Читать онлайн книгу «Соблазны бытия» автора Пенни Винченци, книга из серии «Искушение временем»

Это словно бокал искристого шампанского: чем больше вы пьете, тем сильнее желаете, чтобы вино не кончалось. События развиваются быстро, герои в высшей степени правдоподобны, а блестящий стиль повествования не обманывает ваших ожиданий. Фантастическое чтение! Express

Удивительно захватывающее чтение… Идеальные книги, чтобы уютно усесться и скоротать ненастный день. Впрочем, как и любой день. Барбара Тейлор Брэдфорд

Литературный эквивалент большой коробки, наполненной прекрасными шоколадными трюфелями ручной работы. Истинное наслаждение. Ideal Ноте

Благодарности

Мой список благодарностей с каждым томом становится все длиннее и длиннее. Однако и в этот раз я просто обязана начать его с имени моего литературного агента Десмонда Элиота – ходячего архива по издательскому делу, в чьей голове хранятся сведения об издательствах Англии и Нью-Йорка. Приношу свою искреннюю благодарность еще нескольким гуру нью-йоркского издательского мира. С их помощью этот мир в моей книге обрел краски и динамизм. Я имею в виду Ларри Эшмида из «HarperCollins» и Алана Дэвиса из «Simon & Schuster». Они щедро тратили на меня свое время, рассказывая удивительные анекдоты из издательского мира (я уже не говорю о ланчах). Хочу также поблагодарить Патрика Янсона-Смита, познакомившего меня с этими людьми и подарившего несколько своих историй. А мой список благодарностей в адрес моих нью-йоркских помощников продолжается. Моя огромная, невыразимая благодарность Эдне Макнабни, которая целый день показывала мне весьма специфический Нью-Йорк, и, конечно же, удивительному Майку Берковицу. Майк забирал меня из «Алгонкина» на рассвете (в буквальном смысле) и часами возил по Гринвич-Виллиджу и нью-йоркскому Челси. С его помощью мы попадали в бары задолго до их открытия, а пленка в моем диктофоне была, что называется, с трех сторон заполнена потрясающими историями. Майк сам является живой книгой. Пока я (мысленно) все еще пребываю в Америке, хочу от души поблагодарить дорогую Бетти Прашкер за ее новые истории, а также Кэролайн Апчер, потрясающе скрашивавшую мое время в редакции журнала «Hamptons», где я собирала необходимый материал. Моя огромная благодарность Джону Дадакису, неутомимо посвящавшему меня во все тонкости и сложности американского законодательства о наследстве.

На британской земле в тонкости английских законов о наследстве и о корпорациях меня посвящала Натали Брайант. Меня поразила не только ее бесконечная эрудиция, но и такое же бесконечное терпение. Огромное ей спасибо! Искренне благодарю Алана Мартина, рассказывавшего мне о финансовой стороне деятельности компаний, и Марка Стивенса – настоящий кладезь сведений по разного рода судебным запретам. И конечно же, большое спасибо Сью Стэпли, не перестававшей изумлять меня своей способностью дать ответ на любой из моих вопросов.

А теперь – мои искренние благодарности медицинским консультантам: Урсуле Ллойд за подробный рассказ о реалиях гинекологии в середине прошлого века, и Роджеру Фримену – за сведения о психиатрии того же периода.

Большое спасибо Николасу Фрейзеру за его экспресс-курс по марочным винам и Виктору Сэнделсону за такой же экспресс-курс по инвестициям компаний. Большое спасибо Фелисити Грин и Айану Хессенбергу за их знания и проделанные исследования в области фотографии и модельного бизнеса тех элегантных, золотых дней.

В работе над третьим томом мне также помогали замечательные книги. Это «Другая жизнь» Майкла Корды, «От жизни по карточкам до рок-н-ролла» Стюарта Хилтона, «Британия времен Елизаветы: 1926–1986» Филиппа Зиглера и «В моде» Джорджины Хауэлл. Последняя из упомянутых, пожалуй, помогла мне больше всего.

Как и в прошлые разы, выражаю свою безграничную благодарность Роси де Курси – блестящему, изумительному редактору. С ее профессиональными качествами могут соперничать лишь ее терпение и тактичность, когда дело касалось моего нарушения установленных сроков. Я очень благодарна Роси за быстрое прочтение рукописи (мне не приходилось мучиться в ожидании ее вердикта) и за умение сопереживать (она плакала во всех располагающих к тому местах романа). Это очень важно.

Я искренне благодарю Эмму Драуд из «Midas», рассказавшую всему миру о новой книге. Вместе со мной она радовалась хорошим новостям и положительным рецензиям.

Мое большое, искреннее спасибо команде «Orion», великолепно издавшей третий том. Список имен здесь весьма внушителен; он начинается со Сьюзен Лэмб, руководившей процессом, и заканчивается Далласом Мандерсоном и Джо Карпентером, которые с их обычным умением и энергией следили за поставками книги в магазины. А в промежутке – Джулиет Эверс, как всегда работавшей эффективно и терпеливо, Люси Стерикер, создавшей потрясающую обложку, Ричарду Хасси, привыкшему укладываться в самые жесткие сроки, и, конечно же, Малкольму Эдвардсу с его толковыми, своевременными предложениями и нескрываемой симпатией к содержанию книги (о чем он не раз говорил).

И конечно же, огромное спасибо моим друзьям, поддерживавшим меня и терпеливо сносившим мои стенания и упаднические настроения. Огромное спасибо моей семье: мужу Полу и дочерям Полли, Софи, Эмили и Клодии. Целых три года, пока я писала «Искушение временем», они были рядом. Подозреваю, что они рады навсегда проститься с династией Литтонов. Зато я буду невероятно скучать по моим героям, особенно по Селии.

Пенни Винченци, Лондон, август 2002 г.

Предисловие

Я всегда чувствовала, что пишу «Искушение временем» исключительно из потакания своим интересам. Мне давно хотелось написать трилогию, ибо нет ничего хуже, чем в конце романа прощаться со своими героями. Я подумала: если написать еще две книги, мне не придется делать это так рано. Я наслаждалась, создавая своих персонажей и наблюдая, как они влюбляются, женятся и выходят замуж, рожают детей, которые через две книги сами станут главными героями. Мне нравилось наблюдать, как по мере развития событий росла семья Литтон и как незначительное решение или случайная встреча в первом томе приводила к весьма важному событию во втором. А потом, создавая третий том, я радовалась, глядя на тугие переплетения нитей разных поколений и на пересечения различных ветвей этой большой семьи.

Я наслаждалась тем, что могла обозреть большой отрезок времени, в течение которого Литтоны, некогда жившие в роскошном доме эпохи короля Эдуарда и задававшие балы, были вынуждены перебраться в лондонские трущобы. Я наблюдала, как их женщины примыкали в движению суфражисток, вместе с ними проходила крайности двадцатых и тридцатых годов, сражалась в двух мировых войнах, бежала из истерзанной войной Франции и, несмотря на все это, радовалась успехам их издательского дома по обеим сторонам Атлантики.

Из своих героев я больше всех полюбила семью Литтон, и в особенности леди Селию Литтон – противоречивую, деспотичную и в то же время величественную главу семейства вместе с ее любовниками, детьми и главной любовью ее жизни – издательским домом. У меня нет ощущения, будто я придумала леди Селию. Я чувствовала, что она всегда находилась где-то рядом и ждала, когда я напишу о ней. Она зачаровывала меня на протяжении всей своей долгой жизни, начиная с нашей первой встречи, когда Селия была еще молодой девушкой, и до последней, где она стала прабабушкой. К счастью, если я сильно соскучусь по ней, достаточно будет взять одну из книг трилогии, и мы снова окажемся вместе.

Я очень надеюсь, что такие же встречи будут потом происходить и у вас.

Пенни Винченци, Лондон, 2006 г.

Главные герои романа

Лондон

Леди Селия Литтон, главный редактор издательского дома «Литтонс»

Нони и Лукас, дети Адели от Люка Либермана (умершего)

Себастьян Брук, знаменитый писатель, печатающийся в издательстве «Литтонс»

Клементайн Хартли, писательница, публикующаяся в «Литтонс»

Ферма

Нью-Йорк

Барти Миллер, глава издательства «Литтонс – Нью-Йорк»

Дженна Эллиотт, ее дочь от Лоренса Эллиотта (умершего)

Джейми Эллиотт, младший брат Лоренса, попечитель Дженны

Кайл Бруер, литературный агент, попечитель Дженны

Маркус Форрест, заведующий редакцией издательства «Литтонс – Нью-Йорк»

Изабелла (Иззи) Брук, дочь Себастьяна Брука

Часть первая

Книги знаний вещие листы… Томас Грей. Элегия, написанная на сельском кладбище (Пер. Самуила Черфаса)

Глава 1

За свою долгую жизнь леди Селия Литтон несколько раз бывала близка к смерти. Иногда в буквальном смысле, как, например, в тот страшный вечер, когда она мчалась на велосипеде по лондонским улицам, а на город сыпались немецкие бомбы. Или во время изнурительной автомобильной поездки по тряской дороге, закончившейся выкидышем. Тогда Угрюмая Жница явно собиралась скосить и ее. Но иногда смерть угрожала не самой леди Селии, а ее репутации. И пожалуй, самым впечатляющим примером такой смерти был весенний день 1953 года, года коронации[1], когда леди Селия объявила не только о помолвке с лордом Арденом – предметом ее давней любви, – но и о своем отходе от дел издательского дома «Литтонс». В литературных кругах Лондона решили, будто у леди Селии обнаружили неизлечимую болезнь (в лучшем случае – на ранней стадии). Сделав такой поспешный вывод, литературная публика столь же поспешно выпила за светлую память леди Селии, кто – джин с тоником, кто – мартини, а кто – шампанское, выразила глубокое сожаление по поводу угасания блистательной жизни женщины, почти полвека украшавшей литературный и светский небосклон, и тут же принялась строить домыслы о возможном диагнозе, который будет указан в свидетельстве о смерти. Помимо диагноза, широко обсуждалась и кандидатура преемника – того, кто, образно говоря, примерит элегантные туфельки, оставшиеся после леди Селии.

Подобным домыслам едва ли стоило удивляться. Многие помнили, как Селия Литтон твердо и недвусмысленно заявила, что только смерть способна разлучить ее с издательским домом «Литтонс» – предметом величайшей любви всей ее жизни. Эти слова прекрасно гармонировали с другой ее знаменитой максимой: работа – источник счастья и ни один мужчина не способен полностью ее заменить.

Для большинства людей Селия была синонимом слова «Литтонс». С ее блестящим умом, всегда открытым новому, безупречным редакторским чутьем, уникальным стилем и совершенным вкусом она являлась воплощением издательства. Так было всегда, ибо Селия пришла в «Литтонс» почти полвека назад, совсем молодой, почти девчонкой. После того как год назад умер ее муж Оливер Литтон, она одна оставалась главной жизненной силой издательства. Поколение ее детей владело акциями издательства, умело и любило работать, не было обделено талантами, однако их авторитет существенно уступал авторитету Селии. Без ее одобрения не приобретались права на издание и не выпускалась ни одна сколько-нибудь заметная книга, не рассматривались никакие редакторские новшества. Она контролировала финансовые вопросы и назначение на высшие руководящие должности.

С некоторых пор все крупные изменения и нововведения в лондонской ветви «Литтонс» требовали формального одобрения руководства «Литтонс – Нью-Йорк». Но даже это чисто теоретическое требование не могло оставить вмятин на сверкающей броне превосходства леди Селии. Если кто-то упоминал про существующее обязательство, она обычно говорила: «Я знаю, как они… точнее, она к этому отнесется». Естественно, Селия была совершенно права, поскольку на то существовали общеизвестные причины личного и профессионального порядка…

* * *

Будь у леди Селии возможность увидеть фурор, произведенный ее заявлением, она бы, конечно же, насладилась им. Однако в данный момент она восседала в кресле, поставленном возле окна в гостиной ее дома на Чейни-уок, безупречно ухоженная, все такая же завораживающе красивая, окруженная своей большой семьей. Услышанное опечалило всех, однако кто-то скрывал досаду, а у кого-то она была откровенно написана на лице. Рядом с креслом, на столике, лежала рукопись новой книги ее младшего сына. Селию немало огорчало, что эту рукопись она должна была получить еще два месяца назад, а получила лишь вчера вечером.

Первой заговорила Венеция Уорвик, одна из ее дочерей-близнецов:

– Ты о чем, Венеция? О моей помолвке или моем отходе от дел?

– В общем, о том и другом. Но прежде всего я про твой… уход на покой.

– Да. И в том и в другом случае мое решение окончательно, – ответила Селия в своей привычной жестковатой манере. – Неужели тут еще могут быть сомнения? Венеция, ты работаешь в «Литтонс»… уже пятнадцать лет, если мне не изменяет память. И с каждым годом все успешнее. Согласись, что мне пора перестать мозолить вам глаза. Даже я это понимаю. Кстати, в последние годы ты и сама об этом говорила. Неоднократно и под разными соусами. На твоем месте я бы сейчас испытывала облегчение, а то и откровенную радость. Наконец-то! Думаю, Джайлз внутренне рад-радехонек… Только не надо попусту тратить время и пытаться это отрицать. Мы-то с тобой оба знаем, что это будет вранье. А сейчас, с вашего всеобщего позволения, я еду на ланч с лордом Арденом. После столь мрачного утра я заслужила право немного развеяться. Но я хочу, чтобы все мы снова встретились вечером, за обедом. Вот там и обсудим подробности.

* * *

И только когда она появилась в зале ресторана отеля «Риц» под руку со своим новым женихом (ближайшие друзья называли его просто Банни), одинаково спокойно принимая поздравления с помолкой и сожаления по поводу ухода из «Литтонс», ошеломленная публика с трудом поверила своим глазам, но отрицать очевидное не могла. Здоровье леди Селии оставалось превосходным. Она просто решила отойти от издательских дел.

* * *

Недоумение, ощущаемое в стенах издательства и за его пределами, тоже не удивляло. Кабинет Селии на втором этаже их здания на Гросвенор-сквер, куда «Литтонс» переехало почти семь лет назад, по-прежнему являлся сердцем издательства. И не важно, что Джайлз Литтон, ее старший сын, занимал должность директора-распорядителя, а Венеция Уорвик ведала финансовой стороной дела и странной новой наукой – или это было искусство? – называемой маркетингом. Не важно, что Джей Литтон заведовал редакцией… Все они так или иначе подчинялись Селии, хотя и не всем это нравилось признавать. Пусть Джайлз постоянно ворчал и ненавидел власть матери, Джей временами бунтовал, а Венеция считала, что может работать самостоятельно, никто из них всерьез не задумывался о полном уходе Селии из издательского процесса.

И вдруг она объявила, что уходит. Не на время, не частично, а полностью и насовсем. Уходит не только из «Литтонс». Селия добровольно оставляла то, что всегда было смыслом ее жизни, – работу. И все – ради нового замужества. Прожив с Оливером легендарный срок – почти пятьдесят лет, – выждав всего лишь год после его смерти, Селия торопилась стать графиней Арден, хотя и заявляла, что полностью от фамилии Литтон не откажется, и поселиться в его просторном шотландском доме, выстроенном два века назад. Шокирующая новость всколыхнула столичные литературные круги. Каким бы романтичным ни был дом восемнадцатого века в шотландской глуши, но это же так чертовски далеко от Лондона. Разумеется, у лорда Ардена был прекрасный дом на Белгрейв-сквер, но бо́льшую часть времени он проводил в Гленнингсе, как фамильярно называли замок Гленворт.

С тех пор как умерла его первая жена, известная своим пристрастием к молодым конюхам, лорд Арден бывал в Лондоне лишь наездами. Он считал себя сельским жителем. Ему нравилось ездить верхом, охотиться и ловить рыбу. Любовь к простым жизненным радостям уживалась в нем с любовью к оперной музыке. У лорда Ардена была своя ложа в Глиндебурне, а чтобы послушать божественную Марию Каллас, он мог запросто поехать в миланскую Ла Скала или парижскую Гранд-опера. Однако настоящее счастье он испытывал, когда, стоя по пояс в ледяной воде своей речки, подсекал семгу или верхом перемахивал через опасно высокие изгороди, преследуя шотландских лис. Но что, черт побери, будет делать в шотландской глуши эта изнеженная, привыкшая к изысканным нарядам и безупречным прическам леди Селия – горожанка до мозга костей?! Сейчас уже мало кто помнил, что она сама выросла на природе, в отцовском поместье. С лордом Арденом она познакомилась еще будучи совсем молодой, и встретились они не в тепличной обстановке лондонского ночного клуба, а на вечеринке в шропширском загородном доме. Оба под проливным дождем отправились на охоту, и Селия настреляла больше птиц, чем лорд Арден.

Разумеется, в их саге были и другие главы, когда они встречались при иных, крайне непростых обстоятельствах и в местах, пользовавшихся весьма дурной репутацией. Но сейчас, когда леди Селии Литтон было почти семьдесят, когда, овдовев, она испытала острое, щемящее чувство одиночества, у нее появилась идея фикс. Ее вдруг отчаянно потянуло вернуться к своим корням. И Питер Арден обладал волшебной способностью ее туда привести.

* * *

Их по-прежнему называли близняшками Литтон, а они – замужние женщины, успевшие родить много детей, – по-прежнему общались между собой на этом странном, непонятном, стенографическом языке. Манера разговора, созданная ими в детстве, сопровождала близняшек всю жизнь, сводя с ума окружающих, в особенности их мужей и детей. Это была не просто привычка, с которой жалко расстаться. Это был необычайно удобный способ общения.

К дому Адели на Монпелье-стрит сестры подъехали почти одновременно: Венеция в своем весьма роскошном «ягуаре», а Адель – в темно-зеленом «эм-джи» с откидным верхом, предмете ее гордости и радости. Дом встретил их тишиной. Старшие дети Адели находились сейчас в школе, а ее маленькую дочь няня увела гулять.

– Согласна. Ты такая счастливая, такая спокойная.

– В общем, да. Если ты хотела спокойствия, не надо было заводить шестерых детей.

– Спрашиваешь! Сейчас принесу. Джорди вчера загрузил в погреб целый ящик «Сансера». Хватай бокалы и поднимайся наверх.

* * *

Фотостудия Адели, занимавшая весь четвертый этаж дома, имела стеклянную крышу. Сквозь нее и незашторенные окна ярко светило апрельское солнце. Венеция поморщилась и принялась опускать жалюзи.

– Такой яркий свет уже не для меня. Не для моего возраста. Увы, правда не льстит.

– Венеция, ну что ты дергаешься? Кроме меня, тебя здесь никто не увидит.

– Джорди нет дома. Поехал встречаться с какой-то старухой. Выуживать из нее воспоминания о Первой мировой войне. Это ему надо для новой книги.

– Вернется он очень не скоро, – с уверенностью возразила Адель. – По дороге наверняка встретит кого-нибудь, кто уже знает новость… Пододвинь мне бокалы.

– Представляю. – Адель посмотрела на сестру. – А как ты думаешь?..

– Мм, спасибо. – Адель взяла сигарету, закурила и глубоко затянулась. – Тут главный вопрос…

– Конечно, он такой милашка, – сказала Адель.

– Думаю, тебе лучше знать. Твое бегство и так далее.

– В общем-то, да. И тем не менее… Почему он? Почему не…

– Одно я знаю точно… – Адель сделала щедрый глоток вина. – Нам она не скажет. А уж остальным и подавно.

– Еще как! Взбесится. Это очень больно по нему ударит. Бедненький наш дорогуша, – вздохнула Венеция, темные глаза которой были полны искреннего сочувствия.

– Да уж, бедненький наш дорогуша, – подхватила Адель. – Бессмыслица какая-то получается, правда?

