проход на маленький балкончик.

Элизе, казалось, принадлежало бесконечное количество украшений и косметики. Полка была заставлена фильмами ужасов и романтическими комедиями. Белоснежка искала глазами несоответствия. В комнате каждого человека есть несоответствие, что-то, что не вписывается в общую картину, что противоречит ожидаемому. Здесь таких несоответствий было два.

На самой нижней полке стеллажа стоял огромный ряд книг по астрономии. Они были сложены там, будто их решили убрать с глаз долой, но книг оказалось так много, что это точно был не единичный дурацкий подарок или случайность. Белоснежка вспомнила, что Элиза действительно долго увлекалась математикой и физикой.

Второе – здоровенный клубок и спицы. На спицах начато какое-то вязание. Элиза не хочет покупать все готовенькое.

Интересно. А что было бы, если бы Белоснежка захотела поближе познакомиться с Элизой? Но пока что она только зарегистрировала замеченные ею искажения и записала их в память.

– Black coffee![15] – объявила Элиза из двери и протянула Белоснежке кружку.

Она была черная. А чашка Элизы была розовая. Это ненадолго развеселило Белоснежку. Социологическое исследование на этом завершено.

– Зачем ты позвала меня сюда? – спросила она.

Элиза уселась на кровать и вздохнула.

– Мне ужасно страшно, я не знаю, что делать.

– Что ты помнишь о той вечеринке?

– Совсем чуть-чуть. То есть, помню я много, но сложно слить все воедино.

– Расскажи все с самого начала и максимально подробно, все, что ты помнишь, что произошло на вечеринке и как у вас оказались деньги, – предложила Белоснежка. – Подумаем вместе – это лучший способ действовать.

Она ненавидела нравоучительные нотки в своем голосе, но сейчас с Элизой нужно было говорить, как с ребенком. Руки девушки дрожали, хоть она и пыталась покрепче сжать чашку.

Элиза начала рассказывать медленно, непоследовательно, запутавшись в подробностях, как она решила устроить вечеринку, когда узнала, что родителей в воскресенье не будет дома. В субботу мама уехала на неделю в командировку, а у отца была ночная смена. Элиза болтала, как она продумала, кого позвать, что есть и пить. «Ближе к делу», – подумала Белоснежка. Она совсем не это имела в виду под подробностями. Для сплетен ей следовало поискать другого собеседника.

– Я хотела, чтобы вечеринка была еще более яркой. Я попросила Каспера организовать «колеса» мне и Туукке. Мы и раньше втроем их пробовали. От них намного лучше, чем от выпивки. От алкоголя меня тошнит.

Белоснежку позабавило ее угрюмое выражение лица. А кого не тошнит? Разве это не считается основным свойством алкоголя?

– Откуда Каспер их достал? – спросила она.

– Не знаю. И не хочу знать. Это темные схемы, от них лучше держаться подальше.

Добродетельные интонации. Элиза почувствовала, что помнит, что она – дочь полицейского.

– Другие их принимали?

– Насколько я знаю, нет. Каспер очень осторожен в том, кому поставлять. Не хочет попасться.

Нет, конечно. Белоснежка могла бы рассказать, что, по крайней мере, парфюмерная мафия была в курсе: некоторые на вечеринке были не под воздействием алкоголя.

– Большая часть гостей начала валить домой уже после полуночи. Хорошие ребятки не хотели быть утром на уроках с похмельем, – усмехнулась Элиза.

Белоснежка не присоединилась к усмешке. Элиза посерьезнела.

– Окей, после я подумала, что было бы разумно выпроводить остальных – те уже слишком опьянели. У меня все смешалось. Воспоминания – туман. Кто-то перепил, кого-то рвало по углам… Кто-то разбил хрустальную вазу и поранился… Начался хаос. Я попросила Туукку выбросить пару алкашей во двор.

Элиза опустила кружку на стол. Она ломала ногти. Розовый лак отлетал от их кончиков, руки дрожали от волнения. Белоснежка ничего не сказала. Лучше дать выговориться без наводящих помогающих вопросов. Воспоминания будут более естественными, и никто не развернет их в неверном направлении.

– После двух ушли все, кроме Туукки и Каспера. Мы почти все время торчали здесь, в моей комнате, танцевали и бесились. Нам больше не надо было изображать перед другими, что мы только пили. Потом… Было около трех часов…

Вдруг Элиза замолчала. Сглотнула. Нахмурила брови.

– Я вышла на этот балкон подымить, – продолжала Элиза. – Да, именно так. И тогда я увидела в нашем дворе какой-то странный пакет. Он там был максимум полчаса, потому что я ходила курить каждые полчаса. Вообще я не курю, но на вечеринке обычно тянет.

Опять эти добродетельные нотки и натянутая на лице маска. Белоснежка могла бы восхититься достижением, если бы в этой ситуации ее так это не раздражало.

– И что же ты сделала? – спросила она, не сдержавшись.

Элиза начала теребить молнию с золотым сердечком на своем розовом костюмчике. Она дергала ее вниз ее на пару сантиметров, потом снова тянула наверх. Вниз и наверх. Вниз и наверх. Белоснежка глотнула кофе. Он был мучительно слабым.

– Меня почему-то безумно рассмешил этот пакет. Он так забавно выглядел на снегу. Не могу объяснить. Я была тогда совсем под кайфом. Я оставила ребят на втором этаже, а сама пошла вниз за пакетом. Когда я вернулась, открыла его там, в вестибюле.

Элиза снова сглотнула.

– Сначала я не поняла, что там. Думала – какой-то мусор. Потом достала оттуда одну бумажку и поняла, что это купюра. Она вся была в крови. Весь пакет был набит пятисотками в крови. Мои руки были в крови, когда я рылась в них. Сейчас мне тошно, когда я об этом думаю. А тогда веселило. Тогда мне казалось, что все это безумно здорово.

Элиза уставилась на розовый коврик на черном полу. Чувства менялись на ее лице: от тошноты до презрения, от стыда до страха.

– Я совсем не подумала, почему деньги в крови. Позвала Туукку и Каспера посмотреть. Им тоже стало смешно. Они начали орать, что мы чертовски богаты. Мы тогда еще не посчитали, но в пакете было тридцать тысяч евро. Мы тогда ни о чем не думали. Кроме того, что купюры надо постирать. Мы рассудили, что это нельзя сделать ни у кого дома, так как не получится их высушить, чтобы никто не заметил. Потом Туукка вспомнил о школьной фотолаборатории, куда он ходил на фотокружок. У него была копия ключа отца, и он знал код сигнализации. Тогда это казалось самой мудрой мыслью на земле, – объяснила Элиза и вопросительно посмотрела на Белоснежку. – Понимаешь?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания