Читать онлайн книгу «Насвистывая в темноте» автора Лесли Каген, книга из серии «Насвистывая в темноте»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Пролог

Я толком и не поняла, кем был тот человек, нашедший на берегу лагуны мертвую Сару Хейнеманн. Но это точно Вилли О’Хара рассказал нам, как она мирно лежала в траве между старыми лодками, которые за доллар сдают напрокат вместе с веслами, если кому вздумается порыбачить. Сара лежала голая, только розовые трусики затянуты вокруг шеи, как бант. И еще на голове у Сары не хватало пары светлых локонов, кто-то их срезал – в точности как у Джуни Пяцковски прошлым летом.

Не верилось, чтобы на нашей Влит-стрит могло случиться такое. Но папа всегда говорил: «Иногда происходит такое, чего ты совсем не ждешь». Такое, что может перевернуть всю жизнь. И он был прав, да еще как. Ведь после того, как Сару нашли мертвой, стало казаться, будто наши вечерние игры в «красный свет, зеленый свет», парады Четвертого июля и даже бултыхание в Медовой протоке в те жаркие дни, когда от солнца закручиваются волоски на шее, – все это отошло в славное прошлое, о котором вечно твердит бабуля. Потому что одна мертвая девочка – плохо. А уж две… Тут все начали прикидывать, кто же следующая. Только я не гадала. Чего тут гадать, следующая – я.

Это произошло летом пятьдесят девятого. Тем летом мне было десять. Тем летом на Влит-стрит люди начали запирать двери своих домов.

Глава 01

В то утро, когда мама сказала нам, что больна, мы с Тру валялись в иссушенной солнцем траве, принюхивались к запаху отбеливателя от хлопавшего на веревке белья и готовились сыграть с ней в «Фамилии».

– Важно, чтобы вы научились понимать, с кем имеете дело, чего ждать от человека, – сказала мама, вытягивая из бельевой корзины очередную простыню. – Не забывайте, в городе – они там совсем другие.

А как тут забудешь? Она не меньше ста миллионов раз повторила это с прошлого лета, когда мы переехали на верхний этаж дома на Влит-стрит. «Мы» – это наша мама и три ее дочки. Наверное, надо посчитать еще и Холла, это будет благим делом. Холл – мамин муж. Третий ее муж.

Нашего папу мы с Тру любили больше, чем Холла, но папа погиб в аварии, когда ехал домой после игры «Милуоки Брейвс»[1] с дядюшкой Полом; тот вылетел сквозь лобовое стекло и расшиб голову о пожарный гидрант, так что теперь дядя живет у нашей бабули на 59-й улице. На похоронах кто-то назвал папу «буйным». Я не знала, что это значит, и на следующий день поглядела в толстенном словаре, который мне выдали в библиотеке. «Буйный» – прилагательное, оно значит «цветущий» и «пышный». Тот дядька оказался прав. Мой папа и вправду был буйным. Буйство из него так и перло. Прямо как тот торт, у которого и начинка шоколадная, и глазурь сверху тоже шоколадная.

Хорошенько встряхнув мокрую простыню, мама сказала:

– Понять, чего ждать от человека, можно, например, если угадаете, из какой страны он родом. Правильно? Почти все, что вам нужно знать о человеке, подскажет его фамилия.

Мы с Тру тихонечко заныли, потому что игра успела приесться, от нее радости как от занозы под ногтем, да только наша мама обожала играть в «Фамилии» – похлеще, чем в китайские шашки.

– Живее, у меня еще полно дел. – Мама оглянулась через плечо и окатила нас взглядом из серии «ну, и кто наделал на ковер?», так что Тру быстренько выпалила:

– Бюшам!

Выглядела Тру классно. Рыжие волнистые волосы до плеч и немного веснушек вокруг носа. А еще у нее были голубые глаза, как небо, которое будто едва проснулось утром и еще не успело стать того же цвета, что и джинсы, как то происходит ближе к вечеру. Тру совсем худышка, только губы у нее пухлые, из-за них она вечно выглядит так, будто дуется, но вообще-то она часто ходит надутая. Еще у нее длинные пальцы; такими удобно играть на пианино, которое купили по случаю, и оно теперь стоит у нас в гостиной. Мама говорила, пианино придает дому шик, а бабуля как-то шепнула мне, что вся эта история с пианино выставляет ее дочь воображалой. Мама выросла всего в нескольких кварталах от того места, где мы теперь живем, как раз через улицу от пекарни «Хорошее настроение», там такое классное шоколадное печенье пекут! (По правде, бабуля сказала другое, вечно она так выражается: «Хелен могла б уже понять – из собачьего хвоста сито не сплетешь».)

Мама приставила ладонь к уху, так что Тру крикнула погромче:

– Бюшам!

Хелен и Тру. Две горошины в стручке, всегда говаривала бабуля, вы только гляньте на них.

Я не похожа на Тру. И на маму тоже не похожа. Глаза у меня не голубые, как у них. Они у меня зеленые, а брови так просто и не разглядишь, даром что густые. И Тру уже успела вымахать выше меня, хоть она и младшая сестра. Ноги у меня длинные, а вот ступни и ладошки маленькие совсем – это потому, что я родилась на месяц раньше срока. И веснушек у меня нет. Ни единой. Хотя пару раз я слышала, как про меня говорили: ах, какие милые ямочки и волосы на загляденье, пушистые, светлые. Из-за этих волос мама с Нелл каждое утро спорили, заплетая их в толстую косу, которая падает мне на спину. Нелл – еще одна сестра. Ну, наполовину. Папа Нелл – мамин первый муж; он умер, мама рассказывала, из-за того, что понюхал нашатырного спирта.

– Бюшам – французская фамилия, – ответила мама и поднесла к носу запястье, которое, я знала, пахло духами «Вечер в Париже», ее любимыми. – Французы говорят на языке любви.

А Тру ее не слушала. Она смотрела на соседский дом и раздумывала, правду ли про него рассказывают. Мы ведь сестры, родились всего через десять месяцев одна после другой, почти близняшки, так что умеем читать мысли друг друга, даже если не особо того хотим. В общем, я почти всегда знаю, о чем думает Тру.

– Кенфилд! – выкрикнула она.

– Кенфилды – англичане, – сказала мама. – Любят лицо держать. Это значит, стараются не показывать, что они чувствуют на самом деле.

Мама потянулась к корзине за новой простыней, и волосы у нее выбились из-под белой ленты. Меня всегда поражало, ну до чего ж они длинные. А когда на них падало солнце, так и отливали золотом, а без солнца рыжие. Я считала маму красавицей. Как, наверное, и мужчины в нашем квартале, потому что они всегда прятали пивные бутылки, стоило ей пройти мимо, а порой, если уже напились, протяжно так завывали, вылитые волки, но мама их не замечала.

Тру хихикнула.

– О’Мэлли.

Мама погрозила ей пальцем:

– Тру О’Мэлли, будешь прикидываться глупенькой, вряд ли чего добьешься в жизни.

Но уголки губ у нее чуточку приподнялись, чтобы нам стало ясно: мы лучше всех и вовсе не дурочки-из-переулочка и не «ирлашки», как дразнили нас дети из семей с итальянскими, польскими да немецкими корнями. А мы их обзывали «макаронниками» (громко говорят, но вкусно готовят), «полячишками» (соображают малость туговато) и «немчурой деревенской» (за толстые коленки), так что, думаю, тут мы с ними квиты.

Кто-то на другом конце квартала завопил: «Кто не спрятался – я не виноват!», а из проезжавшей мимо машины донесся голос Литтл Ричарда, горланившего «Тутти-Фрутти». Так уж заведено на Влит-стрит. Тут вечно кипит жизнь. Только не в жилах мертвой Джуни Пяцковски. А Сару Хейнеманн еще не успели убить, когда мама прицепила на простыню последнюю прищепку и сказала:

– Сестры О’Мэлли, подойдите-ка. Мне нужно сказать вам кое-что.

И конечно, я позволила Тру усесться поближе к маме на каменной скамье у клумбы с розовыми пионами, которые прямо из кожи вон лезли, – потому что два лета тому назад я кое-что пообещала своему папе. Самое первое, что вам нужно знать обо мне: я ни за что не нарушу данного слова, даже под страхом смерти.

Солнце как раз пряталось за деревья, когда папа выгнал всех из больничной палаты и попросил меня прилечь к нему на кровать, которую можно было поднимать и опускать, когда захочется.

– Салли? – Из него торчали все эти трубки, а рядышком пик-пик-пикал какой-то приборчик, совсем как подводная лодка в фильме «20 000 лье под водой», мы с Тру смотрели его в кинотеатре «На окраине».

– Да?

А он уже не очень-то был похож на моего папу. Лицо распухло, вокруг рта ссадины и кровь, которая, видно, не хотела оттираться. А на груди здоровенный круглый синяк от руля. Там, внутри, у него что-то лопнуло, так сказала мне старенькая нянечка.

– Тебе придется заботиться о Тру, – тихонько сказал папа. Его обычно пушистые волосы цвета красных осенних листьев собрались в колючие сосульки на лбу. – Пообещай мне.

Я похлопала его по руке, гладкой на ощупь из-за крема, которым ее намазала медсестра.

– Обещаю. Позабочусь о Тру. Чтоб мне провалиться. Но я хочу сказать тебе что-то очень важное, я…

– Передай Тру, что все нормально, – перебил меня папа. – Скажи, она не виновата в аварии.

Тру тоже лежала в этой больнице, дальше по коридору, они вместе с папой ехали в машине, которая врезалась в громадный вяз на обочине Холли-роуд. Тру сидела на заднем сиденье и покалечилась не так сильно, как папа и дядюшка Пол, всего-то руку сломала; она у нее и сейчас болит иногда, перед дождем.

Папа глубоко-глубоко вдохнул, словно собираясь сказать что-то ужасно важное, и, выдохнув, проговорил:

– И передай своей матери, я прощаю ее за то, что она сделала. Передашь?

И закашлялся, так сильно, что на губах розовая пена выступила.

– Я буду приглядывать за тобой, Салли. Помни… порой происходит такое, чего совсем не ждешь, так что лучше будь начеку. И обращай внимание на мелочи. Дьявол прячется в мелочах.

Потом папа уснул на минутку, но опять проснулся и сказал:

– А знаешь, Нелл – не самая худшая сестра на свете. Бывают и похуже.

И тут в палату вошла та нянечка и объявила, что у папы то ли спячка, то ли горячка. Я не совсем уловила, потому что у нее был странный такой говор.

Тру виновата в том, что папа угодил в больницу? Это все из-за Тру? Да она и машину-то водить не умеет, ей семь лет всего! Ох, папочка… И я понятия не имела, за что он хочет простить маму и почему сам ей не скажет, – хотя это, наверное, оттого, что она обезумела от горя, как выразился доктор.

Папа уже уснул, но я все равно шепнула ему: «Вас понял, выполняю, конец связи». Мы с ним все время так прощались. В точности как Пенни прощалась со своим дядей Небесным Королем, когда тот уже мчался по чистому синему небу в своем самолете «Певчая пташка»[2]. Мы с папой просто обожали этот сериал, смотрели его каждое утро по субботам, потому что папа тоже был когда-то летчиком.

А потом нянечка сказала:

– Время посещений истекло.

– Но мне еще нужно… – начала было я, но старушка так замотала головой, что мне сразу сделалось ясно: никаких «но». Все, что я хотела сказать, потерпит до завтра.

Я взяла папу за колючий подбородок и повернула папино лицо к себе, чтобы чмокнуть в щеку, легонько, как бабочка (его любимый поцелуй), а потом – в кончик носа, на манер эскимосов (это уже мой любимый).

Я дала ему свои обещания, а через три дня папу похоронили. Извиниться я так и не успела.

Глава 02

Прошлым летом, когда мне стали сниться жуткие кошмары про Тварь из Черной Лагуны[3], мама отправила меня на прием к доктору Салливану. Это кино про джунгли Амазонки, там глубоко-глубоко в реке жило чудище, которое выныривало со своей глубины, как проголодается, и цапало людей. Когда папа умер, я только и думала, что о Твари, которая явится за мной, или Тру, или Нелл, или мамой, и что мы тогда станем делать? Мы ведь вовсе не такие сильные, как папа. Так уж получилось. И что совсем меня доконало: выяснилось, что наш дом всего-то в трех кварталах от лагуны Вашингтон-парка. Как раз где нашли бездыханную Джуни Пяцковски. А человека, который оставил ее одну-одинешеньку у красных лодок напрокат, не нашли. Я только диву давалась, отчего никому и в голову не придет, что Джуни вполне могла убить Тварь, ведь чего-чего, а на-стыр-ства у Твари было в избытке. Вы гляньте только, как она хотела добраться до той актрисы, Джулии Адамс!

Но, сидя в кабинете, пропахшем уколами, я еще немного подумала обо всем этом и сказала доктору Салливану:

– Ладно, может, это и не Тварь была. Может, не она убила Джуни.

Доктор заулыбался и закивал.

– Это из-за розовых трусиков на шее, – объяснила я. – У Твари лапы толстенные, а ведь нужны очень ловкие, тонкие пальцы, чтобы повязать трусики на шею девочке, верно?

Док Салливан заставил меня проглотить немного рыбьего жира и наклонился поближе – так близко, что поры на его носу стали похожи на ячейки в картонке из-под яиц.

– Салли О’Мэлли, у тебя, что называется, «сверхактивное воображение». – Дыхание доктора было мокрым и вонючим, прямо джунгли Амазонки. – Это не очень хорошо. По правде сказать, – тут он оглянулся на мою маму, – это лишь подтверждает старую пословицу: пустая голова – мастерская дьявола. Вы регулярно ходите к мессе?

От этих слов веры в доктора Салливана у меня не прибавилось. Потому что он ошибся – хуже не бывает. Моя голова в жизни не пустовала. Никогда-никогда.

– Салли! Ты меня слушаешь? – спросила мама тем тоном, что сразу дает понять: у нее полно дел и поважнее.

– Прости.

Доктор Салливан обозвал мои рассуждения про Тварь «полетами воображения», и эти полеты, наверное, достались мне в наследство от моего Небесного Короля, потому что мама наши с папой полеты не шибко одобряла.

А мама вздохнула этаким долгим вздохом и говорит:

– Завтра мне нужно быть в больнице, у меня операция. Попрощаюсь с желчным пузырем. – И положила руку на живот справа. – И пока меня не будет, – тут она уперла палец в Тру, – я хочу, чтобы ты занялась благими делами, а ты, – и палец уперся в меня, – обуздала воображение, или я снова отведу тебя к доктору.

Потом она уставилась на свои руки и покрутила обручальное кольцо, которое подарил ей Холл, и это, наверное, было больно, потому что у нее лицо покривилось. Учитывая, как ей не везло с мужьями, мы с Тру решили, что мама вышла за Холла только потому, что он не похож на человека, который вот-вот испустит дух, с этими его мускулами, волнистой шевелюрой и татуировкой на бицепсе – mama. Нелл объявила, что татуировка, должно быть, проняла нашу маму до самого нутра. Может, и так, стоило папе умереть. Но в итоге мама осталась с Холлом, поскольку католики считают, что развод прямиком ведет в геенну огненную, где придется гореть всю вечность до остатка. Бабуля говорила, если человек католик, единственное, что можно сделать, коли не хочешь быть замужем за подонком, – это молиться со всей мочи, чтобы этого ублюдочного торговца башмаками по пути на работу переехал автобус.

Мама встала и сказала самым неумолимым своим голосом:

– Пока меня нет, сестрам О’Мэлли лучше бы не высовываться выше травы, потому как если я вернусь и услышу, что вы доставили хоть кому-то хоть какие-то неприятности, то обеих поколочу так, что в жизнь не забудете.

И ушла, будто вдруг вспомнила про какое-то дико важное дело.

Я подождала, пока за нею не захлопнется дверь-сетка, а потом спросила:

– Думаешь, она умрет? Как папа?

Раньше я не особо переживала, но после смерти папы только переживаниями и занималась. Потому что… ну, видели бы вы моего папу… такой он был сильный и храбрый, с большими руками, и черными волосками на бицепсах, и широкими плечами. Он даже ничем никогда не болел, мой Небесный Король. И это лишний раз показывает, что может случиться, когда ничего подобного не ждешь.

Тру мусолила во рту травинку, стараясь свистнуть погромче, как это иногда получается.

– Не-а, – сказала она. – Такие злюки, как Хелен, не умирают.

Тру не шибко переживала, даже особо не плакала, когда умер папа, и это казалось мне странным. Потому что пускай папа любил меня очень, очень сильно, настолько сильно, что я и за миллион лет его не забуду, Тру он любил даже немножко сильнее. Раньше мне от этого было как-то не по себе, но если в сестры досталась Тру, что тут поделаешь, чего еще от нее ждать.

И насчет мамы Тру совершенно права. Раньше, пока папа был живой, мама вовсе не была злюкой, не то что теперь, и я точно знала, кто тут виноват. Поэтому собиралась помолиться на ночь заодно и о том, чтобы по дороге в «Обувь Шустера» Холл позабыл глянуть в обе стороны, когда станет переходить Норт-авеню, и тогда мама сможет выйти замуж за кого-то, кто не будет болтать с набитым ртом, – если, конечно, она вернется из больницы. А может ведь и не вернуться. Я же говорю, большого доверия к доктору Салливану я не испытывала. Одно его дыхание, мне дико стыдно об этом говорить, но уже одно его дыхание могло прикончить человека.

Глава 03

Еще когда жили на ферме, мы с Тру водились с Джерри Эмберсоном; тот жил на дальнем конце нашей гравийной дороги и однажды пописал мне на ногу, когда мы наплавались в его секретном лесном пруду. Все остальные дети, с кем мы учились в школе, жили на фермах вроде нашей; с голоду можно помереть, пока туда дотопаешь. Так что если хотелось поиграть в прятки, попинать банку или там еще чего-нибудь, где нужно больше двух игроков, то приходилось, хочешь не хочешь, водиться с писающим где попало Джерри Эмберсоном.

Другое дело здесь, на Влит-стрит. Холл чуть не умер от изумления, когда мы с Тру объявили ему, что не хотим переезжать в город. У него мамина запеканка с тунцом и макаронами аж изо рта полезла. «Слышь, такие вот пироги с котятами. Мы переезжаем. Я уже нашел себе работу, а всем нам – жилье. – Холл вытряс в себя остатки пива из бутылки и шваркнул ею об стол. – В том квартале детей как грязи, так что кончайте скулеж, а не то наподдам, чтоб зря не скулили».

Раз в жизни Холл оказался прав. Потому что, захоти ты позвать тут кого-то, этот «кто-то» непременно сидит на крыльце и ждет, только свистни. Это потому, что вся наша округа забита, как бабуля выразилась, «продуктами католических браков» (и при этих словах глаза у нее едва на лоб не выпрыгнули, бабуля то и дело таращится из-за болезни под названием «щитовидка» в ноге у нее где-то).

Людей тут полным-полно, и мама не зря предупреждала насчет городских, когда мы играли в «Фамилии»: люди тут совсем другие. Как Быстрюга Сьюзи Фацио, девчонка из нашего квартала, которая как-то узнает новости самой первой. Это она рассказала нам с Тру про Дотти Кенфилд.

Уличные фонари только-только зажглись, и мы втроем сидели на крыльце у O’Хара, поджидали, пока остальные соберутся на нашу каждолетнюю вечернюю игру в «Красный свет, зеленый свет». Быстрюга Сьюзи расчесывала длинные, прямые черные волосы, которые ни разу не стригла с той поры, как была совсем маленькая, а кожа у нее летом делается такой загорелой, что Быстрюга Сьюзи сразу становится похожа на египтянку из фильма «Десять заповедей». Мы с Тру видели его в кинотеатре «На окраине», куда бегаем всякий раз, как накопим четвертак. А поскольку Быстрюга Сьюзи была итальянкой – мама говорит, они зреют быстрее всех, – у нее не только волосы длиннее, чем у остальных, у нее уже появились те самые бугорки. Пришлось даже заказывать для нее особую скаутскую форму, чтоб не топорщилась на груди.

– Я слыхала, с Дотти Кенфилд случилось что-то плохое, – сказала я ей.

– Ты уже слыхала? – А надо сказать, Быстрюгу Сьюзи всю аж корежило, если человек узнал что-нибудь не от нее, а от кого другого. – Ну, на этот раз ты слышала верно. Два месяца назад твоя соседка, вон из того дома, взяла и пропала. Ни с того ни с сего растворилась в воздухе. – Сьюзи занавесила волосами лицо и заговорила загробным голосом, как иногда делала: – Исчезла. Была и нету. Фьють!

А за Быстрюгой Сьюзи, когда та рассказывает, нужно приглядывать: она машет руками, что твоя мельница, как все итальянцы делают. Прошлым летом Вилли О’Хара заработал синяк под глазом, когда Сьюзи решила изобразить распятие.

– Так-то. Дотти наверняка умерла, совсем как Джуни Пяцковски, – добавила Быстрюга Сьюзи, опять принимаясь за волосы. – Спорим, ее найдут до конца лета. Такую мертвую, зеленую, с гнилыми глазами и запахом, как изо рта у дока Салливана.

За пару дней до того Быстрюга Сьюзи рассказала нам, будто Риз Бюшам заставил ее трогать его пипиську и уверял, что с ее помощью может заставить девочек молить о пощаде и что, когда девчонке стукнет тринадцать, прольется кровь: это значит, будто у тебя может появиться собственный ребеночек. Видите? Порой сложно понять, врет Сьюзи или нет. К тому же у меня имелись все причины думать, что Дотти Кенфилд, возможно, жива.

– И кто тогда плачет по ночам в ее комнате? Мыто слышим, – сказала я.

Саданув меня локтем, Быстрюга Сьюзи опять заговорила загробным голосом:

– Будьте осторожны, сестры O’Мэлли! – И улыбнулась этой своей замогильной улыбкой – верхние клыки у Сьюзи торчат чуть дальше, чем нужно. – Если из этого дома до вас доносится плач, это может значить только одно. У Кенфилдов поселилось привиде-е-ение.

Так и сказала. Дескать, плач – это проделки призрака Дотти Кенфилд.

Хотя, может статься, на этот раз Быстрюга Сьюзи Фацио говорила сущую правду, ведь этот плач был самым жутким привиденческим звуком, какой мы только слышали. Бедная Дотти!

Иногда, когда плач стихал, я подходила к окну и смотрела на спальню Дотти, потому что, пока там плакали, мне было страшно высовываться. На стене там висела фотография красивой девушки с темными глазами и волосами. Насколько я могла судить, на фото ей лет восемнадцать – столько же, сколько и нашей Нелл. Выпускное платье салатного цвета, волосы скручены на макушке наподобие мороженого в рожке, на шее крестик. А под фотографией тускло светилась лампочка на крышке аквариума, освещала воду и маленького водолаза, выпускавшего пузыри, которые наперегонки с золотыми рыбками бежали к поверхности.

Стоя в темноте, я готова была поклясться, что Кенфилды не тронули ни единой вещи в спальне Дотти с тех пор, как та растаяла в воздухе. Возможно, комната по-прежнему ею пахла. Как после смерти папы. У него в шкафу я могла вдохнуть его «Аква Велва». Однажды я уселась там, рядом с ботинками, с которых еще не осыпалась грязная земля нашей фермы, и ни за что не хотела уходить. А на следующий день мама отнесла всю папину одежду в «Гудвилл индастриз», тряхнула меня за плечи и крикнула: «Бога ради, Салли! Его больше нет, он не вернется. Что было, то прошло, пойми ты, наконец!»

Но я спрятала одну из папиных рубашек… голубую. Чтобы помнить о своем Небесном Короле. Я держала ее внутри подушки, где маме не отыскать. Потому что в конце дня, что бы она ни говорила, мне позарез нужно было опустить голову на папино плечо и слушать, как Тру сосет средний палец или тискает свою куклу Энни. Что было, то вовсе не прошло. Вот ничуточки.

Глава 04

Изредка по ночам плач доносился до нас с Тру и из маминой спальни. Мы ушам своим не верили: прямо мираж среди пустыни. Потому что днем ничего такого нипочем не услышишь. Днем мама сурова и суха, как вяленая говядина; она первая скажет, что слезы льют только те, кто переживает по пустякам. Бабуля уверяла меня, что на самом деле мама не такая уж и черствая, что она попросту, как говорится, «насвистывает в темноте»[4]. Лично я ни разу не слыхала, чтобы мама свистела, так что сразу решила, что с бабулей случилось то самое отвердение артерий, какое уже было у второй моей бабушки.

Тру сидела на пуфике у туалетного столика с зеркалом и двумя выдвижными ящиками по бокам. Еще одно маленькое зеркало, формой овальное, как ледовый каток, стояло на столе, посреди маминых склянок с духами и лосьонами. Я вертела в руках золотую щетку для волос с завитками на обратной стороне, ее папа как-то подарил маме на день рождения. Мы смотрели, как мама аккуратно складывает блузки, чтобы положить их в круглую синюю сумку «Самсонайт», перемежая вощеной бумагой.

Мама защелкнула замок чемодана, отряхнула подол кирпично-коричневой гофрированной юбки и сказала:

– Запомните мои слова, вы обе. Слушайтесь Холла и Нелл, не то сами знаете, что будет. – Забрала у меня щетку, хлопнула ею о ладонь и бросила на кровать. – Нынче утром Холл поехал в магазин на машине, так что до больницы я дойду пешком. – Она подняла чемодан и сунула ноги в блестящие черные туфли с бантиками. – Вернусь через неделю или вроде того.

– А нам можно с тобой? – спросила Тру, удивив меня. Обычно сестра не подает виду, что станет скучать.

Мама ответила:

– Не глупи.

Подставила напудренную щеку под наши поцелуи, и только каблучки зацокали по деревянным ступеням, что ведут к крыльцу, да еще дверь хлопнула.

Мы посидели немного, помолчали, но мне было не по себе: нам ведь не положено бывать в маминой комнате, когда ее тут нет. Тру подобралась сзади и прошептала:

– Давай играть в наряды.

Выдвинув ящик с украшениями, она пробежала пальцами по бусам зеленого стекла, по серебряному медальону на длинной цепочке и по старым папиным часам «Таймекс», хотя я думала, что мама отдала их в «Гудвилл индастриз» вместе со всем прочим. Я так обрадовалась, увидев часы, что сразу нацепила их на руку и поднесла к уху. Представляете, они все еще тикали! Тру вытянула бусы и повесила на шею. Потом вывернула вишнево-красную помаду из красивого золоченого тюбика, намазала свои пухлые губы и пожевала ими, как обычно делала мама. Оглядела себя в зеркало, поворачивая голову туда-сюда.

– Ты прямо совсем как она, – поразилась я, глядя на отражение.

Тру улыбнулась, показав перепачканные помадой зубы:

– Знаю.

Я выдвинула второй ящик и увидела карточку папы, лежащую на белом муслиновом платке. Снимок сделали, когда он только-только вернулся из армии, папа был еще в военной форме, но сразу видно, как он рад оказаться дома. Рядом с ним – наша мама, глядит куда-то вдаль, будто не понимая, что папа стоит тут же рядом.

– Пошли, – позвала я, начав тревожиться. Может, если кинуться к окну, что выходит на улицу, мы еще увидим, как мама подходит к больнице, и успеем прокричать что-нибудь вроде: «Скорее выздоравливай!»

Я сняла папины часы и уложила обратно в ящик.

– Давай вытирай помаду.

– Нет! – сказала Тру, а губы ее надулись пуще прежнего.

– Тру…

– Фиг тебе.

– Тру! – Нам не полагалось говорить фиг. Такие слова, уверяла нас мама, произносили только «отбросы общества».

Тру со смехом натянула пару коротких белых перчаток, на которые наткнулась в комоде. Так что я одна кинулась к окну в гостиной и высунулась на улицу. Пахло розовыми пионами вперемешку с шоколадным духом от печенья из пекарни «Хорошее настроение». Маленькая мамина фигурка была уже на углу Норт-авеню. Я не сомневалась, что вижу ее в последний разочек, – сами знаете, что случилось с папой, когда он попал в больницу, – и я принялась звать ее, орала во все горло. Но мама свернула за угол и исчезла из виду. И не вернулась домой «через неделю или вроде того», как обещала.

Глава 05

На следующее утро мы отправились встретиться с Мэри Браун в Вашингтон-парке. От нашей двери до парка 1747 шагов; в парке есть все, чего только может душа пожелать. Даже лагуна, где зимой мы катались на коньках, а летом удили рыбу, – именно там и нашли Джуни. Еще там имелась сцена с раковиной для оркестра, похожей на дом огромного моллюска, куда можно было пойти послушать Музыку-Под-Звездным-Небом, а также бассейн с вышкой для ныряния. И самое лучшее: на дальней стороне парка располагался мой любимый уголок. Зоосад!

Мы уже почти дошли, когда у «Аптеки Питерсона» Тру наклонилась затянуть шнурок на тенниске и говорит ни с того ни с сего:

– Я думаю сбежать во Францию. – И снова молчок.

Я глянула в витрину аптеки и пожалела, что нет десяти центов на содовую: утро еще раннее, а жарища такая, что глаза потом обливаются.

– Во Францию?

Даже не поймешь, откуда она взяла эту Францию, может, в «Библиотеке Финни»? Там детям, прочитавшим больше всех книг, выдают бесплатные билетики в кинотеатр «На окраине». Библиотекарша вела учет нашим именам и количеству прочитанных книжек, двигая колечки вдоль червяка, которого звали Книжный Червь Билли, он висел у двери в мальчуковый туалет. Больше всего на свете Тру любила ходить в кино, поэтому стоило отвернуться библиотекарше миссис Эстер Камбовски (полячка, значит; вот Тру повезло-то!), она двигала колечко со своим именем дальше. И чихать хотела Тру, что это нечестно. У меня имелось свое мнение, но я не перечила сестре, помня об обещании, которое дала папе в больнице. Я так и не рассказала Тру, что папа не считал ее виновницей аварии, потому что она всегда жутко злилась, когда я упоминала аварию, а злая Тру – не очень-то приятное зрелище. Злиться она умела. Ее злость была вот такой ширины, вот такой глубины. Тру становилась как вулкан, плевалась злостью прямо как лавой. И взорваться могла нежданно-негаданно.

Мэри Браун знала, что Тру мухлюет с червяком, и пригрозила рассказать миссис Камбовски. И слава тебе, Боженька, что это Мэри Браун была, ей никто бы не поверил, потому что всякому известно, врать она мастерица.

Однажды она рассказала нам, что пиписька у ее папы похожа на толстенную сардельку. Мэри Браун уверяла, будто знает это наверняка, мол, своими глазами видела, как ее мама с папой обжимались прямо на полу рядом с ванной, откуда, наверное, только что вылезли. Так что Мэри Браун была не просто вруньей, она еще страсть как любила подглядывать. А еще обожала жечь костры. Но на самом деле не сами костры, она с ума сходила по пожарным машинам, которые приезжали после. Мэри была нашей с Тру лучшей подружкой (мы всегда так ее и звали, Мэри Браун, потому что девочки по имени Мэри жили едва ли не в каждой семье нашего квартала, и их нужно было как-то различать). Еще Мэри Браун была самым тощим человеком на свете. То есть таких тощих просто не бывает, если не считать маленьких дикарей, что живут в Африке. Мы с Тру решили, это из-за того, что у нее целых шесть братьев и те наверняка сжирают все до крошки, когда папа Мэри Браун уходит на работу, а мама моет посуду.

Тру считала, будто миссис Камбовски ни за что не поверит врушке Мэри Браун, если та расскажет про мухлеж с Книжным Червем, но все равно разработала один из своих знаменитых планов. На всякий случай.

– У нас с ней вроде как рандеву, – объяснила мне Тру. – Французское слово, оно значит встречу с кем-нибудь.

Мы вскарабкались на разные ветки нашего самого любимого в зоосаде дерева, как раз напротив вольера с гориллой Сэмпсоном, и наблюдали, как Мэри Браун топает по дорожке. Жеваные белые шорты и грязноватая рубаха в красную клетку колыхались на Мэри, делая ее похожей на палку от швабры.

– Возьму и спихну ее в вольер к Сэмпсону, – сказала Тру, придвигаясь к концу ветки. – Бесплатные билеты в кино все равно достанутся мне.

Лично я не сомневалась, что она только заливает и ничего такого не сделает. Почти не сомневалась. После папиной аварии я не всегда могла угадать, что Тру сделает или захочет сделать. Иногда мне даже казалось, что моя сестра чуточку расшибла себе мозги в той аварии, совсем как дядюшка Пол.

Мы соскочили с дерева и повисли на черном зоосадовском ограждении, просто смотрели на Сэмпсона – так, будто не догадывались, что Мэри Браун уже пришла, хотя догадаться несложно: она всегда пахла лежалыми картофельными чипсами.

– На че это вы уставились? – спросила Мэри Браун, подойдя вплотную.

Сэмпсон. Я души в нем не чаяла. Честно. Раньше папа водил нас с Тру в зоосад по воскресеньям, когда мы приезжали с фермы навестить бабулю. Папа тоже не чаял в Сэмпсоне души, он садился, смотрел на него и смеялся вместе с нами. Так что Сэмпсона я знаю практически с самого своего рождения. Только теперь я приходила в зоосад к Сэмпсону всякий раз, когда бывала не в духе. И представляла, что папа сидит рядом со мной на нашей парковой скамейке, обнимает меня рукой и говорит своим глубоким голосом: «Слушай меня, девочка Сэл: большинству людей кажется, будто король джунглей – это лев. Лично я не могу согласиться». А потом папа тыкал пальцем в гориллу, бил кулаком в грудь, и голос у него становился дрожащим: «Я бы ответил этим людям, что король – это наш Сэмпсон. Только погляди на него. Он великолепен!» И тогда я смотрела на Сэмпсона и кивала, будто соглашаясь, но втайне думала про себя, что настоящий король – это мой папа. Король сразу и в небе, и на земле. И он точно был великолепен!

Тут Тру громко сказала Мэри Браун:

– Сэмпсон хочет показать тебе кое-что, только нужно подойти поближе. Он прячет это за спиной. Перелезь через ограду, наклонись пониже – и тогда все увидишь.

Большая любительница подглядывать, Мэри Браун тут же перемахнула через ограду и подошла к полоске травы вокруг ямы с клеткой. Тру поглядела на меня с улыбкой и быстренько оказалась рядом с ней. Не думаю, что гориллы едят людей, но одно падение с такой высоты убило бы тощую Мэри Браун. Та переломилась бы пополам, как кусок засохшей жвачки.

Сэмпсон не сводил с нас пристального взгляда. И притоптывал ногой. Мне всегда чудилось, что он мурлычет себе под нос песенку «Давно я не хожу на танцы». Эта песня была у Этель одной из самых любимых, и она разучила ее со мной. Этель жила на 52-й улице вместе с миссис Галецки, у нас с Тру она была второй лучшей подружкой.

– Эй, Мэри Браун, помнишь про червяка в библиотеке? Ты ведь не расскажешь Камбовски, что я жульничала? – спросила Тру тем сладеньким голоском, которым начинает говорить, если ей позарез чего-нибудь хочется. Бабуля прозвала этот ее голос «кукольным».

Мэри Браун повернулась к Тру:

– Еще как расскажу.

Тут зарычал лев, а два фламинго поспешили спрятаться.

– Точно уверена, что хочешь рассказать? – спросила Тру. – Мне было бы жутко досадно, если бы ты случайно свалилась в яму. Тогда твое тело найдут, только когда придут кормить Сэмпсона. А если Сэмпсон голодный, – тут она заговорила шепотом, – то, может, вообще ничего не найдут, только косточки.

Я решила, что гориллы все-таки едят людей, но Сэмпсона ждало страшное разочарование: на костях у Мэри Браун мяса не больше, чем на вешалке для пальто.

Тру подтолкнула ее ближе к обрыву, и носки черных, наполовину зашнурованных кед оказались прямо над ямой. Она эти кеды будто и не снимает никогда.

– Ты ведь не хочешь спихнуть меня? – спросила Мэри Браун. Тру стояла у нее за спиной, так что бежать было некуда.

– Как раз думаю об этом, – ответила Тру и выплюнула жвачку в яму, чтобы Мэри Браун стало окончательно ясно, с какой высоты придется падать (а я бы не позволила Тру столкнуть ее, говорю на всякий случай).

– Тогда давай, – сказала Мэри Браун, зажмуриваясь.

– Тебя что, совсем не волнует, столкну я тебя в яму или нет? – поразилась Тру. – Если столкну, ты наверняка умрешь и попадешь в чистилище, где будешь томиться целую вечность за все вранье, какое наговорила людям.

– Я никогда не была в кино, мне очень нужны эти билеты, и попкорн, и газировка. – Мэри Браун набрала полную грудь воздуха и долго не выдыхала. – Я отдам их только через мой труп. И я в жизни ни словечка неправды не сказала, Тру О’Мэлли.

– Вот это вранье так вранье, – хмыкнула Тру. Она посмотрела на меня, я – на нее, и мы снова уставились на Мэри Браун, которая отчего-то вдруг напомнила мне святую Жанну д’Арк. – Ладно-ладно, я просто пошутила, – засмеялась Тру и потянула Мэри Браун прочь от обрыва. – Беги, рассказывай Камбовски.

И я сразу, из-за умения читать мысли сестры, поняла, что Тру уже обдумывает новый план действий, в котором библиотекаршу ждет неожиданная концовка.

Мэри Браун отступила от Тру и поглядела на нее так, будто ничего не случилось.

– Ты знаешь, кто такая Сара Хейнеманн?

– Конечно, – ответила Тру.

Мы направились к зеленой скамейке напротив клетки с Сэмпсоном. Тру протянула нам по кусочку «Даббл-баббл», запас которых у нее, кажется, никогда не кончался.

Мэри Браун сунула резинку в рот и сказала:

– Она пропала.

– То есть как? – переспросила я, разглядывая комикс про Пуда на вкладыше в жвачку.

– А вот так. Сара пропала. Уже пару дней ее не видели, – объяснила Мэри Браун. – Папа предупредил, чтобы я не разговаривала с незнакомцами.

Я закрыла глаза, стараясь представить девочку, которую, кажется, как раз и звали Сара Хейнеманн.

– Третьеклассница со светлыми волосами на резинке, обожает играть в вышибалы?

Мэри Браун закивала:

– Живет в четырех домах от нас. Ее, наверное, похитили, совсем как меня.

Тру покосилась на меня и завела глаза. Прошлым летом Мэри Браун рассказала нам, будто ее украли цыгане, увезли ненадолго в Венгрию, заставляли носить в ушах серьги размером с хула-хуп и предсказывать будущее в палатке на пыльной обочине. В общем, вся история с Сарой Хейнеманн оказалась очередной выдумкой из тех, на какие Мэри Браун горазда. По какой-то причине, которую я не могла взять в толк, Мэри Браун обожала россказни про похищения. И про пиписьки.

– Да найдется она. Просто заблудилась, наверное. Обычное дело, – сказала я.

Но про себя решила, что если Мэри Браун говорит правду и Сару действительно украли, живой ее уже не найдут. Точно так же было и с Джуни. Сперва она исчезла, а потом у лагуны нашли мертвое тело. После похорон Джуни я немного переживала, что Тру тоже могут похитить. Бабуля отвела меня домой, вручила булочку с корицей и попросила не быть такой мнительной. Подобные убийства, вроде как с Джуни Пяцковски, случаются не чаще, чем раз в жизни. Надо сказать, бабуля редко ошибалась. Впрочем, она же то и дело повторяла: все когда-нибудь случается впервые.

– Знаете, чего б я хотела сделать? – спросила я. – Я бы выкрала Сэмпсона и вернула домой, к его семье.

Мэри Браун расхохоталась и говорит:

– Знаешь, О’Мэлли, а ты странная. Похитить гориллу и взять домой… Вот где нелепица!

И это она говорит про нелепицы.

– А по-моему, классная мысль, – возразила ей Тру. – А по дороге туда мы могли бы заехать во Францию.

Мэри Браун опять покатилась и смеялась, пока Тру не влепила ей тумака:

– Что такого смешного во Франции?

– Да что ты знаешь про Францию? – спросила Мэри Браун, даже не поморщившись.

– Между прочим, я про Францию много чего знаю.

– Ага. – И Мэри Браун соскочила с лавки, подальше от Тру.

– Французы говорят на языке любви, – сказала я, глядя на Сэмпсона.

– Oui, – прошептала Тру.

– Чего за «уви»? – растерялась Мэри Браун.

– Лучше молчи, – посоветовала ей Тру, – а то передумаю и все-таки спихну тебя в яму. – И тоже соскочила с лавки.

Тут Мэри Браун оттолкнула Тру и рванула прочь. А я схватила сестру и держала, чтобы та не сорвалась следом. Тру пыхтела, готовясь взорваться. Высвободилась, развернулась, да как заорет мне прямо в лицо:

– Ну держись, Салли О’Мэлли… твои дни сочтены!

Вечно Тру как в воду глядит. Гений, одно слово.

Глава 06

– Да это жрать нельзя! – рявкнул Холл.

Он сидел за кухонным столом, изо рта торчала сигарета, пепел сыпался на чудесные белые тарелки, для покупки которых мама целый год откладывала зеленые купоны «S&H». Нелл опять постаралась соорудить нам обед, да только макаронная запеканка с тунцом и картофельными чипсами загорела дочерна, в разогретой консервированной фасоли совсем не осталось жидкости, и даже яблочный соус был на вкус какой-то не такой.