* * *

«Естественно, кого же нашей мамочке было похвалить, как не Венецию? – думал Джайлз, пешком возвращаясь из издательства домой. – Для меня у нее ни слова не нашлось». Мать как будто забыла, что он делал все возможное и невозможное, сохраняя «Литтонс». Не ему ли они обязаны тем, что издательство с минимальными потерями пережило тяжелые послевоенные годы? Об этом – ни слова. Она даже не упомянула его книгу, снискавшую популярность по всей стране, – бесхитростные рассказы обыкновенных мужчин и женщин об их войне. Мать удостоила его лишь едким замечанием, сказав, что ее отход от дел должен вызвать у него вздох облегчения. Она не ошиблась: он действительно вздохнул с облегчением, да и все остальные тоже, как бы они ни пытались это отрицать. Наконец-то они освободятся от ее присутствия, пусть и блистательного, от ее доминирования, даже если оно честно заслужено, от ее указаний, иногда способных вдохновлять. Отныне они вольны идти своим путем, добиваться успехов и делать ошибки. Более того, они наконец-то смогут отойти от жестких рамок, в которые Селия загнала управление издательством. Теперь их бизнес обретет столь необходимую свободу. А то ведь после смерти отца обстановка в издательстве стала значительно хуже. Селия принялась закручивать гайки и, похоже, еще сильнее прониклась убежденностью, что только она знает, как надо действовать и что хорошо для «Литтонс».

Казалось, вместе с Оливером и его деликатным, сдерживающим влиянием Селия похоронила и все сомнения в своей правоте. Прежде она всегда была вынуждена преодолевать его противодействие: мягкое по форме, но не уступавшее ей по силе. На следующий день после похорон она собрала их у себя в кабинете. Во всем ее облике ощущалась такая стальная твердость, что никто не решился даже на обычные в таких случаях слова сочувствия и соболезнования. Селия заявила собравшимся, что издательство и дальше останется таким, каким его хотел бы видеть Оливер. На самом деле она стала подгонять «Литтонс» под себя, требуя от всех безоговорочного выполнения ее распоряжений. Поначалу никто не решался с ней спорить, считая эти распоряжения следствием ее огромного и несомненного горя. Увы, никто тогда и представить не мог, сколь быстро Селия примет их уступчивость за безусловную норму и сколь безжалостно будет этим пользоваться.

Напрасно Джайлз пытался ей объяснить, что все они плывут в одной лодке и номинально находятся в одинаковом положении в плане отчетов перед Нью-Йорком. Они должны были информировать «Литтонс – Нью-Йорк» обо всех крупных приобретениях книг и контрактах с авторами, дважды в год представлять отчеты по бюджету и согласовывать назначения на высшие руководящие должности. Напрасно Венеция пробовала убедить Селию, что в практике издательского бизнеса многое изменилось и автократия в рамках издательства, при всех ее воодушевляющих моментах, более неприемлема. Особенно в издательстве, где Селия уже не имела контрольного пакета акций. Напрасно Джей доказывал ей, что выбор произведений и авторов не должен целиком зависеть от личных предпочтений. Селия продолжала управлять издательством так, как привыкла, и любое предложение что-либо изменить попросту объявляла абсурдным.

* * *

А насчет облегчения она действительно была права. Джайлз испытал заметное облегчение, прочитав ее заявление, опубликованное в «Букселлере» и «Паблишерз газетт». Странный способ избрала леди Селия, чтобы объявить не только миру, но и своей семье об отходе от дел. Отныне она полностью покидает издательский мир. Джайлз узнал об этом от Венеции, позвонившей ему рано утром. Голос сестры был одновременно напряженным и взволнованным. Повесив трубку, Джайлз бросился к столу, где лежали газеты, которые миссис Паркс – экономка в их доме – успела аккуратно сложить и поместить рядом с пришедшей почтой. Он нашел и прочитал заявление, недоверчиво качая головой, затем тяжело плюхнулся на стул, с некоторым отупением глядя на Хелену. Жена спросила, в чем дело, а узнав, оживленно произнесла:

– И очень вовремя, Джайлз. Наконец-то у тебя появится шанс.

Потом она вдруг заплакала, что было ей крайне несвойственно.

Слезы жены растрогали Джайлза. С тех пор как более двадцати лет назад они поженились, Хелена неутомимо сражалась за него и за его право руководить издательством. Ее усилия не отличались тактичностью. Зачастую они оказывались бесполезными или даже приносили обратный результат. Но на протяжении всех лет супружества отношение Хелены к мужу не менялось. Она любила Джайлза, восхищалась им и постоянно злилась из-за того, что его таланты не получают должного признания. За это Джайлз прощал жене весьма многое: отсутствие чувства юмора, властную манеру поведения и возрастающее стремление относиться к нему как к одному из своих детей. На званом обеде Хелена Литтон могла во всеуслышание сказать мужу, сидевшему на другом конце стола, чтобы он поменьше болтал и повнимательнее ел.

Когда в 1949 году «Литтонс» выпустило книгу Джайлза «Народная война», Селия довольно сдержанно отнеслась к успеху сына. По ее мнению, писательство лишь рассеивало его внимание, отвлекая от управления издательством. Мать крайне редко радовалась его достижениям. Единственным исключением был полученный им Военный крест. И все же слова о рассеивании внимания тогда больно его задели.

Он подошел к Хелене и довольно неуклюже потрепал ее по плечу. Физические контакты между ними (не только сексуальные) давно прекратились.

– Ну, будет, – сказал он. – Не плачь. Незачем.

– Сама понимаю, что незачем, – ответила Хелена, шмыгая носом и вытирая глаза тыльной стороной ладони. – Вот, не удержалась. Я очень рада за тебя, Джайлз. Ты так долго ждал. Конечно, ты и сейчас не получишь того, что должен бы иметь по праву. И все-таки ты директор-распорядитель. Это чудесно. А вот к кому теперь перейдут ее акции? – риторически спросила Хелена, с особой язвительностью произнеся слово «ее».

Хелена и Селия всегда недолюбливали друг друга, однако после смерти Оливера взаимная антипатия приобрела более отталкивающий и коварный оттенок.

– Одному Богу известно, – ответил Джайлз. Он как-то и не думал об этом.

– Акции должны бы достаться тебе. Как-никак ты старший в семье.

– Сомневаюсь, что достанутся мне. И потом, у каждого из нас такой мизер акций. Не забывай, что мы уже не являемся полными владельцами издательства. Какая разница?

– Хелена, прошу тебя, не начинай. Во всяком случае, не сейчас. Скорее всего, мать оставит акции у себя, невзирая на все разговоры про свой уход.

– Она привыкла думать, что у нее есть все права, – вздохнул Джайлз.

* * *

Об акциях не было сказано ни слова. Селия явно намеревалась пустить их в ход потом, чтобы поддержать своих фаворитов и выделить наиболее важную, с ее точки зрения, сферу деятельности издательства. Джайлз несколько погрешил против правды. Количество акций, имевшееся у Селии, было отнюдь не мизерным. Изрядная щедрость, проявленная Барти, позволила семье владеть тридцатью двумя процентами акций «Литтонс – Лондон», как теперь именовали издательство. Учитывая большие успехи, достигнутые ими за пять последних лет, акции заметно выросли в цене. Тридцать два процента – это число легко и без остатка делилось на четыре. Джайлз, Венеция и Джей каждый имели по четвертой части. Селия и Оливер владели своей четвертью совместно. Все было проделано самым деликатным образом, настолько деликатно, что Селия, например, вообще не усмотрела в жесте Барти никакой щедрости.

Зато Джайлз очень даже хорошо сознавал необходимость благодарности, равно как и ощутимый дискомфорт, создаваемый этой ситуацией. Она и сейчас доставляла ему извращенное наслаждение. Кто бы в прошлом мог подумать, что однажды Барти приобретет над ними такую власть?..

С мыслей о Барти он вернулся в день сегодняшний. Как замечательно, ну просто на редкость замечательно будут они работать без матери. Конечно, он, Венеция и Джей частенько расходились во мнениях, но теперь все разногласия можно будет решать путем обсуждения, выдвигая свои разумные доводы, подкрепленные цифрами и фактами. Теперь они будут иметь дело не с материнским диктатом, а с такими показателями, как прибыльность, конкуренция и популярность того или иного автора. Начиная с сегодняшнего дня… да, с сегодняшнего дня он сможет задействовать новые финансовые системы, процессы оценки, заняться долгосрочным планированием. Джайлз знал, что Венеция будет довольна. Она не раз называла архаикой материнский способ управления издательством. Единственное различие между ним и Венецией состояло в том, что сестра обожала мать, восхищалась ею и высоко ценила ее способности. Единственное, но очень существенное различие.

Однако величайшей загадкой для всех, конечно же, оставался выбор жениха. Почему Банни Арден? Все думали, что после смерти Оливера…

* * *

– Как настроение, кузен Джайлз? – спросил Джей, войдя часом позже к нему в кабинет. – Ощущаешь приподнятость?

– Не скрытничай, дружище. Повод прекрасно известен нам обоим. Селия уходит и больше не будет вмешиваться в нашу работу. Чем не повод? Прекрасное событие. Давай не будем лицемерить. По такому поводу не грех и выпить. У меня имеется бутылочка игристого. Поддерживаешь?

Джайлз с легкой усталостью кивнул. Джей отправился за шампанским. Его отношение к Джею было очень противоречивым. Селия обожала Джея, да и Барти тоже, правда теперь Барти не мозолила им глаза, как в прошлом. И не только они. В «Литтонс – Лондон» все искренне любили Джея. Факт, который Джайлзу было тяжело признать. Однако Джей вызывал симпатию и у самого Джайлза. Джей отличался благожелательностью, всегда улыбался, а за грубовато-прямодушной манерой поведения скрывался превосходный ум и в высшей степени безупречное редакторское чутье. Джей обладал еще одним качеством, делавшим его звездой издательства: необычайной способностью побеждать. Мало того что с первых дней появления в «Литтонс» он стал любимчиком Селии, так еще Джей, по мнению журнала «Вог», «женился на одной из самых красивых девушек Лондона». Виктория Литтон была высокой худощавой блондинкой с огромными синими глазами и потрясающе красивыми ногами. Ее снимки часто появлялись на страницах «Вога». Характером Виктория походила на мужа: такая же благожелательная и легко располагающая к себе людей. За годы супружеской жизни она подарила Джею двоих сыновей и сейчас была беременна третьим ребенком. Виктория твердо заявила, что в дальнейшем рожать не собирается и что на этот раз у них появится дочь. Никто не высказывал и тени сомнения, что так оно и будет.

Но самое удивительное: Джей вызывал любовь и восхищение не только у сотрудников издательства, где его редакторские способности великолепно сочетались с холодным деловым расчетом и умением чувствовать силу аргументов, основанных на реальном знании бизнеса. Такую же любовь и восхищение Джей вызывал и у авторов. Единственным его недостатком была склонность к лени. Жизнь всегда была слишком добра к нему и уберегала от трудностей. Джей если не пресытился, то давно насытился всем, что могла дать ему жизнь. Эта особенность очень помогала ему легко и непринужденно общаться с авторами. Казалось, что у него всегда масса времени и он никуда не спешит. Он умел говорить с пишущей братией на интуитивном уровне, проникаясь к ним глубокой симпатией. Разумеется, его считали непревзойденным редактором, способным понять писательскую душу и оценить писательский талант. Он пестовал авторов, помогая каждому вносить свой уникальный вклад в творческую копилку «Литтонс». Неудивительно, что его обожали молодые авторы, включая самого Кита Литтона. Еще одной подопечной Джея была совсем молодая, но на удивление крепкая писательница Клементайн Хартли. За три года после окончания Оксфорда она успела написать два романа, и оба стали бестселлерами. Однако Джей столь же легко находил общий язык и с авторами старшего поколения. Те почти с удивлением обнаруживали, что их творчество до сих пор ценят, и мгновенно проникались симпатией к Джею. Так было с известной создательницей жанра женской прозы великой Нэнси Артур. В свое время ее романы сделали «Литтонс» предметом зависти издательского мира. Так было и с леди Аннабеллой Мьюирхед, прославившейся биографиями великих людей. Джею симпатизировал даже Себастьян Брук – патриарх современной английской литературы, автор удивительных фантастических книг о времени, которые любили и которыми в равной мере зачитывались и дети, и взрослые.

Сегодня у Себастьяна должна была состояться встреча с Джайлзом и Селией. Они собирались обсуждать издание его книг, приуроченное к году коронации… Потом Себастьян звонил в издательство и, задыхаясь от бешенства, спрашивал, почему секретарша Селии имела наглость чуть ли не в последнюю минуту известить его об отмене столь важной встречи. Должно быть, маститый писатель был охвачен гневом и сейчас мчался в такси на Чейни-уок, дабы из уст Селии узнать об истинной причине, скрывавшейся за ее заявлением, а заодно спросить, почему она вначале не обсудила все это с ним.

Глава 2

Лестница огласилась криком, затем на несколько секунд стало тихо, а потом послышались шумные рыдания. Члены семьи Адели выскакивали из своих комнат, налетая друг на друга и допытываясь о возможных причинах. Наконец пространство дома огласилось торжествующим смехом.

– Я что-то не слышал звонка, – сказал Джорди, решивший на всякий случай прикинуться бестолочью.

– Тогда в чем, maman? Ты подняла такой шум, что я напугалась.

– Нони, прости меня, дорогая. Просто я до крайности разволновалась, – пояснила Адель, поцеловав дочь.

– Мама, нельзя ли самую суть? Иначе ты опять разведешь скукотень.

Адель посмотрела на своего нетерпеливого сына и улыбнулась:

– Как вы знаете, «Рекорд» – это американский журнал.

– Так вот: редакция предложила мне быть их официальным фотографом на коронации. Ну и что вы думаете об этом?

– Дорогая, это же потрясающе! Какая замечательная новость! Дай я тебя поцелую.

– Боже, – нарочито усталым голосом протянул Лукас, – только, пожалуйста, не при детях. – Он повернулся и ушел к себе в комнату.

Адель проводила его взглядом. Радостное возбуждение вдруг померкло.

– Не обращай на него внимания, дорогая, – посоветовал Джорди. – Ему сейчас нравится быть грубым.

– Дерзкий мальчишка. – На миловидном личике Нони появилась гримаса. – И глупый. Поздравляю, maman. Это ведь так здорово! Подожди, завтра в школе я всем девчонкам расскажу.

– Сомневаюсь, что они будут скакать на одной ножке, – улыбнулась Адель, подумав об утонченных, умненьких девочках из школы Святого Павла, где училась Нони.

– А я думаю, будут. И мы тоже будем, правда, Нони? Эту новость нужно отметить бутылочкой шампанского. Идемте, девочки, – позвал их Джорди. – Ознаменуем начало вечера.

– Вы спускайтесь, а я зайду к Лукасу, спрошу, не хочет ли и он присоединиться, – торопливо сказала Адель.

Она подошла к двери комнаты сына и осторожно постучала. Ответа не последовало. Тогда Адель медленно открыла дверь и вошла. Лукас сидел, обложившись книгами. Его худенькие плечи выглядели такими хрупкими. Адель подошла к столу и обняла сына. Лукас повернулся к ней, удивив странным, отсутствующим взглядом.

Адель залюбовалась сыном, незаметно превратившимся в красивого мальчика с темными глазами и узким, слегка худощавым лицом. В свои четырнадцать он был до боли похож на отца. Отца, которого она так сильно любила и… Адель поспешила вернуться из прошлого в настоящее.

– Дорогой, почему бы тебе не присоединиться к нам и не выпить шампанского?

Адель думала, что такое, вполне взрослое, предложение подействует на него, однако Лукас лишь нахмурился:

– Нет, спасибо. Я малость устал, а мне еще нужно дописать сочинение. Завтра сдавать. Но я очень рад за тебя, мама. Поздравляю.

– Спасибо, Лукас. Я не настаиваю. Но ведь ты не откажешься потом поехать с нами на обед? Бабушка очень огорчится, если тебя не будет. У нее сегодня знаменательный день.

– Я как раз собирался тебя спросить, так ли уж нужно мне туда ехать. – Произнесено это было официальным, бесстрастным тоном. – Мы наверняка уедем оттуда поздно. Я не высплюсь. И потом, я уверен, что она совсем не расстроится, если я не приеду.

– Лукас, ну что ты говоришь? Конечно расстроится. Ты же сам знаешь, как бабушка тебя обожает.

– Неужели? А вот я сомневаюсь. Прабабушка – та меня действительно обожала. Помнишь, когда мы жили там все вместе? Но бабушка… Сомневаюсь, что я сильно нравлюсь ей. Зато она лучше, чем кто-либо, поймет, что мне нужно работать.

– Да, конечно, – согласилась Адель, быстро улыбнувшись словам сына.

Лукас повернулся к ней спиной, давая понять, что их разговор окончен.

– Ты хотя бы мог написать бабушке записку. Объясниться… Лукас, я с тобой разговариваю.

– Мам, а это на самом деле нужно? Я пытаюсь сосредоточиться, а ты меня отвлекаешь. Я же тебе сказал, что ей будет все равно.

– Нет, не все равно. – Голос Адели вдруг утратил живость. – Но если у тебя совсем нет времени…

– Ну мама! – Лукас взял лист бумаги, черными чернилами торопливо написал несколько слов и подал матери. – Вот. Передай бабушке.

Почерк Лукаса не отличался разборчивостью. «Дорогая бабушка! Извини, что не смог к тебе приехать. У меня по горло работы. Лукас».

Она едва сдерживалась, чтобы не скомкать эту бумажку и не швырнуть ее на пол. Адели хотелось накричать на Лукаса, сказать, что такая отписка больно заденет бабушку, что она заслужила больше внимания со стороны внука… Нет, с Лукасом так нельзя. Он вел себя как типичный подросток: угрюмый, скрытный, враждебный к окружающему миру. Словом, проявлял все качества, к которым современные родители должны были относиться с пониманием и терпимостью.

– Мне так себя вести не разрешали, – с печальным вздохом однажды сказал ей Джорди, когда она стала извиняться за особо отвратительную выходку Лукаса.

– Дорогой, мы росли в другое время. Мне бы тоже никто не позволил так отвечать взрослым. Но у Лукаса сейчас трудный период. Да и раннее детство у него было непростым. Мы должны помочь ему преодолеть эти трудности.

– По-моему, скорее это я нуждаюсь в помощи, – обиделся Джорди.

– Знаю, дорогой. И очень тебе сочувствую. Но у нас с тобой есть наш общий ангелочек. И Нони тобой восхищается.

– Я тоже ею восхищаюсь. Ладно, попытаюсь и дальше применять к твоему сыну принципы этой чертовой американской психологии. Подставлю другую щеку. Впрочем, я уже наполучал по обеим.

– Спасибо за терпение, дорогой. Я люблю тебя.

И это были не просто слова. Адель действительно любила Джорди. Он был второй и, как она часто говорила ему, последней великой любовью ее жизни. Вторая любовь Адели сильно отличалась от первой. Джорди подарил ей счастье, о котором она уже и не мечтала. С ним она вновь научилась смеяться и радоваться жизни. Правда, одна проблема все же существовала и время от времени омрачала их счастье. Селия не раз упоминала о ней в разговорах с Аделью. Джорди был слишком обаятелен и привык воспринимать свое обаяние как должное. Он принадлежал к той породе людей, кто умел одним своим появлением поднять настроение собравшимся. Его жизнь текла легко. Джорди обладал несомненным литературным талантом. Успех пришел к нему почти сразу же после публикации первого романа, изданного не без помощи Барти. Джорди одинаково нравился мужчинам и женщинам. Он всегда находился в центре внимания, а если нет, у него портилось настроение. Рядом с ним жизнь становилась ярче и насыщеннее. Однако Адель постоянно ощущала некоторое неравенство в их отношениях. Иными словами, ей их встреча принесла больше счастья, чем ему. Флирт был у Джорди в крови. Он делал это инстинктивно, и Адель не раз побаивалась, что однажды этот флирт может перейти допустимые пределы. Но никаких реальных подтверждений ее опасениям она не находила. Как-то Адель очень осторожно упрекнула Джорди за излишнее внимание к женскому полу. Ее слова настолько его шокировали и задели, что ей стало стыдно за свою подозрительность.

– Я люблю только тебя, потому на тебе и женился, – сказал Джорди. – Я счастливейший мужчина во всей Англии. Неужели ты думаешь, будто я рискну потерять свое счастье? Ради бога, прости меня, если мое поведение тебя встревожило. Обещаю впредь поумерить свою общительность.

Венеция, обладавшая более циничным складом ума, нежели сестра, и настроенная более подозрительно, по-иному отнеслась к заверениям Джорди. Она полагала, что свой талант писателя и рассказчика плюс богатую фантазию Джорди успешно использует не только в профессиональной, но и в супружеской жизни. Она слишком любила Адель, чтобы заикнуться сестре о своих предположениях.

– Если вдруг мои предположения подтвердятся, я его просто убью, – заявила она Селии. – Но думаю, он все-таки по-своему любит Адель.

На это Селия ответила, что браки многогранны и имеют великое множество состояний и оттенков и что Адель вполне счастлива.

– Зачем искать неприятности? Если человеку суждено с ними встретиться, они его сами найдут. Это я знаю по собственному опыту. И ты тоже, – добавила Селия.

– Да, и посмотри на нас сейчас, – сказала Венеция. – Уж сколько было бед, а почти четверть века вместе.

– Ты и сама понимаешь, – улыбнулась Селия, посчитав тему исчерпанной.

* * *

– Лукас очень устал, – сообщила Адель, входя в гостиную. – Просил его не беспокоить.

– Он вполне может отказаться от этой просьбы. Пожалуй, я поднимусь к нему и скажу…

– Дорогой, не делай этого. Бесполезно. Если мы заставим его поехать, он там будет сидеть весь насупленный и…

– Ему не помешает хорошая трепка! – перебила ее Нони.

Адель удивила эта старомодная фраза и то, как громко и напористо дочь произнесла ее.

– Нони, ну разве так можно? Вряд ли ты говоришь всерьез.

– Всерьез, maman. Он просто звереныш, а ты ему еще и потакаешь. Это нечестно… Ладно, – уже спокойнее, без детской горячности, добавила Нони. – Я тебя ужасно поздравляю. Мы тобой гордимся. Правда, Джорди?

– Очень гордимся. Это настоящая удача. Ты не только попадешь в Вестминстерское аббатство, но и получишь удобное место для съемки. Так?

– Думаю, да. А вообще, это большая честь. Представляю мамину реакцию: лавина раздражения.

– А лорд Арден сегодня будет на обеде? – спросила Нони.

– Ни в коем случае. Чисто семейное торжество. Так что мы сможем задавать вопросы. Мне так кажется.

– Себастьяна тоже не будет. Мы с Иззи болтали по телефону, и она мне сказала. Но ему очень хотелось приехать.

– Себастьян не член семьи, – твердо заявила Адель.

– А о чем еще говорила Иззи? – оживился Джорди.

– Дорогая, мне интересно. Хочется узнать. Я, как и Нони, склонен считать Себастьяна членом семьи. Представляю, как он раздосадован. Не только этим обедом. Вообще.

– Джорди! – Из голоса Адели разом исчезла мягкость. – Не сейчас.

Лицо Нони – почти точная копия лица Адели – приняло невинное выражение. Дочь захлопала ресницами и лучезарно улыбнулась:

– Никак. Просто нам пора собираться и ехать. Джорди, у тебя галстук сбился. Мамочка его тебе сейчас поправит, а я схожу за своим плащом.

Нони вышла. Адель посмотрела ей вслед и повернулась к Джорди:

– Дорогая, она, конечно же, знает. Они все знают.

– Даже не верится, что мы снова затеваем этот разговор, – улыбнулся Джорди.

– Вспомни, как ты всполошилась, когда обнаружила, что Генри знает. И Иззи тоже.

– Согласен. Просто прелесть. Мне она тоже нравится. Но она уже не ребенок. Двадцать три года. Естественно, она должна была знать. Как-никак Себастьян – ее отец.

– Наверное, она и сказала Нони. Они очень близки.

– Возможно. А может, это сделал Генри, или Ру, или твои бойкие племянницы. Адель, дети видят, знают и говорят.

– Сомневаюсь, что лучше. Ее это не слишком-то и затронуло. Пока что юная леди Нони в большей степени познает внешнюю сторону мира.

Вернулась Нони, на руке которой висел бархатный плащ.

– До чего же ты элегантная, – сказал ей Джорди. – Сердце старика просто расцветает. Позволь поухаживать за тобой.

– Джорди, какой же ты старик? Ты выглядишь ненамного старше Генри.

– Не говори чепухи, – отмахнулся Джорди, но слова Нони ему явно понравились.

Тем более что Нони не лукавила. Джорди выглядел скорее как американский студент, нежели зрелый мужчина (он и одевался соответственно). Высокий, поджарый, с каштановыми, слегка вьющимися волосами и широко распахнутыми серыми глазами, он был человеком без возраста. Точнее, от двадцати пяти и выше. На самом деле ему исполнилось сорок два, и он был на год моложе Адели. Что же касается Генри Уорвика – старшего сына Венеции, – тот имел облик обаятельного повесы, начинающего обзаводиться «банкирским» брюшком, слегка фривольные манеры и действительно выглядел гораздо старше своих двадцати четырех лет.

– Знаете что? У меня от вашего взаимного восхищения пробуждается ревность, – призналась Адель. – Поехали. Мама ни за что не простит нам опоздания.

* * *

А между тем обед на Чейни-уок начался с более чем получасовым опозданием. И Селии в гостиной не было. Сейчас она приводила себя в порядок после встречи с разъяренным Себастьяном. Их встреча длилась более двух часов. Себастьян покинул дом одновременно с приездом Джея и Тори.

– Мы слышали его последние слова: «Желаю тебе благоденствовать с твоим долбаным наци!» – шепотом сообщила Адели Тори. – И знаешь, он плакал. Слезы так и катились у него по лицу. Бедный Себастьян! Я хотела побежать за ним следом, но Джей сказал, что лучше оставить его в покое.

– Хорошо, что Иззи сейчас дома. Хоть успокоит отца. Да, бедный наш Себастьян. Даже страшно подумать, что творится у него внутри. Зачем она это сделала? Зачем?

– Наша мамочка – это тайна тайн, – вздохнула Адель. – И всегда была такой. Боже мой, до сих пор не верится. Может, она сегодня удостоит нас объяснением… Тори, у тебя просто божественное платье.

– Правда, недурное? Аккуратненько скрывает мой живот. Она растет с ужасающей быстротой. Думаю, она будет крупнее своих братьев. Всего четыре месяца, и смотри, в кого я превратилась.

На Тори было платье с высокой талией. Свои прекрасные волосы она убрала назад, открыв не менее прекрасное лицо. Внешне ничто не говорило о ее беременности.

– Не напрашивайся на комплименты, Тори Литтон. Но должна признаться, выглядишь ты потрясающе, – заявила Адель. – А теперь идем исполнять наш долг. Слава богу, здесь нет Банни, иначе… Даже думать не хочется.

– Лорд Арден. Это его давнишнее прозвище. Поскольку его имя Питер…

– Ну конечно! «Кролик Питер»![2] Вот уж не думала, что ты так хорошо его знаешь.

– Он помог мне бежать из Франции. Это было в сороковом году. Устроил мне… – Адель замолчала. – В общем, помог мне отплыть из Бордо на одном из последних кораблей. Он тоже плыл на том корабле. Так мы и путешествовали: он, я и, само собой, дети.

– Я и не знала. Наверное, это было потрясающее плавание.

– Ужасающее. Но он вел себя просто безупречно. Настоящий джентльмен.

– Как и Оливер. Похоже, твоя мама умеет притягивать к себе джентльменов.

– Банни намного проще, чем был наш отец, – сказала Адель. – Отец лишь выглядел простаком, которым крути как хочешь.

– Я это постоянно слышу от Джея. Мои собственные впечатления весьма скромны.

– Джей прав. Отец по силе воли ничуть не уступал маме. В чем-то он был весьма тяжелым и неудобным человеком, но хорошо умел это скрывать… Бой! Привет, дорогой. Сегодня здесь вся ваша династия?

– Нет, только четверо, – ответил Бой Уорвик, целуя Адель и Тори. – Девочки, вы обе такие красивые, что у меня нет слов. Адель, идем, я угощу тебя вином. Пока роль хозяйки вечера лежит на мне.

Адель облегченно вздохнула. Если торжеством управляет Бой, можно не волноваться. Из множества его ценных качеств самым замечательным было умение создавать легкую, непринужденную обстановку.

И вдруг, совсем не к месту, Адель затосковала по отцу. Она вспомнила его сидящим у камина в инвалидной коляске. Только он умел одновременно быть обаятельным и глубоко отрешенным. Будь отец жив, Себастьян не позволил бы себе метать громы и молнии. Адель даже вздрогнула, подумав, что тогда не было бы ни этого вечера, ни шокирующих заявлений, которые им предстояло услышать. И никто бы не потревожил давние, глубоко спрятанные пласты горя…

– Я знаю, – сказала Венеция, целуя сестру. – Я тоже об этом думала.

– Увидела, что ты смотришь на его место. И подумала…

– Так рано, – вздохнула Адель. – Эта мысль не идет у меня из головы. Так рано. Едва год прошел. И…

– Адель, когда тебе будет столько же, сколько мне сейчас, ты обнаружишь, что годы становятся все более дефицитным товаром. Поразмышляй об этом. Кстати, это одна из тем, которые я намереваюсь сегодня затронуть.

Адель повернулась. Мать улыбалась ей, и вполне благосклонно. Бледная, но целиком владеющая собой. Внешне – никаких признаков глубокой душевной травмы, нанесенной ей Себастьяном.

– Я слышала, что Кит не сможет прийти. Как жаль! Но он… очень занят.

«Скажи лучше, размазан по стенке и очухаться не может», – подумала Венеция. Неудивительно, что он отказался присутствовать на обеде.

– Мне очень жаль, но Лукас тоже не приехал, – сказала Адель. – У него большая нагрузка в школе. Сидит, не поднимая головы, готовит сочинение. Вот, просил передать тебе записку.

Селия едва взглянула на клочок бумаги и, не разворачивая, бросила в огонь. Лицо ее оставалось бесстрастным.

– Очень грубо, – произнесла она, поворачиваясь к Адели. – И по отношению к тебе, и по отношению ко мне. Полное отсутствие хороших манер. Пора бы тебе заняться его воспитанием.

– Адель, я больше не желаю слышать о трагическом детстве Лукаса, о том, что он потерял отца, и всю прочую чепуху. Нони пережила то же самое. Но она действительно помнит отца, тогда как Лукас был слишком мал и ничего не мог помнить. Зато теперь он беззастенчиво спекулирует на всем этом, оправдывая свое безобразное поведение. А ты не должна ему это позволять. Можешь ему передать, что его отсутствие нас ничуть не огорчило… Бой, дорогой, думаю, нам пора начинать. Все уже собрались.

«Все, кроме Кита», – подумала Венеция, идя вслед за матерью в столовую и занимая свое обычное место между Селией и Джеем. Напротив нее сели Джайлз и Хелена. Каждый садился так, как было предписано Селией, не пытаясь что-либо изменить в установленном ею порядке. Перемены вносила только смерть. Там, где сидел Джей, когда-то сидела его мать. Напротив самой Селии всегда садился Оливер. Стул Кита оставался пустым. Селия велела миссис Хардвик, экономке, не трогать его.

– Возможно, Кит еще приедет, – бросила она экономке, однако миссис Хардвик не оставила попыток убрать стул. – Миссис Хардвик, я же сказала вам: оставьте стул на месте.

Селия недолюбливала миссис Хардвик, словно не могла ей простить неспособность заменить Брансона – старшего лакея, прослужившего в доме Литтонов почти пятьдесят лет. Он умер через несколько недель после смерти Оливера, словно жизнь без хозяина уже не имела смысла.

* * *

Однако Кит и не собирался приезжать. Он был слишком шокирован и рассержен. Решение матери уничтожило в нем последние осколки веры в ее порядочность.

– Сомневаюсь, что теперь я смогу встречаться и говорить с ней, – признался он Иззи, и его голос в телефонной трубке звенел от боли. – Иззи, я просто не в состоянии ее понять. Она что, абсолютно безнравственна или абсолютно безумна?

– Ни то и ни другое, – ответила Иззи. – Она всего лишь твоя мать. Она делает то, что, по ее мнению, должна делать. Сама себе закон.

– Просто раздавлен. Как и ты, ничего не может понять.

Иззи положила трубку рядом с аппаратом и прошла в отцовский кабинет. Себастьян сидел за столом, уставившись в темнеющее небо: бледный, осунувшийся, с воспаленными глазами.

– Что на этот раз, Изабелла? Нечего без конца сюда наведываться. Я знаю о твоих благих намерениях, но…

– Кит звонит. Просит узнать, хочешь ли ты, чтобы он приехал.

– Нет, нет! – Себастьян затряс головой, тяжело вздохнул и заставил себя улыбнуться дочери. – Вряд ли ему стоит приезжать. Но поблагодари его за предложение. Сейчас я хочу побыть один. Возможно, через день-другой. Будь добра, закрой дверь.

– Хорошо, папа. – Иззи снова взяла трубку и услышала от Кита, что он намерен сегодня напиться. – Кит, не надо. Может, мне…

Они разговаривали полуфразами, почти так же, как близняшки. Многие этому удивлялись, особенно те, кто не знал их историю.

* * *

– Надеюсь, вы поймете меня и простите то, что вам кажется шокирующей поспешностью. Сегодня я уже говорила Венеции, что в моем… в нашем возрасте время становится дефицитным товаром. Я очень любила Оливера. Очень, очень любила. У нас был замечательный брак. Думаю, Оливер был счастлив со мною. – Селия обвела глазами собравшихся – не отважится ли кто-нибудь оспорить ее слова. – Я искренне старалась сделать его счастливым. Но Оливер покинул этот мир. А я… очень одинока. – Селия вновь замолчала. Адель подумала, что мать всерьез ощущает потребность объясниться. Обычно Селии были ненавистны любые признания в собственной слабости. Значит, ей по-настоящему одиноко. – Но я хорошо знаю: Оливер был бы обеими руками за то, чтобы и в своей дальнейшей жизни – жизни без него – я тоже была счастлива. Великодушие являлось одним из многих замечательных свойств его характера. И я вполне уверена, что обязательно буду счастливой. Лорда Ардена я знаю очень давно. Я искренне восхищаюсь этим человеком. У нас с ним много общего. Мы сможем провести вместе несколько счастливых лет… Надеюсь, судьба не станет скупо отмерять нам эти годы. Посчитав такой шаг правильным для себя… для нас обоих… я решила ни в коем случае не затягивать его осуществление. Как вы знаете, приняв решение, я предпочитаю действовать. Вы все взрослые люди, а потому вас не должны волновать реалии устройства моей частной жизни.

За столом воцарилась тишина. Венеция подумала, что теперь кто-то должен произнести нечто вроде ответного слова. Она едва успела об этом подумать, как с места поднялся Бой:

– Селия, мы просто обязаны выпить за вас. Вы в полной мере заслуживаете счастья. За Селию!

– За бабушку! От нашего поколения! – подхватил улыбающийся Генри Уорвик.

Селия улыбнулась старшему внуку, послав ему воздушный поцелуй. Столовая наполнилась почтительным шепотом юных голосов, повторявших: «Бабушка».

– Благодарю вас, – сказала Селия. – А теперь о практической стороне. Мы планируем пожениться очень быстро. Возможно, в течение ближайшего месяца. Сделаем это в бюро регистрации браков. Затем скромная церемония, только для членов семьи. Что-либо более пышное и многолюдное, как нам думается, было бы дурным вкусом.

«Надо же, какая любительница скромности. Раньше я этого за тобой не замечала», – подумала Хелена. На ее памяти Селия из любого события устраивала грандиозный спектакль, приглашая толпу газетчиков и добрую сотню друзей…

– Мне также хотелось несколько подробнее объяснить причину своего ухода из «Литтонс». Лорд Арден заслуживает того, чтобы я постоянно находилась рядом с ним и чтобы наша совместная жизнь действительно была совместной. Таково его желание. Потому он и сделал мне предложение.

«Боже мой, – размышлял Джайлз, – и это слова почти семидесятилетней женщины, главы семейного клана? Скорее похоже на речь глупой девчонки, мечтающей о замужестве. Неужели мать всерьез считает, что мы поверим ее трескотне?» Джайлзу стало тошно, и только ли ему одному.

– Помимо этого, я чувствую, что мне пора отойти от дел. «Литтонс» мы с Оливером строили точно так же, как нашу семью. Сообща.

«Перебираешь, мамочка, – подумала Адель. – Ты уже вплотную подошла к границам дурного вкуса. Остается лишь пустить слезу».

– И работать в одиночку, управлять издательством без Оливера… мне это не приносило удовлетворения.

«Вот, оказывается, как это выглядит в ее глазах, – подумал Джей. – Она „работала в одиночку“. Единолично управляла издательством». Но только ли после смерти Оливера? Джей уже четырнадцать лет работал в «Литтонс». И при Оливере, и потом они все делали то, что велела Селия. Пусть не всегда и не в полной мере, и тем не менее… Слова Селии будто резали по живому. Тори под столом крепко сжала его руку. Джей ответил тем же и мельком улыбнулся жене. Она всегда его понимала.

– Как бы то ни было, теперь издательство – в ваших руках. Уверяю вас: вмешиваться я не стану. – Селия вновь оглядела собравшихся, видимо рассчитывая услышать возражения. – Чувствую, сейчас вам трудновато в это поверить. Надеюсь, время вас убедит. К тому же в Лондон я буду приезжать лишь ненадолго. Основное время я буду жить в Шотландии. Вдобавок мы с лордом Арденом планируем много путешествовать.

«И что она заладила „лорд Арден“, будто мы малые дети?» – подумала Венеция. Такое обращение почему-то напомнило ей бабушку, мать Селии. Воспоминание было ярким и грустным. Та всю свою замужнюю жизнь, до самой смерти деда, называла его не иначе как Бекенхем.

– Вы, конечно же, задаетесь вопросом о моих акциях «Литтонс». Тех, которыми мы с Оливером владели совместно и которые после его смерти перешли ко мне. Я много и долго размышляла, как поступить с моей долей акций. Возможно, следовало бы отдать их вам и тем самым существенно облегчить ваше положение. В противном случае вы будете знать, что я всегда могу воспользоваться своими правами акционера. Иными словами – продолжать вмешиваться. Разумеется, я отлично понимаю… – на все еще красивом лице Селии появилась брезгливая гримаса, – что нынешняя стоимость моих акций – это лишь крошечная часть их прежней стоимости. Я имею в виду чисто финансовую сторону. Но с точки зрения повседневного руководства издательством акции имеют достаточный вес.

«Побойся Бога, выпусти же их из своих рук, – подумал Джайлз. – Отдай их мне. Ведь я твой старший сын, и мне уже сорок девять лет. Позволь мне наконец осуществить мое законное право: встать во главе издательства и управлять им, как управлял мой отец». Селия внимательно смотрела на него, и Джайлз чувствовал: так оно и будет. Так и должно быть. Он очень долго ждал, но все же не напрасно.

– Однако я вовсе не уверена, что ваш отец одобрил бы такой шаг. Издательство было делом всей его жизни, и он бы хотел – я это знаю, – чтобы «Литтонс» оставалось в моих руках.

«Дальше можешь не объяснять, – подумала Венеция. – Все твои громкие слова означают лишь одно: ты вовсе не отходишь от дел. Ты остаешься и будешь постоянно совать нос в нашу работу. День за днем. А твой „уход на покой“ – просто фарс». Венецию удивило, что она вдруг почувствовала облегчение. Странное, извращенное, но облегчение.

Селия взяла сигарету, закурила, глубоко затянулась и слегка улыбнулась собравшимся. В улыбке сквозило самодовольство.

– С другой стороны, Оливеру всегда было труднее, чем мне, идти вперед. Признавать необходимость перемен. Такую необходимость я ощущаю сейчас. Знаю: пока акции остаются у меня, вам будет трудно до конца поверить в мое решение уйти из «Литтонс». Но я хочу, чтобы вы в это поверили. Очень хочу. Поэтому я предлагаю вам компромисс. Можно назвать его краткосрочным решением. Акции останутся у меня всего на один год. В течение этого срока я не буду вмешиваться в управление издательством. Ни в редакторскую, ни в коммерческую сферу. – Селия вновь слегка улыбнулась, иронично, словно посмеиваясь над собой. – Чувствую, вам в это трудно поверить. Но в данном случае я прошу вас просто принять мои слова на веру.

«Очень, очень трудно. Фактически невозможно», – подумал Джайлз.

– А через год? – спросил он, стараясь говорить с максимально возможным спокойствием.

– Полагаю, при условии, что мы будем управлять издательством так, как это надо тебе? И конечно, Барти.

Вот и конец спектаклю. Слова Джайлза попали в цель и ударили по Селии. Она заметно поежилась.

– Сомневаюсь, что в этом вопросе мы должны особо принимать в расчет мнение Барти, – заявила Селия, и в ее голосе появились ледяные нотки. – Нью-Йорк всегда с великой радостью предоставлял нам возможность самостоятельно копаться в наших проблемах. Мне думается, выбор у них невелик. Итак, через год я распределю свои акции. Почти не сомневаюсь, что сделаю это с удовольствием. У вас есть все необходимые механизмы для успешного руководства издательством. Каждый из вас по-своему талантлив, и вместе вы составляете крепкую команду профессионалов.

– Но ведь этого недостаточно, – сказал Джей, немало удивляясь, что выражает свои мысли вслух.

– Будь добр, поясни свои слова, – попросила Селия.

– Ты не считаешь наши таланты достаточным фактором, который позволил бы нам буквально завтра начать работать самостоятельно.

– Джей, ты меня невнимательно слушал. – Селия старалась быть терпеливой. – Я как раз хочу, чтобы вы начали работать самостоятельно. Буквально завтра. Я устала. Мне надо сменить род занятий. Мы с лордом Арденом хотим путешествовать, хотим наслаждаться жизнью в поместье.

«Неужели случилось?» – подумала Венеция. Неужели ее мать наконец устала от всего этого? От приливов и отливов издательского года, от необходимости постоянно выправлять крен, следить за робким продвижением новых книг на фоне того, что успело стать классикой. А этот вечный поиск новых авторов, новых романов, позволяющих поддерживать репутацию издательства. Вечный поиск тем для выпуска новых биографий, удовлетворение потребностей в выпуске новых каталогов, настоящие сражения за витрины книжных магазинов в Рождество… Неужели Селия готова оставить все, что до сих пор считала для себя самым важным и увлекательным делом? Неужели всему этому она теперь предпочтет путешествие по Нилу в обществе престарелого сверстника или даже охоту на шотландских пустошах, сменив гранки на прицел ружья?

– Постараюсь объяснить более подробно. – Селия погасила окурок в пепельнице и тут же достала новую сигарету.

«Что-то мать слишком много курит. Потом опять будет кашлять», – заметила про себя Адель.

– Не считайте, будто я затеваю некую игру. Отнеситесь к моим словам с абсолютной серьезностью. Мне уже шестьдесят восемь лет, и из них почти пятьдесят я отдала «Литтонс». Это были увлекательные, волнующие, плодотворные годы. Но теперь, когда мне осталось, возможно, не более десяти лет, я вдруг с ужасом ощутила, скольким жертвовала ради работы. Столько занятий, в которых я себя не попробовала, столько мест, которые я не повидала. Рискну пойти еще дальше и сказать: чем-то это похоже на… дезертирство. Я покидаю свой многолетний пост ради познания и открытия мира… в той мере, в какой мне это удастся. Завтра утром вы уже не найдете меня в моем рабочем кабинете. Мой служебный телефон будет молчать. Все собрания и встречи по насущным издательским делам будут проходить без меня. Пусть теперь кто-то другой мотается по книжным магазинам и проверяет, успешно ли там продаются книги издательства «Литтонс». Естественно, я не перестану интересоваться издательским делом. Мне было бы трудно обрубить все концы. Но это будет интерес наблюдателя, и не более.

– Тогда почему бы тебе сразу не расстаться с акциями? – спросил Джайлз.

– Потому что это было бы предательством доверия вашего отца. Он оставил мне свою долю акций «Литтонс» и очень четко объяснил свою позицию. Это были почти последние его слова… – Селия умолкла, боясь, что у нее дрогнет голос. Она сделала отчаянную затяжку. – Его последние слова были об издательстве. О том, как он гордится «Литтонс» и… – Она опять замолчала, поочередно обводя собравшихся своими темными, неистово пылающими глазами. – Мною. Всем, что мы с ним сделали. Я не могу уйти совсем. Пока не могу. Я должна убедиться, что «Литтонс» находится в хороших руках и в хорошей форме.

Этот довод подействовал на ее преемников, хотя и против их воли. «Ну вот, как всегда», – подумала Венеция. Сколько раз они были готовы выступить против Селии, уверенные в своей правоте, сколько раз они с открытым забралом врывались в ее кабинет, а выходили, опустив голову, чувствуя себя откровенными глупцами. Им становилось стыдно: как они посмели усомниться в ее правоте? Да, из ее матери мог бы получиться блестящий адвокат…

– Итак, через год я, возможно… Я бы даже сказала, почти наверняка… перераспределю свои акции. Надеюсь, вам понятен смысл моих слов? Я четко обозначила свою позицию?

Его голос был тихим и смертельно усталым. Джайлз понимал, что потерпел очередное поражение. Он снова обязан ждать. Ждать того, что принадлежало ему по старшинству. Ждать, когда ему будет позволено встать во главе издательства.

– Отлично. В таком случае предлагаю тост. За «Литтонс»! За его будущее!

– Ну что ж, я рада, что вы довольны сложившимся положением. Я тоже. Хотя, – она вновь улыбнулась так, словно смеялась над собой, – я уверена, что вы поймете, как нелегко далось мне все это.

«Я надеюсь, что тебя выворачивало наизнанку, когда ты принимала это решение, – злорадно думал Джайлз. – Надеюсь, что ты вдоволь намучишься со своим лордом Арденом. Надеюсь…»

– Джайлз, нам пора. – Хелена встала. Недовольство делало ее лицо похожим на маску. – Селия, прошу нас извинить. Спасибо вам за очень… интересный вечер. Джордж, Мэри, попрощайтесь с бабушкой.

«Она едва сдерживается», – думала Адель, глядя вслед Хелене. Кто рискнет упрекнуть эту женщину? Почти всю свою замужнюю жизнь Хелена ждала, когда же судьба улыбнется Джайлзу. А улыбки судьбы были редкими и весьма скупыми. Последним успехом брата стала публикация его книги, тепло встреченной и получившей хорошие отзывы. Но это было четыре года назад. А сейчас Джайлз, побледневший и сникший, целовал мать так, как умел только он: едва прикоснувшись к ее щеке. Потом то же самое сделали его скучные благовоспитанные дети – Джордж и Мэри. Но они хотя бы приехали, а не отделались грубой отпиской. Да, похоже, она допустила серьезную ошибку, а теперь не знает, как ввести Лукаса в рамки.

* * *

К половине одиннадцатого, как Селия и ожидала, все гости разъехались. Она прекрасно знала, что они недовольны ею и ее действиями. Знала она и то, что ничего не сумела им надлежащим образом объяснить. И нынешний вечер вовсе не был похож на прежние литтоновские вечера – бесконечно теплые и радостные встречи, полные светских сплетен, разговоров о литературе, яростных споров и веселого смеха. Таких вечеров больше уже никогда не будет. Никогда. Сегодня Селия это отчетливо поняла. Даже не верится: почти полвека она была сердцем семьи и вот теперь покидала семью, сделав выбор в пользу брака с лордом Арденом. Именно это она и сделала, шокировав и огорчив своих близких. Сегодняшний вечер наглядно показал ей результаты ее выбора. Себастьяна она тоже потеряла. Похоже, навсегда. Весьма вероятно, что и Кит не захочет с ней общаться. Это было больнее, чем разрыв с Себастьяном.

Знали бы ее дорогие разочарованные детки, как отчаянно она тоскует по Оливеру. Знали бы они, как страшно ей стариться в одиночестве. Издательский мир стремительно менялся, становясь все более непонятным и чужим, и ей уже не хотелось тратить силы, пытаясь найти там свой путь. Еще ужаснее было бы оказаться в состоянии, вызывающем брезгливую жалость или насмешки либо то и другое сразу. А Банни – он мил и остроумен, заботлив и богат. Да и мужские страсти в нем уже отыграли. Учитывая все это, ее решение никак не назовешь опрометчивым. Оно пойдет во благо и ей, и ее семье.

Глава 3

– Я буду делать, что захочу, и ты мне не помешаешь. А ты ведьма, злая-презлая ведьма. Надеюсь, тебя сегодня задавит машина.

– Благодарю за пожелания. Если так и случится, ты об этом услышишь. А если нет, вечером увидимся.

Барти взяла портфель, вышла из кухни, миновала коридор. Она уже открывала входную дверь, когда сзади послышался топот детских ног. Потом детские руки обняли ее за талию.

– Постой. Это я сгоряча. В общем-то, я тебя люблю.

– Нет, ты меня послушай. Я взаправду тебя люблю. Очень-преочень.

Барти повернулась, взглянула на дочь – восьмилетнее неуправляемое существо, бывшее одновременно светом и грозой ее жизни. Капризы и истерики, начавшиеся в два года, так и не прекращались. Дженна искренне ее любила и обожала, но любой запрет со стороны Барти мог мгновенно вызвать у дочери приступ такой же искренней ненависти, и это пугало.

– Что ж, Дженна, рада это слышать. Я тоже тебя люблю. Но устраивать катание на парусной лодке в Саут-Лодже не разрешаю. Так можешь и передать своим подружкам. Разговор на эту тему закончен.

– Потому что хождение под парусом – занятие опасное. И я вовсе не собираюсь потом нести ответственность за возможную гибель дюжины безмозглых девчонок.

– Не говори глупостей. С чего нам тонуть? Мы поплывем очень осторожно. Мы же не полезем в океан. Будем плавать по речке.

Барти поставила портфель на пол, понимая, что ей придется задержаться и еще раз внимательно поговорить с дочерью.

– Дженна, ты не впервые обещаешь быть осторожной. Я слышала это прошлой осенью, когда Ли разрешил тебе покататься на пони. Однако ты упала и сломала руку. Не далее как в январе, когда ты каталась на лыжах в Катскильских горах, ты тоже собиралась быть осторожной. А чем закончился спуск? Сломанной лодыжкой. Или, может, ты забыла, как прошлым летом в Саут-Лодже полезла на дерево и сорвалась? Скажи спасибо, что отделалась легким сотрясением мозга. Получается, ты не в состоянии следить за собой. Что же тогда говорить о двенадцати подругах? Парусный спорт весьма опасен. Я не запрещаю тебе пригласить подруг на уик-энд. Пусть останутся ночевать. Пожалуйста, катайтесь по берегу сколько влезет, а на парусную лодку – ни ногой. Кажется, я достаточно сказала об этом, чтобы больше не повторяться. Договорились?

Дженна посмотрела на мать. Миловидное, похожее на сердечко личико было охвачено неподдельным горем. В большущих зелено-голубых глазах блестели слезы.

– Ну мамочка! Я им всем уже сказала. Теперь, получается, я наобещала как дура. Ну пожалуйста! Мы не полезем в лодку все сразу. Только по двое. И только до Сэг-Харбора, а в океан – ни-ни.

– Нет, Дженна. Скажешь подругам, что я не разрешаю. Понимаю, тебе неприятно выглядеть дурой, но это не смертельно. Я была бы готова приплатить матерям твоих подруг, чтобы только не отпускали их в Саут-Лодж… Давай собирайся. Я подвезу тебя до школы.

– Я очень люблю тебя. Настолько сильно, что хочу, чтобы ты и твои подруги благополучно выросли и стали взрослыми. Собирайся, иначе тебе придется идти с Марией пешком.

– Я люблю ходить пешком, – сказала Дженна. – А собираться впопыхах – нет.

Вероятно, дочь признала свое поражение, однако еще не была готова к полной капитуляции.

Дженна молчала. Барти вышла и плотно закрыла дверь своего дома под номером семь, стоящего на одной из улиц Верхнего Ист-Сайда. Этот дом она купила, когда они с Дженной переехали жить в Нью-Йорк. Барти успела пройти не более пятидесяти ярдов, как дверь их жилища открылась и раздался звонкий голос Дженны:

Путь Барти лежал в Грамерси-парк, где в доме из бурого песчаника располагалось издательство «Литтонс – Нью-Йорк». Ей становилось спокойнее от одного вида этого дома. Многие издательства перебрались в современные здания, сосредоточенные в средней части Манхэттена, однако Барти нравился старый дом, чем-то похожий на английские особняки. Ей нравились чугунные перила и широкие ступени, которые вели к массивной входной двери. Барти до сих пор пребывала в радостном возбуждении от покупки соседнего здания. «Литтонс – Нью-Йорк» медленно, но неуклонно расширялось. Пять старших редакторов, каждый – со своей командой. Все они находились под началом заведующего редакцией Маркуса Форреста, с которым у Барти сложились весьма интересные отношения любви-ненависти. Дела «Литтонс – Нью-Йорк» шли как нельзя лучше. Они выпускали много книг: художественных, популярных, специальных. Их книги постоянно значились в списках бестселлеров. Можно сказать, спектр выпускаемой ими литературы учитывал разнообразные вкусы и запросы, и это способствовало высокой репутации издательства. К тому же Барти обладала полным контролем над деятельностью «Литтонс – Лондон», причем не только в финансовой, но и в издательской сфере. Правда, в эту сферу она почти не вторгалась. Но все бюджетные вопросы проходили через нее и требовали ее одобрения: приобретение прав на издание, авторские гонорары. Увы, Барти приходилось также заниматься рекламными кампаниями и составлять планы.

Войдя в свой кабинет на первом этаже, Барти устало плюхнулась за стол. Стычки с Дженной напрочь лишали ее сил. Такой же упадок сил она когда-то ощущала и после стычек с отцом Дженны…

И тут же появилась ее секретарша Синди Филлипс с кружкой дымящегося кофе. Секретарша хорошо знала приоритеты своей начальницы. Любая рукопись, даже если это и шедевр, любая рецензия, даже если она была сродни хвалебной оде, любые данные по продажам (хорошие или плохие) – все это могло преспокойно ждать момента, когда Барти выпьет свою первую кружку кофе.

– Спасибо, – благодарно улыбнулась Барти секретарше. – Есть что-нибудь срочное?

Барти сидела, потягивала кофе и смотрела на стоявшую на столе фотографию Лоренса в серебряной рамке. Дженна целиком пошла в отца. Всплески гнева у Лоренса были такими же мощными и изматывающими, его любовь – такой же удушающей, а эмоциональный шантаж – таким же угрожающим. Но Барти до сих пор любила этого человека и до сих пор отчаянно по нему тосковала…

Она протянула руку к утренней почте. То же, что и всегда. Письма из книжных магазинов, письма от литературных агентов, приглашения на разного рода встречи, циркулярные послания от разных компаний и фирм, так или иначе связанных с издательской деятельностью. Одно письмо пришло из Англии. Барти сразу узнала характерный, не слишком разборчивый почерк Джорди Макколла. Она до сих пор испытывала симпатию к этому писателю, которого в свое время открыла. Боже мой, это было почти двадцать лет назад. С тех пор почти каждая его книга становилась бестселлером. Джорди любили все, даже Селия.

Пишу, чтобы сообщить тебе, что «Дикие лошади» выходят в пятом номере «Санди таймс». Бампус отдал целый разворот. «Ивнинг стандард» объявит роман «книгой мая». Все в восторге.

Зато никто не испытывает ни капли восторга по поводу Селии. Семья просто в шоке. Себастьян с ней не разговаривает, а Кит отказывается появляться в их доме, поскольку Селия заявила, что время от времени по-прежнему будет там жить. Это в немалой степени характеризует лорда Ардента[3] – так его у нас прозвали – и его пылкость. Я очень надеюсь, что ты приедешь на свадьбу, иначе ты разобьешь ей сердце. Правда, все сомневаются насчет того, есть ли у нее сердце. Если же ты сможешь взять с собой Дженну, это будет просто здорово.

Адель шлет свою любовь тебе и своей очаровательной крестнице. Прими порцию любви и от меня.

Джорди

«Вот и приманка, которая заставит Дженну забыть о парусной лодке», – подумала Барти. Поездка в Лондон, за месяц до коронации. Возможно, они останутся и увидят саму церемонию. Барти очень не хотелось разбивать сердце Селии. И в то же время приезд на свадьбу казался ей предательством памяти ее любимого Уола.

– У меня замечательная новость, – объявила Иззи. – Барти приедет на свадьбу и привезет с собой Дженну.

– Я бы не назвал эту новость замечательной. Честно говоря, я ожидал от Барти большей лояльности.

– Папа, ну что ты в самом деле! Барти – самый лояльный человек в мире. В данном случае она проявляет лояльность к Селии. Я часто слышала от Барти, что Селии она обязана всем.

– И эту фразу она произносят, скрипя зубами. Барти преувеличивает. Благодеяние, проявленное Селией, было весьма сомнительного свойства. Она это сделала не столько для Барти, сколько для собственного эго.

– Папа, будет тебе, – вздохнула Иззи, отставляя стакан с апельсиновым соком. – Ты просто не хочешь смириться с грядущими переменами. Я знаю, как тяжело на тебя подействовало решение Селии выйти замуж за лорда Ардена.

– Абсолютная чушь. Мне все равно, за кого она выходит или не выходит.

– Неужели ты думаешь, что без помощи Селии Барти сумела бы пробить себе дорогу в жизни? Скажи, стала бы она главой «Литтонс», если бы Селия тогда не забрала ее из лондонских трущоб, где она жила с восьмью братьями и сестрами?

– Возможно, и стала бы, – ответил Себастьян. – Барти необычайно талантлива. – Посмотрев на дочь, Себастьян неохотно улыбнулся. – Нет, конечно. Понимаешь, Селия сыграла с нею злую шутку. Она дала Барти все, в чем, по ее мнению, та нуждалась, но лишила девчонку очень важной вещи. Она фактически изъяла Барти из родной семьи.

– В общем-то, я очень рад, что Барти приедет в Лондон. Но я вовсе не горю желанием снова видеть ее жуткого ребенка. Типично американское воспитание: вседозволенность и никакой дисциплины.

– А мне очень нравится Дженна. Тем более она стала старше.

– Чепуха! – Себастьян улыбнулся дочери, и его свирепое старческое лицо потеплело. – Даже не знаю, что бы я делал без тебя, дорогая. Решительно не знаю. Напиши Барти ответное письмо и скажи: если хочет, может остановиться у нас. Это позлит Селию.

Иззи поцеловала отца, подумав, что известие о приезде Барти его явно обрадовало. Себастьян чувствовал сильную душевную связь с Барти. По мнению Иззи, отчасти этому способствовала схожесть их жизненных обстоятельств… Родители-одиночки, жизнь которых омрачена огромным горем. Вот только Барти обожала Дженну с первых дней, и та не росла в отрыве от сверстников и под гнетом постоянного родительского недовольства…

Иззи завела мотор своего маленького «остин-севен». Какое счастье, какое счастье, что она не работает в «Литтонс»! Все эти мысли о нарушении лояльности заставили ее содрогнуться. А ведь она чуть не пошла туда работать. После Оксфорда Иззи на разные лады уговаривали прийти в «Литтонс». Селия была очень заинтересована в этом, да и отец тоже. Но Иззи проявила твердость. Ей хотелось идти своим путем. Она считала, что подражает Барти.

Иззи работала в издательстве Майкла Джозефа специалистом по печати и рекламе, делая заметные успехи. Великий Майкл Джозеф – в издательстве его звали просто Эм Джей – в ней души не чаял. Иззи немало времени проводила в его кабинете, находившемся в задней части дома на Блумсбери-стрит. Ей приходилось заниматься самыми разными проектами. «Книга должна выглядеть изысканно», – любил повторять Эм Джей, и Иззи делала все, чтобы очередная книга выглядела изысканно. Она заботилась о суперобложке, о включении книги в каталоги. Она же составляла рекламу, втайне считая, что реклама должна быть более живой и привлекательной. Иззи не нравились унылые строчки вроде «Новый роман Моники Диккенс» или «С. С. Форестер. Его новая книга». Иззи страстно хотелось сочинять рекламные тексты, столь популярные в Соединенных Штатах, выстраивать слова так, чтобы каждое било точно в цель. Но у Майкла Джозефа это не принималось и не приветствовалось.

И все равно Иззи нравилась ее первая работа, приносившая ей немало счастья. Ее уже немного знали в издательском мире. Отчасти потому, что она была дочерью маститого Себастьяна Брука. Иззи и сама это признавала. Все остальное было заработано самостоятельно, ее умением изящно и бережно обращаться со словами. Не прилагая особых усилий, Иззи довольно скоро сделалась популярной в литературных кругах. Ей симпатизировали буквально все. Тактичная, доброжелательная, с длинными золотисто-каштановыми волосами и огромными мечтательными глазами, она больше напоминала поэтессу, нежели скромную работницу издательства. Люди старшего поколения, помнившие недолгий брак Себастьяна с Пандорой, часто говорили Иззи, что она точная копия своей матери.

* * *

Иззи страшно обрадовалась грядущему приезду Барти на свадьбу. Она искренне любила эту женщину. Барти была одной из немногих, кто всегда относился к ней очень по-доброму и дарил ей ласку в самые тяжелые и одинокие годы ее детства. Иззи помнила, как Барти первый раз уезжала в Нью-Йорк и зашла к ним проститься. Иззи боялась, что у нее вот-вот разорвется сердце. Потом она стояла с няней возле окна, глядя вслед уходящей Барти, и плакала, плакала, пока у нее уже больше не осталось слез и она не уснула у няни на коленях.

А как сильно радовалась Иззи, когда несколько лет назад Барти стала фактической владелицей «Литтонс», разбив клан в их же собственной игре. Нет, Иззи вовсе не питала ненависти к издательству. Она сама восхищалась Уолом, как Барти называла Оливера. Она любила близняшек, особенно Адель, и, конечно же, Нони. Иззи помнила, как во время войны все они жили в Эшингеме – поместье родителей Селии. Однажды, когда Кит нагрубил ей и довел до слез, Адель вступилась за нее. Конечно, Киту тогда было очень трудно. Он никак не желал смириться со своей слепотой. Адель помогла ей пережить очень тяжелый период, о котором даже сейчас Иззи старалась не вспоминать.

Сегодня Адель пригласила ее на ужин, и Иззи предвкушала веселый вечер. Она любила их всех. Адель и Нони были ей как сестры. А Джорди… Она обожала Джорди и, если честно, была немножечко в него влюблена. Такой милый, обаятельный, всегда так красиво одевается. Он откровенно флиртовал с ней, и это ничуть не смущало Иззи. Наоборот, она чувствовала себя привлекательной женщиной, вызывающей интерес. Джорди выглядел очень молодо, намного моложе Адели, если говорить честно. Иззи надеялась, что Лукас не испортит им вечер. Этот мальчишка умел нагнать тучи на самый ясный день. Маленький дикарь.

* * *

– Я решил сменить издателей, – заявил Кит, улыбаясь Себастьяну. Улыбка была довольно язвительной.

– Да. Я чувствую, что просто обязан выразить свой протест. Сделать что-то такое, что ударит по моей матери.

– Не ударит. Поверь мне. У меня была аналогичная мысль. Ты ударишь по «Литтонс». По Джайлзу, Венеции, Джею. Но не по Селии. Она ушла. Удалилась от дел.

– Точнее, разыграла уход. Акции по-прежнему остаются у нее. Она сильно разозлится, когда узнает. И это ее заденет.

– Кит… – начал было Себастьян, не зная, стоит ли это говорить. – Скажи, Кит, тебе действительно хочется ее побольнее ударить?

– Да, – ответил Кит. – Очень хочется. Мне невыносимо видеть ее замужество. Я с трудом научился снова ей доверять, с трудом принял то, что она сделала, и понял почему…

– Что мы сделали, – тихо произнес Себастьян.

– Да. Да, вы оба. А теперь ее решение подрывает мое доверие. Это отвратительно. Это все искажает. Уж ты-то должен меня понимать.

– Здесь не существует никаких «но». Она абсолютно аморальная женщина. И потому я намерен уйти из ее издательства.

– Что ж, у тебя есть право решать. Только я все же не уверен в мудрости твоего решения.

– А мне плевать, мудрое оно или нет, – заявил Кит. Сейчас он был похож на обиженного мальчишку. – Оно должно показать силу моей позиции.

– Ну что ж, этого ты добьешься. И куда же ты пойдешь? Осторожнее, дружище. Ты чуть не опрокинул мой кофе.

– Прошу прощения. Недоглядел. – Кит вдруг улыбнулся, уже теплее. – Странно, что я до сих пор произношу эти слова… А вот куда – пока не знаю. Я думал, может, поговорить с Иззи насчет Майкла Джозефа.

– А это идея. Они печатают отличных авторов. Уверен, там тебе будут рады. У тебя прекрасный послужной список. Как-никак пять бестселлеров. Знаешь, Кит, в издательском мире это вызовет сенсацию.

– Знаю. Сенсацию дешевого пошиба. Я уже представляю заголовки статей. А ты? И столько сентиментального дерьма наворотят. Я ведь такой превосходный образец, правда? Герой войны и все такое. Боже, до чего это противно. Я же не совсем глуп. – Кит вздохнул. – А сентиментальное дерьмо отлично продается.

– Кит, не надо изливать желчь. Продаются твои книги. А ты не пишешь дерьма.

– Себастьян, поверь мне, я изо всех сил стараюсь не быть желчным. Я знаю, что кое в чем мне очень повезло. И все-таки это тяжело. Чертовски тяжело.

– Разумеется, тяжело, – согласился Себастьян и посмотрел на Кита, стараясь не задеть его резким словом.

– Как бы там ни было, я принял решение. Сегодня же встречусь с ними… Ну, мне пора. В пятницу как обычно?

– Обязательно, – ответил Себастьян. – Разве может быть пятница без наших обедов? Ни в коем случае… Вставай, я тебе помогу. Ты забыл шляпу.

– Неужели? – удивился Кит. – Я и не помнил, что надевал ее. Какой-то я сегодня рассеянный. Спасибо. – Кит надел шляпу, взял трость, пошел к двери. – Пока, Себастьян. Спасибо, что выслушал меня. Обязательно сообщи, когда увидишь первую статью. Обещаешь? Интересно, каким будет заголовок? «Новая битва героя войны»? «Герой войны покидает „Литтонс“»? Представляю, как обрадуется вся эта газетная публика.

– Я думаю, – голос Себастьяна вдруг зазвучал бодрее, – заголовок будет таким: «Издатели сражаются за Кристофера Литтона». Кит, попомни мои слова: ты получишь массу предложений… Ну вот и Маркс с машиной.

– Отлично. Маркс, прошу вас, отвезите меня в издательство «Литтонс». Туда, где они теперь помещаются.

Себастьян смотрел вслед отъехавшей машине. Автомобиль был едва ли не самой большой экстравагантностью в жизни Кита. Поначалу это его даже слегка смущало, так как он вел весьма скромный образ жизни. Жил Кит в Кенсингтоне, в небольшом домике, переделанном из конюшен. Одевался не бог весть как… Но автомобиль сделал его жизнь легче и динамичнее. Это Киту говорили все.

Себастьян вернулся в дом – этот дом он купил на гонорар за свою первую книгу из серии «Меридиан времен» – и прошел в сад. Когда-то и он угрожал покинуть «Литтонс» точно по такой же причине, что и Кит. Хотел побольнее ударить Селию. А потом так и не смог. Но все это было очень, очень давно…

* * *

Адель вошла в дом, привычно швырнула сумочку на столик в прихожей.

Тишина. Опять все куда-то разбрелись. Черт! А ей так хотелось рассказать им. Адель прошла на кухню, налила воды в чайник и поставила его на огонь. Она смотрела в окно на крошечный садик и улыбалась. Потом повернулась к плите и даже подпрыгнула от неожиданности:

– Лукас! Я не видела, как ты вошел. Разве ты не слышал, что я вернулась?

Адель тихо вздохнула, а потом все-таки произнесла:

– Нас собирали, чтобы рассказать, как будет проходить коронация. Лукас, ты даже не представляешь, до чего это будет здорово. Нам обещали лучшие места. Беспрепятственный доступ внутрь Вестминстера и свободный выход. Это так грандиозно задумано. Мистер Колвилл, пресс-атташе, попросил нас молиться о хорошей погоде. Но мне не верится, чтобы в такой день вдруг пошел дождь. Это все-таки уже июнь и…

– Извини, мама, но мне надо заниматься. Про коронацию поговорим как-нибудь потом.

– Да, конечно. Прости, Лукас. Учеба – это главное.

Она заварила кофе, взяла чашку и пошла наверх, злясь на подступающие слезы. Лукас потрясающе умел ее задеть. Что же с ним делать? Что?

* * *

– Жуткая новость, – произнес Джей, входя в зал заседаний.

Венеция и Джайлз молча посмотрели на него. К чему слова?

– И все-таки я не понимаю, – нарушил молчание Джайлз. – Зачем он это сделал?

– Так уж и не понимаешь? – удивилась Венеция. – Решил насолить нашей мамочке. Это все, что он может сделать, помимо отказа встречаться и говорить с ней.

– Но ведь она ушла, – сказал Джайлз. – Получается какой-то бессмысленный жест. Все решат, будто Кит потому и ушел, что наша мать больше не руководит издательством.

– Для Кита это не бессмысленный жест. Его не волнует, кто что станет говорить. Он хочет досадить матери. И знает: на нее это сильно подействует. Сын уходит из семейного издательства. К тому же сама она не ушла. Акции по-прежнему у нее.

– Я придерживаюсь того же мнения, – сказал Джей, подходя к бару. – Однако не все так прямолинейно. Селии это может даже понравиться. Она решит: Кит – первый в длинной цепи авторов, покидающих «Литтонс». А уходят они потому, что не верят, будто «Литтонс» может существовать без нее… Венеция, хочешь выпить?

– Мне тоже, – попросил Джайлз. – Джей, она не может так думать.

– Еще как может. Ваша мать знает: без нее «Литтонс» уже не будет прежним. Она и есть «Литтонс». Его воплощение, стиль, история. А теперь все изменится.

– Думаю, что изменится. Должно измениться. Нам надо идти в ногу со временем, – твердо произнес Джайлз. – Наша мать великолепно умела тормозить прогресс.

– Не наговаривай на нее, – встрепенулась Венеция. – Я до сих пор помню ее яростные споры с отцом, когда она пыталась его убедить, что нужно идти в ногу со временем. Нужно выпускать книги в мягкой обложке, печатать популярных авторов, признавать перемены во вкусах общества. Она-то как раз всегда старалась идти в ногу со временем. И твоя мама, Джей, тоже, хотя и в меньшей степени. Я и сейчас слышу отцовские слова: «ММ, думай своей головой». Он так всегда говорил, когда она принимала мамину сторону. Им обеим доставалось от отца. Уж кто и тормозил прогресс, так это он.

– Я всерьез опасаюсь, что авторы могут расценить уход Кита как сигнал, – продолжал рассуждать Джей. – Что теперь будет с авторами, которых Селия редактировала сама? Например, с леди Аннабеллой? И естественно, с Себастьяном?

– Себастьян от нас не уйдет, – уверенно заявила Венеция. – Знаю, что не уйдет. Он тоже считает себя частью «Литтонс». Он всегда был почетным Литтоном.

– А кто-нибудь говорил с ним? Ведь Селия всегда сама редактировала его рукописи.

– Нет, мы еще не говорили, – уже не столь уверенно ответила Венеция.

– Но почему бы тебе и не поговорить? Ты у нас заведующий редакцией.

– Возможно, придется мне, – вздохнул Джей. – Я все оттягивал разговор с ним.

– Как бы то ни было, а Кит от нас уходит, и это скверно, – сказала Венеция. – Он всегда выручал нас. На его детских книгах мы делали неплохие рождественские продажи. И что у нас теперь остается? Только Себастьян с его изданием, приуроченным к коронации… Тот, кто пригреет Кита, существенно выиграет. Просто подарок для рекламщиков. Герой войны. Младший сын леди Селии.

Джайлз с Венецией недоуменно посмотрели на него. Джей смущенно улыбнулся:

– Но ведь это правда. Не понимаю, почему все так осторожно обходят этот момент. Слепота – часть его мифа, о чем вы знаете не хуже меня. Замечательная история, которая всегда была частью его легенды. Вначале – парень из золотой молодежи. Потом – храбрый летчик, участник битвы за Британию, пожертвовавший зрением ради победы своей страны. И так далее и тому подобное.

– Надеюсь, ты не считаешь, что Кит делает капитал на своей слепоте? – жестко спросил Джайлз.

– Разумеется, не считаю. Отчасти он до сих пор не может смириться с потерей зрения. Но в профессиональном плане слепота ему ничуть не вредит.

– Если хочешь знать мое мнение, ты говоришь грубые и обидные вещи, – сказал Джайлз.

– Прекратите оба! – накинулась на них Венеция. – Это не имеет никакого отношения к нашему разговору.

– Не совсем так, – не сдавался Джей. – Все это составные части популярности Кита и успеха его книг. А заодно и успеха издательства. И вот здесь мы проиграли. Не обижайтесь, я говорю сейчас об интересах нашего дела. Полагаю, что никакая сумма денег не смогла бы убедить Кита остаться. Или торг возможен?

– Он же сказал, что не останется ни на каких условиях. Ты сам слышал.

– Слышал. Но есть разница между тем, что́ он говорит и что́ подразумевает. Если мы предложим ему по-настоящему крупную сумму…

– Джей, это ничего не изменит. Честное слово. Здесь исключительно вопрос принципа. И потом, денег у Кита более чем достаточно. Нашему бедняге не надо думать, на что содержать семью. Запомни это крепко и не тешь себя иллюзиями. Кита мы теряем. А ты знаешь, что́ случается, когда издательство покидает крупный автор. Все остальные наблюдают за ним и строят догадки, почему он так поступил. И вот это может оказаться очень опасно как для «Литтонс», так и для всех нас.

Глава 4

Она боялась, что все пройдет ужасно. Так оно и случилось. Напряженное, полное неловкости и даже печальное событие. День, который стараются поскорее забыть. Совсем не такой, каким надлежит быть дню свадьбы. Главное, что он все-таки закончился. С этой мыслью Барти улеглась в постель. Не она одна была рада окончанию сегодняшнего дня. Подспудно этого ждали все, делая вид, будто все идет замечательно, боясь, как бы не стало хуже, и надеясь, что худшее уже позади.

Как всегда, положение во многом спас Бой, приложив огромные усилия, чтобы торжество протекало в спокойной и сравнительно непринужденной обстановке.

– Она все равно выйдет за него замуж, – втолковывал Бой близняшкам, обедая с ними в один из вечеров накануне свадьбы. – Так зачем превращать свадьбу в отвратительный семейный раскол? Арден – вполне порядочный человек. Возможно, он действительно осчастливит Селию. У меня он не вызывает никаких опасений. Насколько помню, Адель, тогда он отнесся к тебе как настоящий джентльмен. Согласна?

Адель кивнула. Ее бегство из охваченной войной Франции и роль Банни Ардена не относились к числу приятных воспоминаний. Их лучше лишний раз не ворошить. Слишком много было там и страшного, и такого, что до сих пор вызывало у нее чувство стыда и сожаления.

– Да, настоящий джентльмен, – наконец произнесла она вслух.

– С этим человеком не все так просто, – мрачно заметила Венеция, – и ты, Бой, знаешь, что именно. Когда-то это вызывало в тебе ненависть.

– Было такое. Но мы все допускаем ошибочные суждения.

– Бой! Дело не только в ошибочных суждениях. Как ты помнишь, Арден в свое время придерживался определенных убеждений. Он был главным сторонником политики уступок. Лучший друг Освальда Мосли и даже гость Геринга. Мама тогда целиком находилась под его влиянием. Только Адели мамины знакомства не очень-то помогли, учитывая, что Люк был евреем и все прочее. Согласен?

– И мама тоже, – сказала Адель. – Мы с ней тогда сильно поссорились. Потом она специально поехала в Париж, чтобы извиниться передо мной и Люком. И лорд Арден действительно мне помог, этого я не смею отрицать. Если бы не он, я бы не вернулась домой. Поэтому…

– Вот-вот. Поэтому мы должны принять его и не мешать счастью вашей матери. Так что, девочки, присутствие на свадьбе строжайше обязательно. Включая всех детей. Всех. Адель, не смотри на меня так. Лукаса это тоже касается.

– Знаю, – сказала Венеция. – Я тоже. Они все это говорили.

– Удивлялись, почему мама так быстро вступает в новый брак. И меня это тоже удивляет. Сам знаешь. Отец умер всего год назад. Не понимаю, зачем ей официально выходить за лорда Ардена? Могли бы оставаться друзьями. Кому какое дело?

* * *

– Я выхожу за него замуж, – твердо заявила Селия, когда вскоре после приезда Барти они встретились за обедом. – Хочу, чтобы все было честь по чести. К чему мне этот мутный поток сплетен? И о нем, и вообще. Ты же знаешь, Барти, я терпеть не могу беспорядка.

– Я очень любила Оливера. Повторяю, очень. Он был потрясающим человеком. А каким мужественным! Он был превосходным отцом, особенно для тебя. В большей степени, нежели для своих детей. Мне бы не стоило произносить таких слов. Я никогда не говорила об этом и больше не скажу. Но мы обе должны это признать. Оливер очень много значил для тебя. Представляю, как должен оскорбить тебя мой новый брак.

– Барти, я становлюсь старше. Не старею, упаси боже. Именно старше. Еще один факт, который я нечасто признаю. И, по правде говоря, я вдруг обнаружила, что мне перестало нравиться одиночество. Меня это удивило. Честное слово. Я всегда наслаждалась и обществом самой себя, и работой. Похоже, оба этих состояния взаимосвязаны, и когда уходит одно, уходит и другое.

– Селия, я просто отказываюсь верить, что вы навсегда потеряли интерес к работе. Работа, «Литтонс» – это ваша жизнь. Так было всегда.

– Меня саму это застало врасплох, – призналась Селия. Сейчас на ней не было прежних доспехов. Перед Барти сидела растерянная пожилая женщина. – Думала, пройдет. Объясняла это горем, усталостью, накатившей на меня после смерти Оливера, резкими переменами в издательском деле. Представляешь, теперь практически не осталось издательств, которыми владеют семьи. Сплошные компании, какой-то жуткий конгломерат, ни одной личности. Мне и в страшном сне не снилось, что «Коллинз» доживет до открытой продажи своих акций. Или «Лонгман». Это просто чудовищно. – Селия говорила так, будто упомянутые издательства продали КГБ английские государственные секреты, а не всего-навсего провели необходимую капитализацию своих структур. – Ты же понимаешь, Барти: как только ты становишься ответственной перед акционерами, ты теряешь возможность делать то, что интуитивно считаешь правильным.

Барти удержалась от напоминания, что без ее инвестиций «Литтонс» еще несколько лет назад пришлось бы проводить рекапитализацию, а это означало бы утрату семейного контроля. В какой-то степени они все равно утратили былой контроль. Барти довольно сдержанно улыбнулась Селии, ожидая слов признательности, но ничего не услышала.

– А взять другие дурацкие новшества, – продолжала Селия. – «Пенгуин» теперь заключает эксклюзивные соглашения с рядом издателей. Что за абсурд! Издатели должны быть полностью независимы и сами решать, чего они хотят. А вся эта болтовня про маркетинг! Исследования того, почему люди покупают книги. Книги люди покупают по одной-единственной причине: они хотят эти книги читать. Почти то же самое я недавно слышала и от Майкла Джозефа. Полагаю, тебе известен анекдот про верблюда? – (Барти покачала головой.) – Верблюд – это лошадь, придуманная комитетом. Поверь мне, Барти, в ближайшие годы появятся целые стада таких верблюдов. Издательство должно ориентироваться только на редакторское чутье. Впрочем, меня теперь это уже не волнует. У меня пропал интерес ко всем сторонам издательского дела. Оно больше не приносит мне удовольствия. На самом деле меня это пугает, – призналась Селия. – Это все равно что перестать быть самой собой и превратиться в другого человека. Или потерять одно из основных чувств. Надеюсь, тебе это не грозит. – (Барти молчала.) – Как бы то ни было, я приняла оба решения. Мне стало легче. Я чувствую себя счастливее. Кстати, а ты знакома с Банни Арденом? Не помню, доводилось ли тебе с ним встречаться.

– Он очень милый человек. Надеюсь, тебе он понравится. Именно такой мужчина и нужен мне на нынешнем этапе моей жизни. У меня насчет него никаких сомнений. Буду с тобой откровенна: я ожидала, что они возникнут. Нет. Ни одного. Не ощущаю никаких противоречий с собой. Я хочу быть Банни хорошей женой и поддерживать его во всем, что он собирается делать. – Она заговорщически улыбнулась Барти. – Для меня это совершенно новое ощущение. Конечно, я сомневаюсь, что мои затеи тебя обрадуют. И все же мне хочется твоего понимания и одобрения.

– Я постараюсь. Обязательно постараюсь, – дипломатично ответила Барти.

Возражения Селии ее не убеждали. С таким же успехом Селия могла бы объявить о внезапном решении принять иную веру, голосовать за лейбористов или раздать все свои деньги бедным.

– Селия, это ваша жизнь, – осторожно сказала Барти. – Но я очень рада, что ваши акции остаются у вас. Если вы вдруг отречетесь…

– Странное слово ты употребила, – заметила Селия.

– Возможно. Если вы вдруг заскучаете по прежней жизни – а я этого не исключаю, – вы сможете без особых трудностей вернуться. Вряд ли вашим близким хотелось бы услышать от меня такие слова, – добавила Барти.

– Да, это не для их ушей. Разумеется, возврата к прежней жизни не будет и скучать я по ней не стану, но я очень тронута твоими чувствами. Тронута и удивлена.

– Селия, я еще не стала законченной идиоткой, – отозвалась Барти. – Я ценю вас выше, чем кого-либо в издательстве. Вы это знаете.

– Спасибо, Барти. Ты ведь еще что-то хотела сказать. Я это чувствую.

– Да… Мне вдруг подумалось, что Уол был бы…

– Огорчен? Недоволен, что я снова выхожу замуж, да еще так скоро?

– Барти, я сомневаюсь, что это бы его огорчило. Искренне сомневаюсь. Наоборот, он был бы счастлив, что я решила стать леди Арден. И мой уход из «Литтонс» его бы тоже обрадовал. – Какое-то время обе молчали, потом Селия коснулась ее руки. – Барти, я могу сказать, что́ всерьез огорчило бы Оливера. Если бы я вышла замуж не за лорда Ардена, а за кого-то другого.

– Да, Барти. Совершенно серьезно. Другая кандидатура очень больно ударила бы по Оливеру. Очень больно.

* * *

Тем не менее собравшихся весь день преследовало мягкое, незримое обаяние Оливера. Оно ощущалось и в бюро регистрации актов гражданского состояния в Челси, и потом, в доме лорда Ардена на Белгрейв-сквер, где проходило торжество. В самом этом дне было что-то холодное и безрадостное, невзирая на реки шампанского, остроумную, несколько льстивую речь Боя Уорвика и добросовестные старания гостей улыбаться и шутить. Селия, как всегда элегантная, выглядела вполне счастливой. Она была в сногсшибательном костюме от Баленсиаги («Не каждый же день выходишь замуж»): нежно-голубая юбка из шантунга и модный приталенный жакет. Ее голову украшала огромная широкополая соломенная шляпа с пером – шедевр Симон Мирман. Когда чиновник-регистратор провозгласил их мужем и женой, Селия с улыбкой наклонилась, чтобы поцеловать Банни, задела шляпу, и та съехала набок. Это был один из немногих веселых эпизодов дня.

* * *

Селия пригласила братьев Оливера, но оба вежливо отклонили приглашение, что глубоко ее задело.

– Сомневаюсь, что она всерьез рассчитывала на их приезд, – сказала Адель. – Уж если на то пошло, Роберт достаточно стар. Он бы не отважился на такое путешествие, даже на самолете.

– Согласна. Его отказ мама проглотила довольно спокойно. Ее в основном расстроил отказ Джека. Сама знаешь, как она его любит.

– А Джеку еще дальше добираться из своей Калифорнии. Да и у Лили плохо со здоровьем. Доконал артрит старушку.

– Это все из-за высоких каблуков, которые она обожала в молодости, – вздохнула Венеция.

Они с Аделью души не чаяли в жене Джека. Когда Джек и Лили только встретились, она была простой хористкой, но двадцатые годы сделали ее восходящей звездой киноэкрана. Несколько лет назад Джек и Лили решили вернуться в Англию, однако английский климат пагубно действовал на Лили. Все их друзья остались в Голливуде, и в Лондоне они откровенно скучали, чувствуя себя одинокими. Селия действительно любила Джека – своего ровесника (их дни рождения почти совпадали) – и искренне надеялась, что он все-таки сделает ей приятное и приедет. Зная о весьма скромных доходах Джека и Лили, Селия даже предложила оплатить дорогу в оба конца… Джек ответил безупречно вежливым, но твердым отказом, написав, что подобное путешествие было бы для них весьма затруднительным, и пожелав ей большого счастья.

– Просто нашим дядям это жутко не понравилось, – сказала Венеция. – Тут ведь можно…

– Можно, конечно, но ей от этого легче не будет. Бедная мамочка. Дороговато ей приходится платить, правда?

Кита уговаривали многие, но он наотрез отказался приехать на торжество. Себастьян – тоже. Отсутствие этих великих упрямцев заметно омрачало настроение Селии. Нельзя сказать, чтобы она особо ждала Себастьяна, хотя и настояла на включении его в список приглашенных. Но Кит, ее дорогой, любимый Кит… Селия до последнего момента надеялась, что он все-таки приедет. Услышав очередной звонок, она умолкала на полуслове и вскакивала с места. Каждый раз, когда открывались двери гостиной, она замирала и в ее темных глазах вспыхивала надежда. Увы, это была всего-навсего еще одна телеграмма или еще одна корзина цветов. Улыбка Селии делалась все более неуверенной, а лицо становилось все бледнее и утомленнее.

В конце торжества Селия произнесла небольшую речь, поблагодарив всех за то, что пришли и подарили ей счастливый семейный праздник. На слове «семейный» ее голос дрогнул.

– Неужели ты всерьез думаешь, что он собирался приехать? – шепотом спросила у Венеции Адель.

– Ты же знаешь нашу мамочку. Если ей чего-нибудь хотелось, она всегда получала желаемое. А увидеть Кита сегодня ей просто жутко хотелось. Думаю, он мог бы и уступить. Побыл бы каких-нибудь полчаса, и достаточно. Вчера вечером Бой специально ездил к нему, упрашивал. Кит – ни в какую. Сказал: «Бой, неужели ты и вправду считаешь, что я могу туда поехать?»

* * *

«Как бы отнеслась к этому ММ?» – размышляла Барти, глядя на новобрачных, разрезающих торт. ММ, старшая сестра Оливера, его соратница в великие дни становления «Литтонс», женщина твердых моральных принципов и потрясающей преданности семье. Как бы восприняла она это неоднозначное событие? Сочла бы для себя возможным присутствовать на нем или осталась бы дома, выразив тем самым свой тихий протест?

Барти и не заметила, как рядом с ней оказался Джей. Она грустно ему улыбнулась. Джей тоже улыбнулся и наполнил ее бокал.

– Слуга лорда Ардена не слишком расторопен. Позволь за тобой поухаживать. Выпивка нам не помешает.

– Сомневаюсь, – возразил Джей, удивив Барти. – Мама была прагматичной стреляной воробьихой. Селию она очень любила и всегда желала ей счастья.

– Как-то не верится, что Селия будет счастлива с этим человеком. Он ведь… если честно, он ведь просто идиот.

– Отчасти да, – улыбнулся Джей. – Но он искренне любит Селию. Кстати, у него наверху есть потрясающая игрушечная железная дорога. Я уже видел. И это заставило бы старину Гордона одобрить выбор Селии. Помню, мы с ним целыми часами гоняли поезда. Мама злилась до жути. И всегда говорила, что, если надумает разводиться с Гордоном, сделает фирму «Хорнби» соответчицей.

– Мне не хватает Гордона, – вздохнула Барти.

Это не было вежливой фразой. Гордона Робинсона Барти любила не меньше, чем ММ. Его смерть была еще одной невосполнимой потерей минувших лет.

– Мне его не хватает еще сильнее. Он был мне замечательным отцом, хотя и не родным. Смерть мамы так его подкосила, что оставшиеся годы он жил вполнакала… Смотри-ка, Тори способствует семейному единению. Флиртует с Банни. Ну что, пропустим по рюмочке и присоединимся к ним? Возможно, ты обнаружишь в нем скрытые глубины.

– Сомневаюсь, – поморщилась Барти. – Скорее, это будут скрытые отмели. Но если кто и способен вытащить из него самое лучшее, так это Тори. Как хорошо, Джей, что ты на ней женился.

* * *

Адель оказалась права: в момент свадебного торжества Кит находился у Себастьяна. Селия пригласила и Иззи, но та ответила вежливым отказом, написав, что рассчитывает на ее понимание. Потом Селия позвонила Иззи и сказала, что все вполне понимает.

– Надеюсь, ты хотя бы пожелаешь мне счастья.

– Дорогая Селия, я желаю вам большого счастья. Надеюсь, вы уже счастливы. Я бы с удовольствием посетила вашу свадьбу, но… Я рада, что вы меня правильно понимаете. Возможно, я смогу навестить вас вскоре после свадьбы и познакомиться с лордом Арденом. Я слышала, он очень милый человек.

Это было явной неправдой. О лорде Ардене Иззи не слышала ни одного хвалебного отзыва. Даже Генри Уорвик назвал его старым дуралеем. Но Иззи знала, что Селии это будет приятно. Радуясь, что ей не надо участвовать в свадебной церемонии, Иззи отправилась на работу, с тревогой поглядев на дверь отцовского кабинета. Вернувшись, она застала дома Кита. Он и отец были вдрызг пьяны и по непонятной для обоих причине горланили «Лили Марлен»[4].

Иззи позвонила Марксу и попросила его приехать и забрать Кита. Кое-как ей удалось уложить отца в кровать. Глаза Себастьяна глядели в разные стороны, не желая подчиняться хозяину.

– Глупая, взбалмошная сука, – почти весело произнес он, после чего повернулся на бок и мгновенно уснул.

Проснувшись среди ночи, Иззи слышала тяжелые отцовские шаги. Утром она застала его на кухне. Себастьян сидел, обхватив голову руками.

– Только не вздумай спрашивать, как я себя чувствую, – заявил он, угрюмо глядя на дочь. – Ничего хорошего не услышишь. Лучше завари мне чая и отнеси в кабинет. Мне надо работать. Журнал «Макколс» заказал мне рассказ. За неделю я должен написать. Конечно, я терпеть не могу такой идиотской спешки, но я им пообещал. Сам не знаю почему.

Все последующие дни Себастьян не удостаивал Иззи разговорами, а только кричал из кабинета, требуя еще чая, тостов, кофе, виски. Иззи лишь молча благодарила редактора «Макколса» за такую идиотскую спешку.

Глава 5

– А теперь – поцелуй, – прозвучал в тишине торжественный, исполненный благоговения голос.

После великолепия главного ритуала это простое действие – муж, наклонившись, целует свою жену – выглядело особенно трогательным.

– Какая она молодая, – прошептала Венеция. – Просто жутко молодая.

– А он какой красивый, – подхватила Дженна. – Совсем как принц из книжки.

Хор грянул очередное торжественное песнопение, присутствующие на церемонии в Вестминстерском аббатстве оживились. Взоры собравшихся были обращены к детской фигурке на передней скамье. Ребенок в белом шелковом наряде сидел неподвижно, будто статуя.

– Какой он милый, этот маленький принц, – сказала Нони. – Еще совсем малютка.

– На редкость воспитанный ребенок, – отозвалась Венеция. – Из моих никто бы в четыре года не высидел всю церемонию.

– Наверное, этого ребенка не баловали с самого зачатия, – усмехнулся Бой. – Хотите еще шампанского?

– С удовольствием, – ответил Джорди, протягивая ему свой фужер. – Правда, замечательная музыка?

– Сегодня все замечательно! – воскликнула Венеция. – Какой удивительный день! Подумать только: Адель сейчас там и видит это собственными глазами. Невероятно!

– И не только она. Лорд и леди Арден тоже там, – с легким сарказмом напомнил Бой. – Может, мы их увидим? Смотрите, они проходят по галерее для пэров.

Собравшиеся вглядывались в маленький черно-белый экран телевизора, показывавший море лиц.

– Вон они! – крикнула Дженна. – Я их увидела. Смотрите! Вон там!

– Дженна, вряд ли ты могла рассмотреть чьи-то лица, – со смехом возразила ей Барти.

– Могла. Чес-слово, я их видела. Видела тетю Селию. Я…

– Я тоже их видела, – послышался решительный голосок шестилетней Люси – самой младшей из семьи Уорвик. – Дженна, правда, я их видела?

Дженна и Люси быстро и крепко сдружились. Для Люси восьмилетняя Дженна была почти что взрослой. Самой Дженне это очень нравилось, и она всячески поощряла такое отношение к своей персоне.

– Как чудесно, что мы теперь можем это видеть. Настоящее чудо. Кстати, а вы знаете, что граф Маршал и епископ Кентерберийский долго и упорно боролись против телевизионной трансляции? Оба категорически не хотели, чтобы в Вестминстерском аббатстве устанавливали телекамеры.

– Совсем не чепуха. Телекамеры в аббатстве – слыханное ли дело? Плюс присутствие «лиц низкого происхождения».

– Да. Там же появятся операторы, осветители, рабочие. Барти, не смотри на меня так. Это тебе не Америка. Противники трансляции приводили и такой довод: церемонию будут смотреть в разных неподобающих местах вроде пабов.

– Я это тоже слышал, – подхватил Генри. – Еще они боялись непочтительного отношения зрителей. Например, кто-то не посчитает нужным снять шляпу.

– Ну что, церемония практически завершилась. Венеция, дорогая, не пора ли нам перекусить? Думаю, ее величество простит нас, если мы удалимся на несколько минут. А потом посмотрим с балкона на процессию.

Бой недавно приобрел огромный дом в Сент-Джеймсе, который еще не успел продать. Он как нельзя лучше годился, чтобы собраться всем семейством и смотреть коронацию. Даже Джайлз и Хелена не смогли устоять против такой возможности. Прежде Джайлз утверждал, что не испытывает к коронации ни малейшего интереса, но семья его уломала.

– Ты, папа, можешь не ходить, – сказала его нескладная дочь Мэри. – А мы с Джорджем обязательно пойдем. И мама тоже. Она считает: раз мы идем, ей будет неудобно не присоединиться.

Джайлз был ошеломлен. Он никак не думал, что коронационная лихорадка захватит и Хелену. Джайлз произнес короткую цветистую речь об ура-патриотизме, назвал коронацию анахронизмом и заявил, что никуда не пойдет. Но в конце концов сдался.

– Мы выпускаем книгу о коронации. Поэтому я по чисто профессиональным соображениям не могу игнорировать это событие.

* * *

В семь утра все уже были на месте, поскольку в восемь часов движение по лондонским улицам закрывалось. Размахивая флажками и выкрикивая приветствия, они наблюдали за процессией, двигавшейся к Вестминстерскому аббатству под моросящим дождем. По Лондону катилась волна счастья и ликования. В ожидании церемонии тысячи людей провели на улице целую ночь, словно не замечая дождя. Казалось, этот великий день оправдывал все трудности и лишения минувших пятнадцати лет. На английский престол взошла молодая, красивая женщина. Благодаря телевидению этот мистический спектакль смотрели миллионы. Повсюду говорили, что, когда на английском троне восседала королева, страна достигала высот своего величия. Утром пришло известие о покорении Эвереста новозеландцем Эдмундом Хиллари (вскоре он станет сэром Эдмундом Хиллари) и группой британских альпинистов. Их победа влилась в общую славу этого дня, когда Англия фактически утверждала свое существование.

– Великолепные краски, – глядя в окно, произнес Джорди. – При солнце было бы куда хуже. Тогда красный, белый и синий цвета выглядели бы как на раскрашенной фотографии. Адель сегодня нащелкает массу снимков.

– Интересно, где она сейчас? Нам отсюда видно лучше, чем маме.

– Мне не терпится сравнить впечатления, – весело сказал Бой.

– Жаль, что у нас нет королевской семьи, – заявила Дженна. – Это так романтично. А у нас – сплошные скучные президенты. Елизавета – просто красавица, а Филипп ужасно обаятелен. А у нас? Мейми Эйзенхауэр – обычная простушка.

– Дженна! – не выдержала Барти. – Нельзя так говорить о супруге твоего президента.

– Тебе не нравится, потому что я говорю правду. – Дженна тряхнула гривой золотисто-рыжих волос. – А как еще ты назовешь ее?

– Действительно, простушка, – смеясь, подхватил Джорди. – Прости, Барти, но нам бы не помешала молодая, блестящая первая леди. Возможно, когда-нибудь судьба нам улыбнется.

– Сомневаюсь, – сказала Барти. – Прежде всего для этого нужен молодой, блестящий президент. Но откуда ему появиться?

* * *

– Смотри, правда, она прелесть? – спросила Иззи.

– Ты про кого? – Себастьян хмуро уставился в экран телевизора, проснувшись после часовой дремы.

– Про королеву Тонга. Ты только посмотри, какая удивительная женщина. Сидит в открытом экипаже под проливным дождем.

– Сейчас половина страны торчит под проливным дождем. В экипаже она хоть ноги не промочит, да и зонтик у нее над головой.

– Папа, ну не будь таким несносным старым ворчуном. А посмотри на нашу королеву! Разве не красавица? Как ей идет корона. Она так искренне приветствует народ. Посмотри.

– Иззи, не надо мне объяснять. Я и сам все отлично вижу.

– Папа, ты портишь мне праздничное настроение.

Отчасти оно уже было испорчено. Иззи страстно хотелось присоединиться к большой шумной компании, собравшейся сейчас в доме в Сент-Джеймсе, но ей пришлось отклонить приглашение Боя. Она знала, что отец и Кит захотят провести этот день вместе. Кит будет слушать радиорепортаж и хмуриться, как и их отец. Общенациональные торжества всегда повергали его в мрачное состояние.

Иззи чувствовала подступавшие слезы. Может, это и впрямь глупо? Чтобы умная, образованная двадцатитрехлетняя женщина была так захвачена общим эмоциональным настроем? Но так оно и случилось: Иззи прониклась праздничной, ликующей атмосферой, царившей по всей Англии. В Лондоне это чувствовалось сильнее, чем где-либо. Череда приготовлений, украшение города, нескончаемые статьи в газетах и журналах, балы, концерты, встречи. Иззи хотелось быть частью всего этого, частью праздника, не только самой коронации, но и всей этой внушительной демонстрации английской пышности, значимости конституции, божественного права королей. В душе настоящих англичан все это должно было находить живейший отклик. Иззи была настоящей англичанкой, однако факт оставался фактом: этот великий день она проводила одна. Точнее, в обществе двоих несносных мужчин: старика с отвратительным характером и молодого, не уступавшего ему по части угрюмости. Как же это несправедливо!

Горестные мысли Иззи прервал телефонный звонок. Звонил Генри Уорвик.

– Иззи? Мы тут обсуждаем, как нам вечером отпраздновать коронацию. Я предложил вечеринку у меня. Хочешь прийти? Ты ведь понимаешь, что без тебя все будет не так.

– Генри, я с удовольствием. Спасибо за приглашение.

Иззи знала, что туда лучше не ходить. Лучше не делать ничего, что могло бы подогреть чувства Генри к ней. Иззи всегда ему нравилась, с самого детства. Она платила Генри ответной симпатией. Когда она была совсем маленькой, ей нравилось ползать за ним и Ру по их просторной шумной детской, так отличавшейся от ее тихой комнаты в отцовском доме. Когда она подросла и ей исполнилось семнадцать, а ему – девятнадцать, у них возникло что-то вроде подросткового романа. Роман этот оборвался внезапно и резко. На вечеринке, куда ее пригласил Генри, Иззи вдруг застала его целующимся с другой девушкой. Не выдержав, она залепила ему пощечину. Генри попытался обратить все в шутку.

– Иззи, успокойся, – смеясь, уговаривал ее он. – Мы же с тобой не женаты. Ты же знаешь, что нравишься мне больше всех остальных.

– Только что я убедилась в обратном! – бросила ему Иззи.

Вечеринка была испорчена. Генри пришлось отвезти Иззи домой. На следующий день, спохватившись, он поспешил загладить свою вину. Но ни цветы, ни письма с просьбой его простить не действовали. Иззи порвала с ним отношения.

С годами их дружба постепенно восстановилась. Генри не испытывал недостатка в подружках, и когда уходила одна, на ее месте тут же появлялась другая. Иззи тоже влюбилась, причем сильно, но тот роман окончился ничем, и Генри заботливо, по-братски, утешал ее. Через несколько недель он пригласил ее погулять и признался, что по-прежнему испытывает к ней сильные чувства. Затем Генри спросил, согласна ли Иззи восстановить с ним отношения. Ей тогда было очень одиноко. Душевные раны еще не зарубцевались, и она, толком не подумав, согласилась. Но возобновление отношений не принесло ей радости. Невзирая на его мягкие, вкрадчивые манеры, Генри для нее был слишком обыкновенным. Главное, к чему он стремился, – это заработать побольше денег и возглавить банк, принадлежавший его деду. Ему недоставало утонченности. Симпатичный, обаятельный, умеющий развлечь. Однако для серьезных отношений он совершенно не годился. Не желая давать ему ложных надежд, Иззи вторично прекратила их отношения, сказав, что он слишком хорош для нее. Генри неохотно ее отпустил. У него за это время было еще два романа. Периодически они с Иззи встречались на семейных торжествах, и Генри, всякий раз находясь в приличном подпитии, признавался, что продолжает ждать только ее.

