Читать онлайн книгу «Голос крови» автора Зоэ Бек, книга из серии «Лекарство от скуки»

Берлин. Сентябрь 1978 года

Она приняла младенца из рук Карлы и поспешила уйти из палаты.

– Некоторым они все кажутся на одно лицо, – сказала женщина с соседней кровати, больная тяжелой формой нейродермита.

У Карлы уже прошел опоясывающий лишай, и ей разрешили повидаться с ребенком. Целую неделю она с нетерпением ждала этой встречи.

– А у вас есть дети? – спросила Карла соседку.

Она еще не знала, как ту зовут: новую соседку поместили к ней в палату только сегодня. Женщина была приблизительно одного возраста с Карлой, – во всяком случае, ей было не больше тридцати пяти. Как и предполагала Карла, она помотала головой:

– Нету, и не хочу заводить. Для меня они тоже все на одно лицо. – Она широко улыбнулась. – Элла Мартинек.

– Элла Мартинек? – Карла даже привстала с подушек. – Та самая? Фотограф?

Элла кивнула и посмотрела на нее с любопытством:

– Не может быть! – воскликнула она и закрыла лицо руками. – Надо же было встретиться, когда я так ужасно выгляжу!

– Да и я тоже не причесана и не в костюме от Шанель. Не закрывайте лицо! Ничего особенно ужасного.

На самом деле это действительно выглядело ужасно. Тем более для молодой женщины. Карла ее хорошо понимала. Нейродермитом была изуродована вся левая сторона лица и почти вся шея. Плечи Карла не видела. На Элле была пижамная кофта с длинными рукавами, но всю кисть левой руки покрывали пятна. Наверное, поэтому она и не хочет детей. Боится, что передаст им болезнь по наследству. Или не решается вступать в серьезные отношения с мужчиной, стыдясь постоянных вспышек нейродермита и опасаясь, что вечные походы к врачам и больницы окажутся для партнера слишком трудным испытанием.

Женщины разговорились. Речь зашла о нынешнем проекте Эллы: она недавно вернулась из Лондона, где пробыла довольно долго, сопровождая панк-группы и делая портреты участников. Потом обсудили предстоящие аукционы, намеченные Карлой. Побеседовав на общую тему об умершей в прошлом году Ли Миллер

[1]

, они перешли на жизнь домохозяек, порассуждали о депрессии и по ходу дела обнаружили, что у них есть общие знакомые. Женщины всласть посудачили, и за разговорами Карла даже не заметила, как пролетело время. Что-то очень уж долго не возвращается сестра, ушедшая за ребенком на отделение, где лежат груднички. И только когда в палату вошел доктор в сопровождении сестры, которая с изумленным выражением на лице несла за ним младенца, Карла подумала: «Надо же было столько времени провозиться!»

– Госпожа Арним, – с лучезарной улыбкой обратился к Карле доктор. – Вот мы и ваша дочка.

Но только это была не Фелисита, опять не она.

– Что это – тот же самый ребенок, которого вы мне только что приносили? – растерянно спросила Карла.

– Это ваша Фелисита, – сказал доктор и ободряюще кивнул явно смущенной сестре.

– Я-то уж, наверно, как-нибудь узнаю собственную дочь, а эта девочка не моя. Вы перепутали детей, – заявила Карла, сама удивляясь, как спокойно произносит эти слова.

Доктор, не спрашивая разрешения, присел у нее в ногах на край кровати:

– В данное время на отделении грудных детей у нас находится только один шестимесячный младенец женского пола. У всех детей есть ленточка. Вот посмотрите.

Врач наклонился и осторожно взял младенца за левую ручку, чтобы показать Карле ленточку. Карла протягивала ему девочку на вытянутых руках, словно ожидая, что он заберет у нее ребенка, но он этого не сделал.

– Тут написано имя вашей дочери, – объяснил он спокойно и снова одарил ее улыбкой. – Так что все в порядке. Никто не перепутал младенцев, девочка здорова и вела себя молодцом. Разумеется, малютка по вас скучала.

Ребенок заплакал. Карла рефлекторно начала его укачивать, но затем опять отстранила от себя:

Карла попыталась подавить поднимающуюся в душе панику. Увидев, что лицо врача приняло строгое выражение, а сестра, отвернувшись, отошла к окну, она не выдержала:

– Да заберите же вы у меня наконец этого ребенка! – крикнула она, отстраняя орущего младенца как можно дальше от себя.

Сестра кинулась к ней, выхватила ребенка, бережно взяла на руки и принялась унимать заливающуюся плачем девочку.

– Этот ребенок – не мой, – сказала Карла дрожащим голосом, слезы неудержимо хлынули у нее из глаз. – Где моя дочь? Или вы будете утверждать, что не знаете, где она находится? Вы не смеете вот так взять и забрать у меня ребенка!

Довольно рассиживаться! Надо самой пойти посмотреть. Вмиг одеяло было откинуто. Она так быстро вскочила с кровати, что врач еле успел ее задержать.

– Госпожа Арним! Мы пойдем с вами вместе. Договорились? Вы сама увидите, что мы ничего не перепутали. Обещаете мне успокоиться? Или дать вам лекарство?

Карла уже почувствовала, что здесь происходит что-то, чего она не в силах остановить. Она рывком распахнула дверь и бегом бросилась по коридору, ошиблась дорогой, кинулась назад и наконец очутилась перед большой стеклянной перегородкой, за которой лежали новорожденные.

– Госпожа Арним! Давайте спокойно посмотрим всех детей на отделении. Согласны? – Он легонько подхватил ее за локоть и провел в помещение.

– Этого не может быть, – сказала Карла, обходя одну за другой все кроватки. – Где моя дочь?

Сестра с ребенком на руках присоединилась к обходу. Дитя успокоилось. Сестра поглаживала его по спинке, не спуская с Карлы испуганных, округлившихся глаз.

– Вы тут чего-то напортачили, а теперь решили подсунуть мне чужого ребенка? Ведь так?

– Прошу вас, – начал врач и на этот раз взял ее за плечо. – Сделаю-ка я вам лучше укольчик, в процедурной мы все обсудим. Договорились?

Карла пристально смотрела на него. Взглянув еще раз на ребенка, которого сестра укладывала в кроватку, она снова перевела взгляд на врача.

– Вы хотите, чтобы я присмирела? – спросила она тихим голосом. – И уколы, которые мне делали в последние дни, тоже были для того, чтобы я вела себя тихо?

Он замахал на нее руками и отрицательно помотал головой:

– Вы все совершенно превратно поняли. Мы хотели…

– Вы похитили моего ребенка! – крикнула Карла. – Или что-то случилось с Фелиситой? Может быть, она умерла, а вы это от меня скрываете? Что вы сделали? – По ее лицу струились слезы.

Врач покрепче ухватил ее за плечо, силком вывел из помещения, торопливо запер за собой дверь.

– И прекратите наконец этот крик. Подумайте о детях.

– Я думаю о своем ребенке! Вы отняли у меня моего ребенка!

Не помня себя, она набросилась на врача с кулаками, как слепая, продолжала молотить руками и ногами и никак не могла остановиться. Он закрывался от побоев руками. Ему некуда было бежать, она загнала его в угол между кабинкой для переодевания и смотровым креслом. Один раз она угодила ему кулаком в нос, потом в зубы, показалась кровь. Так продолжалось, пока кто-то не схватил ее сзади и не оттащил от него. Откуда ни возьмись рядом возник второй, отбиться от двоих у нее не было ни малейшего шанса. Карла закричала, требуя вернуть дочь, увидела лежащего на полу врача с окровавленным лицом, склонившуюся над ним сестру, которая с ужасом на нее обернулась. Затем ощутила впивающуюся в тело иглу, почувствовала, как вся вдруг обмякла, перед глазами все подернулось туманом, и голос перестал ее слушаться – на нее накатила такая усталость, что она не могла говорить даже шепотом. И тут все погрузилось в мягкую, беззвучную тьму.

На самом деле все выдумки про кровь – сплошные враки. В смысле, сколько бы ты там ни хлопалась в обморок при виде чужой крови, на свою собственную можешь смотреть хоть целый день – и никаких проблем.

Важно только понять, что кровь – твоя собственная.

Фиона сначала вообще не поняла, что это кровь. Она приняла ее за чернила, потому что эта темная жидкость никак не смешивалась с водой, а напоминала густой темный сигаретный дым, который медленно расходится в слишком тесном пространстве. Совсем как чернила в воде. Она чуть было снова не заснула. Потом как-то сообразила, что сроду никогда не спала в ванне, доверху наполненной водой, и уж тем более в нижнем белье. И при чем здесь чернила? Наверное, кто-то решил так позабавиться, а ее не предупредили, в чем тут шутка.

Она поморгала, пока в глазах не прояснилось. Сверху на воде плавали розовые лепестки, по краям ванны горели столовые свечи. На кухне мурлыкало радио – романтическая поп-музыка. «Не моя станция, а ванна – моя». Она ощутила, как по мокрым рукам течет что-то теплое – теплее, чем вода в ванне. Запястья зудели. Она хотела почесать, но увидела, что из ее предплечий вытекает кровь. Не почувствовав ни боли, ни приступа паники, она подумала: «О’кей, похоже, я была в отключке, но, пожалуй, неплохо бы вызвать „скорую“». Тут в мозгах что-то щелкнуло, и ее сразу вырвало, она еле успела перегнуться через край ванны.

Потому что она вообще не переносила вида крови. А уж своей и тем более.

До телефона она кое-как дотащилась, хотя дважды падала по дороге, закапав кровью весь пол от ванной до прихожей и кухни, а там ее наконец осенило, что надо бы перевязать запястья. Фиона подобрала с пола два посудных полотенца, которые валялись уже не первый день, наброшенные на лужу, оставшуюся от пролитой литровой бутылки колы. Повязка, похоже, ничего не дала, потому что у нее не хватило сил затянуть узел потуже. Сидя на полу, Фиона набрала номер службы спасения. Хотя она так и не сумела толком объяснить любезной даме на другом конце провода, что у нее случилось, потому что еле ворочала языком, а тут еще и отвлеклась, почувствовав во рту какой-то странный вкус, но, к счастью, все же сумела назвать свою фамилию и адрес. А может быть, она и ничего не сказала, а в службе спасения уже без нее выяснили, откуда был звонок.

В ожидании «скорой помощи» Фиона стала искать в приемнике другую радиостанцию. Потом глаза у нее сомкнулись, и, чтобы не заснуть, она начала подпевать песне, которую передавали по радио.

Не прошло и десяти минут, как распахнулась выбитая кем-то входная дверь и какие-то люди ворвались к ней в кухню. И тут она решила, что теперь не грех и поспать.

Нью-Йорк, Берлин. Сентябрь 1978 года

Ему сообщили об этом в студии звукозаписи только после того, как он благополучно отыграл каденцию третьей части. Возможно, так вышло по случайному совпадению и известие подоспело точно в этот момент. Как бы там ни было, он был рад, что не услышал его раньше. Очень уж долго он работал над этой каденцией, чтобы она прозвучала не так, как у Вильгельма Кемпфа, и в то же время не слишком напоминала Бренделя. И уж тем более Бухбиндера

[3]

. Ох уж этот Бухбиндер! Куда бы ни приехал Фредерик, Бухбиндер везде успевал побывать до него! А между тем он всего на несколько лет старше Фредерика. И уже обскакал его, выпустив полное собрание записей Гайдна. Этот Бухбиндер… В сущности, он играет так банально, что прямо тошно слушать. Но билеты на его концерты идут нарасхват.

Фредерик спрашивал себя, не лучше ли отойти от классиков. Или от больших концертных залов, спрятаться в тень, самому сочинять музыку. Может быть, камерную… На какое-то время перестать быть в центре внимания…

Как обычно, он отбросил эти мысли. Ведь он же хотел быть в центре внимания. Не мог без этого. Он и впредь будет собирать полные залы. Добьется, чтобы его записи расходились большими тиражами. Он хотел, чтобы его беспрерывно исполняли на радио. Но его изводила неразрешимая задача: как раз и навсегда утвердиться в одном ряду с лучшими исполнителями? Может быть, эксцентричностью? Как Глен Гульд, одержимый перфекционист, который садился за рояль разутый, во время записи подпевал себе и публично высказывал пренебрежительное суждение о позднем Моцарте? Моцарт и Бетховен. Для Бухбиндера в самый раз, так ведь? Для Бухбиндера, да и для Фредерика тоже. Притом Фредерик не притрагивался к Моцарту. Все любят Моцарта, и Моцарт ему давался легче всего. Но профессор, у которого учился Фредерик, тот, на кого он всегда равнялся, когда-то сказал: «Моцарт – это для детей и для начинающих. Мы Моцарта не будем играть». Однажды сказанное, это засело в нем навеки. Фредерик всегда мечтал обладать хотя бы частицей гениальности наставника, который, мельком заглянув в ноты, блистательно играл Рахманинова и Равеля. И тут та же самая эксцентричность. Профессор держался только на кофе и сигаретах. Поговаривали, что он перестал выступать из-за проблем с алкоголем. Рассказывали, что на последнем концерте в начале шестидесятых он с громким криком оборвал выступление – не вынес шуршания, которое раздалось, когда в зале кто-то снял с себя пиджак. Эксцентричность! Фредерик мечтал о ней. Он продолжал играть популярных композиторов, исполнял их чисто, демонстрируя совершенную технику – в точности так, как публика хотела их слышать. В сущности, он недалеко ушел от Бухбиндера. Вся разница была в том, что, где бы ни появлялся Фредерик, Бухбиндер уже успел побывать. Потому-то Фредерик без конца отрабатывал каденции Гайдна, трудясь над ними так, словно от этого зависело счастье всей планеты.

Довольный, что наконец закончил запись, он попросил техника еще раз дать ему прослушать последний пассаж и лишь после этого принял сообщение и пошел к телефону. Как хорошо, что тут все уже позади! Сейчас спокойно можно возвращаться в Германию. Вчера это было бы просто катастрофой.

Нельзя сказать, чтобы Фредерик Арним не любил свою жену или не беспокоился о ней. Просто он не привык о ком-то беспокоиться. Она всегда была здоровой, сильной и самостоятельной, она не мешала ему заниматься работой. Поэтому он и мог позволить себе почти на полгода уехать в Канаду и США. И по той же причине никак не мог взять в толк, что такое говорил по телефону врач. У Карлы нервный срыв? Ей потребовалась психиатрическая помощь?

Даже сев в самолет, он все еще не мог свыкнуться с этой мыслью. Может быть, за этим кроется что-то другое. Какой-нибудь сюрприз? Нет, Карле не свойствен такой черный юмор, она бы не стала вызывать его домой под предлогом выдуманной болезни. С другой стороны – нервный срыв? У Карлы не бывает нервных срывов. Значит, все же какой-то сюрприз. С ней все в порядке, и она хорошо знает, что он не будет за нее тревожиться, ведь ему отлично известно, что у Карлы не бывает нервных срывов.

Когда они познакомились, Карла готовилась к выпускным экзаменам в школе, а он был студентом. Ее родители были дружны с его профессором и спросили у него, не знает ли он кого-нибудь, кто согласился бы играть на рояле во время праздника в саду. Профессор направил к ним Фредерика. Хозяева знаменитого аукционного дома «Маннгеймер»! Как бы на его месте обрадовались его сокурсники! Он же принял предложение только потому, что нуждался в деньгах. Целый день бренчать на рояле что-то из Гершвина или Портера в зимнем саду далемской

[4]

виллы для него вовсе не было пределом мечтаний. В то время он еще лелеял другие надежды: тогда он собирался стать знаменитым пианистом со своим особым стилем (которого он, правда, так никогда и не выработал), исполнителем собственных шедевров (которых так и не написал). Он стал самым хорошо оплачиваемым пианистом в мире, чьи концерты были расписаны на годы вперед, его имя было известно всякому, кто был не совсем чужд классической музыке, все ценили его за отточенную, чистую, доходчивую манеру исполнения.

Он надеялся, что да. Твердо верил в это. Цеплялся за эту мысль. Не может быть, что он самый скучный на свете пианист.

В те времена, когда он еще питал надежды, он познакомился с Карлой Маннгеймер, влюбился в нее, как не влюблялся ни в одну женщину. Он так за ней бегал, что сам себя не узнавал. Конечно же, ее родители даже не скрывали своего скептического отношения к дочкиному ухажеру. Талант талантом, но молодой человек, хоть и происходил из хорошей семьи, материально был совершенно необеспеченным. Карлу это не волновало. Все равно она – единственная дочь и наследница. А Фредерик, конечно же, решил доказать им, что всего может добиться. Забыл свои мечты и нажал на то, что умел лучше всего: Бетховена, Гайдна, Шопена, Листа. Да, еще – Брамса. Брамс у него тоже пошел удачно. Иногда он кивал на Карлу и ее родителей, что из-за них, мол, не стал вторым Гленом Гульдом. Иногда он бывал честен перед собой, в душе признавая, что Гульда из него никогда бы не получилось, просто потому, что он не был гением. Талантлив – да, но не гений. Для гениальности в нем было слишком много буржуазности. Не хватало эксцентричности. Карла скоро забеременела, но по-прежнему ограждала его от всех житейских забот. Она ухаживала за ребенком и училась в университете, а после того, как еще до окончания университета потеряла родителей, взяла на себя управление аукционным домом. И это имея на руках ребенка и мужа, который целые дни проводил за роялем, причем зачастую вдалеке от Берлина. Нет, признал мысленно Фредерик, Карла не просто ограждала его от забот, она поддерживала его и укрепляла. Ему никогда не приходилось задумываться над тем, откуда взять время и деньги. Благодаря жене ему были даны все возможности. И благодаря ей же у него появились связи в кругах влиятельных людей, позволившие ему достичь сегодняшнего положения. Она всегда им гордилась. Никогда не пилила его, не требовала, чтобы он больше времени уделял жене и ребенку. Она не дала ему сорваться, когда он переживал самый страшный в своей жизни кризис. Когда

его нервы грозили не выдержать. Когда его пальцы отказывались ему служить. Жена всегда была ему опорой.

И чтобы у такой женщины и вдруг какой-то нервный срыв? Это просто смешно!

Только недавно она родила второго ребенка. Ну, какое там! У нее крепкие нервы. Она не была мнительной, как некоторые женщины, – Фредерику приходилось слышать о таких случаях. Не только потому, что это был второй ребенок. Она и в первый раз, когда была беременна Фредериком-младшим, всегда оставалась спокойной и ровной. Не может быть у Карлы нервного срыва. Скорее уж, это он из тех, кто может сорваться. Но только не Карла.

Увидев, что в аэропорту Берлин-Тегель его никто не встречает, Фредерик впервые почувствовал, как в душе у него шевельнулась тревога. Если это сюрприз, то кто-нибудь приехал бы за ним на машине. Врач дал ему адрес психиатрического отделения больницы имени Бенджамина Франклина. Маловероятно, что Карла поджидает его дома с сюрпризом. Значит, все-таки что-то стряслось. Может быть, с детьми? Но о сыне не было речи. О дочери тоже. Все это не укладывалось у Фредерика в голове.

Он взял такси и сказал, что ему нужно на Гинденбургдамм. В больнице расспросил, как найти врача, который ему звонил. Фредерик встретился с психиатром, который сообщил ему, что Карла набросилась на лечащего врача с кулаками. Что в связи с этим прокуратура завела против нее дело о нанесении телесных повреждений.

И что его жена отказывается признавать свою шестимесячную дочь.

Врач отвел его к жене. Она находилась в отдельной палате. Сидя в кровати, Карла просматривала каталог выставки. Она работала. Как мог у нее быть нервный кризис, раз она снова за работой?

Увидев его, она отложила каталог, вскочила с кровати и бросилась к нему в объятия. Он крепко обнял ее. От нее пахло как-то непривычно. Наверное, поменяла шампунь. Психиатр присутствовал при их встрече в палате, стоял скрестив руки и с непроницаемым лицом слушал, как она рассказывала Фредерику, что Фелисита – это не Фелисита. Что детей наверняка перепутали. Она говорила спокойным, твердым голосом и казалась такой же рассудительной и нормальной, как всегда. Или почти такой же.

В ее голосе звучал подавленный страх. Такой интонации он у нее еще никогда не слышал.

Фелисита попала к другой женщине, говорила Карла. Та, другая женщина, конечно же, поймет это и вернет ее, правда?

Фредерик взглянул на психиатра. Тот даже бровью не повел.

Потом он показал Фредерику Фелиситу. Фредерик пообещал Карле, что внимательно к ней присмотрится, и выполнил обещание. При нем была фотография, на которой Фелисита была снята в двухнедельном возрасте. С тех пор он дочку не видел. Фредерик передал фотографию психиатру, чтобы тот тоже внимательно на нее посмотрел. Передал фотографию сестре, которая всматривалась в нее еще внимательнее, после чего все трое пришли к единодушному мнению, что шестимесячный ребенок, лежащий перед ними в кроватке, – это и есть не кто иной, как Фелисита. Все совпадало, а ленточка на ручке подтверждала правильность такого вывода. Фредерик стал присматриваться, не найдется ли фамильного сходства, и определенно различил какие-то черточки, напоминавшие его мать, вдобавок это было милое, очаровательное дитя, и он так и сказал Карле. Тогда она вышла из себя и начала на него орать. Впервые за все время их совместной жизни она на него орала. Она даже бросилась к нему, размахивая кулаками, и ему не оставалось ничего другого, как только повернуться и выйти из комнаты от страха, что она начнет драться.

Выйдя в коридор, он стал растирать свои запястья. Сперва бессознательно, потом обратил на это внимание, вероятно потому, что психиатр, присоединившийся к нему через несколько минут, внимательно за ним наблюдал.

– Это не невроз навязчивого действия, – наполовину шутливо сказал ему Фредерик.

Но психиатр знал, кто он такой, и поинтересовался, все ли у него в порядке с суставами. Очевидно, он знал намного больше, знал о болях, которые его преследовали шесть лет тому назад и которых по сей день так и не смог объяснить ни один врач, поскольку артрит и ревматизм врачи же исключили на основании проведенного обследования. А между тем боли никак не проходили и стихли только через двенадцать недель. И вот сейчас он ощупывал свои запястья и прислушивался к себе, не вернется ли старая боль. Нет, как будто бы все в порядке. Во всяком случае, у него. Он стал спрашивать, что происходит с женой, и психиатр начал что-то объяснять про постнатальную депрессию. Это, дескать, очень распространенное явление, у него много таких пациенток, и он знает, что с этим делать.

Однако доктор захотел побеседовать с Фредериком, чтобы задать ему несколько вопросов. Они направились в кабинет, расположенный в конце коридора. Это была большая светлая комната, перед нею имелась приемная с модно одетой и по моде причесанной секретаршей. Психиатр задавал простые вопросы: была ли Фелисита желанным ребенком и не мечтали ли они больше о мальчике. Он также задавал вопросы, не переживала ли Карла психических травм на сексуальной почве, не замечал ли Фредерик указывающих на это признаков. Фредерик совершенно не понимал, к чему тот клонит, его гораздо больше занимал вопрос, когда жена вернется домой и как ему быть с детьми, пока она не выйдет из больницы. Он сказал психиатру, что без Карлы он просто пропал, что она нужна дома, как можно скорей, и она сама это знает. Что он не имеет никакого понятия, почему вдруг у нее ни с того ни с сего случился нервный срыв, она же знает, что все ее любят и не могут без нее обходиться, и раньше она никогда их не подводила.

Тогда психиатр сказал, что в этом-то, возможно, и кроется причина, почему она попала к нему на отделение. Всему бывает предел. Быть может, она вдруг просто почувствовала, насколько легче жить, освободившись от детей. Когда твое время принадлежит только тебе. Недаром она, чтобы не заразить Фелиситу, целую неделю пробыла в карантине из-за опоясывающего лишая. Сына отправили к родителям Фредерика в Западную Германию, и Карла наконец-то могла побыть одна.

Женщина, которая лежала с Карлой в одной палате до того, как все это случилось, говорит, что Карла охотно говорила о своей работе. Может быть, она соскучилась по привычному делу?

Фредерик покачал головой: Карла давно уже вернулась к работе. После рождения Фредерика-младшего они взяли к нему няню, возьмут и на этот раз. Карла знала, что другие мамаши косо на нее смотрят и за спиной называют кукушкой, но всегда говорила: «Если бы у нас жила бабушка, это, значит, было бы правильно, а если я наняла платную няню, которая лучше всякой бабушки ухаживает за ребенком, потому что молода и обладает профессиональной подготовкой и вообще любит детей, это почему-то считается нехорошо?»

Он рассказал психиатру о своей замечательной Карле, которая со всеми делами справлялась шутя, никогда не жалуясь на усталость, всегда моментально находила правильное решение не только для себя, но и для всех, кто ей дорог. У такой женщины не бывает никаких нервных срывов и депрессий.

Но психиатр на это только печально качал головой. С гормонами-де шутки плохи, на них не очень-то повлияешь, тут уж требуется помощь, и мы поможем вашей жене. Мы идем в ногу со временем. Что оставалось Фредерику? Он только кивал, а сам соображал, где у Карлы записан телефон няни. Со дня на день от дедушки с бабушкой из Франкфурта-на-Майне приедет сын, да и Фелисита не может вечно оставаться в больнице.

Перед уходом он еще раз попросился взглянуть на Фелиситу. Снова сравнивал ее личико с фотографией, которую сделал больше пяти месяцев назад, и прислушивался к себе. Так ничего и не услышав, он решил, что, значит, никаких диссонансов нет. Разумеется, это хороший знак. Тогда он нагнулся к младенцу и осторожно погладил по головке.

– Моя дочка, – произнес он тихонько. – Моя доченька. В следующий раз я просто увезу тебя с собой.

– Никакой ошибки! Ваша подруга просила меня вам позвонить.

Бен с трудом заставил себя внимательно выслушать, что говорит голос в трубке.

– Этого не может быть, – повторил он медленно и отчетливо.

А сам подумал: «Кому же это я в последнее время сумел так насолить?» Получалось, что очень многим. Но ведь никому из них не пришла бы в голову идиотская мысль отомстить.

– Понимаю. Для вас это шок. Но вы не волнуйтесь. Учитывая существующие обстоятельства, она чувствует себя неплохо. Просто ей сейчас нужен рядом близкий человек.

Женщина сделала паузу, давая Бену возможность высказать то, что люди обыкновенно говорят в таком случае: «Разумеется, я немедленно загляну. Буду через пять минут. Скажите ей, чтобы не волновалась».

Но Бен ничего не сказал. Не дождавшись ответа, женщина продолжила сама:

– Лечащий врач хотел бы побеседовать с вами и узнать, была ли у этого случая своя предыстория.

Бен опустил голову на подушку, с которой его поднял телефонный звонок.

– Послушайте! Вы уверены в том, что набрали правильный номер? – спросил он в трубку.

– Бен Эдвардс, – назвала его имя женщина и прочитала вслух номер его мобильного телефона.

– Пожалуйста, мистер Эдвардс. Вы сейчас нужны вашей подруге. В своих данных она указала, что у нее нет родственников… Никого, кроме вас. Мы считаем, что это был призыв о помощи. Она сама набрала девять-девять-девять. Она сказала мне, что вы с ней недавно вместе, но… – Женщина замолчала, не докончив фразы.

– О’кей. – Следующие слова он подбирал очень тщательно. Получилось ненатурально, но тут уж ничего не поделаешь. – У… Э-э-э… Там есть отец. Может быть, вы справитесь насчет него?

Он ненавидел вести сложные телефонные переговоры, когда был не один в комнате.

– Я поспешу, – заверил он ее и закончил разговор.

– Что-нибудь случилось? – Нина, конечно же, проснулась и зажгла лампу на тумбочке.

Надо было выйти с мобильником за дверь. Бен прикинул, что могла слышать Нина и какую историю, соответственно, лучше было для нее сочинить.

– У меня друг попал в больницу, и, по-видимому, они нашли у него только мой номер.

Он сказал это, вставая с постели, чтобы она не видела его лица.

– Мне тоже поехать? И кто же это? – Нина уже откинула одеяло.

Решив, что такое объяснение содержит ответ и на первый вопрос, он подобрал с пола одежду и поспешно ретировался из комнаты. Он мысленно вздохнул с облегчением, увидев, что Нина снова залезла под одеяло.

У Фионы было чудесное контральто. Как правило. При волнении тон поднимался на октаву выше, и ничего чудесного не оставалось в помине. Уже на подходе к приемному покою Бен услышал ее. Он пошел на голос, припомнил сирен, Одиссея и подумал, какие же мужчины дураки; подумал, что Фиона уж точно не Гимеропа, во всяком случае когда орет как сейчас. Скорее уж, Лигейя[5].

Дверь, за которой Фиона объясняла кому-то, почему считает его полным засранцем, была приотворена. Бен без стука вошел, остановился в дверях. Отчасти он застыл на пороге от неожиданности, отчасти потому, что в тесной процедурной уже набилась уйма народу. Молоденькая докторша, немолодая сестричка, привлекательный темноволосый мужчина и высокая худощавая женщина толклись вокруг Фионы. В правую руку у нее была вставлена капельница. Оба запястья перевязаны. Несмотря на явно возбужденное состояние, лицо у нее было белым как мел. Из одежды на ней был только темно-красный, неплотно завязанный махровый халат, который Бен сразу узнал. При виде Бена Фиона умолкла, а мужчина – тот, что был полным засранцем, – уже нацелился вытолкать его за дверь.

– Это мой жених, – объявила Фиона, к которой вернулось ее контральто.

Мужчина посмотрел на Бена с красноречивым выражением, словно говоря: «Примите мои соболезнования». Бен, беспомощно улыбаясь, обвел взглядом всех присутствующих и остановил его на перевязанных запястьях, чтобы не пялиться на распахнутый халат.

«Снова здорово!» – подумал Бен, но не сказал:

– Можете спокойно к ней подойти. – Одна из сестер подвела его к кровати.

Он неохотно сел возле Фионы, которая тотчас же завладела его рукой.

Худенькая женщина оказалась его начальницей – в звании сержанта уголовной полиции. Ее звали Изобель Хэпберн. Она пожала ему руку.

– Сэр, может быть, выйдем на минуточку, – начал было констебль Блэк.

– Кто-то хотел меня убить, – громко и отчетливо произнесла Фиона.

Докторша вышла из комнаты, бормоча себе под нос что-то довольно недружелюбное, и только вовремя бросившаяся за нею сестра помешала ей громко хлопнуть дверью.

– Сэр? – кивнул в сторону двери констебль Блэк.

Бен пожал руку Фионы, чтобы избавиться от вцепившихся в него пальцев.

В коридоре ждала докторша. Она пригласила Бена к себе в кабинет.

На халате у нее было написано: «Д-р Рэндольф». Представляться она не стала.

– На обоих запястьях вскрыты вены. Затем пыталась самостоятельно остановить кровь. Позвонила в службу спасения. Была обнаружена в бессознательном состоянии. Кровопотеря такая, что рекомендуется переливание крови, но она отказывается. В крови чрезвычайно высокое содержание диазепама. Могла и не проснуться. Она наркозависима?

– Ее следует поместить под наблюдение, – объявила доктор Рэндольф. – И лучше всего одновременно начать курс лечения от наркозависимости. Причем он может занять несколько месяцев. План лечения будет согласован с вами.

Доктор Рэндольф умчалась, не попрощавшись. Бен остался в обществе Изобель Хэпберн.

– Это уже не в первый раз, так ведь? – обратилась она к Бену.

Интонация была не сочувственная. Она просто констатировала факт.

– Прислушайтесь к тому, что говорит доктор. Такой… такая передышка пойдет вашей невесте на пользу.

Оба полицейских переглянулись, на их лицах не было удивления.

– Есть у нее родственники, которых следует оповестить? – спросила Хэпберн.

– Отец. Но у меня нет его телефона. Что с ней будут делать дальше? Ее отпустят домой?

Хэпберн предоставила отвечать на этот вопрос констеблю:

– Нас вызвали потому, что она заявила, будто бы ее хотели убить.

– Вы серьезно так думаете? – Он попытался сказать это в нейтральном тоне.

– Вы не могли бы проводить нас в квартиру вашей подруги? – вместо ответа спросила Хэпберн.

Прежде чем Бен успел что-то сказать, зазвонил его мобильник. Нина. Он отключил звонок и выключил телефон. Сержант Хэпберн удивленно приподняла брови.

Для того чтобы попасть в квартиру Фионы на Форт-стрит, даже не понадобился ее ключ. Во всех окнах на втором этаже горел свет, а перед одним из них стояла Фиона и разговаривала по телефону. Но только это никак не могла быть Фиона. Сестра сказала, что ее оставили в больнице, по крайней мере, до следующего обхода. И однако же вон она стоит в своем зеленом коротеньком платьице, и это ее длинные каштановые волосы, ее темная губная помада, в руке прижатый к уху телефон, она глядит на улицу, не обращая никакого внимания на группу из трех человек, остановившуюся на тротуаре.

– Нет, это Мораг, – не дал ей докончить Бен. – Мораг Фрискин. Надеюсь, она.

– Вторая жиличка, с которой они пополам снимают квартиру.

Бен решил промолчать. И сперва убедиться, что в окне действительно показалась Мораг.

Да, это была она. И похоже, нисколько не удивлена тем, что в половине седьмого утра под дверь заявился Бен с двумя полицейскими.

– Я как раз разговаривала по телефону с Фионой, – сказала Мораг, впуская их в дом. – К сожалению, я опоздала. Если бы я знала, что случилось… – Тут она махнула рукой в сторону стоявшего в прихожей ведра. – Я-то думала, тут кто-то насвинячил акварелью.

– Вы мыли полы? Среди ночи? – в изумлении спросил констебль Блэк, пораженный увиденным.

– Но вы ведь все равно найдете следы? В конце концов, я же не пользовалась отбеливателем. Отбеливатель разрушает структуру ДНК, верно? Я видела про это в «CSI»[6].

Упрямо поджав губы, Мораг вызывающе посмотрела на них, переводя взгляд с одного на другого.

– Но дверь я не трогала. – Она указала рукой на входную дверь с выломанным замком.

– Отлично! Уж тут я точно выясню, какой размер обуви носил работник службы спасения. Для расследования это очень ценный факт, – съехидничал Блэк.

По лицу Хэпберн Бен видел, что ее сейчас занимает один вопрос: почему на Мораг экстравагантное платье с глубоким декольте, если она только что занималась мытьем полов? Но она лишь спросила, не заметила ли Мораг ничего необычного, вернувшись домой (нет, не заметила), а Блэк тем временем осматривался, не найдется ли где-нибудь такого местечка, которое Мораг забыла оттереть. Затем Хэпберн внимательно изучила разбитую входную дверь квартиры, осмотрела ванную и спальню Фионы, кухню, общую гостиную, а под конец еще и комнату самой Мораг, выразила благодарность и увела Бена и Блэка на улицу. Единственным, что она забрала с собой из квартиры, был мусорный мешок из ванной. В него Мораг высыпала бритвенные лезвия, очевидно даже не задумавшись, почему окровавленные лезвия оказались на краю ванны.

– Что вдруг нашло на эту Мораг? – спросила Хэпберн, когда они сели в машину. Они решили сначала подкинуть Бена к больнице, возле которой осталась его машина. – Приходит девушка домой, вся квартира в кровище, полная ванна окровавленной воды, покрытой розовыми лепестками, и она тут же, как была в дизайнерском платье, принимается за мытье полов. И почему, черт возьми, она выглядит точь-в-точь как Фиона? Я знаю, что закадычные подружки иногда одеваются как близняшки, но думала, что это проходит еще в пубертатный период.

Хэпберн, сидевшая рядом с водителем, обернулась назад, чтобы видеть его лицо:

Бен прикинул, в каких пределах следует сообщить ей информацию о Фионе. Да и сколько ему самому о ней известно.

Познакомились они на дне рождения Мораг. Его привел туда бывший сослуживец, с которым они были знакомы еще по «Скоттиш индепендент», когда Бен работал там судебным репортером. Они с Маркусом поддерживали отношения, и порой, когда Маркус как редактор отдела культуры получал какое-нибудь не слишком скучное приглашение, он звонил Бену и брал его с собой. К Мораг Маркус был приглашен неофициально, он знал ее по нескольким вернисажам и, похоже, был ею сильно увлечен. Маркус сразу же объяснил, что никак не может явиться туда один: это как-то не клево и слишком уж очевидно. Поэтому Бен, хочешь не хочешь, должен с ним пойти. В общем, все ясно.

Вечеринка происходила в квартире на Форт-стрит в Бротоне[7], где жила Мораг. Бротон. Привилегированная, ручная богема, закупающая свои биопродукты по умеренной цене в «Риал Фудс», а заодно заглядывающая в кафе «Urban Angel»[8], чтобы перекусить не содержащей глютена выпечкой, запивая ее чашечкой биокофе без кофеина, – радости, которые не всякому по карману. Выражаясь не политически, а политкорректно: Бротон – pink triangle[9] города. Звучит страшно гламурно, гораздо гламурнее, чем это выглядит в действительности. Оставив позади многочисленные бары и кафе, расположенные на Бротон-стрит, и свернув за угол, ты попадаешь на какую-нибудь тихую улочку. Импозантные, построенные в георгианском стиле дома Нового города[10] заключают в своих стенах просторные квартиры, зачастую со створчатыми окнами до пола. Подходя к дому, Бен еще с улицы увидел, что вечеринка у Мораг уже началась: за каждым окном видны были лихо отплясывающие пары, а в открытом окне наверху стояла молодая женщина, она курила, пристально глядя Бену прямо в глаза. Хотя ее лицо скрывалось в тени, Бен в этот миг был убежден, что еще никогда не видывал такой красоты, никогда не испытывал такого очарования. Он понимал, что это была мгновенная иллюзия. Он даже не успел хорошенько разглядеть эту женщину. Просто проецировал в сумеречную тень образ своей мечты. И наслаждался невольно охватившим его трепетом. Затем к ней протянулись две руки и, обхватив за талию, увлекли в глубину комнаты. Волшебный миг миновал.

Маркус тоже ее заметил. Он громко задышал, и Бен решил, что это была Мораг. Наверное, и смотрела она не на него, а на Маркуса.

Он почувствовал разочарование, когда через несколько минут перед ним предстала хозяйка. В ней не было ничего завлекательного. Она производила впечатление женщины, которая прикладывает чересчур много стараний, чересчур густо наносит косметику, одевается чересчур сексуально для своей хотя и стройной, но все же не обольстительной фигуры, чересчур брюнетисто красит волосы, так что они вступают в резкий контраст с цветом лица натуральной блондинки. По первому впечатлению Мораг показалась ему какой-то деланой. От Маркуса он знал, что она работает в области киноискусства и даже защитила по этой специальности диссертацию, что она преподает в университете и на ее счету уже есть целый ряд кинопроектов, завоевавших разные награды. Сейчас она готовит что-то к ежегодному эдинбургскому фестивалю Фриндж. Бен подумал, не связана ли ее искусственность с тем, что она сама в душе мечтала стать актрисой и любит менять внешность, примеривая на себя новый образ.

Бену было стыдно за миг очарования, за то, что он поддался иллюзии. И на вечеринке он томился от скуки. Маркус, судя по всему правильно оценивший свои шансы на успех у Мораг, бесследно исчез где-то вместе с нею, а Бен забрел на кухню и был втянут в дискуссию, завязавшуюся между двумя профессиональными фотографами и пожилым господином, владельцем небольшой галереи в Найтбридже. В искусстве Бен ничего не смыслил, но как-то так получилось, что спорщики выбрали его в арбитры, и после пятой кружки пива голова у него уже не так сильно гудела от мудреных экскурсов его новых приятелей в область иконологии, как это было на первых порах. Отчасти ему мешало то, что он раньше знать ничего не знал об Эрвине Панофском[11]. Услышав об этом, фотографы и галерист сочли своим долгом подробно просветить его. Это их объединило, и в результате они задумались о совместной выставке. «Миссия исполнена», – подумал Бен, отправился на поиски ванной и увидел, что ему придется дожидаться своей очереди.

Он подумал было снова пойти на кухню, чтобы разжиться еще одной банкой пива, но фотографы и галерист расположились как раз перед холодильником, и он остался ждать, уставясь себе под ноги, потом пялясь на лепнину на потолке, спрашивая себя, где там Маркус и Мораг – поди, занимаются сексом в какой-нибудь спальне, – как вдруг дверь ванной отворилась и он увидел перед собой ту женщину, которая курила в окне. На первый взгляд она была очень похожа на Мораг. Но все, что в Мораг вызывало раздражение, у нее смотрелось естественно. Он понял: эта женщина – оригинал, а Мораг ее фальсификат.

Наверное, он долго на нее пялился. Она улыбнулась, не зазывной, не обольстительной – скорее, усталой улыбкой.

– Бен, – сказал он, и чувство, испытанное в тот миг, когда он поддался иллюзии, нахлынуло с прежней силой.

– Ах, так ты, значит, явился сюда незваным гостем?

– Беседует с Мораг, – сказал он первое, что придумалось.

– Значит, он сейчас с ней трахается. Она мне все уши о нем прожужжала, целую неделю не давала покоя.

Что-то в ней изменилось, он не мог сказать что. Вряд ли она завидует Мораг, раз та подражает подруге. Интересно знать почему. Чтобы выяснить это, надо бы побольше узнать о Фионе. Он и сам этого хотел. Ему хотелось, чтобы тот волшебный миг с нею повторился. Хотя очарованность, вероятно, была только с одной стороны.

– А ванная освободилась, – сказала Фиона и посторонилась, пропуская его.

Он почувствовал, как их руки соприкоснулись, когда он проходил мимо. И, зайдя в ванную, ощутил на коже словно бы ожог.

Не надо было столько пить. Хотя, вообще-то, пять кружек пива обыкновенно не приводили его в состояние несомненного умственного помрачения. Но рука по-прежнему горела. Он подставил ее под струю холодной воды – жжение не проходило. Может, эти ребята ему что-то подсыпали в пиво. От такого сборища киношников и артистических натур никогда не знаешь, чего ждать… И Фиона тоже, должно быть, из таковских… Может, и она не настоящая… Тоже одна иллюзия… Бен встряхнулся, зажмурил глаза, чтобы собраться с мыслями. Ничего не получалось. Кто-то точно подсыпал ему что-то в пиво, иначе с чего бы!

Когда он выходил из ванной, рука горела уже до самого плеча. Пора уходить. Маркус его не хватится. Фотографы тоже. Эти вовсю обнимались в гардеробе, а галерист исподтишка за ними подсматривал, делая вид, что занят беседой с дамой лет сорока анорексической комплекции. Пока Бен был в ванной, музыка сменилась, вместо «Sonic Youth»[12] теперь звучали «Einstьrzende Neubauten»[13]. Он поискал глазами Фиону, но ее нигде не было видно. Он сходил за пивом, выпил его с излишней поспешностью, и с последним глотком – кто только, черт бы его побрал, подбирал эту музыку? – закончилось «Feurio»[14] и вместо него зазвучала мелодия «Get me away from here. I’m dying» группы «Белль и Себастьян»[15]. «Ну, уж до этого дело еще не дошло», – подумал Бен. Но воспринял песню как намек, что пора уходить.

Было три часа утра. Он не захотел тратиться на такси, а ключа от машины Маркуса у него не было, вдобавок он явно перебрал с выпивкой. Ничего, можно добраться до дому пешком. Стояла теплая весенняя погода, воздух был приятный, и если быстрым шагом, то на дорогу до Даддингстона[16] уйдет меньше часа. Прогуляться ему сейчас даже полезно. Надо проветриться, изгнать образ Фионы и подумать, как могло случиться, что увиденный в окне силуэт курящей, говорящей по телефону женщины так вскружил ему голову. Сама женщина тут, скорее всего, ни при чем. Наверняка дело в каких-то наркотиках. Может быть, Маркус ему и подсунул. Надо будет его спросить.

Бен недалеко ушел. Не успел он еще дойти до улицы Пикарди-плейс, как вдруг кто-то коснулся его плеча.

– Кто-то поставил песню «Get me away from here. I’m dying», – засмеялся Бен.

– Да уж. Вечеринки Мораг иногда здорово напрягают. А теперь ты куда?

Бен не ответил. Он заглянул ей в глаза, почему-то они показались ему печальными – печальными, и бездонными, и полными тайны, и он спросил:

Отвечая на вопрос Изобель Хэпберн, он рассказал только про шумные вечеринки по тому или иному случаю и спонтанные сборища, которые часто кончались тем, что кто-то наляпает киношной крови или изукрасит мебель акварельными красками. Он рассказал о фильмах, которые снимала Мораг, и о художниках, с которыми дружила Фиона, и в немногих словах сумел представить все так, чтобы сержант Хэпберн поняла: при таких безумствах в жизни ничему удивляться не приходится.

Даже тому, что она выдавала Бена за своего жениха.

– Вы поговорите с нею еще раз? – спросил констебль Блэк, паркуясь рядом с машиной Бена.

– Ей бы надо спокойно отдохнуть несколько дней, – высказала свое мнение Хэпберн.

Бен подождал, когда Блэк выпустит его, открыв заднюю дверцу.

– Вряд ли она меня послушает, если я начну ее уговаривать, – сказал он, вылезая из машины.

Бен постоял возле своей машины, выжидая, пока полицейские уедут. Затем направился к главному входу.

Берлин. Ноябрь 1978 года

– Моего ребенка похитили, – повторила Карла, когда ее наконец пустили к служащему уголовного розыска.

Его звали Кёлер, и для работника уголовного розыска он был, на ее взгляд, очень уж молод, но напускал на себя подчеркнутую важность.

– Здесь сказано, – заговорил он, тыча пальцем в формуляр, который ей дали заполнить, – что дочь у вас пропала два месяца тому назад. Почему вы приходите только сейчас?

Сделав рот гузкой, чиновник скосил глаза в сторону сослуживца, с которым они делили захламленный, до отказа набитый мебелью и папками, кабинет.

Нетрудно было догадаться, какие мысли это вызвало у служащего криминальной полиции Кёлера: «И кто же это из сослуживцев решил так надо мной подшутить?» Или второй вариант: «И почему именно на меня сваливаются все сумасшедшие?»

Ладно, сейчас она объяснит ему все по порядку, как выстроила это в уме за прошедшие недели.

– Выслушайте меня. В сентябре мне пришлось лечь в больницу по поводу опоясывающего лишая. Моей дочке Фелисите было тогда шесть месяцев, нельзя было, чтобы она заразилась. Поэтому ее положили в другую палату. Неделю с лишним я была очень ослаблена после болезни и не виделась с ней. Когда мне стало лучше, медицинская сестра принесла мне ребенка того же возраста, что моя дочь, и заявила, что это Фелисита. Но это была не Фелисита. А так как мой муж не мог подтвердить, что это чужой ребенок, мне не поверили и отправили на психиатрическое отделение с диагнозом постнатальной депрессии. Вчера меня отпустили домой. Вернувшись, я увидела в доме этого чужого ребенка, которого выдают за Фелиситу. За ребенком ухаживает няня, а я уже просто не знаю, что мне делать. – Она с облегчением вздохнула, довольная, что сумела выдержать спокойный, деловитый тон. Во всяком случае, до того момента, когда все-таки не удержалась и добавила: – Мой муж идиот. Ведь если

я говорю – это не мой ребенок, значит так и есть, он не мой, верно?

– Так ваш муж утверждает, что этот ребенок – его дочь? – осторожно спросил он и снова покосился на сослуживца.

– Господи! Он же не видел ее четыре месяца. А по правде сказать, и раньше-то не проявлял к ней большого интереса. Это не значит, что он ее не любит. К сожалению, люди становятся ему интересны только тогда, когда с ними можно о чем-то говорить. – Карла тревожно всматривалась в Кёлера, чтобы понять его реакцию, пыталась заглянуть в глаза, надеясь прочесть в них, что он думает, но он сидел, опустив голову. – Мне, кажется, так ведут себя многие мужчины. Вдобавок он очень занят работой.

Чиновник опять задумчиво поджал губы и сказал, отводя от нее взгляд:

– Так вы говорите, что ваш муж не годится в свидетели, чтобы установить личность вашей… и его дочери?

Она помахала рукой, разгоняя дым, который вдруг потянулся от стола второго обитателя кабинета. Могло показаться, что она отмахивается от вопроса, заданного Кёлером.

– Послушайте, я и сама понимаю, как это звучит со стороны.

Кёлер принялся листать дело, которое лежало у него на столе. Он явно пытался выиграть время.

«Пока он еще не знает, кто я такая, – подумала Карла. – Пока я еще могу перетянуть его на свою сторону, если только сумею убедить. Но рано или поздно он все равно это узнает. Так уж лучше с самого начала быть честной и откровенной».

И она рассказала, как напала на врача и по постановлению прокуратуры была отправлена в психиатрическую лечебницу. Она хотела воспротивиться, но тогда бы она попала под суд за нанесение телесных повреждений. Сейчас она задним числом понимала, что лучше уж выбрала бы тогда судимость. Если бы ее не уговорил Фредерик!

«Проще все-таки отвечать людям, что ты в больнице! – убеждал он. – Подумай только, каково будет, если кто-то узнает, что Карла Арним, урожденная Маннгеймер, находится в предварительном заключении? Люди начнут задавать вопросы за что, все выплывет наружу, ты погубишь репутацию и лишишься работы! Ты поставишь под угрозу все, чего достигли твои родители и предшествующее поколение. А что я скажу нашему сыну?»

Тогда это казалось правильным. А теперь она должна была говорить чиновнику: «Знаете, официально я сумасшедшая, но я прошу вас поверить тому, что я вам рассказываю».

Этот Кёлер был еще слишком молод и не успел задубеть, только поэтому он ее сразу не выгнал. Он выслушал ее до конца, пообещал заняться этим случаем – причем оба понимали, что это ложь, – и сам проводил ее к выходу. На прощание он пожал ей руку.

– Все будет хорошо, госпожа Арним, – сказал он. – У моей жены тоже проблемы с сыном.

– Он инвалид от рождения, и она винит себя. Все время думает, в чем она допустила ошибку во время беременности. И я тоже себя упрекаю и думаю, в чем я мог быть виноват. Она уже не раз говорила мне: «Лучше бы я его не рожала». Говорят, что многие родители испытывают подобные трудности, потому что не могут принять своих детей такими, какие они есть. Причины бывают самые разные, но родители сами себе не отдают в них отчета.

– А что… что с вашим сыном? – спросила Карла, чувствуя, как в ней поднимается злость.

– Я очень сочувствую вам, но какое, скажите, пожалуйста, это имеет отношение ко мне? Моя дочь здорова, и она была желанным ребенком. – Карла с трудом сдерживалась, чтобы говорить ровным голосом.

Он повернулся и отправился к себе наверх. Она хотела остановить его, сказать что-то хорошее на прощание, ведь этот человек просто старался ее не обидеть. Но подходящих слов так и не нашлось.

Карла пошла в направлении Мальтезерштрассе, пока ей не попалось такси: муж не разрешал ей водить машину. Из-за антидепрессантов, которые ей были прописаны. Она их, правда, не принимала и каждый вечер спускала таблетки в унитаз. В клинике от лекарств нельзя было так просто отделаться. Сестра мало того что стояла над душой, а еще и заставляла открыть рот, проверяя, действительно ли больная проглотила таблетки. Но дома Карла бросила их принимать. Она знала, что никакой депрессии у нее нет. Постнатальная депрессия – какая чушь! Единственное, от чего она страдала, была уверенность, что у нее пропала дочка, и это чувство ее убивало. Полиция ей тоже не поможет, в этом она уже убедилась. Что же теперь делать?

Водитель остановил машину перед виллой на улице Им-Доль. Карла сидела и смотрела на здание, при виде которого у нее больше не было чувства: вот я и дома. Она подумала: хорошо бы, водитель нажал на газ и поехал дальше, забыв о пассажире на заднем сиденье.

– Енто будет, дама, ровнехонько шестнадцать марок и пеесят пфеннигов, – сказал водитель на простецком берлинском диалекте.

– Давайте еще немного покатаемся. Просто сделаем круг, – сказала Карла.

Шофер расхохотался. Не принял ее слова всерьез. Да и кто теперь к ней серьезно относится! Карла дала ему двадцать марок.

Машина давно скрылась за поворотом на Подбильскиалле, а она все еще стояла, глядя на дом, и никак не могла себя заставить вынуть из сумочки ключ или сделать хотя бы шаг в сторону подъезда.

Дома ее ждал чужой ребенок. Она подняла взгляд к окошку комнаты, когда-то подготовленной для Фелиситы. Карла спрашивала себя, как ей называть этого чужого ребенка. Все называли его Фелиситой. А у Карлы не было для него имени, она не знала и знать его не хотела. Она не могла называть девочку Фелиситой. Если она так сделает, это будет означать, что она отказалась от своей дочки. Но назвать ее другим именем тоже не могла из страха, что одним этим установит с ребенком душевную связь. А разве это не предательство по отношению к Фелисите?

– Пойдем в дом, – произнес рядом с ней Фредерик.

Она испугалась и отпрянула от него, но затем позволила взять себя под руку.

Со второго этажа послышались шаги новой няньки. Салли была родом из Шотландии. У Фредерика-младшего няня была американка, но она уволилась еще до рождения Фелиситы, потому что собралась выходить замуж. Теперь Салли боролась с американским акцентом мальчика и старательно учила его английскому произношению, но иногда сама переходила на шотландский диалект, над которым до слез потешался Фредерик. Сейчас Салли и Фредерик-младший оба заливались смехом, потому что Салли опять назвала его «wee lad», то есть маленьким мальчуганом. Кроме них двоих, никто в доме давно не смеялся.

– С Нового года мне опять предстоит выступать, – сказал Фредерик.

Карла сняла пальто, шарф и перчатки и повернулась к двери, ведущей в библиотеку.

– Разве ты не поднимешься наверх поздороваться? – напомнил Фредерик.

Карла почувствовала, как из нее испаряются последние остатки энергии.

– Что ты думаешь насчет Фелиситы? – насилу выдавила она.

– Я ее люблю, – бросил он с такой досадой, словно говорил это уже сотни раз. Возможно, так оно и было. – Ну так что? Пойдешь наверх?

– Мне надо поработать, – ответила она, и это было правдой.

У нее появились кое-какие новые идеи, планы. Надо было сделать несколько телефонных звонков. Писать письма. Вести подготовку к аукционам. И еще больше, чем работа, ее время занимали поиски дочери.

– Никто не ждет от тебя, чтобы ты уже снова впрягалась в работу, – беспомощно произнес Фредерик. – Джереми вполне справится со всеми делами. Никто не ждет, что ты будешь ими заниматься.

— Я жду, – сказала она и скрылась за дверью.

Родители Карлы, Даниэль и Рина Маннгеймер, приобрели эту виллу на Им-Доле двадцать лет назад и все капитально отремонтировали. В превосходном здании конца девятнадцатого века было почти шестьсот квадратных метров полезной площади, и Маннгеймеры сумели найти им применение. Здесь имелись жилье для прислуги, вместительные, отдельно расположенные гостевые апартаменты, огромная библиотека, зимний сад, салон для больших приемов и празднеств, просторная кухня, два винных погреба – отдельно для белых вин и для красных. При каждой спальне была гардеробная и, конечно же, ванная комната.

Еще во время пребывания в США они скупили несколько художественных коллекций, затем выгодно продали их и после возвращения в Германию открыли сперва художественную галерею, а вскоре и аукционный дом. «Спекулянты, нажившиеся на войне, – осуждали их люди. – Типично по-еврейски». «Уж они-то всегда сумеют соблюсти свою выгоду», – шептались у них за спиной. Но Маннгеймеры очень многим оказали поддержку и помогли добиться успеха. Европейские и американские художники по их приглашению стали приезжать в Берлин, в прессе появлялись похвальные отзывы, а их аукционы получили международный отклик.

Карла, как единственный ребенок, унаследовала все имущество. Унаследовала она от отца и художественное чутье. А от матери – деловую хватку. Отец и мать умерли шесть лет назад. Сначала мать. Катаясь на коньках, она провалилась под лед озера Ванзее, и от холода у нее остановилось сердце. Муж не прожил после нее и полугода. Чувство вины и одиночество превратили его в алкоголика. Его останки собирали по кусочкам на перегоне между станциями метро «Оскар-Хелене-Хайм» и «Онкель-Томс-Хютте».

Карла не ожидала, что родители уйдут так рано, не дожив и до шестидесяти лет, однако возглавила предприятие, будучи уже подготовленной к новым обязанностям, так как с самого начала принимала участие в работе родителей и любила ее, ни о чем другом не помышляя. У нее был помощник Джереми Бартрем, молодой англичанин, специалист по истории искусства, получивший образование в Лондоне, где он после защиты диссертации работал у довольно известного художника, с которым и приехал однажды в Берлин. Вскоре Даниэль Маннгеймер поручил ему руководство галереей. Отец Карлы доверял своему помощнику. Он сразу отметил безошибочный художественный вкус молодого человека и чуткость, которую тот проявлял в общении с клиентами. Джереми был уже знаком с особенностями аукционного дела и стал для Карлы незаменимым.

Карла была полностью сосредоточена на искусстве. Ей казалось, что художники, чужие люди, лучше выражают ее эмоциональный мир, чем это могла бы сделать она сама. Словами это невозможно было высказать. Вот и сейчас, под впечатлением того ежедневного кошмара, в котором она жила и которого еще не успела до конца осознать, она позволила себе отвлечься на картины. Она долго рылась в памяти в поисках того, что отражало бы ее нынешние чувства. Взгляд упал на каталог, который брал почитать Джереми, а сейчас вернул, оставив у нее на столе. Это был каталог билефельдской выставки Макса Клингера

[17]

1976 года. Она ее сама не видела, так как не любила летать в Западную Германию и выезжать из Берлина. Тогда она бегло пролистала этот каталог, решив, что внимательно просмотрит его, когда будет время. До сих пор свободной минуты все не выдавалось. Беременность, рождение второго ребенка… Сейчас, перелистывая страницы, она чувствовала, что в нем что-то найдется, и задержалась на «Гибели» из серии графических работ «Одна жизнь».

Последний глоток воздуха, в последний раз вынырнув на поверхность! Только вода, и небо, и отчаяние. Да, вот так, а не иначе. Это то, что она чувствует.

Каталог она оставила раскрытым на этой странице, схватила телефонную трубку и набрала номер, найденный по справочнику. Когда на том конце провода взяли трубку, она назвала свое имя. Последовала короткая пауза. По-видимому, от растерянности. Карла и не ожидала чего-то особенного, но все-таки была немного разочарована. Она продолжила разговор:

Это помогло завязать разговор на тему денег. Но после первых же минут его пришлось прервать из-за того, что в дверь настойчиво постучала Салли, хотя ей и было сказано не беспокоить Карлу.

Карла вздрогнула от пронзительного высокого голоса.

– Не называйте ее Фелиситой. Она не Фелисита.

Салли отвела глаза в сторону, затем снова взглянула Карле в лицо:

– По поводу вашего ребенка. С девочкой что-то не так.

– Я это знаю. Я твержу об этом вот уже два месяца.

– Это не моего ума дело. Но мне сдается, ребенок болен.

– Вызовите доктора. – С этими словами она отвернулась от няньки и продолжила рассматривать каталог.

Но Салли не уходила и упрямо стояла в дверях:

– Нет, миссис Арним. Вы должны посмотреть сами. Я такого еще никогда не видела.

«Ты и вообще мало чего повидала в жизни, кроме своей деревеньки в шотландских горах да овечьих стад», – подумала Карла и тотчас же упрекнула себя за такую мысль. В конце концов, Салли получила хорошее образование в Южной Англии и потом поработала в Лондоне. Но Карла сердилась на Салли, так как сразу разгадала шитую белыми нитками хитрость девушки, добивавшейся, чтобы у Карлы установилась эмоциональная связь с чужим ребенком. Она ответила:

– Вызовите врача, тот скажет, что надо делать. Я работаю, и мне некогда.

– Я наблюдаю за девочкой уже два месяца. Она изменилась.

– Дети вообще растут. Разумеется, они меняются.

Карла положила руки ладонями на колени, сосредоточилась на контакте ступней с полом, прислушалась к своему дыханию, как ее учили на сеансах психотерапии.

– Но она меняется в другом смысле. Она не растет, и вид у нее какой-то чудной. И волосы выпадают, и с кожей что-то не так.

– Уже два месяца? И вы только сейчас вдруг заметили?

– Это происходило медленно. Меня это встревожило.

– Странный момент вы выбрали, чтобы встревожиться. Я же с самого начала сказала – эта девочка не моя дочь, она совсем иначе выглядит, может быть, и чудно. Скажите, пожалуйста, чего вы от меня хотите?

– Ну уж нет! Даже не думайте! Вызывайте врача, и точка.

Салли что-то сказала, Карла не расслышала что. Девушка резко повернулась и ушла, не закрыв за собой дверь, так что Карле пришлось встать и самой ее закрыть. Когда она вновь села за стол, то увидела, что страница перевернулась от сквозняка. Перед ней был графический лист с изображением женщины в белом балахоне, отбивающейся от обступивших ее безобразных существ, которые старались сбросить ее в сточный канал. Они пихали ее руками, прогоняли метлами. Чем эта женщина заслужила кончину в вонючих помоях? Должно быть, она была проституткой… Или станет ею. Карла стала вглядываться в страшные рожи. Бесы, призраки, старухи? Чем дольше она глядела, тем больше фигур, желающих скинуть женщину, проступало из тьмы. Они склабились, хохотали. Женщина же в полуобморочном состоянии заслонялась локтем, приложив одну руку ко лбу. Другая рука скрывалась у нее за спиной, в темноте. Она еще пыталась защищаться, а может быть, уже отказалась от сопротивления. Может быть, сзади ее держал кто-то из ухмыляющихся недругов. Посмотрев на рисунок еще некоторое время, Карла заметила, что рожи существ постепенно очеловечиваются, а лицо женщины превращается в маску.

Неужели она увидела в этой женщине себя? Что у них общего? О, очень просто: их обеих не должно быть. Не хромает ли сравнение? Несомненно, хромает. И все же эту картину Карла прочувствовала гораздо сильнее, чем «Гибель». Она оторвала взгляд от рисунка и прочитала название: «На помойку!»

Искусство в жизни Карлы всегда имело программное значение.

Берлин, Вена. Март 1979 года

Салли накрыла на стол в салоне. Умница Салли. На десять персон. Фредерик пересчитал: он с Карлой. Фредерик-младший и малышка Фелисита. Его родители, Салли, Петер и Мириам, бывшие свидетелями на его свадьбе. С Петером они вместе учились на одном курсе. Теперь Петер – главный дирижер в Граце, его жена-певица – сопрано того же оперного театра. Получается, один прибор лишний.

Салли объяснила, что его жена пригласила подругу. Но этого не может быть. Ему же об этом ничего не известно. И вообще, какая такая подруга? Вся жизнь Карлы – это ее работа, у нее множество деловых связей, постоянно появляются новые знакомые, и она коллекционирует новые адреса, как другие коллекционируют почтовые марки, ссылаясь при этом на то, что никогда нельзя заранее знать, зачем они могут пригодиться. В этом не было ничего пренебрежительного или высокомерного, она действительно хорошо относилась к тем, с кем ей приходилось иметь дело. Она не легко сближалась с людьми, зато великолепно умела поддерживать светские и деловые отношения. Нет такой темы, по которой среди ее знакомых не нашлось бы по крайней мере одного консультанта. Но чтобы подруга?!

Наверное, Салли просто ошиблась. Кого бы там ни пригласила Карла, вряд ли эту гостью можно назвать подругой. Он попытался представить себе щебечущую и хихикающую Карлу, прогуливающуюся по Курфюрстендамм в обществе другой женщины, разглядывающую витрины, заходящую с подругой в кафе «Меринг». Представить ее часами висящей на телефоне за обсуждением каких-то пустяков. Ну и прочее в этом роде, чем обыкновенно занимаются подружки. Когда появился Фредерик-младший, Карла не стала заводить дружбу с другими женщинами. Хотя это была ее первая беременность, первый младенец, она не стремилась знакомиться с другими мамашами, у которых были дети его возраста, чтобы обмениваться с ними опытом. Так что же это за подруга?

Никакой Эллы он не знал. Как и многих из тех, с кем имела дело его жена. Хотя, может быть, и знал, да запамятовал. С ним это часто бывало. Карла в таких случаях улыбалась, шепотом называла на ухо имя и пожимала руку со словами: «В следующий раз мы всех запишем нотными знаками и возле каждого обозначим соответствующий инструмент». Она думала, что это шутка, но он знал, что так он бы запомнил людей. Ему достаточно было одной репетиции, чтобы запомнить все лица в оркестре в сочетании с инструментами, на которых играл тот или иной музыкант.

На этот раз Карла не улыбнулась и не напомнила ему, откуда он должен знать эту Эллу. Она давно не улыбалась, уже полгода, но это понемногу пройдет, сказал психиатр: тут все решает время.

Фредерик был рад, что постоянно бывает в разъездах. Благодаря этому ему иногда на несколько дней удавалось забыть, как изменилась Карла. О дочке он вспоминал редко. Поэтому он не испытывал чувства вины; то же было, когда появился Фредерик-младший. К младенцам он не знал, как подойти. Он с нетерпением ждал того времени, когда Фелисита научится говорить. Мечтал, как начнет учить ее игре на каком-нибудь инструменте. У Фредерика-младшего, к сожалению, не было интереса к музыке, он до самозабвения увлекался возней со всякой техникой, все время что-то мастерил и экспериментировал; может быть, музыкальность проявится у него позже, может, у мальчиков вообще так и должно быть. О себе Фредерик уже и не помнил, чем он занимался в этом возрасте. Само собой, играл на рояле. А еще чем? Наверняка он тоже время от времени что-нибудь там мастерил, только это забылось. Да и Фредерику-младшему не обязательно становиться музыкантом. Вообще, даже лучше, если он займется чем-то другим, решил Фредерик. Впервые с тех пор, как сын появился на свет, Фредерик посмотрел на его будущее с такой позиции. Действительно, так даже лучше, а то его постоянно будут сравнивать с отцом. Сам удивляясь, как легко ему вдруг стало на душе, Фредерик отправился посмотреть, что делает сын. Он нашел мальчика в его комнате, где тот деловито возился с моделью железной дороги. Фредерик улыбнулся, глядя на сына, подсел к нему на пару минут и послушал, как увлеченно ребенок болтал про игрушечный ландшафт с миниатюрными горками, озерами, крестьянскими усадьбами, коровками и овечками. Затем он пошел в свою комнату, сел за рояль, но играть не стал – вот-вот должны были прийти гости.

Фредерик-младший. Славный мальчонка. В разъездах Фредерик порой скучал по сыну, по Фелисите пока нет. Скоро, наверное, начнет скучать и по ней. А там, долго ли, коротко ли, Карла тоже начнет улыбаться, как прежде, и нынешнему наваждению придет конец. Главное – время, сказал психиатр. Время поможет.

Спустя несколько минут он уже встречал Петера и Мириам. Они пришли первыми. Его родители позвонили из гостиницы. Они всегда останавливались в гостинице, говорили, что на вилле родителей Карлы им как-то не по себе в обширных покоях гостевых комнат, где места больше, чем во всем их франкфуртском жилище. Они по-прежнему говорили «вилла родителей Карлы» и никогда – «вилла Карлы» или «ваш дом». Ему снова вспомнилась эта Элла, но лишь мельком. Петер как раз рассказывал о своем новогоднем концерте, запланированном на начало следующей декады: конечно же, он хотел, чтобы у него выступил Фредерик, и Фредерик сходил за своим деловым календарем, чтобы вписать в него это предложение – карандашиком и под вопросительным знаком. Дружба дружбой, но все это необходимо предварительно обсудить со своим агентом и с фирмой звукозаписи. Он вежливо поинтересовался у Мириам, как обстоят дела с ее ролями. Бедняжка все еще надеется, что однажды ей дадут спеть «Лючию ди Ламмермур», а муж все никак не скажет ей, что не одобряет эту идею. Вероятно, он каждый сезон отговаривается тем, что директор театра не любит Доницетти. И о чем только думает Мириам, маленькая толстушка, воображая себя Лючией! Но Фредерик, разумеется, ей ничего не сказал, только незаметно обменялся взглядом с Петером, когда Мириам встала, чтобы помочь Салли подать кофе и пирожные.

Через полчаса пришли его родители. Салли привела в салон Фредерика-младшего и принесла Фелиситу. Все вежливо повосхищались малышкой и отдали детям подарки. Не хватало только Карлы. Карлы и этой Эллы. Его спросили, где же Карла. Он переадресовал вопрос к Салли. Та только пожала плечами и ткнула указательным пальцем наверх, что, очевидно, означало: она все еще наверху. В какой-то момент он попросил Салли проведать Карлу, но тут же забыл, что уже посылал ее, так как был в это время занят разговором с родителями. Затем его поймал за рукав Петер и отвел в сторонку.

Фредерик подумал, что он говорит о Карле, но тот спрашивал про Фелиситу.

– Я не особенно разбираюсь в детях, – сказал Петер. – Но у нее что-то нездоровый вид, может быть, она…

Он не докончил фразу, и та повисла в воздухе. Повисло то невысказанное, что Фредерик все время старательно отгонял от себя. Наверное, Петер хотел сказать «отстает в развитии», «инвалид».

Салли постоянно заговаривала с ним на эту тему, когда он бывал в Берлине – «бывал дома», поправил он сам себя в который уже раз. Доктор решил, что у малышки дистрофические явления, и прописал ей особое питание, но улучшение никак не наступало. Дети умирают, когда не чувствуют материнской любви, утверждала Салли.

– Ей немного нездоровится, но врач за ней наблюдает, так что не тревожься, мы обо всем позаботились.

О состоянии Карлы – никому ни слова. Даже родителям, даже лучшим друзьям. Они договорились, что она сегодня возьмет себя в руки. Она справится, в обществе она всегда умела держать себя в руках, и он на нее рассчитывает.

Немного спустя ему представили Эллу. К собравшемуся обществу присоединилась Карла, с ней вошла высокая стройная женщина. Сама Карла была довольно высокого роста, Фредерику нравились высокие женщины, но эта Элла была выше Карлы на пять сантиметров, несмотря на то что носила низкие каблуки. Судя по тому, как она была одета, Элла не принадлежала ни к числу деловых партнеров, ни к обычному кругу знакомых Карлы. Ее образ больше отвечал сложившемуся у Фредерика представлению о художниках, которые хотя и играли в бизнесе Карлы большую роль, однако занимали в нем, скорее, второстепенное место. Ибо кому из них быть знаменитым, а кому нет и кто будет приносить деньги, а кому не стоит уделять излишнего внимания, это решали между собой такие люди, как Карла.

Для него оставалось необъяснимым, что тут делает эта художница, по какой причине она будто бы ходит у Карлы в подругах и почему он ее ни разу в жизни не видел. Он испугался, всерьез испугался, что Карла окончательно повредилась рассудком. Затеяла что-то, чем осрамит себя и его.

Два часа спустя его отпустило напряжение, он совершенно успокоился и даже пришел в хорошее настроение. Эта Элла была сущий ангел. Как выяснилось, она – известный фотограф, он ее не знал, но это ничего не значило. Карла не произнесла ни слова, да этого и не требовалось, так как Элла без труда занимала всю компанию. С его родителями поговорила об их родном городе Франкфурте-на-Майне. Петера и Мириам расспросила про их музыкальное прошлое. Карлу улестила так, что та согласилась задуть свечу на именинном торте Фелиситы. Один только Фредерик знал, какого усилия это стоило Карле. Фредерик-младший тоже смеялся и шутил с новой гостьей, не смущаясь спрашивал ее, почему у нее такие большущие и красные руки, и она без смущения отвечала на его вопросы. А сейчас она фотографировала присутствующих с той же непринужденностью, с какой вела светские беседы. Никто перед ней не стеснялся, никто не отказывался сниматься. Фредерик видел, как Мириам отвела ее в сторонку и упрашивала об отдельном фотосеансе. По-видимому, переговоры шли труднее, чем ожидалось, так как в следующую минуту Мириам схватила под руку мужа и потащила его к Элле. Фредерик понял, что она оказалась дорогим фотографом. Проходя мимо Петера, он как бы нечаянно задел его плечом и шепнул на ухо: «Лючия ди Ламмермур». Петер тотчас же с готовностью согласился выложить ради жены сколько угодно денег на фотографии. Фредерик скрыл улыбку и направился к Карле, которая, сидя с Фредериком-младшим на диване, беседовала со свекровью.

Он обнял жену за плечи и поцеловал в щечку. Карла наконец-то улыбнулась, и он был бесконечно благодарен этой Элле. Может быть, она повлияет на Карлу, чтобы та перестала ходить по соседям, расспрашивая всех без разбору, могут ли они с уверенностью сказать, что Флисс – ее дочка. Все звали девочку Флисс, потому что Карла не желала, чтобы ее называли Фелиситой. Может быть, эта женщина добьется, чтобы Карла перестала штурмовать больницу, требуя, чтобы ей отдали «родную» дочь. Может быть, все-таки она вернет Карлу к нормальной жизни. Это было бы и вовсе замечательно.

Две недели спустя он случайно встретился со своим приятелем Петером в венском аэропорту. На следующий же день после дня рождения Фелиситы Петер устроил для своей жены фотосъемку у Эллы, фотографии получились необыкновенного качества. Петер пообещал при первой же возможности показать их Фредерику и сказал, что Элла просто гений, и даже признался: «Я заново влюбился в свою жену». Затем посмотрел на Фредерика серьезным и несколько смущенным взглядом и спросил, как Фредерик себя чувствует при том, что на него свалилось.

В первую секунду Фредерик, конечно, подумал, что Элла разболтала его жене о проблемах Карлы. После праздника он, естественно, решил, что Элла пришла на день рождения только для того, чтобы отвлечь внимание от Карлы. Чтобы снять с Карлы часть обязанностей хозяйки. Так могло быть только в том случае, если Карла посвятила Эллу в свою историю. Но из дальнейших слов Петера выяснилось, что Элла не выдавала чужих секретов. Дело было в Мириам. Оставшись ненадолго одна в студии Эллы, она перебирала брошенные на столе фотографии и наткнулась на снятые крупным планом или увеличенные фотографии Фелиситы. Мириам не разбиралась, в какой они выполнены технике. Зато Мириам, всегда мечтавшая о детях, но лишенная возможности родить ребенка, поняла другое: с Фелиситой что-то неладно. У здорового ребенка бывает совсем не такой вид. Зачем были сделаны эти большие снимки, не могли себе объяснить ни Петер, ни Фредерик.

Фредерик отбросил маску. Он был рад наконец-то поговорить с кем-то откровенно. Да, девочка, похоже, не очень здорова. У Карлы, признался он другу, большие проблемы, она сердцем не принимает ребенка. Врачи говорят о какой-то затяжной депрессии, вызванной беременностью, и, может быть, ребенок чувствует, что мать его отвергает. Младенцы же, вероятно, чувствуют больше, чем нам кажется? Петер немного помолчал, затем быстро кивнул и похлопал товарища по плечу.

– Нужно время, – сказал Фредерик. – Конечно же, со временем все уладится.

Петер тоже быстро кивнул. Ясное дело, нужно время. Со временем разрешаются все проблемы.

Сев на парижский рейс, Фредерик снова пришел в прекрасное расположение духа и в ответ на просьбу пассажира бизнес-класса дал тому автограф.

Бен сердито помотал головой. Она лежала, закрывшись одеялом до самого подбородка.

– Я уверен, что скоро ты сама все вспомнишь, – увильнул он от ответа.

– Я и так знаю, что ничего такого не делала, – огрызнулась она.

– Почему ты тут сказала, что у тебя нет родных?

Под одеялом что-то шевельнулось, как будто она пожала плечами. О’кей. Значит, из-за денег. Фионе было уже за тридцать, а она все еще брала деньги у отца, который ее материально поддерживал. Правда, она работала в художественной галерее, но всего лишь в должности ассистентки с низкой оплатой, хотя понимала, что давно переросла эту работу. Отец переводил ей ежемесячно немалую сумму, которая должна была помочь ей преодолеть чувство неудовлетворенности и послужить временным подспорьем, пока она не найдет место, соответствующее ее квалификации. Примерно раз в месяц между ними происходили стычки с громом и молнией, потому что отец грозился прекратить выплаты, если она не представит ему доказательства того, что хотя бы пытается найти работу, где больше платят. Она утверждала, что вовсю старается, что было неправдой; во всяком случае, это было не то, чего ожидал от нее отец.

Она помотала головой и еще выше подтянула одеяло, закрыв им почти все лицо.

– Дай мне свой мобильник, Фиона, чтобы я ему позвонил.

– Видеть его не хочу, – буркнула она сквозь одеяло.

– Как бы вы там ни ссорились, ему все равно интересно узнать, как твои дела.

– Еще бы! Особенно когда ему все расскажут, что я пыталась покончить с собой. – Откинув одеяло, она села на кровати. – Я не пыталась себя убить.

Бен отвел глаза и стал смотреть в окно, потому что под халатом на ней по-прежнему ничего не было.

– Выясни, кто это сделал. Я хочу знать, кто пытался меня убить.

На эту реплику он обернулся и посмотрел на нее:

– К чему это ты? Неужели ты думаешь, меня можно шантажировать?

– И что, по-твоему, будет, если ты ей скажешь, что мы с тобой переспали?

– А дальше что? Нина уйдет от меня, а я это просто молча стерплю? Какая тебе от этого выгода?

Бен увидел проступившие у нее на глазах слезы, и это было не в первый раз за время их знакомства, он знал, что ей ничего не стоит заплакать по заказу. Он внимательно вгляделся в ее лицо, чтобы понять, искренни ли слезы на этот раз.

– Найдется много других, на кого твой эмоциональный шантаж произведет больше впечатления, чем на меня.

Еще не договорив до конца, он уже пожалел о том, что сказал. Хотя они переспали с ней всего один раз, но встречались гораздо чаще. За это время Фиона доверила ему много секретов. И один из них он сейчас использовал против нее: правду о неудачных романах с женатыми мужчинами, которые отделывались от нее подарками, а сами навсегда исчезали из ее жизни. «Подарки взамен денег, – подумал Бен. – Чтобы представить все в собственных глазах так, будто это был не платный секс, а что-то другое». Вероятно, Бен был единственным человеком, знавшим, как это мучило Фиону. А теперь вот не нашел ничего лучшего, как обидеть ее своим напоминанием.

– У тебя есть отец, – заговорил он торопливо. – Объясни ему все. Я действительно не могу ничего для тебя сделать.

Он направился к двери, немного помедлил в нерешительности, но не обернулся.

– Скорейшего выздоровления, – сказал Бен, собираясь ступить за порог.

– Даже если бы я поверил тебе, я все равно ничем не могу тебе помочь. Мне надо по делам. – Что было чистой правдой.

– Не уходи! Пожалуйста! – взмолилась Фиона. – Кто-то же пытался меня убить!

Она почувствовала скорее страх, чем досаду. Ну вот, не сумела его удержать. Конечно же, он был прав. Она не станет звонить Нине и рассказывать ей про его грешок. Для мужчин она мало что значила – всего лишь маленький грешок, не более того. Они только и думали, как бы поскорей заманить ее в постель, а уже через десять минут об этом жалели. Им во что бы то ни стало хотелось завоевать Фиону, а добившись своего, они чувствовали, что с них этого довольно. Их хватало на секс, но на серьезные отношения – никогда. Ни один роман Фионы не перешел в длительные отношения, и ей ни разу не повезло встретить неженатого свободного мужчину. Бен такой же, как все. Сначала он ее страстно желал, а потом вспомнил, что у него уже есть устойчивые, надежные отношения с надежной, положительной женщиной. И даже если Нина уйдет, у Фионы с ним никогда ничего не сложится. Значит, ей действительно не остается другого выхода, как только позвонить отцу.

Голос у него был встревоженный, и она не знала, что ответить.

– Что-то случилось? У тебя голос такой… Ты что, плачешь?

Фиона услышала звон посуды. Он как раз готовил себе завтрак.

– Я… я не знаю. Надо посмотреть. Быть может, это есть в…

– Ты врешь, – сказала она, потому что по голосу всегда узнавала, когда он лжет.

Фиона прикрыла глаза и опустила руку с телефоном. Посмотрев на свои перевязанные запястья, на резиновую трубку от капельницы, она перевела взгляд на окно и увидела отражение своего бледного лица. Из трубки слабо доносился голос отца. Он все время звал ее. Она снова приложила трубку к уху:

– У нее тоже была группа А. В детстве я как-то спросила ее, она не хотела мне говорить, и я посмотрела в ее донорском удостоверении. Тайком. У нее была группа А.

– Фиона, что стряслось? Я не понимаю, почему ты вдруг звонишь мне ни свет ни заря и спрашиваешь про группу крови. Это может быть только одно: ты пострадала, попав в аварию и…

– Да, я пострадала. Мне хотели перелить кровь. Сказали, что так я скорее поправлюсь, но я не могла сама решить, хочу я, чтобы мне сделали переливание, или нет. Я в таком состоянии, что неизвестно, справится ли с этим мой организм самостоятельно…

– Ох, господи! Деточка, где ты находишься? Я уже еду. Как ты? Тебе хоть помогают как следует?

– Папа! Я отказалась от переливания. И знаешь почему? Потому что мне тут сказали, что у меня какая-то там группа B. А я знала, что у тебя группа А. И у мамы тоже…

– Ведь они ошиблись, да? Они неправильно определили мою группу крови, да? Скажи, что они ошиблись!

– Скажи мне, где ты находишься. Я приеду, и мы все выясним.

Зажав трубку в кулаке, Фиона хлопнула ею по одеялу. Хлопнула раз, еще раз и еще раз. Затем снова поднесла ее к уху:

– В какой ты больнице? В Королевской? Я буду через десять минут. Через четверть часа. Я отпрошусь в школе, скажу, что сегодня не могу там быть. Жди меня! Поняла?

Войдя в палату через считаные пятнадцать минут, Роджер Хейворд первым долгом без слов обнял Фиону. Он гладил ее по голове, она же уткнулась лицом в его плечо и тихонько заплакала. Они так и сидели обнявшись, и Фиона потеряла счет времени. Потом он спросил:

– Почему же ты мне сразу не позвонила? Что произошло такого ужасного, что тебе было легче покончить со всем, чем поговорить об этом со мной?

Фиона обняла его еще крепче, так, словно это было в последний раз.

– Это не я сделала. Кто-то пытался меня убить, – сказала она. – Но никто мне не верит, и ты тоже.

Он бережно взял ее за плечи, немного отодвинул от себя и посмотрел ей в лицо:

– Кто-то хотел тебя убить? Ты говорила с полицией?

– Я была на вечеринке. Мы развлекались, а дальше я помню только, что очнулась в своей ванне, истекая кровью. – Фиона показала перевязанные запястья. – Это не я. Честно, не я! У меня все было хорошо. У меня нет никаких причин кончать с собою.

– Нет, постой, дай мне договорить, – взмолилась она. – По краям ванны стояли столовые свечи. У нас в ванной лежат сотни таких свечей, но их покупает Мораг, не я. На воде плавали розовые лепестки. И по радио играла дурацкая попсовая музыка. Какая-то станция, которую я не включаю. Столовые свечи! Розовые лепестки! Попсовая музыка! Сам скажи – разве это я?

– Но раз ты не помнишь, откуда все это взялось…

– Ничего не сходится! – Фиона сорвалась на крик. – У меня крыша поедет, если я не сумею наконец что-нибудь вспомнить. Ведь нельзя же взять и начисто позабыть, как ты садишься в ванну, зажигаешь свечи и режешь себе вены! Такое не забывается! Тогда, значит, я все время была в отключке. Ведь так? – Она беспомощно смотрела на Роджера.

– Кто-то подсыпал тебе что-то в бокал? Может, от этого у тебя были приступы депрессии… Говорят же, что некоторые наркотики вызывают у людей внезапную депрессию. У человека появляются мысли о самоубийстве, и он не может им противиться.

– Черт подери! Как же ты не понимаешь: у меня не было никакого желания покончить с собой! – Она сердито отвернулась.

– Они сделали тебе анализ крови? Нашли в крови – ну, как это там называется – растворимый экстези?

– GHB?[18] Нет. Только… Моя группа крови… Что это значит?

– Может быть, лучше сначала подумаем о том, что с тобой произошло? Ведь это самое важное!

Засунув руки в карманы, он заходил взад и вперед по палате.

«Папа, – думала, глядя на него, Фиона. – Вся его жизнь прошла в школе. Сперва школьником, потом студентом, дальше учителем, и вот теперь он директор частной школы зажиточного района Эдинбурга. Всегда в строгом костюме, даже сейчас при галстуке; почему-то сегодня он выбрал галстук даремского колледжа Хэтфилд, в котором когда-то учился».

– Папа, полицейские мне не поверили. Они ничего не будут делать. И нам нужно поговорить на ту, другую тему. По поводу моей группы крови. У тебя группа А. У мамы – А. И вдруг мне сообщают, что у меня группа В. Скажи мне, что они ошиблись, а потом пойди и объясни им. Пожалуйста, папа!

Он подошел к окну и постоял, глядя на улицу. Так, как стоял недавно Бен. Уже рассвело, и открылся вид на пустые поля, за которыми поднимались высотки Гриндайкса и Ниддри[19]. Утреннее солнце милосердно припудрило их дымчатым туманом, и Фиона мысленно пожелала, чтобы хоть не полил дождь, пока она тут будет лежать.

Роджер Хейворд все еще не произносил ни слова.

– Ну ответь же мне, папа! – потребовала она сердито.

– Когда я отвечу тебе, все будет кончено, – сказал он, обращаясь к солнцу и полям, и Фионе показалось, что его голос доносится к ней откуда-то издалека.

– Ты меня пугаешь, – сказала ему Фиона. И тут истинная правда, давно сверлившая ее сознание, наконец пробилась сквозь нагромождения обманов и смутных догадок и предстала перед ней со всей ясностью: Роджер Хейворд, тот, кто менял ей пеленки, кто научил ее ездить на велосипеде, завязывать шнурки и читать, кто водил ее в лес собирать листья, а зимой на каток, тот, кого она любила, а порой ненавидела, о ком она вспоминала каждый день и кто с тех пор, как умерла ее мать, если не раньше, занял главное место в ее жизни, – этот человек не был ее отцом.

Берлин. Декабрь 1979 года

– Это совершенно не по моей специальности, – сказал детский врач Ларс Бартоломей, не глядя ей в глаза. – Из моих здешних коллег тоже никто не сможет в этом случае дать полезный совет. Но в Гарварде нашелся специалист, который кое-что прояснил благодаря тем фотографиям Фелиситы, которые вы нам…

– Флисс. Ее зовут Флисс. Она сама себя так называет.

– …которые вы нам предоставили. И анализы, которые мы провели по его указаниям, судя по всему, подтверждают высказанные им предположения.

– Как я уже говорил, это не по моей специальности. Коллега из Гарварда относительно уверен в своем заключении. Относительно. Когда-то и я думал, что медицина – точная наука. Это было до того, как я окончил курс. Честно говоря, мне не очень нравится обсуждать с вами еще не подтвержденный диагноз.

– И что значит «относительно уверен», если перевести это в проценты?

– Гарвардский коллега считает, что на девяносто процентов можно быть уверенным в том, что у вашей дочери присутствует очень редкая симптоматика… Однако она настолько редко встречается, что…

Карла почувствовала на своем плече ладонь Эллы.

– Полагаю, у него есть имя, – перебила Карла доктора и тут же подумала, что не могла бы вести этот разговор с таким ледяным спокойствием, если бы это была ее родная дочь.

Карла временно отказалась от попыток убедить посторонних людей в том, что этот ребенок не Фелисита. Но по какой бы нелепой случайности девочка ни попала к ней в дом, Карла в каком-то смысле все же несет за нее ответственность. И где бы ни была Фелисита, Карла надеялась, что там о ней заботятся. Только эта надежда давала ей силу заботиться о Флисс. Таким образом она различала обоих детей: Флисс – чужая, а Фелисита – ее родная дочь.

– Запишите мне его адрес. И номер телефона.

Ладонь Эллы ослабила свой нажим. Получив записку с телефоном и адресом гарвардского специалиста, Карла попросила доктора продолжить объяснения.

– Доктор Ингрем предполагает, что это синдром Хатчинсона – Гилфорда. Иначе эта болезнь называется прогерия – преждевременное старение. Я в этом не разбираюсь. На медицинском мы проходили этот феномен в общих чертах, но, честно признаться, я более двадцати лет не вспоминал об этой болезни. Она встречается примерно у одного ребенка из нескольких миллионов. Я не ручаюсь за точность этой цифры, но речь идет приблизительно о таком соотношении.

– В чем конкретно выражается это преждевременное старение? – нетерпеливо спросила Карла. – Значит ли это, что возрастные изменения будут развиваться у Флисс быстрее, чем у других детей? В таком случае доктор Ингрем, вероятно, ошибся: она мельче, чем другие дети, она…

– Ммм, нет. Это не значит, что она должна быстрее расти. Это значит, что она уже сейчас начинает стареть. Пройдет немного лет, и она умрет от инфаркта или инсульта, как если бы ей было семьдесят или восемьдесят. Средняя продолжительность жизни при этой болезни невелика и составляет, как мне кажется, десять-двенадцать лет. Ее кожа будет быстрее стариться, волосы начнут выпадать…

– Это объясняет те причины смерти, о которых вы говорили. – Карла встала. – Я не медик, но моих познаний хватит, чтобы это сообразить. Что ожидает нас в ближайшие несколько лет?

Доктор Бартоломей повел плечами, словно хотел развести руками, у Карлы он оставил впечатление беспомощности.

– Вам нужно найти кого-нибудь, кто больше в этом понимает, чем я. Если диагноз доктора Ингрема подтвердится…

– В медицине ведь девяносто процентов – это, кажется, много? Да?

– И доктор Ингрем занимается исследованиями в этой области?

– Работает в Гарварде. Это я уже поняла. Спасибо, доктор. Я займусь этим сама. Большое вам спасибо за хлопоты.

И Карла направилась к двери. Элла – следом за ней.

Лишь когда они пришли на парковку и Элла открыла для Карлы переднюю дверцу черного «мерседеса», чтобы усадить ее на пассажирское сиденье, та почувствовала, что сейчас расплачется.

– Впереди у нее еще многие годы, – сказала Элла.

– Но какие это будут годы? Будет ли она страдать от боли? – Карла опустилась на сиденье и посмотрела на Эллу. – Ты поедешь со мной в Гарвард?

Элла закрыла глаза и провела ладонью по лицу. На ее руках сегодня не было таких страшных пятен нейродермита, в последние несколько недель она переживала хорошую фазу.

– Я… я не смогу, – сказала она. – У меня не… не будет времени. Много заказов.

– Я же тебе заплачу! – воскликнула Карла и сама испугалась, услышав, какое отчаяние прозвучало в ее тоне.

– Речь не о деньгах. Речь обо мне. Это моя работа. У меня есть своя жизнь.

«И у меня есть жизнь», – хотелось ей сказать, но это была неправда, это было не так с тех пор, как пропала Фелисита. Тогда жизнь для нее кончилась. Она еще как будто работала, как будто бы дышала, ела и пила, как будто спала, но жизнь незаметно ушла от нее, а то немногое, что еще оставалось, тоже канет, потому что на ее попечение подкинули смертельно больного ребенка. Не проще ли было бы для всех участвующих избавиться от Флисс сейчас? Ребенок все равно будет только страдать. Избавиться от Флисс… Найти Фелиситу… Снова зажить настоящей жизнью.

– Мне очень жаль, – услышала она рядом голос Эллы и напомнила себе, что они с ней никакие не подруги.

Подругам не платят деньги за то, чтобы они уделяли тебе часть своего времени.

– Ничего, – сказала Карла и вылезла из машины. – Ничего. Я уж как-нибудь справлюсь. – В ее голосе появилась гордая независимость.

По пути от парковочной площадки перед больницей до стоянки такси она так крепко держалась за свою сумочку, словно это была единственная опора, какая осталась у нее в целом свете. Раз надо, она и одна слетает в Гарвард. Сколько раз в жизни она справлялась с трудностями без чьей-либо помощи. «Ничего, как-нибудь и это одолею».

Сидя в такси, она вдруг вспомнила Фредерика и загорелась идеей лететь в Гарвард с ним вдвоем. И тут ее разобрал такой смех, что она смеялась и смеялась и никак не могла остановиться.

– Если консультация будет назначена в феврале, я могу с тобой полететь. В феврале мне и так надо быть в Нью-Йорке, а оттуда до Гарварда недалеко, – сказал Фредерик без всякого энтузиазма.

– Я хочу как можно скорей встретиться с этим доктором Ингремом, – возмутилась Карла. – Хоть в сочельник, если придется. Сейчас узнаем, когда он может выбрать время. – Она сняла телефонную трубку и резко крутанула диск, набирая номер.

– Какие сейчас звонки. – Фредерик посмотрел на свои часы и мысленно сделал подсчет. – В Массачусетсе половина седьмого утра.

– Я уверена, все врачи в это время уже на ногах, – решительно заявила Карла.

И действительно, после двух гудков трубку на другом конце света сняли, и в ней раздался женский голос.

Карла свободно говорила по-английски. В нескольких словах она изложила, по какому вопросу решила обратиться.

– Мой муж и сам собирался вам позвонить, – сказала миссис Ингрем, к удивлению Карлы.

Минуту спустя к телефону подошел доктор Ингрем:

– Я хочу осмотреть вашу дочь. В настоящее время у меня есть, кроме нее, еще пять детей, страдающих синдромом Хатчинсона – Гилфорда. Один мальчик живет во Франции, ему четырнадцать лет. Что вам уже известно об этой болезни?

– В таком случае мне много чего нужно вам о ней рассказать. В начале января вам подходит?

Получив фотографии Флисс, он сразу же запланировал поездку в Берлин и включил ее в свое расписание.

– Подходит. – Карла положила трубку. Она торжествовала. – Доктор Ингрем согласен взять Флисс в свои пациентки.

Фредерик беспомощно смотрел на нее. Она знала, что он ждет отпущения, спасительных слов, которые освободят его от лишних обязательств. Но она не пошла ему навстречу, а сказала:

– Мы оба несем одинаковую ответственность.

– Само собой, само собой, она – моя дочь, и…

— Мы

будем не здесь, мы же едем в Грац. Мой новогодний концерт… Недельку пожить у Петера с Мириам… А затем две недели в Вене, потом Моцартовский фестиваль в Зальцбурге – это неделя…

– Моцартовский фестиваль в Зальцбурге! Ты же никогда не интересовался Моцартом!

Фредерик только разинул рот и стал похож на рыбу, которую вытащили из воды.

– Ну, значит, я переменил свое мнение, – выкрутился он наконец.

– Я и не знала, что ты в таком отчаянном положении.

– Почему отчаянном? – обиженно спросил он.

– Чтобы ты вдруг стал якшаться с Моцартом? Неужто дела так плохи?

– Дела идут прекрасно! Что такого, если я раз в кои-то веки поеду в Зальцбург…

Его глаза блуждали по комнате в поисках какой-нибудь отговорки.

– Но Вена же ради тебя, – попытался он оправдаться. – У тебя в Вене несколько деловых встреч. Этот галерист, как там его звали…

– Ингрем прилетает седьмого. К седьмому мы должны быть в Берлине. Поедешь один.

Она ушла в библиотеку, а он так и остался стоять столбом.

Составив список дел, которые нужно решить за оставшиеся дни, Карла взяла адресную книжку и начала листать. Во время беременности она познакомилась с доктором-англичанкой. Где же это было? На одной из выставок? Нет, на демонстрации фильма в Британском совете. Фильм она не запомнила, но помнила, как они тогда разговорились. Карла ей позвонит и попросит присутствовать при беседе с доктором Ингремом. Как специалиста, ну и, наверное, как приятельницу. А что? Они тогда хорошо сошлись! Это было два года назад или чуть больше. Во всяком случае, Карла тогда была беременна Фелиситой. На этот раз Карла не повторит той ошибки, которую допустила с Эллой, и не станет ей предлагать деньги за то, чтобы та оказала ей поддержку. Нет, Карла просто спросит ее, не может ли она помочь. Как подруга.

Наконец Карла отыскала номер. Но, набрав его, услышала, что «такой абонентский номер не существует». Вероятно, та женщина уже не живет в Берлине, а вернулась к себе в Англию. У Карлы мелькнула было мысль отыскать ее через Британский совет, но она тотчас же от этого отказалась.

Если эта болезнь действительно такая редкая, как говорил доктор Бартоломей, англичанка в ней тоже, скорее всего, не разбирается. Доктор Ингрем, очевидно, корифей в этой области, – по-видимому, он имеет в своем распоряжении значительные денежные средства на проведение исследовательской работы, иначе он не мог бы вот так взять и слетать в Германию, чтобы осмотреть одного ребенка. Нет, ей не нужно мнение еще одного специалиста, ей нужна подруга, а подруги у нее нет.

Сама виновата, нечего изображать из себя сильную и независимую женщину. И вдобавок выходить замуж за беспомощного мужчину, очаровавшись тем, что он словно весь не от мира сего.

Карла встала, прошлась по библиотеке, пододвинула стремянку к одному из стеллажей, залезла к верхним полкам, вытащила оттуда медицинский словарь и прочла скупую статейку о синдроме Хатчинсона – Гилфорда. Ничего нового, кроме того, что ей сказал детский врач.

Она позвонила ему и спросила, можно ли ей воспользоваться библиотекой больницы имени Бенджамина Франклина. Через два часа она уже сидела на колченогом деревянном стуле в больничной библиотеке, роясь в специальной литературе. Она мало что поняла в ней сходу, но насмотрелась на снимки детей, хилых, плешивых старичков, увидела, какое будущее ждет Флисс, и застыла над фотографиями, обливаясь слезами, пока наконец доктор Бартоломей не поднял ее тихонько и не отвел прямо в психиатрическое отделение, где ей без лишних расспросов дали таблетку успокоительного и стакан воды.

Берлин. Декабрь 1979 года

– Вот вам и доказательство, – сказала Карла, тыча пальцем в нужное место медицинской книги, которую принесла из библиотеки. – Причина этой болезни – дефектный ген. Флисс не наш ребенок.

– Вы путаете разные вещи. Эта болезнь не передается по наследству от вас или вашего мужа. – Он наклонился, отодвинул от нее книгу и тихонько закрыл. – Дело в генном дефекте, возникшем на ранней стадии деления оплодотворенной яйцеклетки. Останавливайте меня, если что-то по ходу дела покажется вам непонятным.

Она опустила голову, подперла подбородок рукой и тяжело вздохнула:

– Нет, я все понимаю, что вы сказали. Но не могу поверить. Как вы можете говорить это с такой уверенностью? Как бы там ни было, Флисс не моя дочь. Вы сделали наконец этот тест?

Они сидели в библиотеке у Карлы. Салли подала им кофе и снова удалилась ухаживать за Флисс. Карла все еще не могла заставить себя поиграть с ребенком, почитать ему книжку, обнять и понянчить на руках. Салли все время повторяла: «Я не ее мать». На что Карла неизменно отвечала: «И я тоже».

Доктор Бартоломей помешал ложечкой в чашке:

– Да, я сделал анализ для определения группы крови.

– Ну и как? Что показал анализ? – Она взволнованно подвинулась на самый край кресла.

– У вас группа А. У вашего мужа редчайшая группа АВ. А у Флисс та же группа, что у вас, – А.

– Но ведь группа А встречается у очень многих людей, так ведь? Более чем у сорока процентов. Я где-то об этом читала. – Она нервно принялась листать медицинскую книгу, которая лежала перед ней на столе. – Где-то же тут об этом было…

– Госпожа Арним, вы правы, это еще не доказывает, что Флисс ваша дочь, но это говорит о том, что она вполне может быть вашей дочерью.

– Флисс не моя дочь! – Карла даже сама испугалась резкости своего голоса. – Извините, я не хотела на вас кричать. Простите меня. Я только… Просто у меня уже нет сил, и я не выдерживаю.

– Больной ребенок – это всегда тяжелая новость. Я действительно много думал о вашем случае. Советовался с коллегами. Позволите задать вам вопрос? И пожалуйста, отнеситесь к этому как к гипотетическому предположению. Не воспринимайте мои слова как выражение недоверия к вам.

Она бросила на него подозрительный взгляд:

– Я уже привыкла к тому, что вы и ваши коллеги считаете меня сумасшедшей. Муж, можно сказать, запретил мне разговаривать об этом с кем бы то ни было, кто не давал клятвы Гиппократа. Единственная приятельница, с которой я могу поговорить по душам, в настоящее время… – тут она запнулась, – занята и отсутствует. Поэтому мне остается на выбор одно из двух: либо притворяться перед окружающими, будто бы все в моей жизни прекрасно и замечательно, либо общаться с теми, кто считает, что все, что я говорю, – это бред. Как вы понимаете, в ходе социальных контактов я не могу привередливо выбирать темы для бесед. Так что ладно, давайте строить предположения. Поиграйте с сумасшедшей в гипотезы!

– Я расскажу вам, что могло произойти на самом деле.

– Говорите, я сгораю от любопытства. Так игра в гипотезы уже началась?

– Сию минуту, с вашего позволения. Я представляю себе следующую картину. Каждая мать так знает свое дитя, как никто другой на свете. Она видит его каждый день сутки напролет. Ее не обманешь, она замечает в малютке любое, самое незначительное изменение, даже такое крошечное, которое никогда не бросилось бы в глаза постороннему человеку. На некоторое время мать разлучили с младенцем по медицинским показаниям. Через неделю она снова увидела свое дитя и поняла – ребенок изменился.

– Потому что это не ее ребенок, – бросила в ответ Карла.

– Нет. Погодите. У ребенка такой недуг, первые признаки которого начинают проявляться в шестимесячном возрасте. На этом этапе изменения настолько слабо выражены, что постороннему человеку их не заметить, но для матери они совершенно отчетливы. Мать пугается этих изменений. Она инстинктивно чувствует: мой ребенок болен. Инстинкт подсказывает ей еще кое-что, и я заранее хочу заметить, что человеческая природа очень жестока, хотим мы это признавать или нет. Итак, инстинкт подсказывает ей: «Я не хочу такого больного ребенка. Я хочу здорового ребенка». А человеческий разум придает этому другую форму: «Этот ребенок не моя дочь».

Карла глядела на доктора во все глаза, не веря своим ушам. Ей потребовалось время, чтобы найти подходящие слова для того, что она сейчас чувствовала.

– Из нас двоих сумасшедший – вы, – произнесла она наконец. – Разве я стала бы на всех углах кричать, что ребенок не мой, только потому, что он болен? Какая дикая нелепость.

– Разум иногда способен сыграть с нами злую шутку. Порой мы бываем в чем-то твердо убеждены, потому что хотим в это верить.

– Вы сошли с ума. Оставьте меня в покое! Уходите!

– Госпожа Арним! Как я сказал, это всего лишь гипотетическое предположение. Мы, то есть мой коллега-психиатр и я, были бы очень рады, если бы вы хоть на минуточку согласились допустить такую возможность. Попробуйте мысленно еще раз ее проиграть и дайте мне знать, что вы…

– Уходите! Не думаю, что еще когда-нибудь к вам обращусь. Мы найдем для Флисс другого врача. Уходите!

На минуту в библиотеке воцарилось молчание. Оба замерли, затаив дыхание. Наконец доктор Бартоломей встал и, не говоря ни слова, ушел.

Некоторое время Карла еще сидела, уставив взгляд на противоположную стену, занятую книжными полками. Солнечные лучи, проникая сквозь оголенные ветви яблони, играли на мягком красном персидском ковре. В столбе света плясали пылинки. Внезапно ей показалось, что время остановилось, пляска пылинок замедлилась и замерла, ветви яблони перестали покачиваться на ветру. Огромным усилием воли Карла приподняла руку и, приложив ладонь к шее, почувствовала, как пульсирует в артерии кровь. Все вокруг вновь ожило.

В библиотеке были ее владения, здесь находился ее рабочий кабинет. Комната была битком набита книгами по искусству, художественными альбомами и литературой. Бесчисленные книги были привезены ее родителями еще из Америки, где родилась Карла. Ничто не напоминало здесь о Фредерике. У него были свои владения – музыкальная комната на третьем этаже, скорее даже не комната, а ателье, они специально перестроили это помещение для рояля, чтобы здесь была правильная акустика, а из окон во всю стену лился бы свет на ноты и клавиатуру. Приезжая с гастролей, Фредерик наполнял музыкой весь дом, тогда как Карла удалялась в библиотеку, где ей никто не мешал и откуда никогда не доносилось ни звука. Может быть, в этом крылась ее проблема. В том, что Карла была слишком тихой.