Уже две недели мама лежала в больнице, а ведь это она у нас общалась с Холлом, так что мы втроем просто не знали, что и сказать. Я по большей части попросту старалась не пялиться на его белую майку – без рукавов, чтобы все видели татуировку МАМА на мускулистом бицепсе. Волнистые лохмы Холла выглядели точно так же, как и утром, едва он продрал глаза. От глянцевитых волосин в подмышках у Холла несло пивом, которое он хлестал.

Холл еще разок затянулся сигаретой и объявил ясно и громко, будто мы глухие:

– А я не нанимался нянчиться с вами тремя. Вы мне даже не родные.

Нелл пробормотала, что просит прощения, и собралась вымыть посуду, но только Холл ухватил ее за руку и зарычал: «Усади свою задницу обратно». Потом, правда, передумал и говорит: «Ладно, неважно, принеси мне пива», да так сильно пихнул Нелл, что та отлетела к плите, а ее нарядный сарафан задрался аж по пояс.

У меня защипало в глазах, а Тру глядела в пол, быстро-быстро облизывая губы, – она всегда так делает, когда волнуется. Наверное, опять в маминой комнате побывала: в уголках губ следы вишневой помады и легкий аромат «Вечера в Париже». Красная, точно у нее жар, Нелл одернула сарафан и распахнула холодильник. Там внутри особо ничего и нету, отыскать бутылку «Пабст Блю Риббон» совсем не сложно.

Холл сделал долгий глоток из бутылки, которую ему протянула Нелл, обтер губы ручищей и сказал:

– Знаете ли, мы с вашей мамой… – тут он громко рыгнул, – у нас давно уже не клеится, и в придачу ко всему в обувном магазине тоже дела не ахти.

– Быть не может! – прошептала Тру самым ехидным своим голосом.

Холл так быстро протянул руку над столом, что даже я не поняла, что сейчас будет, не говоря уж про Тру. А он влепил ей подзатыльник. Крепко влепил. Тру только уставилась на него сквозь волосы, которые разметались по лицу, но не сказала ни словечка. И тогда он влепил ей снова. Крепче прежнего. Если Холл собирался заставить Тру захныкать, ему следовало знать: она никогда не плачет. От удара сам Холл покачнулся вместе с табуретом и упал, да так и остался лежать на грязном рыжеватом линолеуме, всхлипывая: «Хелен… Хелен… Хелен…»

Три сестрички переглянулись, встали и вышли на крыльцо, слушали там цикад и молчали. О чем уж тут говорить. Что скажешь про мужика, с которым живешь под одной крышей, а толком его не знаешь, да и не хочешь знать, и вот он валяется на полу в кухне, повторяя имя твоей мамы. Хотя потом, уже когда фонари зажглись, Тру – ну не умеет она подолгу молчать – буркнула:

– Вот ведь мудак сраный.

Нелл сыпанула «Пшеничку» в две миски, развела остатками молока. И встала к раковине надраивать тарелки с прошлого ужина, потому что дух от завядших кусков тунца шел не особо приятный.

– У мамы что-то еще не ладится, кроме желчного пузыря. Я вчера хотела вам сказать, но потом…

Тру подняла голову от миски и говорит:

– Что с ней опять не так? – упрямо, с раздражением, и раз – ложку хлопьев в рот.

Я люблю Тру всем сердцем, но готова признать: временами, если припечет, она умеет вредничать похлеще мамы.

– Доктор Салливан дал мне вот это. – Нелл обтерла руки о шорты и выдвинула табурет рядом со мной. Мы смотрели, как она вытаскивает клочок бумаги из кармашка блузки и разглаживает на столе.

Гепатит.

– Это болезнь, из-за которой воняет во рту? – спросила Тру. – Мне Вилли рассказывал. Он сказал, ею болеет доктор Салливан, и…

– Нет же, глупая! – вскинулась Нелл. – Та болезнь называется галитоз.

Меня впечатлило, что Нелл это знает. А может, просто все выдумала, чтобы мы с Тру опять почувствовали себя дурочками. Как раз в ее духе.

– Доктор Салливан говорит, гепатит – это болезнь маминой печени, – голос у Нелл вдруг сделался неразборчивым, – и это плохо.

Она убежала в свою спальню и хлопнула дверью. У Нелл собственная комната, ей не надо ютиться вдвоем с кем-то, как нам с Тру. Если бы мне захотелось перечислить, кого в нашей семье любят больше, я бы вручила Нелл первый приз. За ней – Тру с небольшим отрывом, а я… в общем, было во мне нечто такое, что заставляло маму грустить, глядя на меня. Я порой ловила на себе этот ее печальный взгляд, уж и не знаю отчего. Из-за моего воображения, наверное.

Уже после разговора о гепатите – может, с неделю спустя – Нелл сказала, что здоровье у мамы совсем пошатнулось. Теперь она подхватила болезнь под названием стафилококковая инфекция, и это очень скверная болячка. Гораздо хуже, чем можно подумать. Даже мне, с моим воображением, бесполезно стараться. Нелл просто плакала и плакала – до тех пор, пока Тру не заявилась к ней в спальню, не стукнула кулаком и не посоветовала заткнуться к чертовой бабушке.

Мама провела в больнице Святого Иосифа почти весь июнь. Похоже, она могла пропустить и празднование Четвертого июля. Жуткая досада, ведь однажды я слыхала, как мама говорит лучшей своей подруге, миссис Бетти Каллаган, что ей стоило назвать Тру «Петардой», вот до чего наша мама любила Четвертое июля.

К тому времени Холл по большей части перестал являться домой. А Нелл стала раздражать Тру – настолько, что та, едва завидев сестру в белой блузе и кожаных туфлях, сразу заводила пластинку про Элвиса… Элвиса… Элвиса. Я-то считала, что Нелл ничего. Не фонтан, конечно. Но я старалась не забывать папины слова: в мире есть сестры и похуже, чем наша Нелл. Хотя Тру бывала сыта ею по горло – до такой степени, что начинала гоняться за Нелл по всему дому, ловила где-нибудь и, поднеся к губам зубную щетку, как микрофон, принималась горланить «Ты не кто иная, как охотничья собака»[5] – опять и опять, пока Нелл не теряла терпение и не давала ей хорошего щелбана. Тогда мне приходилось успокаивать Тру, а потом дарить что-нибудь ценное вроде любимого стеклянного шарика с металлическим блеском внутри, чтобы та пообещала, что не станет пытаться придушить Нелл во сне.

Тем утром, когда Нелл рассказала нам про мамину стафилококковую инфекцию, я решила, что неплохо бы сходить в церковь и немного помолиться, – хоть и считала, что Бог давно оглох и не слыхал ни единого слова из тех, что я ему наговорила. Нелл не захотела пойти со мной, потому что спешила в «Автомастерскую Филларда» на встречу со своим парнем, Эдди Каллаганом, который там работает, а библиотекарше миссис Каллаган доводится сыном.

Мне больше всего нравилась церковь Богоматери Доброй Надежды, при ней была воскресная школа, а еще она в шести кварталах, и сестры О’Мэлли могут дотопать туда на своих двоих. Правда, идти нужно мимо дома Жирняя Эла Молинари, отчего у меня вечно портилось настроение, ведь Тру мало что так любила, как встать напротив его выкрашенного желтым дома и громко объявить: «Жирняй Эл говняшку съел!» Она по-всякому его обзывала: то итальяшкой, то макаронником, то говорила, у него спагетти вместо мозгов, а то еще, если совсем на взводе, затянет песню Гарри Белафонте под названием «Дайо», только пела она по-другому: «Жирняйо… жирняйо».

Она даже не сомневалась, что прошлым летом именно Жирняй Эл угнал ее велосипед, и до сих пор рвала и метала. Заставить ее прекратить мне нипочем не удавалось, хотя – Бог и папа мне свидетели – старалась я как могла, но только все кончалось тем, что Жирняй Эл гнался за нами полдороги в школу, угрожая убить, если только поймает, да только зря грозился: у него правая нога кривая из-за палимилита. Впрочем, мог и догнать. И я всегда говорила Тру: «Что ты станешь делать, если он тебя поймает? У него же ножик есть».

Тру начинала смеяться, и смеялась долго, а в глазах у нее появлялось дикое выражение, будто наплевать ей, догонит ее Жирняй Эл или нет. Меня это беспокоило. Почти каждый день я жалела, что рядом нет папы, он бы заставил сестру угомониться, а не то, похоже, этот дикий блеск в глазах не доведет Тру до добра.

В то утро сестра плелась сзади, слегка дуясь: я объявила, что нынче не в настроении убегать от Жирняя Эла, так что послушалась бы Тру маму и вела себя как следует. Она шла, пиная перед собой камешек, – любила так делать, когда думала о чем-то, – а потом спросила тихонько, так что я едва расслышала:

– Ей ведь станет лучше, правда, Сэл?

Я не стала оборачиваться: тогда уж Тру разозлилась бы всерьез. Она терпеть не может, когда на нее смотрят в те минуты, когда она бросает «насвистывать в темноте». Я сообразила, что значит это выражение, приглядевшись к деталям. Все-таки артерии у бабули и не думали твердеть. Мама и Тру и впрямь были двумя горошинами в стручке – обе старательно делали вид, будто все в порядке, хотя дела шли так себе.

– Ага, у нее все будет хорошо, – сказала я, не оглядываясь, а сама задумалась: если не будет – что тогда? Мы с Тру так и будем жить с Холлом и Нелл? Или, может, переберемся к бабуле и дядюшке Полу? Ну, тогда Тру точно не обрадуется.

– А вдруг умрет, что мы станем делать? – Тру пнула камень посильнее, и тот проскочил мимо меня. – Думаешь, нас отправят в приют?

Каждый год незадолго до Рождества наш скаутский отряд навещал сиротский приют на Лисбон-стрит, названный в честь святого Иуды, который был святым покровителем безнадежно больных. Кто-то совершил жестокий поступок, назвав так приют: каково там живется бедным сироткам? Мы пели им хорал «Что это за Дитя?» и дарили подарки вроде открыток, завернутых в зеленую бумагу и перевязанных красными ленточками. Я все это терпеть не могла. Не могла стоять и смотреть на бедных детишек, у которых ни мамы, ни папы и вообще никого, кому они были бы не по фигу.

– Ни за что! – ответила я. – Не будем мы жить в приюте, никогда. Обещаю.

У дома Пяцковски Тру остановилась. Двор весь зарос травой, дом будто вот-вот рассыплется, а рядом с крыльцом валяется гипсовый Иисус. Мало кто видел мистера и миссис Пяцковски после похорон Джуди.

– Наверное, это почти самое плохое, что может случиться. Быть убитой вот так, – сказала Тру.

Притихнув, мы зашагали дальше. Я шла и размышляла, что с человеком может, наверное, случиться и что-нибудь похуже.

После мессы пол-округи высыпало на церковную лужайку, и я слышала, как миссис Каллаган, лучшая мамина подруга с незапамятных пор, грустно так сказала миссис Бюшам:

– Наконец-то Хелен может побыть в покое.

На что миссис Бюшам ответила:

– Я слыхала, Холл стал встречаться с Рози Раггинс.

Подслушивать, конечно, нехорошо, но мне никто-никто не говорил, что маме становится лучше, а мне позарез надо было выяснить, как она, чтобы подготовиться на тот случай, если все пойдет не так. Из слов миссис Каллаган я поняла, что мама, возможно, умирает: разве на папином надгробном камне не написано «Покойся с миром»? И что там миссис Бюшам говорила про Холла? Это означало, наверное, что он запал на Рози Раггинс.

Миссис Каллаган повернулась, увидала нас и явно удивилась:

– О, сестрички О’Мэлли, привет!

Я глядела на церковное крыльцо за голыми ногами миссис Каллаган. У нее на лодыжке тонкий золотой браслет, а еще она порой расстегивала слишком много пуговок на блузке. Бабуля рассказывала, что мама и миссис Каллаган были в молодости те еще дикие кошки, покуда жили в соседних домах через улицу от пекарни.

Миссис Каллаган нагнулась ко мне и спросила:

– У вас все хорошо, Салли?

Я старалась не заплакать, хотя в глазах вовсю щипало: миссис Каллаган пахла совсем как мама, и готова спорить, на завтраки она готовит своим детям яичницу-глазунью.

– Чудесно, миссис Каллаган, – ответила я ей. – Холл просто замечательно заботится о нас. Мама ведь скоро поправится, правда?

Миссис Каллаган сказала:

– Видишь ли, мой отец очень болен, он лежит в ветеранском госпитале, поэтому я не так часто ходила проведать Хелен, как мне бы хотелось, но я не сомневаюсь, что у нее…

Тут она и сама заплакала. Я просто не могла этого вынести – и Тру, видимо, тоже, потому что сестра дернула меня за руку, и мы обе нырнули в толпу.

Глава 07

Я наврала миссис Каллаган с три короба на случай, если та пойдет навестить маму в больнице, – ну, чтобы она не сильно маму расстроила. А правда в том, что Холл вовсе не так уж шикарно о нас заботился. Мы с Тру дома даже и не ели почти ничего, потому что Холл круглыми сутками напивался в «Боулинге Джербака». Так что миссис Бюшам, наверное, правду сказала, что он встречался с Рози Раггинс, а как с ней разминуться, если та была официанткой и разносила там напитки. А наша Нелл сильно занята своим Эдди, так что готовить для нас даже не собиралась. И это нас устраивало, потому что тут, к несчастью, я вынуждена согласиться с Холлом, один-единственный разочек: стряпня нашей сестры все-таки была несъедобна. Кроме того, Нелл постоянно твердила, будто собирается поступить на курсы красоты, и теперь проводила немало времени, разводя лосьон «Тони Пермс» на нашей кухне, отчего там стало вонять похуже, чем в туалете на автозаправке. Стараниями Нелл половина девушек в нашем квартале теперь выглядят так, будто дружно ткнули пальцы в электрическую розетку.

Есть, впрочем, хотелось, да так, что Тру пришлось выдумать очередной знаменитый план, и мы стали заглядывать к знакомым незадолго до обеда. Вчера мы ели у О’Хара, хотя пир не задался. Ну не люблю я печенку, сколько бекона на нее ни сложи. Так что сегодня мы пошли в гости к Быстрюге Сьюзи Фацио, потому что кормят у них лучше всех в городе. Фацио были нормальными итальянцами, не то что Молинари. Тру говорила, это потому, что Фацио родом из итальянского города под названием вроде Пицца, а Молинари из какой-то другой части Италии, не такой вкусной.

Всего там жили десять Фацио плюс их общая Нана, что по-итальянски значит «бабушка». В общем, я не думаю, что кто-то из них заметил, как мы с Тру достали себе из шкафчика над раковиной по тарелке и придвинули кухонные стулья к тому краю стола, где уже сидела Быстрюга Сьюзи. В кухне всегда пахло чесноком, Нана щедро крошила его во все блюда без разбора.

Я сидела как раз напротив Наны и старательно улыбалась ей, хотя и знала, что ответа не дождусь. Это все потому, что она Стрега Нана… ведьма то есть. Перечить ей даже не думайте: другие итальянцы являлись к ней со всего города, приносили разные вещи, а она говорила им что-то по-итальянски и махала руками, разгоняя злых духов, а одевалась всегда так, будто на похороны собралась. Быстрюга Сьюзи говорила, хоть я ей и не поверила, что Нана обрызгала мочой чью-то новую машину, вроде как заколдовала от аварий. Я старалась не думать про это, когда потянулась мимо одного из старших братьев Быстрой Сьюзи за ломтем того вкусного тонкого хлеба с маслом.

– И как поживает ваша мама? – спросил Джонни Фацио, стоило мне набить рот хлебом.

Джонни ужасно похож на знаменитого киноактера Эрла Флинна, которого мы с Тру видели в том фильме на Утреннем Сеансе Старого Кино. Фильм назывался «Капитан Блад», а Эрл играл там пирата. Нам кино понравилось, а у Джонни в точности такие же тоненькие усики, как у Эрла, темные волосы волной зачесаны назад, и он поет в группе «Ду-Вопс», которую все старшие девочки считают отпадной.

– Э… вот ты, – он пихнул меня, – как зовут-то тебя… Я спросил, как поживает ваша мама.

– Прекрасно поживает, – вместо меня ответила Тру.

– Не собирается умереть, ничего такого? – спросил Джонни.

Его слова повисли в воздухе как вонища от скунса, так что все прекратили жевать. И тут стул Наны Фацио как скрежетнет по полу. Груди у Наны такие длинные, что она затягивает их ремнем, а по-английски говорит не очень-то складно, но плохую шутку может распознать на любом языке. Так вот, Нана встает и принимается снимать свой ремень, которым груди подвязаны к туловищу.

Я притворилась, будто ничего не замечаю, и потянулась к вкуснющим фрикаделькам в томатном соусе.

Но тут из маленького тела Наны Фацио – а по правде говоря, она почти что карлица – вдруг полетели слова, она протопала к нашей стороне стола и огрела Джонни по плечам своим ремнем.

– Никогда не говори такой! Это же мама девочка, не смей говори про то, что она умирай, капиче! – гаркнула Нана. Ни за что не подумаешь, что такая маленькая старушка умеет так зычно кричать. – Тупой мафиозо!

Стало по-библиотечному тихо, только слышны кап-кап из крана да мотор газонокосилки. И тогда ни с того ни с сего Тру вдруг запела: «Que sera, sera. Чему быть, того не миновать. Будущего нам не угадать. Que sera, sera…»

И все разом уставились на Нану Фацио, стоявшую с ремнем в руке. Наверное, подумали, как и я, что Тру рискует жизнью. Нана придвинулась к Тру поближе, и я было решила, что она сейчас наложит на нее проклятье или хлестнет ремнем, как своего Джонни, но вместо этого она уперла в Тру глазки, ужасно похожие на черные оливки, и спросила ласково:

– Тебе, детка… тебе нравись Дорис Дэй?[6]

Тру помедлила, а потом и говорит:

– Вообще-то я считаю, что лучше Дорис Дэй – только вот этот тоненький хлеб.

Губы Наны медленно-премедленно раздвинулись в улыбке. Тут я и поняла, от кого Быстрюге Сьюзи острые клыки достались.

– Я тоже, – сказала она. – Я тоже нравись Дорис Дэй. Ты и твоя сорелла можешь кушать здесь когда захотишь и сколько захотишь.

Нана перегнулась через меня, сунула большую серебряную ложку в белую миску и плюхнула три фрикадельки с подливой мне на тарелку.

Гениальная у меня все-таки сестренка!

Тем вечером Тру хотела заночевать в мансарде у Фацио, и я не стала возражать. В прошлый раз, когда мы пришли домой, дверь оказалась заперта. Кроме того, мы с Тру знали, что если Нелл нас поймает, то не миновать нам обеим завивки волос, и люди подумают, будто мы весь день носились на лодке-моторке.

Игру в «Красный свет, зеленый свет» пришлось отменить, потому что собирался дождь, так что большую часть вечера мы провели, слушая истории Быстрюги Сьюзи в мансарде, где света почти не было, не считая мутной лампочки высоко под потолком.

Быстрюга Сьюзи сидела по-турецки, лицом к нам с Тру, на сером матрасе в пятнах.

– Так вот, когда грабители могил выкопали всех этих мертвецов, они отвезли их в замок доктора Франкенштейна в маленькой трехколесной тележке. – Она говорила своим «запасным» голосом, сиплым и жутким. – Тут начался ливень, а гробокопатели такие уродливые, тощие, то и дело кашляют, пьяные в стельку, а волосы у них грязными сосульками висят.

Мимо окна мансарды прокатился раскат грома, стекло затряслось; немного погодя сверкнула молния, отпечатавшись у меня в глазах, и я сразу вспомнила нашу ферму.

Я поглядела на Тру. Сестра терла ту руку, что сломалась при аварии, и неотрывно смотрела на Быстрюгу Сьюзи.

– И тогда доктор Франкенштейн сложил мертвецов на черный-черный стол в своей работалории и взял пилу, чтобы распилить их на мелкие кусочки!

Молния полыхнула опять и осветила всю мансарду, забитую коробками, и чемоданами, и одной штуковиной, которая уже намозолила мне глаза. Это был мертвец без рук, без ног, и стоял он в углу под окном. Быстрюга Сьюзи говорила, что Нана примеряет на мертвеце одежду, которую шьет.

– И тогда, – зловеще хрипела Быстрюга Сьюзи, – тогда доктор Франкенштейн сшил все кусочки вместе и сделал во-от такого монстра, – тут она раскинула руки, – и доктор Франкенштейн положил его на другой стол, прицепил к нему все свои приборчики, и когда молния попала в замок, электрическая сила ударила в приборы и ушла в монстра, и доктор Франкенштейн как завопит: «Он живой! Живой!»

Быстрюга Сьюзи спрыгнула с матраса и принялась, выставив руки, гоняться за мною и Тру, а мы визжали, пока снизу кто-то не заорал:

– Заткнитесь вы, наконец, тут люди спят!

Рассказав про Франкенштейна, Быстрюга Сьюзи показала нам свои грудки и сказала, что у нас у обеих тоже такие будут и, кто бы поверил, мальчишки станут с ума по нам сходить! Она сказала, можно потрогать, если хочется. Я не стала. Потом Тру рассказала, что на ощупь они как воздушные шарики с водой внутри, только теплые.

Когда дождь замолотил в окно, я постаралась уснуть, да только мансарда была как слишком тяжелое покрывало, обернувшееся вокруг меня, и думать я могла только про Франкенштейнова монстра, который убьет нас троих, пыхтя под нос: «Мне… мне… мне… вы нравись». Ох, ну до чего же классно Быстрюга Сьюзи рассказывает истории! Прямо так и видишь все! Я даже вспотела от страха, когда с лестницы донеслось шарканье, – это по скрипучим ступеням к нам в мансарду поднимался монстр. А когда стало совсем невмоготу, я вскочила с вонючего старого матраса и решила, что даже если Холл уже храпит, напившись до ручки, мне плевать, хочу домой.

Если верить Быстрюге Сьюзи, Франкенштейн не умел быстро бегать, потому что его ноги принадлежали раньше двум разным людям, так что я решила, что смогу удрать от него. Ведь и папа всегда говорил, что я настоящая бегунья. Несешься как ветер, Сэл, так и говорил. Несешься как ветер. Мне было неловко оставлять Тру в гостях, но если кто-то и мог уберечь ее от Франкенштейна, так это Нана, которая и монстру запросто могла всыпать своим ремнем. Так что я осторожно спустилась по ступенькам и шмыгнула через заднюю дверь на аллею, с зажатыми в руке теннисками, – тихо-тихо.

На Влит-стрит почти всегда звучала музыка, и днем, и ночью, несмотря ни на что. Вот только в ту ночь, стоило отгреметь грозе, все стало черное и тихое, только цикады стрекотали да лаял глупый пес семейства Мориарти. Я прокралась через задний двор Фацио, мимо дома Бюшамов, которые жили с ними по соседству. И на миг мне примерещилось, будто во дворе у Бюшамов что-то двигается. Шевелится там что-то. Я во все глаза уставилась в ту сторону, но все уже затихло. Лишь ветер, оставшийся порезвиться после грозы, раскачивал качели во дворе. Но позади меня кусты, что свешивались через забор Донованов, шелестели так, будто там кто-то шебуршился. Вроде Франкенштейна. В этой черной темноте, совсем одна, без Тру, я перепугалась, как никогда в жизни. И быстро зашагала по улице. И вспомнила вдруг о растворившейся в воздухе Дотти, а потом о мертвой Джуни Пяцковски и про слова Мэри Браун – о том, что Сара Хейнеманн тоже пропала. И после таких мыслей я уже неслась во всю прыть. В ушах так громко звенела тишина, что я едва слышала шаги позади. Но все же слышала. И видела тень, которую свет от гаража вытянул подлиннее. Мне бы обернуться посмотреть, кто это, прямо там и тогда. Или кинуться обратно к Фацио. Но я не стала. Просто вдруг застыла от страха – как на верхотуре вышки для прыжков в бассейн. Права все-таки Тру: когда Господь раздавал храбрость, я, должно быть, отлучилась по-маленькому.

Но я знала, кто за мной идет. Тот самый человек, который, как я втайне и думала, убил Джуни Пяцковски. Я поняла, кто ее убил, еще в тот день, когда нашли Джуни, но никому не рассказала, потому что люди только поцокают языками и опять скажут что-нибудь гадкое про мое воображение. Все только и охали, до чего же сильно он любит маленьких девочек. А он-то и гнался за мной. Полицейский по фамилии Расмуссен.

И я снова сорвалась на бег и по тому, как зачастили шаги моего преследователя, поняла: он тоже побежал. Я неслась так быстро, что чуть не упала, и была уже почти дома, но дыхание раздавалось прямо за спиной. Еще миг – и он схватит меня. Но он вдруг споткнулся и прохрипел: «Черт!» А я влетела в калитку Кенфилдов и заползла под колючие кусты, которые растут рядом с их гаражом. Только мой преследователь не сдался. Калитка, которую я захлопнула, скрипнула снова. И я услыхала шаги – сначала по дорожке, а потом они зашелестели и по траве. Он подошел прямо к тому месту, где я спряталась. Стоило руку протянуть – и можно коснуться его носков в розовые и зеленые ромбики, я отчетливо различила рисунок в свете фонаря над задним крыльцом Кенфилдов. Носки торчали из грубых черных ботинок на пористой подошве. Я слышала, как он дышит, вдох-выдох, вдох-выдох. А потом тихо говорит нараспев: «Выходи, выходи… Где же ты прячешься, Салли?»

Глава 08

Утром я проснулась в самой глубине зарослей у Кенфилдов и подивилась, как это мне удалось уснуть. Исцарапанные руки немного кровили, так что я почистила их, облизала особенно глубокую ранку на пальце и подумала, что Бог поступил бы умнее, если бы сделал кровь хоть немного похожей по вкусу на шоколадный батончик «Три мушкетера». И только потом вспомнила, как Расмуссен гнался за мной ночью, и сердце тут же заколотилось, прямо как тамтамы, когда в фильме-вестерне индейцы готовятся напасть на ковбоев.

Миссис Кенфилд уже развешивала белье на веревке. Может, просто выкатиться ей под ноги и сказать: «Доброе утро, миссис Кенфилд. Вам помощь не нужна?» Ага. Она сразу спросит: «А какого дьявола ты забыла под моими кустами?» А поскольку врунья я так себе, не чета Тру, я тут же и выложу ей про мое бегство от Расмуссена, и тогда она этак покачает головой и скажет голосом, способным разбить сердце: «Ох, Салли, ты опять за старое». Потому что всего только в прошлом году я рассказала ей, что думаю, будто ее муж – шпион, потому что он вел себя совсем как шпион, весь такой скрытный и молчаливый, каждый вечер садится на крыльце в кресло-качалку и только и делает, что курит, точно дожидается шпионского пакета с секретными инструкциями. В общем, я поняла – если расскажу миссис Кенфилд про ночную погоню, она тут же побежит в больницу и заявит маме, что я опять дала волю своему воображению. Поэтому я так и лежала под кустом, повторяя «Аве Мария», пока миссис Кенфилд не взяла бельевую корзину под мышку и не ушла в дом.

Так кому же можно рассказать про человека по фамилии Расмуссен, который любит махать рукой, если ты проходишь мимо его дома, и этак сладко улыбаться, будто потерял что-то и сейчас спросит, не поможешь ли ты поискать? А кому тут расскажешь, если этот человек в придачу еще и полицейский? Я ничуть не сомневалась, что Расмуссен – убийца. Во всем его облике было нечто убийственное, как у злодеев в кино. Такой правильный, вежливый, а копнешь поглубже – и внутри одно злодейство.

Может, Холлу рассказать? Но я что-то не могла припомнить, видела ли я Холла хоть раз за всю прошлую неделю. Может, рассказать другому полицейскому, который ходит по нашему району, офицеру Риордану? Он отличный дядька, но Вилли говорил, будто Расмуссен – начальник офицера Риордана… Нет уж, лучше расскажу все Тру. Она гений, сразу придумает, что делать.

Я выползла из-под кустов, обогнула дом Кенфилдов и посмотрела вдоль квартала. Напротив дома Бюшамов сверкала огнями карета «скорой помощи», а двое санитаров выкатывали с крыльца носилки. Миссис Рути Бюшам стонала и молилась одновременно, а ее муж Билл прижимал жену к себе. Бюшамовские дети топтались рядом, а у забора уже собралась целая толпа зевак. Самые маленькие Бюшамы захлебывались в плаче.

Тру сидела на бордюре рядом с Быстрюгой Сьюзи. Они с аппетитом поедали оладьи, которые, наверное, Нана нажарила им к завтраку. Я шлепнулась рядом с ними, и Быстрюга Сьюзи тут же сунула мне половинку своего оладушка.

– Что происходит? – спросила я, запихнув в рот пышный кусок теста. Уууух, вкуснотища. Еще теплые. – Кто на носилках?

– Венди, – ответила Тру. – Ее нашли в погребе у Донованов. А ты где болталась, кстати говоря?

– Меня вчера ночью… – начала я, но осеклась. Простыня, которой была укрыта Венди, была запачкана кровью.

Венди Бюшам всегда мне нравилась, хоть она и монголоид[7]. Такая милая, с прямыми черными волосами, и с вечной глупой улыбкой, и с таким странным говорком, будто семейство Бюшамов удочерило ее в какой-то далекой стране – в Монголии, например; у нее и глазки как щелочки.

Весь наш район затих и молчал, пока санитары с лязгом не впихнули носилки внутрь и «скорая помощь» не сорвалась с места и не умчалась в больницу Святого Иосифа. Я хотела спросить у санитаров, как там наша мама, но они к этому моменту уже полквартала проехали.

Я дернула Тру, она вскочила вслед за мной, мы попрощались со всеми, дошли до нашего дома и уселись на крыльце. Я была чуточку сотрясена: ну правда же, все это так неожиданно. Даже забыла, что собиралась пойти проведать Этель.

– Знаешь, чего я думаю? – спросила я.

– Чего?

Откинувшись на верхнюю ступеньку, Тру разглядывала небо.

– Я думаю, это Расмуссен напал на Венди.

С минуту Тру ничего не отвечала, а потом ткнула в облако и говорит: «Смотри, Салли, лошадка!» – и давай смеяться. Ей казалось ужасно забавным, что мне нравятся лошади. Я ей так и не рассказала, что это из-за Небесного Короля и его ранчо «Летящая Корона».

– Хватит тебе! – одернула я сестру. – Я серьезно. Думаю, Расмуссен сделал что-то с Венди, и еще я думаю…

Тру выпрямилась и перебила меня:

– Уж пора бы тебе перестать думать. Помнишь, мама говорила, чтобы ты укрощала воображение? Полицейские так не поступают. Они все на Библии поклялись, что не станут совершать плохих поступков.

– И я говорю не только про Венди, – упрямо продолжала я. – Прошлым летом я видела Расмуссена с Джуни Пяцковски на полицейском пикнике. Они вместе запускали воздушного змея. А потом ее убили.

– Ну ты даешь! На полицейском пикнике все только и делают, что разгуливают туда-сюда с полицейскими. Расмуссен просто играл с Джуни.

Знаем мы эти игры. Я видела их вдвоем. Расмуссен улыбался Джуни этакой непростой улыбочкой. И руку клал ей на плечо. Что-то странное было между ними, и вовсе не только воздушный змей.

– Он погнался за мной прошлой ночью, – сказала я.

– Кто?

– Расмуссен.

– Не заливай! – фыркнула Тру и вытащила из кармана веревочку, которую таскает с собой на случай, если станет скучно.

– У него были носки с розовыми и зелеными ромбиками, он звал меня по имени, и мне пришлось заночевать под кустом во дворе у Кенфилдов, и… мое воображение тут ни при чем. – Я показала сестре царапины и грязь на одежде. – Все не как в тот раз, когда я решила, будто в Грубияна вселился дьявол. И не как тогда, когда мне показалось, что мистер Кенфилд – шпион. Совсем не так!

Тру обмотала веревочкой пальцы, сплела «кошкину люльку» и сказала – так, будто лимон проглотила:

– Значит, как с Тварью из Черной Лагуны?

– Хватит!

А я-то надеялась, что хотя бы Тру мне поверит. Но порой, клянусь вам, я любила сестру намного больше, чем она меня. Я не стала ей напоминать про то, как мама просила ее творить благие дела, а ведь могла бы. Может, и стоило. Еле сдержалась, так и подмывало напомнить.

Тру вздохнула этак протяжно, совсем как мама, будто это последний глоток воздуха на планете Земля и она хочет вдохнуть его целиком, никому не оставив ни крошки.

– Ты ведь знаешь, Венди любит бродить по округе, все ее ищут и находят в зоосаде или на берегу у протоки, а один раз она дошла до Норт-авеню и танцевала в магазине пластинок.

Сестра говорила своим «рассудительным» голосом, который я терпеть не могу.

– Наверняка так все и было, – продолжала Тру. – Венди бродила там и сям, а потом упала и ушибла голову, или там еще что, в погребе у Донованов.

Я кивнула, но не потому, что эта мысль пришлась мне по вкусу, а потому, что не хотела подраться с сестрой.

– Помнишь тот раз, когда Венди забрела в наш дом и слопала кусман масла из холодильника, пока мама принимала ванну? – расхохоталась Тру.

Тут я заплакала.

– Эй… ну, брось, – Тру шлепнула меня по руке, – с Венди все будет хорошо. Не будь плаксой.

Мама то же самое говорила. Будто у меня глаза на мокром месте и что эти глаза с монеткой в придачу всегда добудут мне чашку кофе; только что мне до кофе, не люблю я его.

Тру ткнула мне в лицо свою «кошкину люльку». Простая белая веревочка, которую Тру сняла с коробки печенья, но если запутать ее в пальцах и подвигать ими, веревочка превращалась в нечто совершенно другое и прекрасное.

Я уцепила два кончика веревочки и потянула их в центр «люльки».

– Вот увидишь, – сказала Тру, – Венди скоро вприпрыжку вернется домой и опять будет слоняться по улицам в чем мать родила.

За Венди такое водилось. Иногда она забывала одеться и выходила из дому, когда миссис Бюшам приглядывала за остальными двенадцатью детьми, – смотришь на детскую площадку, а там Венди скачет на качелях голышом. Кто-то из нас отводил ее домой, а миссис Бюшам только головой качала, и Венди говорила ей: «Профти, мама». А потом обнимала маму покрепче и не отпускала, потому что Венди обожала обнимать все, что попадется под руку, но особенно – свою маму. А еще, уж и не знаю почему… меня, «Фалли О-Малли».

Что бы там Тру ни думала, я знала наверняка, что Расмуссен что-то сотворил с Венди. Было в нем нечто до жути подозрительное. Уж слишком он со всеми вежливый, совсем не как прочие отцы или братья, что живут в нашем районе, за исключением мистера Питерсона, который хозяин «Аптеки Питерсона» и тоже очень вежливый. Остальные мужчины в наших кварталах, похоже, всегда чем-то раздражены, пока не опрокинут пару пива, а после кто-то злится еще пуще, а кто-то, наоборот, становится добрее, затягивает песню и норовит прихватить за корму свою жену.

Так, может, прошлой ночью Расмуссен обозлился, что я спряталась от него под кустами у Кенфилдов, выбежал назад на аллею, увидел бредущую куда-то Венди и столкнул ее с лестницы погреба Донованов, а может, даже еще пытался убить и снасиловать ее. И теперь милая глупышка Венди Бюшам ни за что и никогда не захочет ни с кем обниматься. Все из-за меня.

Глава 09

На следующее утро я снова отважилась поговорить с Тру, пока мы вместе сидели над хлопьями «Завтрак чемпионов».

– Точно говорю, Расмуссен вошел в раж, и когда у него не вышло убить меня, то решил отыграться на Венди.

Молоко скисло, так что хлопья мы ели сухими. И по всему дому, даже в комнате Нелл, гулял такой запах, будто… Сама не знаю, будто что. Будто что-то такое, что обычно можно унюхать только в зоосаде.

Тру силилась прицепить ложку на нос, как это умел делать Вилли О’Хара.

– Слушай, ты все больше и больше напоминаешь мне Вирджинию Каннингем в том фильме «Змеиная яма».

Вот уж не ждала от Тру такого гнусного удара исподтишка. Знает ведь, как я боюсь иногда, что кончу именно так. Психам вечно что-нибудь мерещится. Вирджиния Каннингем напредставляла себе всякого, вот ее и засунули в больницу для сумасшедших, где люди в белых халатах заставили ее принимать горячую ванну с утра до ночи, хотя она и так была вполне чистая. На какой-то миг мне даже захотелось размахнуться и влепить сестре тумака, прямо как Холл. Сшибить эту ложку с ее милого носика.

Такой вот я ужасный человек, что мне в голову лезут подобные мысли. Слава богу, Тру меня опередила. Сбросила с носа ложку и сказала:

– Пошли, я хочу поиграть в тетербол[8]. Кто добежит последней, та протухла.

Дети из нашего района, которые не католики, все учатся в школе на Влит-стрит. Но на летние каникулы у города была программа, так что любой ребенок может приходить на игровую площадку, и неважно, из какой страны приехали его родичи и во что они там верят.

На площадке есть качели, и турники, и бейсбольные лужайки. Прямо по асфальту расчерчены желтой краской зоны для игры в квадрат и в классики. И скамейки с шахматными досками натыканы вокруг, словно большущие палочки для игры в «вытащи спичку».

А еще на игровой площадке есть два инструктора, они из года в год не меняются. Бобби Фитцпатрик и Барб Кирхер. Бобби – босс, а Барб – его помощница. Бобби учился в колледже на физрука и поэтому любил играть с нами в тетербол и всякие спортивные игры. Барб тоже поступила в колледж, чтобы танцевать там в группе поддержки и встретить кого-нибудь вроде Бобби. Так сама и сказала. Барб была девчонка прямо заводная. А еще она отлично плела ремешки и показала всем нам, как заплести длинные пластиковые трубочки в подобие петли, к которой можно прицепить ключи или вообще что угодно и носить с любым ансамблем – так Тру недавно начала называть свои одежки. Мы с Тру наплели уже штук пятьдесят этих плетенок, так нам они нравились. Из-за ярких цветов, но главное – из-за свежего запаха и того, какие они на ощупь. Скользкие и прохладные. Мы сгорали от нетерпения, когда Бобби отправлялся в Будку, куда только инструкторам и можно заходить, а потом, чуть ли не день спустя, возвращался с этими цветными трубочками, прятал их в кулаке за спиной и предлагал угадать, в какой руке. Любил Бобби важничать.

А в самом конце лета устраивалась коронация Короля и Королевы Площадки на большом сборе всего квартала, с лимонадом, едой и музыкой. В прошлом году, пусть мы и жили на Влит-стрит всего пару месяцев, Тру все равно выбрали Королевой. Такая уж общительная у меня сестра. Я так ей завидовала, что целую неделю с ней не разговаривала (прости, папа). А этим летом решила, что буду стараться вести себя пообщительнее, и тогда, возможно, меня тоже выберут Королевой.

Конечно, я оставила Тру позади, с моей-то скоростью, и конечно, она и вспомнить не подумала про тухлятину, когда тоже добежала до площадки.

Я уже сидела на качелях, когда Тру подскочила со словами: «Я глазком своим гляжу, то, что скрыто, нахожу…» И ткнула пальцем в сторону турников.

А там, на самой верхней перекладине, преспокойно сидела Венди Бюшам и лизала вишневый леденец на палочке. С ее лба грозила сползти широкая повязка из перепачканного бинта.

– Тоже мне, – фыркнула я. – Если она живая, это не значит, будто Расмуссен не попытался ее укокошить.

– Так-так, давненько вас обеих не видно, – сказал инструктор Бобби, явившийся откуда ни возьмись, и бросил в мою сторону один из красных мячей из теплой резины. – Быстрюга Сьюзи и Мэри Браун вас уже обыскались. Хотели сыграть в квадрат.

На Бобби Фитцпатрика любо-дорого посмотреть, с его рыжеватыми волосами «коротким ежиком», голубыми глазами, улыбкой белее писчей бумаги и лицом цвета хорошо подрумяненного тоста.

– А ты слыхал, что случилось с Венди Бюшам? – спросила я. – Кто-то столкнул ее с лестницы в погреб Донованов, и ее увезли на «скорой помощи».

Тру хмыкнула:

– Она сама свалилась с лестницы в погреб Донованов.

Бобби глянул в сторону турников и вздохнул:

– Будто у нее и без того мало проблем.

Мэри Браун я поначалу и не заметила, настолько та худая, но оказалось, она болтается на турнике прямо под Венди. Завидев меня, Мэри Браун спрыгнула вниз и помчалась к Быстрюге Сьюзи, стоявшей у фонтанчика для питья и махавшей руками какому-то мальчишке постарше, с которым я не была знакома. Мэри Браун сказала что-то и показала в нашу с Тру сторону.

– Как насчет партии чуть попозже, Салли? – спросил Бобби.

Он недавно взялся научить меня играть в шахматы, которые совсем не похожи на шашки, хоть в них и играют на той же доске. Мне игра понравилась. И то, как Бобби притоптывал обеими ногами и потирал ладони, будто замерзли, и так сильно думал (точно съесть мою королеву – самое важное), что его лоб покрывался тонкими морщинками, – это мне тоже нравилось.