– Значит, ты появишься, – продолжил телефонный разговор Генри. – Правда, сейчас по Лондону трудновато проехать. Я бы мог попробовать…

– Генри, не надо ничего пробовать. Я приеду на велосипеде.

Велосипед Иззи был семейной шуткой. Она любила своего «железного коня» и часто ездила на нем на работу, великолепно лавируя среди машин, число которых в Лондоне неуклонно возрастало.

– Это куда приятнее, чем задыхаться в подземке или торчать в пробках, – обычно говорила Иззи.

Отец рассказывал, что ее мать тоже любила велосипед и «разъезжала по всему Оксфорду, а ее юбка то и дело застревала между спицами». Садясь на велосипед, Иззи никогда не надевала юбок. Она наряжалась в модные брючки до щиколоток и неслась по запруженным машинами улицам, а ветер трепал ее великолепные волосы.

– Значит, ты придешь в своих потрясающих брючках, – сказал Генри. – Буду ужасно рад тебя видеть. Но ты уверена, что нормально доберешься? Ехать-то далековато.

– Ты о чем, Генри? Какое далековато? Я домчусь за двадцать минут. Поеду по Бейкер-стрит, сверну на Парк-лейн и прямо через парк. Одно удовольствие.

– Тогда ладно. Постарайся появиться в самом начале восьмого.

Кларисса Карр-Джонсон была нынешней подругой Генри: хохотушка с большой грудью и тонкой талией, великолепно умеющая флиртовать. Полная противоположность Иззи.

– Надеюсь. Но ее папа тоже устраивает сегодня торжество. Если не забыла, он у нее крупная городская шишка. Так что не знаю, удастся ли ей улизнуть из дому.

На это Иззи отреагировала восклицанием и повесила трубку. С одной стороны, ей требовалось присутствие Клариссы. Но с другой – будет совсем неплохо, если пассия Генри не приедет.

* * *

Селия улыбнулась лорду Ардену. Наконец-то они вернулись в его лондонский дом на Белгрейв-сквер, уставшие после долгого, насыщенного событиями дня, но очень счастливые.

– На редкость замечательно. Дорогой лорд Арден, я получила громадное удовольствие.

– И я тоже, моя дорогая леди Арден. – Он наклонился и поцеловал ей руку.

– А ты помнишь предыдущую коронацию? – спросила она, стаскивая длинные белые перчатки.

– Разумеется. Тогда все тоже было замечательно. Подумать только: та милая девочка – теперь наша королева.

– А та милая молодая женщина отныне является королевой-матерью. Как-то быстро все это произошло, ты не находишь?

– Очень быстро. Потому мы с тобой, Селия, поступили совершенно правильно, не став откладывать нашу женитьбу. Жизнь быстротечна.

– Да, ты прав, – задумчиво произнесла Селия.

Интересно, о чем сейчас говорят ее близкие? Чем заняты? Как этот день подействовал на Кита… и на Себастьяна?

«Не смей думать о Себастьяне, – приказала она себе. – Не смей».

– Здравствуй, дорогая! Рад тебя слышать… Согласен, совершенно неописуемо… Да, конечно. – Он передал трубку Селии. – Адель звонит.

– Мамочка, привет. Хотела обменяться с тобой… с вами мнениями о торжестве. Я до сих пор так взволнована, что буквально не хожу, а летаю. Я вот почему звоню. Вдруг вы видели то, что ускользнуло от моего внимания? Это бы дополнило мой репортаж… Что? Вы не возражаете? Это вообще будет замечательно. Спасибо, мамочка. Скоро появлюсь. Пешком дойду. Я не так далеко от вас, в районе Мэлл. Вы, наверное, еще не успели переодеться. Я так хочу сфотографировать вас в парадном одеянии.

Селия положила трубку и улыбнулась. Приятно будет поговорить о событиях этого знаменательного дня хотя бы с одним членом ее семейства.

* * *

Дженна заявила, что останется ночевать в доме Уорвиков. Барти согласилась и одна вернулась в гостиницу. Желая соблюсти нейтралитет, она намеренно не стала останавливаться ни у кого. Ей нравился старомодный отель «Бэзил-стрит», а Дженне больше нравилось то, что поблизости находятся «Хэрродс» и «Вуллэндс». Страсть к покупкам развивалась в ней с пугающей быстротой. Дженна превращалась в настоящую накопительницу – весьма странная особенность для восьмилетнего ребенка. Она собирала все: плюшевых мишек, игрушечных лошадок и прочую сельскохозяйственную живность, а также игрушечную мебель и фигурки людей. Все это требовалось ей для обустройства потрясающего кукольного дома. Когда-то этот дом Роберт Литтон собственноручно построил для своей дочери Мод – тетки Дженны. Дом представлял собой почти точную копию нью-йоркского дома Литтонов на Саттон-плейс. Но этим приобретательская страсть Дженны не ограничивалась. У нее было великое множество шляп (она любила шляпы), туфель, свитеров и столь обожаемых американцами футболок. Дженна владела обширной коллекцией футболок всех мыслимых цветов и цветовых сочетаний. Некоторые из них были ей велики и ждали, когда она вырастет, из других она уже выросла, но не желала с ними расставаться. Неудивительно, что одевалась Дженна весьма своеобразно. Если ей приходилось надевать платья, она выбирала простой фасон, яркий цвет и дополняла платье чулками, обычно черными.

– Я больше не буду надевать эти гадкие белые носки! – заявила она матери, когда была значительно меньше.

Барти с раннего возраста дочери избрала тактику: не перечить желаниям Дженны там, где они не угрожали ее безопасности и общественному спокойствию. Не хочет надевать носки – не надо. Дженна любила длинные волосы, однако всегда зачесывала их так, чтобы они не закрывали лица. Ожерелья из мелкого жемчуга и коралловые бусы, столь любимые ее сверстницами, оставляли ее равнодушной. Зато ей очень нравились наручные часы. Узнавать время Дженна научилась, когда ей было чуть больше четырех лет. С тех пор ее не видели без часов на руке. Пока она довольствовалась простенькими детскими часиками, но уже начинала заглядываться на взрослые модели, обращая внимание на самые оригинальные. Барти чувствовала, что скоро Дженна начнет собирать и часы. Первые «взрослые» часы она купила дочери сама, увидев их в комиссионном ювелирном магазине: простые квадратные часы в серебряном корпусе и на черном ремешке. Пока что Барти прятала их у себя в машине, собираясь подарить на Рождество.

На следующей неделе они с Дженной поедут в Эшингем. Барти хотелось не только повидаться со своим братом Билли, но и познакомить Дженну с другой частью ее родни – людьми своеобразными, динамичными и заметно отличающимися от купающихся в деньгах лощеных Эллиоттов. Пусть ее дочь увидит своего дядю, его жену Джоан и двоюродных братьев, живущих на громадной ферме в самом центре Англии. Билли и сейчас испытывал безмерную благодарность к покойной леди Бекенхем – матери Селии, – отписавшей ему в завещании свою часть фермы. А пока леди Бекенхем была жива, она и Билли вели хозяйство сообща. «Леди Бекенхем воспользовалась тем, что ее сын нуждался в деньгах, и выкупила у него ферму, приплатив сверх цены, – писал сестре Билли, – и теперь может делать все что угодно. Со своей половиной, поскольку вторая половина принадлежит нам с Джоан».

В то время денег на покупку половины фермы у Билли не было. Леди Бекенхем ссудила его своими деньгами, проявив щедрость и дальновидность. Билли и Джоан оказались превосходными фермерами.

– Дженна, там очень красивые места, тебе обязательно понравится в Эшингеме. Там полно больших лошадей и пони и предостаточно места для игр. Уверена, что и с мальчишками ты подружишься.

– Да. Джо и Майкл. Я их три года не видела. Я тогда ездила на похороны леди Бекенхем. Думаю, они чуть-чуть изменились. Джо назвали в честь леди Бекенхем. Ее имя было Джозефина. Не представляю, откуда Билли узнал. Ее имени не знал никто. Мы все привыкли называть ее леди Бекенхем.

– Наверное. Кстати, его имени тоже никто не знал. Она всегда называла его просто Бекенхем. Во всяком случае, в присутствии других.

Барти умолкла, вспоминая необычайно грустные похороны и смерть этой неугомонной старой графини. Леди Бекенхем умерла именно так, как и мечтала: упав с лошади во время охоты. В сознание она так и не пришла. Селия тогда была на грани нервного срыва. Такой Барти видела ее всего несколько раз в жизни.

– А Джоан – хорошая женщина? – поинтересовалась Дженна.

– Замечательная. Очень теплая и мягкая. Но умеет быть и очень жесткой. В ее ведении большое стадо коров. Бывает, она всю ночь не спит, принимая новорожденных телят. Билли рассказывал, что она получила приз графства на соревнованиях по пахоте.

– Это когда плуг проделывает в земле борозды, куда потом сеют семена. Раньше плуг тащили лошади, а теперь у фермеров есть тракторы.

– Я бы с удовольствием поуправляла трактором. Я видела снимки. У Адели их много. Она мне показывала. Поле, трактор тащит плуг, а сзади – полным-полно птиц. Когда мы туда поедем, я не прочь сесть за трактор.

– Дженна, это абсолютно исключено, – отчеканила Барти.

– А почему бы и нет? – спросила Дженна, улыбаясь настораживающе-любезной улыбкой. – И когда мы туда поедем? Мне не дождаться.

– Здорово, что у твоего брата есть своя ферма. У меня, наверное, тоже будет, когда я вырасту.

* * *

– Кит, а почему бы тебе не согласиться на издание твоих книг в Нью-Йорке?

– Нет, Барти. Извини, но не могу. Тогда мое решение потеряет всякий смысл.

– Вовсе нет… Тебе налить еще шампанского? Правда, отличный сорт?

– Отличный. – Кит улыбнулся ей. – Но только не думай, что шампанское заставит меня изменить мое решение.

– Естественно, я так не думаю. Но в твоем решении есть определенная двойственность. Очень многие думают, что ты ушел из «Литтонс» только потому, что оттуда ушла твоя мать.

– Я уже говорил и повторю: мне совершенно все равно, что и как думают очень многие. Зато она знает, почему я ушел, и это главное.

– Кит, со временем ты ее простишь, – мягко сказала Барти.

– Прошу тебя, не трогай эту тему. Я никогда ее не прощу. И никогда не пойму, почему она так поступила.

– Хорошо, не будем об этом. Прости. Будем наслаждаться ланчем. Кстати, ты здесь бывал, когда… – пауза была почти неуловимой, – когда был маленьким?

– Ты спрашиваешь, бывал ли я здесь, когда еще видел? Естественно, бывал. Мать считала, что должна познакомить меня со всеми лучшими лондонскими ресторанами. Это было частью моего воспитания. – Кит вздохнул. Барти поняла: снова Селия. – Здесь мне очень нравилось, потому что из окон открывался красивый вид на реку. Остальные рестораны казались мне довольно скучными местами. «Риц» со всей его дурацкой позолотой. Я там всегда зевал. Помню, мне нравился «Симпсонс». У них были огромные серебряные подносы с крышками. И почему-то там подавали большие куски мяса. Я любил смотреть, как официанты ловко их разрезают. Единственным рестораном, куда мать никогда меня не водила, был «Рулз». Я много раз просил ее – мне там очень нравились старинные карикатуры. Бой водил меня туда. А она – ни за что.

– Она и меня туда никогда не водила, – сказала Барти, стараясь говорить весело и непринужденно.

Барти догадывалась о причине. Точнее, стала догадываться, когда однажды предложила Себастьяну сходить в «Рулз» и он отказался.

«Извини, Барти, – сказал он тогда. – Куда угодно, только не туда. Дурные ассоциации».

«Ну как бы тебе объяснить… Достаточно болезненные».

– Хочешь эскалоп? – вынырнув из воспоминаний, спросила она Кита. – Раньше ты их любил.

– Я и сейчас их люблю. А спаржу к нему подают? Я бы не отказался.

– Согласна. И буду очень удивлена, если она выдержит это испытание. Но Дженна настояла.

– Барти, у тебя удивительная дочь. Я давно не получал такого удовольствия от разговора. Особенно с детьми. Жаль, что мне не довелось встретиться с Лоренсом.

– Не жалей, – засмеялась Барти. – Он возродился в своей дочери. Я сама удивляюсь, до чего они похожи. Иногда мне кажется, что от меня в ней нет ни капли.

– Совсем не мой. Она говорит как типичная американка.

– В тембре ее голоса ощущается твоя замечательная хрипотца. Мне всегда нравился твой голос.

– Кит, – засмеялась Барти, подражая говору Скарлетт О’Хары, – ты всегда умеешь польстить девушке.

– Хотел бы уметь, – мрачно бросил он. – Тут мне похвастаться нечем. Тридцать три – и до сих пор холост. Грустновато малость, скажу я тебе.

– Давай продолжай. – Его голос стал еще мрачнее. – Продолжай. Скажи, как было бы здорово, если бы у меня появилась подруга. Жена. Дети.

– Просто – что? Вопрос времени? С такой скоростью, Барти, я кого-то встречу не раньше, чем мне исполнится сто лет.

– Ты никак впал в депрессию? – вздохнула Барти.

– Нет… Да, есть такое. И причина не только в моей матери со всеми ее чертовыми затеями. И не в уходе из «Литтонс», откуда мне, по многим причинам, не хотелось бы уходить. Я чувствую, что как будто…

– Да. Весь вопрос, глубоко ли я завяз. Я чувствую, что расправился со всеми демонами, с какими мог. Нашел себе профессию, позволяющую не сидеть ни на чьей шее. У меня есть и другие интересы: музыка и так далее. Как думаешь, Барти, это все, что мне доступно? Неужели это мой потолок?

– Мне трудно судить, – дипломатично ответила Барти. – Мы с тобой давно не общались. – Она помолчала. – Кит, а почему бы тебе на время не поехать к нам? В Нью-Йорк. Не торопись отказываться. У меня и в мыслях не было давить на тебя или влиять на твое решение уйти из «Литтонс». Я зову не затем, чтобы ты, как говорят, встряхнулся. Просто приглашаю. Я была бы рада твоему приезду. Дженна тоже. Тебе бы понравился Нью-Йорк.

– И что мне там понравилось бы? – спросил Кит. В его голосе чувствовалась усталость.

– У Нью-Йорка особый, удивительный ритм. Очень быстрый. Очень деловой. Там люди полны энергии, с энтузиазмом берутся за новые начинания.

– Конечно вписался бы. Ты подумай, Кит. Пожалуйста! Обещаю: ты замечательно проведешь время.

– Нет, Барти. Это очень любезно с твоей стороны, но мне вряд ли захочется ехать в Нью-Йорк. У меня сейчас трудные времена и в профессиональном, и в личном плане. Я пытаюсь решить, в какое издательство перейти.

– Мне у него нравится. Но думаю, что я все же предпочту «Уэсли». Совсем новое издательство, молодой состав. Тоже полны энтузиазма. У них большие планы на меня и мои книги. И еще… мне бы не хотелось работать с Иззи.

– Нет. Дело совсем не в этом. Но мы с ней… очень близки. Даже сейчас. Великолепно ладим. Мы одинаково думаем. Иногда меня это просто пугает. У нас одинаковые вкусы. Знаешь, как бывает? Иногда дважды два дают четыре с половиной. Я не хочу рисковать. Тут я в первую очередь думаю не о себе, а о ней… Да, забыл спросить: как дела с наследством Дженны? Помню, отец говорил, что ты вроде задумывалась о возможности включить Дженну в число наследников.

– Наверное, он меня не так понял. Я решила отказаться от притязаний на наследство. Как раз собираюсь юридически оформить свой отказ. Для этого надо обратиться в суд.

– В суд? Если тебе ничего не надо, при чем здесь суд?

– Мне самой странно. Но я должна изложить судье свое дело. Думаю, власти хотят убедиться, что я действую в интересах Дженны. Так оно и есть. Не хочу, чтобы она даже косвенно втягивалась во все это. Юридическая война, куча неприятностей, и все – ради денег, которые ей попросту не нужны. Мы более чем обеспечены. Ни к чему ей те миллионы долларов.

– Да. Это были бы миллионы. Многие миллионы. Правда, противно?

– Мне противно. Миллионы долларов, которые ни она, ни я не заработали. Ее бы это ужасно испортило. А потом, сам этот иск, адвокаты, борьба сторон, дрязги.

– Я рада, что ты меня поддерживаешь. Ситуация с наследством далеко не простая. Если бы Лоренс знал о Дженне, то наверняка завещал бы ей часть своих денег. Не все, поскольку он очень любил своих детей от первого брака. Но он так и не узнал о Дженне. И все деньги достались им. – Барти замолчала.

– Прости, что спросил об этом. – Кит вновь коснулся ее руки. – Представляю, как тебе больно, что он погиб, так ничего и не узнав. Я имею в виду Дженну, а не деньги.

– Да. – Барти полезла в сумочку за платком, высморкалась. – Это моя главная печаль. Я до сих пор по нему тоскую. Каждый день. Кит, я так сильно любила этого человека. Так сильно. – Услышав собственный дрожащий голос, Барти осеклась. – Прости. Это во мне уже шампанское говорит.

– Вовсе нет, – мягко возразил Кит. – Это твое сердце. Продолжай… если, конечно, настроена.

– Я и сейчас думаю о наших с ним отношениях. Об их последней, лучшей стадии. Это было так прекрасно и очень грустно. Ты, наверное, знаешь: он пошел в армию, оказался в Лондоне и…

– Да. Поженились, сохранив это в тайне. У нас были какие-то совершенно сумасшедшие дни. Насыщенные до предела. В последний раз мы с ним встретились за несколько дней до его гибели. Я и подумать не могла, что вижу его в последний раз, что прощаемся мы навсегда. Наш последний день… точнее, полдня… мы провели суматошно и по-своему радостно. А потом я вдруг узнала, что беременна. Родила Дженну. Его дочь, о существовании которой он ничего не знал. Он бы наверняка любил ее до безумия. А так… Он даже не знал, что у него будет ребенок от меня. Как это жестоко! Не только для меня. Для него тоже. Со всем остальным можно как-то сжиться, примириться. Но не думай, что, если бы он остался жив, нас после войны ждало бы безоблачное счастье. Я даже не знаю, ужились бы мы или нет. Он был несносным и непредсказуемым человеком.

– Продолжай, Барти. Расскажи мне о Лоренсе. Ты ведь никогда не рассказывала. Меня он очень интересует.

– Он представлял собой невообразимую смесь хорошего и плохого. Зачастую он вел себя просто отвратительно, и не только по отношению к своим партнерам и подчиненным, но и к родным. К Мод. К своему брату Джейми. К Роберту.

– Да. Я этому очень рада. Кстати, он до сих пор работает. Дженну любит без памяти. Говорит, что она точная копия ее бабушки. Он не преувеличивает. Я видела фотографии.

– Представляю, как тяжело было Лоренсу принять отчима и сводную сестру, – сказал Кит.

– Кит, я не собираюсь особо его выгораживать. Да, это было трудно. Но он не единственный, в чьей жизни были трудности. Тебе их тоже пришлось преодолевать.

– Мое поведение не всегда было на высоте, – угрюмо признался Кит.

– Помню. Но ты не делал гадостей. А Лоренс… делал. Он прибегнул к обману, чтобы разрушить бизнес Роберта. Он портил жизнь Джейми, и все потому, что тот признавал Роберта и Мод.

– Постой, – перебил ее Кит, – а откуда ты все это знаешь? Наверное, семейные сплетни?

* * *

Она и сейчас помнила, как слушала Лоренса, а он час за часом рассказывал ей обо всех своих гнусных поступках, находя каждому оправдание и обоснование. Тяжелое детство, смерть любимого отца, брак матери с Робертом Литтоном, рождение Мод, потом новые роды, при которых мать умерла. Барти слушала его и удивлялась, как она может любить такого злодея, а потом удивлялась, что любит.