То, что рассказал доктор Бартоломей, не явилось для нее открытием. Но это не могло, не должно было быть правдой. Что, если правда на его стороне? Если она отгораживается от этого ребенка, потому что душой не соглашается принять тот факт, что родила больное дитя? Это значило бы, что она в самом деле сумасшедшая, не способная различать желаемое и действительное. Это значило бы, что несчастный больной ребенок, к которому она не могла вызвать в себе других чувств, кроме сострадания, ее дочь. Это значило бы, что она внутренне давно отказалась от Фелиситы.

Три часа на машине – и он снова после долгого «радиомолчания» встретится со своей семьей. Бен решил не ехать по А1, которая шла вдоль морского берега. В ближайшие дни он и без того успеет наглядеться на Северное море. К тому же он любил другую дорогу, которая вела вдоль холмов Ламмермур, потом за Джедбургом, после английской границы пролегала через Нортумберлендский национальный парк – места изумительной красоты как в солнечную, так и в дождливую погоду. Он любил приграничье, ему нравилась амбивалентность этой области. Юг Шотландии, по понятиям шотландских горцев, почти что Англия, северо-восток Англии с его своеобразными диалектами казался англичанам, жившим к югу от реки Халл, почти что варварской Шотландией. Нортумбрия, как некогда называлась эта область, простиралась в самой широкой части от Шеффилда до Эдинбурга. За этими пределами она всегда была пограничьем. Бен миновал щит, информирующий водителей об англо-шотландской границе, а еще через час он будет проезжать Адрианов вал, двести лет служивший северной границей Римской империи на территории Британии, пока Антоний не попытался подчинить низинную Шотландию. Дальше попытки дело не пошло.

Бен сам не знал, к кому себя причислять. Из родных мест он всегда стремился уехать, а между тем жил не так уж и далеко. Университет, в котором он учился, располагался слишком близко к его городку, чтобы Бен мог с юных лет порвать все узы, а теперь он жил в самом английском городе Шотландии. Когда его спрашивали, откуда он приехал, – а такой вопрос возникал часто оттого, что он выработал у себя совершенно нейтральный акцент, по которому невозможно было сделать какой-либо однозначный вывод, – он с неопределенной улыбкой отвечал: «Я из здешних краев». По говору его нельзя было отнести к рабочему классу, из которого он на самом деле вышел, в то же время его речь была не настолько «понтовой», как у некоторых его одноклассников, которые сознательно работали над своим языком, чтобы тот не выдавал их происхождения. Его речь была просто нейтральной, какую не отнесешь ни туда, ни сюда. Амбивалентной.

Он позвонил родителям и коротко сообщил, что приедет и должен ненадолго у них остановиться, пока не подыщет себе комнату. Трубку взяла его мать. Она разговаривала с ним так, словно между ними никогда и не было периода ледяного молчания. Она была такая же, как всегда: прямолинейная и думающая только об утилитарных вещах. Каким бельем тебе застелить кровать – теплым? Тебя ждать к обеду? Что ты хочешь на обед?

Вот уже Ньюкасл и Гейтсхед[20]. Заводские трубы и густонаселенное городское пространство. Главный аттракцион – «Ангел Севера»[21], рыжая стальная скульптура двадцатиметровой высоты. Размах крыльев – пятьдесят метров. Первый год после ее установки был отмечен всплеском дорожных аварий. За Вашингтоном и Сандерлендом плотность застройки по мере приближения к морю уменьшалась, и вот он въезжает в Изингтон – населенный пункт, куда намеревался никогда больше не возвращаться. Даже ненадолго. Но сложилось иначе.

В начале первого он уже парковался в Изингтон-Кольери – маленьком городке, когда-то шахтерском, возле таунхауса, в котором жили его родители. Дом его детства представлял собой захудалую кирпичную постройку, в последний раз капитально отремонтированную в семидесятых годах. С тех пор как в начале девяностых шахта закрылась и отец, а также самый старший из братьев Джон потеряли работу, родители жили на социалку. Мать никогда нигде не работала, если не считать поденного приработка у более обеспеченных людей, которые проживали в отдельных домиках с хорошенькими садиками в Изингтон-Виллидж. Отец вот уже пятнадцать лет не вставал с дивана. Средний брат Стив закончил курсы автомехаников, но подрабатывал иногда то в одном, то в другом из окрестных пабов, когда там надо было подменить повара, пока наконец не последовал примеру старшего из братьев и тоже не сел на государственное пособие. Ни один из братьев Бена не получил школьного аттестата. У обоих росли дети от разных женщин. Бен уже запутался, кому принадлежали те или иные из отпрысков, так как нередко случалось, что кто-то из братьев спал с чужой женой. Джон и Стив тоже жили в Изингтон-Кольери в таких же запущенных домах, как их родители, заполняя дни телевизором и посещением пабов. Бен знал, что сегодня они придут на обед. Каждый с какой-нибудь женщиной, может быть, с кем-то из ребятни, и тогда Бен даже не решится спросить, кого как зовут и родня они ему или нет.

И какого черта ему вдруг вздумалось заявиться сюда, вместо того чтобы сразу снять комнату!

Мать он застал на кухне, она готовила варево из курицы с картошкой и чем-то еще, что при покупке сошло за овощи.

– Заходи в комнату и садись за стол, пока все стулья не заняты, – сказала она ему вместо приветствия.

– Сперва отнесу наверх чемоданы, – сказал Бен и двинулся вверх по лестнице в старую комнату, которую делил раньше с обоими братьями, пока Джон не отселился от них, перебравшись в гостиную.

Нельзя сказать, чтобы в этой каморке даже двое могли уместиться так, чтобы каждому досталось какое-то личное пространство. Вдвоем стало чуть попросторнее. Но Стив, как прежде Джон, каждый день проверял, не припрятал ли Бен чего под матрасом, и рылся в его карманах, не найдется ли там какой мелочи.

Обед начался в шумной и суматошной обстановке. Многочисленная ребятня поднимала несусветный галдеж, обе женщины, с которыми пришли Джон и Стив и которые ничуть не отличались от их прежних подруг, безуспешно пытались утихомирить своих детей, братья ругали правительство в целом и весь мир в частности, отец невнятно бубнил, отпуская неодобрительные комментарии, при этом он пользовался местным наречием, так что его замечания с трудом понимали даже сыновья; дело в том, что назло тем, кто закрыл шахту, старик все больше использовал в своей речи питматик, упорно произнося словечки из него на местный манер. Всего поколение назад питматик был здесь общепринятым языком, главными носителями которого были шахтеры, подчеркивавшие таким образом свою солидарность. Сегодня на нем говорили одни лишь старики. Мать, как всегда, помалкивала. Она накладывала еду на тарелки, носила из кухни кастрюли с готовыми кушаньями. Бен тоже сидел молча, пока отец не спросил:

– Одну-две недели, пока не найду где-нибудь комнату. Не больше, так что ты не беспокойся.

Для отца это значило сказать, что Бену здесь рады.

– Кем будешь работать-то? – спросил отец, перед тем как положить в рот следующий кусок.

– Шофером, – ответил Бен в соответствии с истиной.

– Тебе-то зачем понадобилось поступать в шоферы? Тебе и другая работа годится. Сказал бы мне про это место! Я-то понимаю в машинах.

– Ты после курсов ни дня не проработал автомехаником, – спокойно возразил Бен. – А я, кстати, и не знал, что ты нынче решил поработать.

– У нас скоро будет ребенок, – сказала его подруга, крашеная блондинка.

Двадцать минут назад Бен видел ее курящей, сейчас она прихлебывала из бокала пиво.

– Кто-нибудь может приблизительно подсчитать, который у меня будет племянник?

Братья напряженно задумались. Оскорбительный смысл уловил только отец и заворчал на Бена.

– Я оказался без работы. Почему было не взяться за эту? – не задумываясь, бросил Бен.

– Девятеро, – объявил Джон. – Девятеро детей.

– Я думал, ты на вольных хлебах, или как это у вас называется? – сказал Стив.

– Да, а потом вышло не так, как было задумано.

– Тебя что, выперли? Тут кто-то говорил, что тебя там, в Шотландии, выставили из газеты, – удовлетворенно ухмыльнулся Стив.

– На газету подали иск из-за одной статьи, которую я написал. Иск был отклонен. Но я решил, что неплохо будет какое-то время не показываться в редакции.

Бен и сам не понимал, с какой стати начал оправдываться. От братьев он никогда не видел ничего особенно хорошего. Он, младшенький, всегда был для них живым напоминанием о том, что они оба – неудачники. В то время как большинство их приятелей так же, как и они, не одолели выпускных экзаменов – не столько из-за недостатка ума, сколько из-за лени и равнодушия к учебе, – Бен их всех обогнал, заслужил стипендию и был принят в Даремскую школу – дорогое частное учебное заведение с богатыми традициями, затем получил университетскую стипендию. Он сам зарабатывал себе на жизнь, обзавелся друзьями, которые ставили себя выше других, жил в больших городах, где все много о себе понимают, и стал чужим, потому что, дескать, зазнался. И отчасти братья были правы. За исключением того, что он так и не прижился в том, другом мире, его не отпускали прежние корни, они держали его, как бы редко он ни общался с родней.

– «Из-за одной статьи», – передразнил Джон. – Ишь ты какой важный господин! Надеюсь, у тебя не вянут уши от наших разговоров.

– И отчего ты сейчас пошел в шоферы? – угрюмо спросил отец. – И жить тебе надо у нас?

– Это только временно. Я буду возить человека, у которого мне светят хорошие перспективы. – Это звучало довольно-таки странно, но они проглотили.

На этот вопрос ему не хотелось давать правдивый ответ. Он попытался отделаться туманными словами:

– Вы же видели новые здания, построенные на побережье между Изингтоном и Питерли? Одному из хозяев понадобился шофер.

– Ну и ездил бы себе на такси, – хихикнула подружка Стива и тотчас почувствовала на себе тяжелые взгляды Джо и Стива. – Извиняюсь, конечно, – забормотала она, хотя не было никакой причины просить извинения.

– Заедешь сюда как-нибудь на богатенькой тачке? – поинтересовался Стив.

Похоже, машины еще вызывали у него какой-то интерес.

– Не думаю, чтобы мне разрешили брать машину. Но все это я узнаю сегодня ближе к вечеру.

– Значит, его сиятельство узнает, – продолжал насмехаться Джо.

Бен сознательно не переходил на диалект своего детства. Он вовсе не хотел провоцировать таким поведением братьев и родителей, просто он понимал, что пропасть между ними непреодолима. Так стоит ли стараться!

После обеда он отправился прогуляться по городку. Здесь снимали фильм «Билли Элиот»[22], и с тех пор политики местного масштаба стали утверждать, что наметился подъем. Что среди жителей растут оптимистические настроения. Правда же состояла в том, что ни в одном другом населенном пункте Англии не было такого количества людей, страдающих ожирением, как здесь. В вопросах плохого питания, плохого здоровья и плохого настроения Изингтон занял первое место. Высокий уровень безработицы заставлял молодежь уезжать из этого города, а оставшиеся болтались без дела. Старики уже ни на что не годились, их доконала работа в шахте. Незаметно было даже намека на оптимизм.

Примечания

1

Ли (собственно Элизабет) Миллер (1907–1977) – американский фотограф; начала карьеру как фотомодель, в частности для обложки журнала «Вог». Несколько лет провела в Париже, дружила с Пикассо. В конце Второй мировой войны была военным корреспондентом; широко известны ее фотографии, сделанные в концлагере Дахау сразу после его освобождения. С конца 1940-х гг. жила в Англии.

2

«Нахохотавшись до упаду… ты свернула с улицы Последнего Смеха влево» (англ.) – слова из песни рок-музыканта Алекса Тернера, где лирическая героиня рассказывает о том, что постарела и жизнь уже не так весела, как раньше.

3

Упоминаемые здесь три фамилии принадлежат реальным лицам – знаменитым во всем мире выдающимся пианистам, и приводятся действительные факты их творческой биографии. Вильгельм Кемпф (1896–1991) – немецкий пианист и композитор, в честь которого в Японии был назван маленький остров Кэмпу-сан; Альфред Брендель (р. 1931) – австрийский пианист; Рудольф Бухбиндер (р. 1946) – австрийский пианист, не раз выступавший и в России; действительно записал полное собрание фортепианных сонат и вариаций Гайдна.

4

Далем – район в юго-западной части Берлина, знаменитый своими богатыми виллами.

5

Гимеропа и Лигейя – имена двух сирен, сказочных существ античной мифологии, сладкоголосых полуптиц-полуженщин, которые своим пением завлекали на гибель моряков. Имя Лигейя означает «пронзительная».

6

«CSI» («Crime Scene Investigation») – название популярного телесериала «Место преступления» о работе сотрудников криминалистической лаборатории.

7

Бротон – район Эдинбурга.

8

«Городской ангел» (англ.).

9

Розовый треугольник (англ.) – район Эдинбурга, в котором сосредоточены клубы и бары для геев.

10

Новый город – район Эдинбурга, застройка которого началась в XVIII в.

11

Панофский Эрвин (1892–1968) – американский историк и теоретик искусства немецкого происхождения, основоположник иконологии – нового исследовательского направления, изучающего символический аспект художественного изображения.

12

«Sonic Youth» – американская группа альтернативного рока, образованная в 1981 г.

13

«Einstьrzende Neubauten» – экспериментальная немецкая музыкальная группа, образовавшаяся в 1980-е гг. в Западном Берлине.

14

«Пожар!» – песня группы «Einstьrzende Neubauten».

15

«Умираю, заберите меня отсюда» (англ.) – песня одной из ведущих шотландских групп, названной «Белль и Себастьян» в честь французского сериала о мальчике и собаке.

16

Деревня Даддингстон – ныне район Эдинбурга.

17

Клингер Макс (1857–1920) – немецкий художник, график и скульптор, представитель символизма. Особое значение придавал графике, которая, по его мнению, наиболее ярко отражает демонически-темные аспекты жизни. Макса Клингера считают предтечей сюрреализма.

18

GHB (Gammahydroxybutyric acid) – оксибутират натрия.

19

Гриндайкс и Ниддри – пригороды Эдинбурга.

20

Ньюкасл и Гейтсхед – английские города на северо– востоке Англии, расположенные друг против друга на разных берегах реки Тайн и соединенные между собой десятью мостами.

21

«Ангел Севера» – работа современного английского скульптора-монументалиста Энтони Гормли (р. 1950).

22

«Билли Элиот» – английский кинофильм 2000 г., в котором рассказывается о мальчике из шахтерской семьи, мечтающем стать балетным танцовщиком.

«Голос крови» » Зоэ Бек » серия «Лекарство от скуки» » Детектив

Зоэ Бек
Голос крови

Берлин. Сентябрь 1978 года

1

Нью-Йорк, Берлин. Сентябрь 1978 года

2

Берлин. Ноябрь 1978 года

Берлин, Вена. Март 1979 года

3

Берлин. Декабрь 1979 года

Берлин. Декабрь 1979 года

4

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

«Голос крови» » Зоэ Бек » серия «Лекарство от скуки» » Детектив

Зоэ Бек Голос крови

Берлин. Сентябрь 1978 года

1

Нью-Йорк, Берлин. Сентябрь 1978 года

2

Берлин. Ноябрь 1978 года

Берлин, Вена. Март 1979 года

3

Берлин. Декабрь 1979 года

Берлин. Декабрь 1979 года

4

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Зоэ Бек
Голос крови