– Обожаю шахматы, – ответила я.

– Свидание назначено, – рассмеялся Бобби, он то и дело смеялся, такой вот радостный и энергичный он был, а потом направился к бейсбольной лужайке, откуда его уже давно звали какие-то дети.

Бобби, он классный, не то что другие парни его возраста в нашем квартале. Вот дождусь, когда стану достаточно взрослой для настоящего свидания, сяду в автобус и поеду в восточную часть города, где живет Бобби. Он совсем другой, не такой, как парни из западной части, с которыми нужно ухо востро держать.

Тут подошла Мэри Браун и точным пинком вышибла из моих рук красный мяч.

– О чем это с вами болтал Бобби-Дергунчик?

Быстрюга Сьюзи уже стояла рядышком, уперев руки в бока. И, глядя Бобби в спину, присвистнула протяжно, а потом сказала:

– Такого котика я б из кровати не выгнала.

– Когда ты успела завести кота? – удивилась я.

Быстрюга Сьюзи уставилась на меня:

– Ну ты даешь, О’Мэлли, нельзя же быть такой дубиной! – И подтолкнула к желтому шесту рядом с песочницей. – Ясно тебе? – Она потыкала пальцем в желтый шест. – Дубина, – и ткнула теперь уже в меня. – Просекла?

Быстрюга Сьюзи вечно делает из меня посмешище, потому что я не понимаю и половины ее шуточек. Тру говорила, это потому, что Быстрюга Сьюзи тре шик, а я совсем не тре шик[9]. Интересно, откуда Тру нахваталась этих словечек? Мне даже начинало казаться, что я разговариваю с французской библиотекаршей.

Быстрюга Сьюзи отступила к отчерченному на асфальте квадрату.

– Ты слыхала, как мама Сары Хейнеманн послала ее в магазин Делэнси купить немного молока? Знаешь, что было дальше? – Она швырнула красный мяч прямо в меня, черные волосы так и плещут по сторонам, солнце играет на них, как на только что навощенной машине.

– Что было дальше? – спросила я и бросила мяч обратно.

– Сара исчезла, будто растворилась в воздухе. Пшик! – Быстрюга Сьюзи поймала мячик, подбросила высоко-высоко и подождала, пока тот не упадет, прежде чем добавить: – Никого тебе не напоминает?

Она имела в виду Дотти Кенфилд, но мне не хотелось этого говорить, потому что тогда это стало бы похоже на правду.

– А когда стемнело и Сара не вернулась домой, – продолжала Быстрюга Сьюзи, – миссис Хейнеманн вызвала полицейских. Они всюду ее искали, да так и не нашли.

Мэри Браун, должно быть, ела что-то желтое: когда она высунула язык показать мне, он цветом был как та игуана в зоосаде.

– Я же говорила, – сказала она и быстро задергала высунутым языком.

– И вы знаете, что это значит, верно? – Быстрюга Сьюзи шагнула к Мэри Браун, ухватила ее за шею обеими руками и принялась душить. Все засмеялись. Кроме меня. Я получше остальных знала, что Быстрюга Сьюзи, наверное, права. Потому что, могу поспорить, одним из полицейских, которых вызвала миссис Хейнеманн, был Расмуссен.

После длинного дня плетения шнурков с Барб, партии в шахматы с Бобби и дикой игры в «Рыжего разбойника» мы направились к Фацио попробовать немного чудесной лазаньи, приготовленной Наной. За ужином Тру и Нана долго обсуждали фильмы с Дорис Дэй, и Нана прямо растаяла, когда речь зашла об актере Джимми Стюарте. Мы с Тру помогли Быстрюге Сьюзи вытереть насухо тарелки, а потом сразу ушли и по дороге домой почти не разговаривали. Думаю, нам обеим жалко было уходить из уютной итальянской кухни, где вкусно пахнет и все размахивают руками, будто уличные регулировщики.

Дверь в наш дом стояла открытой нараспашку, но когда я позвала: «Эй! Кто-нибудь дома?» – никто не ответил. Холл явно решил совершить долгую прогулку по короткому причалу. Я подумала, это из-за того, что мама умирает. Но это на него не похоже, ведь Холл с мамой вечно ругались и почем зря поминали имя Господа нашего всуе. Так что плевать Холлу, наверное, хотелось на то, умрет мама или нет.

Грязную посуду мы с Тру мыть не стали: в прошлый раз попытались, но вода пошла из крана вся теплая и рыжая. Мы просто стащили с себя одежду, забрались в кровать и стали слушать скрип-скрип-скрип кресла-качалки на крыльце у соседей. Мистер Кенфилд едва ли не каждый летний вечер одиноко сидел там, качался да курил. Звуки и дымок прямиком влетали в окно нашей спальни, навевая мысли про одиночество. Особенно в тот вечер, потому что мы с Тру были каждая сама по себе, и такое чувство, будто отныне так будет всегда.

Тру перекатилась на пузо и задрала майку, давая понять: хочет, чтобы я потерла ей спину, – я делала это каждую ночь с тех пор, как себя помню.

– Знаешь, почему Быстрюгу Сьюзи зовут Быстрюгой Сьюзи?

А я уже думала об этом, еще днем.

– Потому что лучше всех на площадке играет в «Рыжего разбойника»?

– Нет, – прыснула Тру. – Потому что дина́мит мальчишек. Ну, это типа секса.

Быстрюга Сьюзи старше меня на три года. Ей тринадцать. Тинейджер. Когда доживешь до такого возраста, с тобой происходят разные штуки. Включая, видимо, что-то типа секса.

– Быстрюга Сьюзи уже добралась до второй базы, – заметила Тру.

О чем это она? Всем известно, что Быстрюга Сьюзи не любит бейсбол, да и какое отношение бейсбол имеет к сексу?

– До какой второй базы?

На минутку я забеспокоилась, что разговоры про бейсбол заставят Тру вспомнить тот день, когда папа и дядюшка Пол так и не доехали до дома после матча. Сразу после аварии я пробовала выспросить у нее, что тогда произошло. Как папу угораздило врезаться в вяз? Он что, не смотрел на дорогу? Но Тру отказывалась разговаривать на эту тему еще долгое время после несчастного случая, а если я заводила такой разговор, начинала злиться или притворялась глухой.

– «Добраться до второй базы» означает, что девочка дает мальчику потрогать свои сиськи, то есть грудь.

– Уххх… – не смогла я скрыть отвращения. А следовало – чтобы быть хоть чуточку тре шик. – Что, и «первая база» бывает?

Тру вытянулась рядом со мной.

– Французские поцелуи – это первая база. Это когда мальчик засовывает свой язык тебе в рот.

Когда у меня вырастут сиськи, ни за что и никому не дам их трогать, не говоря уже про всякие французские поцелуи во рту.

– А «третья база»? – спросила я.

Самым любимым игроком у папы был Эдди Мэттьюс, третий бейсмен у «Брейвс». Я по-настоящему соскучилась по радиотрансляциям матчей, которые мы слушали вместе с моим Небесным Королем. В руке пиво, на колене – дочка Сэл. В правилах бейсбола я не особо разбиралась, но мой папа эту игру просто обожал. А я обожала своего папу. И то, как пахло на крыльце нашей фермы после дня тяжелой работы в поле, и то, как желтый свет от приемника сиял на его радостном лице, когда Хэнк Аарон выбивал мяч на хоум-ран, и то, как папа выпрыгивал из кресла, а его дочка Сэл летела на пол. Особенно тем летом, когда он погиб. Потому что в то лето «Брейвс» должны были попасть в Мировую серию, он сам так говорил, и мы поедем смотреть и будем есть соленые орешки и хот-доги с горчицей и маринованными овощами. А они у меня самые любимые.

– Третья база, это когда мальчик трогает тебя там, внизу, – Тру показала на мои трусики.

Я совершенно точно никогда и никому не позволю трогать меня там.

– То есть «хоум-ран» – это и есть секс? – спросила я изумленно.

– Ага, он и есть.

Еще чего! Не раньше, чем в аду снег пойдет.

Тру сказала:

– Ты ведь знаешь, что Джуни насиловали, верно? – Перекатившись ближе, она застучала пальцами по моей шее, как по клавишам пианино.

Мы с Джуни не были подружками. Но я порой встречала ее на площадке, и она вроде была ничего и любила плести из цветных трубочек не меньше моего, и получалось у нее просто потрясно.

– Ты хоть понимаешь, что значит «насиловать»? – спросила Тру.

– Нет. – Я ткнулась лицом в подушку и ерзала, пока не дотянулась до запаха «Аква Велва».

– Быстрюга Сьюзи говорит, когда девушку насилуют, это значит, кто-то трогает ее там, внизу, и это страшно больно. А потом добивается секса, даже если она нипочем не согласна.

Я отвернула голову и стала смотреть в окно на спальню Дотти, и тут-то ее призрак как раз и принялся плакать.

– Салли! – Тру набросила простыню нам на головы.

– Чего?

– Слышишь?

– Это призрак Дотти.

Тру придвинулась ближе:

– Вот ужас.

Я не совсем поняла, что она имела в виду, – то, что Дотти растворилась в воздухе, или то, что произошло с Джуни. В общем, разницы никакой: и то и другое – ужас.

– Никогда не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ты же знаешь.

Я все думала о том, как Расмуссен трогал Джуни, а она этого не хотела. Как она, бедная, напугалась.

– Ты в этом уверена? – спросила я. – Ну, про насилование?

И заодно отдернула руки от спины Тру: что-то совсем расхотелось трогать хоть кого-то.

– Быстрюга Сьюзи говорит, кто-то насиловал Джуни, делал с нею секс, а когда надоело, обернул трусики вокруг ее шеи и тянул, пока она не задохнулась насмерть.

Тру уснула, а я лежала в темноте, слушала, как плачет призрак Дотти, и изо всех сил надеялась, что Быстрюга Сьюзи ошибается. Потому что сомнений не осталось: если меня никто не выслушает, если никто не остановит Расмуссена прямо сейчас, у нас с Джуни Пяцковски очень скоро будет куда больше общего, чем любовь к плетенкам из цветных трубочек.

Глава 10

Весь конец июня стояла страшная жара, намного жарче нужного. Этель говорила, такая жара и влажность напоминают ей о Миссисипи, где она родилась и росла. Как и всегда по средам, мы с Тру провели утро в благих делах на пользу миссис Галецки, за которой уже давно ухаживает Этель. Причина, по которой мы этим занимались (кроме дружбы с Этель), состояла в том, что по возвращении в школу в сентябре сестра Имельда заставит всех детей прочесть вслух сочинения под названием «Как я провел лето, творя благие дела». Вокруг столько всего напроисходило, что о своем сочинении мне пришлось временно забыть, но я твердо пообещала себе, что сегодня же вечером начну, в какой бы хлам пьяный ни явился домой Холл.

Когда мы закончили помогать, Этель угостила нас сэндвичами с ореховым маслом и зефиром, а потом мы с Тру отправились в зоосад посмотреть, как кормят Сэмпсона, что тоже заведено у нас по средам.

Мы едва вышли из Медовой протоки, обегавшей весь парк, и воздух приятно холодил наши голые ноги. Тру недавно начала курить «L&M», которые стащила из кармана у Холла, когда тот вырубился на диване. И еще она раздобыла где-то маленькую синюю французскую шляпку, объявила, что это берет, и стала носить. Тру сама не своя до всяческих шапочек.

– Я тут подумала, – сказала она, прикуривая сигарету.

– О чем? – Мы сидели на ветках любимого зоосадного дерева, и я завороженно разглядывала Сэмпсона, откусывая по чуть-чуть от сэндвича. Свой бутерброд Тру слопала по дороге.

– Насчет исчезновения Сары Хейнеманн. – Тру затянулась сигаретой и выпустила дымок через нос, как иногда делала мама. Называется «курить по-французски». Она покашляла и повторила трюк снова. – Думаю, Быстрюга Сьюзи права. Наверное, Сару убили и насильничали, точно как Джуни.

Про себя я тоже решила, что Сару убили и насильничали, но не хотела пугать Тру, соглашаясь. И еще подумала, что это дело рук Расмуссена, как и с Джуни. И что это он спихнул Венди с лестницы в погреб Донованов. В ту ночь было так темно и ненастно, что он, скорее всего, до последнего не понимал, что перед ним Венди, а уж потом не бросился вслед и не стал убивать Венди, потому что она монголоид, а монголоид не сможет указать на него в полиции, когда их выстроят у стенки, как всегда делают в фильмах.

Тру сплюнула сигарету на землю и сползла со своей ветки на мою. Ткнула пальцем в Сэмпсона, скроила удивленную мину и крикнула: «Ой, ты посмотри, Салли!» Стоило мне зазеваться, а она хвать у меня из руки полсэндвича и сразу в рот, пока я не успела опомниться.

– Тру!

Ухмыльнувшись, она прошамкала с набитым ртом:

– Помнишь, как Джуни нашли на берегу лагуны?

Я не ответила, потому что жутко разозлилась. Я-то собиралась хорошенько посмаковать остаток сэндвича с ореховым маслом и зефириной.

– Может, это один человек. Сару убил тот же, кто убил Джуни, – сказала Тру, наматывая на палец мою косу, – так она обычно просит у меня прощения. – Если мы отыщем тело Сары, нам наверняка дадут награду и напечатают в газете фотографии, как снимки Мэри Браун в тот раз, когда она звонила пожарным сообщить про пожар, который сама и запалила.

– Это все Расмуссен, Тру. Этот человек – Расмуссен! – Я оттолкнула руку сестры. Как же надоело, что она мне не верит.

Еще несколько человек пришли посмотреть на кормежку Сэмпсона в два часа дня. Две женщины с маленькими детьми, которых я не знала, а еще Арти Бюшам, один из братьев Венди. Арти старше меня на два года, долговязый и с таким громадным кадыком, что, когда говоришь с ним, так и пялишься завороженно на эту штуковину, скачущую вверх-вниз по тощей шее. Еще у Арти заячья губа, досталась ему от рождения. А больше ничего особенного в нем нет, ну разве что чуть косолапит.

Тру соскочила с ветки следом за мной и направилась к клетке Сэмпсона, перед которой застыл Арти. Вообще-то это не совсем клетка, а что-то такое современное, «вольер» называется. Там большие булыжники, и маленький пруд с водой, и какой-то навес в сторонке, чтобы Сэмпсон мог спрятаться от зноя и спокойно перекусить.

– Арти! – позвала Тру.

Ответил он не сразу – наверное, из-за Риза, своего старшего брата и задиры, каких свет не видывал. Риз вечно цеплялся к Арти и в прошлом году на площадке здорово двинул его по голове, стоило Арти выиграть в «Морской бой». Ухо у Арти стало величиной с персик, и теперь до него бывало не так-то просто докричаться.

– Арти-иии! – заорала Тру.

Тот аж подпрыгнул. А как увидел, кто его зовет, лицом сразу стал того же цвета, что орангутанова задница. Арти, по выражению Быстрюги Сьюзи, западает на Тру.

– Как там Венди? – спросила я, подвигаясь к ним.

Арти пожал плечами:

– Наложили ей швы.

Арти всегда был хорошим братом, не то что Риз, который называл Венди не иначе как… идиоткой безмозглой. Риз Бюшам обязательно попадет в ад, я готова поставить на это хоть миллион долларов.

Сэмпсон тихонько ел банан, не бормоча песен; манеры у него куда лучше, чем у мальчишек Бюшамов. Тру протащила нас к ним на ужин пару дней тому назад, заручившись помощью Мими Бюшам, которая училась с ней в одном классе. На ужин у Бюшамов было нечто под названием «трущобное лакомство», его черпали из большой стеклянной миски, и оно даже в подметки не годилось маминой запеканке с тунцом и макаронами. Еще там была большая стопка нарезанного хлеба, и маргарин, и порошковое молоко, которое на вкус совсем как разведенный в воде мел. Риз Бюшам весь ужин пялился на Тру, улыбаясь ей так, будто она была куском вишневого пирога.

Арти спросил этак беззаботно:

– Чем собираешься заняться Четвертого июля, Тру?

Человек, который кормил Сэмпсона, – это вообще-то папа Мэри Браун. По-моему, он мог бы отнести хоть немного еды домой и скормить ее Мэри Браун, чтобы та уже не была самым худым ребенком на свете. Именно из-за него Тру решила, что рандеву с Мэри Браун надо устроить в зоосаде, – в тот день, когда собиралась спихнуть ее в яму из-за спора про Книжного Червя. Так и сказала: «Мистер Браун сам найдет ее, когда придет кормить Сэмпсона, так для семьи будет намного лучше, чем если на нее наткнется кто-то незнакомый, как с Джуни вышло».

Тру может быть очень заботливой, если захочет. Мертвую Джуни нашел один сумасшедший, который вечно ходит в теплой рубахе и громко ругается сам с собой, собирая мусор в парке. Прошлым летом Мэри Браун всем рассказывала, будто этот сумасшедший снял перед нею штаны, да только кто ей поверит.

– Четвертого? – переспросила Тру. – Ну, мы с Салли точно не променяем велосипедный парад на весь чай Китая. – Она подмигнула, и кадык у Арти покатился вниз по шее, так он распереживался.

На конкурсе украшения велосипедов в прошлом году Арти получил второе место после Тру, что принесло ему подписку на журнал под названием «Бойз лайф». Тру вручили новый набор ленточек, которые цепляются на руль велика, а также чек на пять долларов, который можно было обменять на товар в магазине «Файв энд Дайм», потому что спонсором конкурса на украшение велосипедов выступал как раз магазин Кенфилда «Файв энд Дайм… У Нас Найдете Все Необходимое!».

Все потому, что Тру умеет управляться с салфетками «Клинекс». А этим летом она натырила заколок-невидимок для бумажных цветов из «Набора будущего парикмахера» Нелл, который купил Холл, сказав, что это отличное ремесло, ведь волосы есть у всех, как и ноги. На прошлой неделе Холл отвел Нелл в «Школу красоты Ивонны» и записал учиться. Нелл явилась домой с розовой шляпной коробкой, набитой ножницами, и булавками, и расческами, и, конечно же, любимыми игрушками Нелл – щипцами для укладки волос, и бумажками для перманента, и раствором, вонючим почище миллиона дохлых крыс. Даже хуже, чем дыхание доктора Салливана. Это Нелл здорово придумала – попросить Холла записать ее в «Школу красоты», пока тот был навеселе.

Арти потянул себя за больное ухо, что делал довольно часто, потому что мальчишка он нервный и пугливый, что твоя скаковая лошадь.

– Слыхала, что Сара Хейнеманн пропала?

Тру, ухватившись за прутья ограды, смотрела, как мистер Браун бросает Сэмпсону остатки обеда.

– Ага.

– Утром приходили полицейские, просили не забывать запирать двери.

Арти вдруг резко нагнулся и принялся закатывать штанины. Надумал, наверное, охладиться в Медовой протоке – по нашему примеру.

– Вы бы с Салли поосторожнее. Мама говорит, что больше не выпустит сестер из дому поодиночке после того, как зажгутся фонари. Говорит, это опасно. На свободе разгуливает какой-то псих, у которого не все дома.

Я смотрела на Сэмпсона и думала, что с таким нечего было бы бояться. Вон какие большие волосатые ручищи – сразу видно, в жизни не допустит, чтобы с тобой случилось что-то плохое. И тогда, будто догадавшись, о чем я думаю, Сэмпсон посмотрел мне прямо в глаза и взмахнул лапищей. И я помахала в ответ.

– Прекрати, – сказала Тру, дернула мою руку вниз и огляделась по сторонам, не видел ли кто. Французская шляпка сбилась на глаз, и она дернула ее назад на затылок. – Он не здоровается. Он просто горилла и гоняет мух, боже-ты-мой…

– Вот и неправда! – возразила я и потянулась к Сэмпсону над оградой, так мне хотелось погладить его пушистый мех. – Он намного, намного лучше, чем просто горилла. – Я помахала еще раз, и в ответ Сэмпсон подбежал к краю ямы, поглядел мне в глаза и хлопнул себя в грудь, опять и опять. – Он великолепен.

Глава 11

Как я пров ела лето, творя благие дела

Сочинение Салли Элизабет О’Мэлли

Почти каждую среду нынешнего лета мы с Тру (это имя – сокращение от «Трубача», а вовсе не от «Труди», как все воображают) навещали миссис Галецки. По правде если, то Тру зовут Маргарет, но наш папа (перед тем как погибнуть) назвал ее Юный Трубач, потому что она не заплакала, а загудела, как труба, когда наступила на ржавый гвоздь на заднем дворе у Эмберсонов, после чего ей сделали укол. Так она стала Трубачом, а потом и Тру, для краткости. А я иногда называю ее Тру-Гений, потому что она очень-очень умная, ей еще и семи не было, а она уже знала столицы всех штатов до единого. Так вот, мы с Тру почти каждую среду ходим к миссис Галецки, помогать Этель. Я читаю миссис Галецки книжку, когда Этель усадит ее в кресло-каталку и выкатит на закрытую веранду позади дома, потому что миссис Галецки нравится глядеть на дикую яблоню во дворе. Голова у нее вечно дергается, но ум все равно острый, вовсе не как у нашей бабушки, у которой затвердели артерии, так что она даже заставляла звать себя «Бабуся Мария Антуанетта». Она была мамой моего папы. Оба наших дедушки уже умерли. Наша мама тоже умирает. Мы с Тру ходим навестить нашу другую бабушку на 59-й улице, приносим ей бутылочки с содовой и выжимаем насухо ее нижнее белье и носки дядюшки Пола. Дядюшка Пол повредился умом из-за того, что его мозг здорово пострадал, и ему приходится жить с бабулей, чтобы она могла за ним присматривать. А вот еще одно благое дело: я написала письмо маме. Детей в больницу не пускают, так что мне придется отправить письмо по почте, но у меня нет денег на марку, поэтому письмо я пока не отправила. Письмо мое такое:

Дорогая мамочка,

как ты себя чувствуешь? Тут у нас происходит много разного. Папа просил передать, что он тебя прощает. Я по тебе скучаю. Пожалуйста, вернись домой.

Ваша во Христе,

твоя дочка Салли О’Мэлли.

На том я и бросила писать сочинение, потому что Тру вышла из ванной, а Нелл заявилась, распространяя вокруг запах, прямо как та пивоварня у Окружного стадиона, где мы с папой перед началом бейсбольных матчей пели песню «Знамя, усыпанное звездами»[10].

Нелл встала в дверях нашей комнаты, привалилась к косяку и начала:

– И где вас обеих весь день носило? Я только что наткнулась на Холла, он заворачивал за угол, бешеный как бык и пьяный в стельку.

Голос у Нелл хриплый такой, наверное, от ее папы достался ей.

Тру натянула простыню на голову и завопила:

– Да заткнись ты, Нелл! Не видишь, что ли, у нас тихий час?

Нелл споткнулась по пути к кровати, пнула ее и попыталась дотянуться до Тру, которая спала у стенки.

– Черт тебя дери, Тру О’Мэлли, тебя и твой дерзкий язык.

– Да пошла ты! – ответила Тру сквозь простыню. – Ты просто фуфло, фуфло, фуфло, фуфло. – Этому словечку она совсем недавно научилась у Быстрюги Сьюзи и была от него без ума, как и от любых слов, что начинались с буквы «ф».

Нелл колотила по простыне, а Тру только все смеялась, и тогда Нелл сдалась и стукнула меня, потому что я ближе.

– Это небольшой подарочек твоей сестре, уж будь добра, передай ей от меня, дорогая Салли. И кстати говоря, тупая твоя черепушка, – она вонзила в мое плечо острые красные ноготки, – актера зовут не Эрл Флинн, а Эррол Флинн.

Тут Нелл, пошатываясь, убрела прочь и с такой силой хлопнула дверью, что распятие над нашей кроватью загрохотало скоростным поездом.

– Во зануда, – хихикнула Тру из-под простыни.

Я прижала ладонь туда, где должен был находиться ее рот:

– Тсс…

Холл уже дошел до нашего крыльца. Распевая песню. Падая. И снова поднимаясь. Я забралась к Тру под простыню. С минуту все было тихо, и я уж решила, что он вырубился, так что отняла руку ото рта Тру, но тут Холл вломился в дверь на верхней площадке, наткнулся на пианино и заорал: «Мать твою!..» А потом оперся о клавиши там, где низкие звуки, и по дому прогремел жуткий аккорд, у меня даже уши заложило.

А Холл уже пробирался через гостиную. Вот заскрипели половицы в столовой. Я слышала, как он шепотом ругается, поет и пинает все, что на пути попадется. А потом вдруг стало тихо. Холл стоял в дверях и таращился в нашу комнату. Совсем как Нелл недавно. Я почуяла пивной дух. Тру нащупала мою ладонь и сжала что есть мочи.

– Где вас обеих черти носили? – рявкнул Холл.

Я быстро накрыла пальцами губы Тру, чтоб та поняла: отвечать не надо.

И тогда Холл снова затянул песню:

– Девяносто девять бутылок на стене… Девяносто девять бутылочек пива! Берется одна, пьется до дна… Так-так-так, кто это у нас здесь? – Тут он рывком стащил простыню. А на нас ничего, кроме трусов, и не надето.

Он дышал в темноте, словно всю дорогу за ним кто-то гнался, а мы не решались шевельнуться или хотя бы открыть глаза, пока Тру наконец не заговорила:

– Мы спим, Холл. Уходи, не приставай.

Холл потянулся надо мной и одной ручищей выдернул Тру из постели.

Бутылку из-под пива он бросил на пол, и та крутилась и крутилась на половицах. Холл притиснул Тру к стене и держал так, словно собирался подвесить на гвоздь, как картину.

– Чего сказала? – промычал он.

Тру показала ему язык, и Холл как завопит: «А ну не смей!..» Оторвал ее от стены и прихлопнул обратно. Я поняла: если Холла сейчас же не остановить, он сделает Тру по-настоящему больно. Я и прежде видала пьяного Холла в похожем настроении, он тогда расквасил губу мистеру Хопкинсу, бывшему нашему соседу, да еще и пнул его, когда тот упал.

– Холл? – тихо позвала я, свешивая ноги с кровати.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски

1

«Милуоки Брейвс» (Milwakee Braves) – профессиональный бейсбольный клуб (1953–1965); с 1966 г. – «Атланта Брейвс». – Здесь и далее примеч. ред.

2

Имеется в виду популярный приключенческий радио-, а затем телесериал 1940—1950-х годов «Король Небесный».

3

«Тварь из Черной Лагуны» – популярный американский фильм ужасов 1954 года.

4

В британском английском идиоматическое выражение «свистеть в темноте» (to whistle in the dark) означает, условно говоря, делать хорошую мину при плохой игре. (Заметим, что в американском английском то же самое выражение означает рассуждать о предмете, который тебе мало знаком, а также гадать на кофейной гуще.)

5

Строчка из знаменитой песни Hound Dog из репертуара Элвиса Пресли.

6

Дорис Дэй (р. 1924) – популярная английская певица и актриса.

7

У Венди синдром Дауна, а в англоязычных странах людей с таким заболеванием называют «монголоиды» – из-за характерного разреза глаз.

8

Игра, в которой игроки бьют битами по шарику, подвешенному на веревке, стараясь как можно быстрее закрутить веревку вокруг столба, к вершине которого она прикреплена.

9

Здесь: крутая (фр.).

10

Название государственного гимна США.

«Насвистывая в темноте» » Лесли Каген » серия «Насвистывая в темноте #1» » Триллер

Лесли Каген Насвистывая в темноте