* * *

– Он даже посмел выкинуть телеграмму о первом инсульте Уола, – продолжала Барти. – Не хотел, чтобы я бросила все и отправилась в Англию.

– К сожалению, нет. Кит, таких случаев было гораздо больше. Но… я любила Лоренса. Очень любила. Я противилась этой любви, но ничего не могла с собой поделать. Так было всегда. С нашей первой встречи.

– Наверное, я огорчила тебя, – сказала Барти, беря свой фужер. – Тяжелые это воспоминания.

– Нет, совсем не огорчила. Я очень рад, что ты согласилась рассказать мне об этом.

– Я мало кому рассказывала. Себастьян знает. Я ему так благодарна. Он очень помог мне. Оба раза. И в первый, когда я ушла от Лоренса, и во второй… – Ее голос дрогнул. – Когда он ушел от меня.

– Уж кому-кому, а Себастьяну горе знакомо. Однажды он сказал мне, что, когда умерла Пандора, единственным его желанием было умереть самому. Это желание не оставляло его несколько лет. Каждый его день был наполнен горем. Так продолжалось, пока… пока он не принял Иззи. И это стало для него поворотной точкой.

– Он много страдал, наш дорогой Себастьян. – Барти помолчала. – Понимаешь, Кит, я не уверена, что мы с Лоренсом были бы по-настоящему счастливы. Совсем не уверена. Я ведь тоже не отличаюсь особой покладистостью.

– Здесь я целиком с тобой согласен. Но вы сумели бы построить взаимоприемлемые отношения. Жаль, что ты так несчастна.

– Кит, с чего ты взял, что я несчастна? – удивилась Барти. – Я не чувствую себя несчастной. Мне нравится моя жизнь. Я в восторге от Нью-Йорка. Я с удовольствием работаю в «Литтонс – Нью-Йорк». У меня хватает времени на все. Я по-настоящему счастлива. Просто я… тоскую по Лоренсу.

– Конечно, – вздохнул Кит. – А что касается Дженны… думаю, ты абсолютно права. Незачем ей сталкиваться с миром исков, адвокатов, алчности. Особенно в таком возрасте. Кстати, а ты встречалась с другими детьми Лоренса?

– Нет. Но брак их матери с Лоренсом отнюдь не был идиллией. Он женился на ней лишь потому… – Барти осеклась и вздохнула. – Довольно об этом, иначе ты, чего доброго, начнешь считать Лоренса отъявленным злодеем. А у него было немало прекрасных качеств. Он был верным, щедрым, смелым… Говорю тебе, достоинств в нем тоже хватало. Когда я переехала в Нью-Йорк, то написала Аннабель. Так зовут его первую жену. Я не собиралась с ней дружить. Просто хотела устранить возможные недоразумения. К моему удивлению, она встретила меня очень любезно. С тех пор мы изредка встречаемся на концертах и спектаклях. Но у этой женщины стальной характер, и с деньгами Лоренса она расставаться не собирается. Все деньги были оставлены детям. Разумеется, и она получает свой процент… Боюсь, я утомила тебя этими подробностями.

– Я была рада поговорить о Лоренсе. Такая возможность выпадает мне нечасто. И все-таки подумай о поездке в Нью-Йорк.

– Если ты так хочешь, я подумаю. Но в Нью-Йорк не поеду.

* * *

Взяв такси, Барти поехала к Уорвикам за Дженной. Девочки еще не вернулись из зоопарка. Барти сидела в пустой гостиной, пила чай и пыталась восстановить душевное равновесие. Воспоминания о Лоренсе – яркие, неистовые – всегда были болезненными. Потом ее мысли перекинулись на Дженну, на отказ от борьбы за наследство. Об этом Барти думала почти ежедневно. Она надеялась, что поступает правильно. И все же внутри шевелился страх: а вдруг потом Дженна посчитает себя обойденной и решит, что вправе претендовать на часть отцовских денег?

* * *

– Это моя Дженна… Дженна, познакомься: это твой дядя Билли, а это твоя тетя Джоан.

– Здравствуйте, – учтиво произнесла Дженна, поочередно протягивая руку своим английским родственникам.

Барти все-таки отчасти удалось научить Дженну чопорным английским манерам. Во всех прочих сферах жизни дочери она терпела сплошные неудачи.

– Рад с тобой познакомиться, Дженна. – Билли добродушно потряс руку племянницы. – А ты, смотрю, более рослая, чем я думал.

– Так все говорят. Мне рассказывали, что мой отец тоже был высоким. Вы ведь с ним не были знакомы?

Спрашивая, Дженна втайне надеялась, что был. Редко кто из маминых друзей и родственников знал ее отца. Отец оставался для Дженны загадочной, туманной фигурой, известной лишь по фотографиям, но и их у ее матери было немного. Дженна пыталась расспрашивать дядю Джейми – младшего брата ее отца, однако тот говорил как-то нехотя, словно чего-то боялся. А дедушка Роберт, к которому Дженна тоже приставала с расспросами, вечно чем-нибудь отговаривался. Ей хотелось как можно больше узнать об отце, и с годами это желание только возрастало. Нельзя сказать, чтобы имя ее отца было полностью окутано тайной, но Дженне не удавалось выстроить целостное представление об отце. То, что она знала о нем, было отрывочным и разрозненным и плохо стыковалось между собой.

– Увы, не был, – признался Билли, отвечая на ее вопрос. – Я бы с радостью, но он не приезжал в наши места.

– И очень глупо с его стороны, – заявила Дженна.

Она улыбалась, завороженная массивным каменным домом, довольно запущенным садом, лугом и большими полями, живыми изгородями, полоской леса и, конечно же, такой же массивной конюшней.

Дженна наградила Джоан улыбкой. Она сразу прониклась симпатией к этой крупной, по-домашнему уютной женщине, с большими сильными руками и сбившимися на лоб черными волосами, которые успела тронуть седина. Дядя Билли Дженне тоже понравился, но он меньше улыбался и очень уж пристально глядел на нее, будто что-то в ней высматривал.

– В школе. К половине четвертого вернутся. Тебе придется немного поскучать. Потом мы поедим и Билли, если не будет занят, покажет тебе лошадей. Твоя мама говорит, что ты любишь лошадей.

– Очень люблю. Я катаюсь верхом в Центральном парке и на Лонг-Айленде, по берегу.

– Если хочешь, дадим тебе покататься на наших.

– Я с удовольствием. Но вообще-то, мне хотелось бы поездить на тракторе.

– Поездить на тракторе? – засмеялась Джоан. – Это посложнее будет, раз ты никогда на нем не ездила. Кто-нибудь из мальчишек тебя покатает.

– В основном Джо. Как говорит Билли, водить трактор можно в любом возрасте. Главное, чтобы ноги до педалей доставали.

– Почти двенадцать. Но он рослый парень… А все-таки, может, перекусите с дороги?

– Я лучше лошадей посмотрю, – заявила Дженна. – И покатаюсь.

– Но не на голодный желудок, – возразила Барти. – Мы только-только приехали.

– А Джоан говорила, что Билли покажет мне лошадей.

– Когда у него будет время. Это мы с тобой гостить приехали, а у Билли наверняка полно дел.

– Я бы не сказал, что полно. Не знаю, как насчет покататься, а лошадей показать могу, – сказал Билли, улыбаясь Дженне.

Дженна наградила его ответной улыбкой и торжествующе посмотрела на мать.

Лошадей было больше дюжины: пара крупных охотничьих, еще две или три поменьше, несколько пони, а чуть поодаль, в загоне, – пара шайрских тяжеловозов.

– Этот вот принадлежит Элспет Уорвик, – пояснил Билли, указывая на изящного гнедого конька. – Она здесь частенько бывает и всегда ездит только на нем.

– Флориан. Элспет немного избалованная девушка, но обожает кататься верхом. Как когда-то любила ее светлость. Я Элспет всегда об этом говорю.

– И эти мне тоже нравятся, – сказала Дженна, указывая на тяжеловозов. – Надо же, какие громадные.

– Настоящие работяги. Они нам очень помогали в войну, когда были трудности с бензином. Серого мы назвали Лордом Би, в честь его светлости. Сейчас они уже не такие резвые, но иногда я на них работаю.

– Вот уж не думал, что маме известны такие вещи. Я считал, она ничего, кроме книжек, и не знает.

– Моя мама знает про все, – с апломбом заявила Дженна.

* * *

За едой разговор коснулся лорда Ардена. Билли поинтересовался у сестры, как он выглядит. Барти ответила дипломатично, назвав лорда Ардена очень милым и обаятельным.

– Это я слышал. Ты мне расскажи, какой он на самом деле.

– Билли! – выразительно произнесла Джоан, и Дженна мгновенно поняла: «Не при детях».

– В общем-то, нормальный дедуля, – встряла Дженна. – Добрый, улыбается. Только мало говорит.

– Беднягу, наверное, литтоновские женщины забивают, – засмеялся Билли. – В их присутствии много не поговоришь.

– Дело не в этом, – возразила Дженна, с улыбкой глядя на дядю. – Он бы и без женщин не слишком рот раскрывал. Глуповат он – вот в чем дело.

Джоан почему-то одолел приступ кашля. Дженна с беспокойством посмотрела на нее и тут услышала знакомое «Дженна!». Таким тоном мама говорила всегда, когда сердилась на нее.

– А что? Его все равно здесь нет. Он не узнает. Он не такой умный, как тетя Селия. Это сразу видно.

– Дженна, сколько раз я тебе говорила, что неприлично обсуждать людей!

– Дженна, пойдем-ка со мной, – сказал Билли, вставая из-за стола. – Оседлаю тебе пони.

Билли усадил ее на замечательного маленького пони по кличке Кофе. Они сделали круг вдоль загона, но Дженна сумела убедить дядю, что способна ездить без его помощи.

– Вам ведь трудно бегать с искусственной ногой, – сказала она.

– Я и забыл, что она искусственная, – улыбаясь, ответил Билли. – Она мне как своя. Даже не знаю, что бы я делал, если бы у меня выросла новая нога.

– А такое бывает? – удивилась Дженна. – Но вам, наверное, плохо без своей ноги.

– Ни капельки. Можно сказать, оттяпанной ноге я обязан всем, что имею. Тебе разве мама не рассказывала?

– Помню, рассказывала. Как леди Бекенхем за вами ухаживала, а потом дала вам работу в конюшне. Жаль, я с ней не успела познакомиться.

– Ты мне в чем-то ее напоминаешь, – признался Билли.

* * *

Дженна самозабвенно носилась по загону на Кофе, когда со стороны ворот послышались крики. Еще через мгновение ее двоюродные братья стояли рядом с отцом, поглядывая на американскую гостью. Дженна резко осадила пони, подъехала к мальчишкам и наградила их улыбками:

– Замечательный коняшка. Я бы его с удовольствием увезла в Америку. Между прочим, меня зовут Дженна.

– Никуда ты его не увезешь! – отрезал Джо. – Это мой пони. Я на нем учился ездить.

– Это я так, пошутила, – успокоила мальчишку Дженна.

Она разглядывала Джо. Парень ей сразу понравился. Высокий, долговязый, с растрепанными светло-каштановыми волосами и синими, как у матери, глазами. У него было улыбчивое лицо. Он и улыбался по-матерински. Майкл пошел в отца и внешне, и характером. Он внимательно смотрел на Дженну, составляя мнение о ней.

Дженна слезла с пони, и они с Джо побрели к тяжеловозам. Майкл пошел следом. Дженну завораживали эти могучие животные. Таких она видела впервые.

– Я захватил для них морковку. Возьми, – сказал Джо. – Подавай на раскрытой ладони.

– Это я уже знаю, – отмахнулась Дженна, продолжая смотреть на тяжеловозов.

Увидев морковку, серый нагнул голову и осторожно взял с ладошки Дженны лакомство. Она довольно заулыбалась.

– Лорд Би у нас настоящий джентльмен, – заметил Джо. – Изысканные манеры, как говорит отец.

– И не мечтай. Тебе на него даже не залезть. И потом, на него седла нет.

– Свихнутая. Еще и девчонка, – добавил Майкл, как будто это что-то значило.

Она взобралась на ворота, встала, качнулась, вцепилась в гриву Лорда Би и не то скользнула, не то прыгнула ему на спину. Конь слегка вздрогнул, и Дженна почувствовала, как у него напряглись мышцы спины. Тяжеловоз был слишком могучим, и Дженне, чтобы удержаться на нем, пришлось почти горизонтально развести свои короткие ноги. Она еще крепче ухватилась за гриву, слегка поелозила по лошадиной спине и торжествующе посмотрела на мальчишек:

Возможно, все кончилось бы вполне благополучно, если бы крупному слепню тоже не вдумалось сесть на бок Лорда Би. Тяжеловоз подпрыгнул, лягнул задней ногой воздух и взмахнул хвостом. У обычной лошади эти движения вышли бы более изящными, но у тяжеловеса они, естественно, были тяжелыми. Лорд Би накренился. Дженна почувствовала, что сползает набок. Она впилась в спасительную гриву и глянула вниз. Земля была предательски далеко. Дженна попыталась снова забраться на спину коня, но потеряла равновесие. Теперь она почти висела на гриве Лорда Би, и его это начало раздражать. Он шагнул вперед. Дженна вцепилась в гриву мертвой хваткой. Лорд Би шумно фыркнул и пустился рысью. Секунд десять или пятнадцать Дженна еще держалась на нем, затем медленно и довольно грациозно упала. Падая, она инстинктивно выставила руку, уберегая себя от более серьезных травм, и в результате сломала ее в запястье, и в этом не было уже грациозности.

Через два часа в местной амбулатории Дженне наложили на руку гипс. Все это было довольно болезненно. К физической боли добавилась первая порция материнского гнева. Дженна знала, что последуют и другие. Билли, перестав улыбаться, высказал все, что думает о ее отчаянной глупости. Еще тяжелее было слышать, как он отчитывает ни в чем не повинного Джо. Однако все эти муки с лихвой перекрывала фраза Джо, адресованная отцу:

– Я еще таких смелых девчонок не видел. Даже если она и дура.

После этого и боль в руке, и рассерженные взрослые отошли на задний план… Через три дня они с матерью возвращались в Нью-Йорк. С рукой на перевязи, Дженна поднималась по трапу, а в ушах по-прежнему звенели слова Джо.

* * *

Редакции «Рекорда» очень понравился фоторепортаж Адели о коронации. Ее снимки поместили на четырнадцати страницах и на обложке.

– Maman, позволь мне взглянуть, – попросила Нони и потянулась через стол за журналом. В этом время Лукас, читавший газету, приподнял ее, чтобы перевернуть страницу, и опрокинул кофейник. – Лукас, ну ты и чурбан! Боже, что он наделал! Мамочка, ты извини, что так получилась! Руки у тебя кривые, идиот несчастный! Как тебя угораздило опрокинуть кофейник?

– Очень просто, – ответил за него Джорди. Обычная приветливость изменила писателю. Тон его был ледяным. – Лукас, я все видел. Извинись перед матерью.

– Даже если это вышло случайно, ты все равно должен извиниться. – По голосу Джорди чувствовалось, что он сомневается в случайности. – Твоей маме специально прислали этот номер. Еще не известно, когда она сумеет получить другой.

– Через несколько дней получит. Всего-навсего журнал, а не какая-нибудь бесценная картина. Вскоре весь дом будет завален этими журналами. Велика важность!

– Представь себе, очень велика, – сказал Джорди. – Пожалуйста, извинись перед матерью.

– Джорди, все нормально. – Адель торопливо улыбнулась. Улыбка получилась нервозной. – Честное слово, это была случайность.

– Нет, не все нормально. Я не верю, что это была случайность. Лукас, если ты не в состоянии извиниться, будь любезен, иди в свою комнату.

– Не пойду. Я не обязан подчиняться твоим приказам. Ты мне не отец.

– Лукас! – не выдержала Адель. – Как ты смеешь грубить?

– Не собираюсь. И вообще, мне пора в школу. Туда, где людей интересуют более значительные вещи, а не какие-то снимки дурацкой коронации.

Но его уже не было. Джорди вскочил на ноги. Его лицо было белым от ярости.

– Адель, позволь мне самому разобраться. Я не потерплю такого поведения.

Джорди выбежал из кухни. В коридоре послышались крики, затем тяжело хлопнула входная дверь. Адель и Нони переглянулись.

* * *

– Дорогая, что случилось? Мне тяжело видеть тебя такой опечаленной. Пожалуйста, расскажи, в чем причина.

– Кит категорически отказывается встречаться со мной. – Глаза Селии распухли от слез. – Я этого не выдержу. Честное слово, не выдержу. Я так его люблю и…

Разве она могла рассказать мужу о своем желании откровенно поговорить с Китом и объяснить истинные причины, заставившие ее выйти за Банни Ардена? Тяжелые, мучительные причины. А Кит не желал ничего слушать, упорно отклоняя ее приглашения.

– Селия, постепенно он все поймет. Обязательно поймет. Он еще молод. Потом образумится, поведет себя по-взрослому.

– Банни, он уже не мальчик. – Селия вытерла глаза и потянулась за сигаретой. – Ему тридцать три. И он очень жесткий. Всегда был таким.

Да, Кит был ее самым любимым ребенком. Самым младшим, самым красивым, умным, обаятельным. Любившим ее крепче всех. И…

– Селия, он твой любимец. Уж мне-то ты можешь в этом признаться. Тебе нечего стыдиться. Любой дурак видит, что с Джайлзом вы никогда не ладили. И близняшки больше любили друг друга, чем тебя. А Кит был твоим сердцем, Селия, и я ничуть этому не удивляюсь. Я помню его совсем малышом. Он сидел у тебя на коленях, говорил, какая ты красивая, а ты смеялась.

– Теперь бы он не сказал мне, что я красивая, – вздохнула Селия, пытаясь улыбнуться.

– Не печалься. Я же говорю, постепенно он образумится.

– Банни, не надо мне это без конца повторять.

Тон Селии был резким. Лорд Арден с беспокойством посмотрел на нее. Селия все чаще разговаривала с ним в таком тоне. А ведь пока они не поженились, она себе такого не позволяла. Лорд Арден решил съездить в клуб. Пусть побудет одна, успокоится. А когда придет в себя, он ее обрадует поездкой в Вену, где они будут слушать Марию Каллас. Это отвлечет Селию от ее беспокойного семейства. Поездка и изящная вещица, которую он видел в витрине «Эспри». Обычно лорд Арден не жаловал современные ювелирные украшения, но тот браслет с бриллиантами и сапфирами ему понравился. Браслет был очень широким, почти как манжета. Надо будет по пути в клуб зайти и купить эту штучку.

* * *

Уход Кита из «Литтонс» был весьма неприятным событием. Кит оказался прав. Он очень хорошо знал Селию и своим уходом нанес ей сильнейший удар. Она могла физически не появляться в издательстве, но все равно оставалась неотъемлемой частью «Литтонс». Это было ее детище, столь же дорогое, как каждый из ее детей. И Кит тоже был частью этого мира. «Литтонс» создало его, как всякое хорошее издательство создает своих авторов. Авторы могут писать гениальные вещи, но этого мало. Рукописи надо превратить в книги, а книги – умело представить, заинтересовав читателей. То же и с авторами. Их тоже надо представлять читательской аудитории, строить им репутацию, следить за их будущим. Первая книга Кита была очень талантливой, остроумной, с прекрасным сюжетом. Но чтобы читатели встретили ее на ура, ей требовалась заботливая и вдумчивая редакторская рука. Ей требовались соответствующие одежды. Только все вместе обеспечило «первенцу» Кита сумасшедший успех. И этот успех ему подарило «Литтонс», созданное его матерью. Кит получил то же, что получали другие авторы: абсолютную заботу о качестве, пристальное внимание к деталям и интуитивно точно выбранный момент для публикации. В других руках роман «Правь, дитя!» был бы другой книгой, а Кристофер Литтон стал бы другим автором. Возможно, не менее успешным, но другим. Он доверил «Литтонс» принять роды его писательской карьеры. Теперь он отказывался от своих «акушеров». Отказывался от нее, своей матери. Его уход из издательства одновременно был и отказом от нее. Хорошо зная сына, Селия сразу это поняла. Поначалу она, хотя и безуспешно, пыталась тешить себя иллюзиями, будто его уход был продиктован семейной лояльностью. Но потом Кит прислал ей письмо, напечатанное на его специальной машинке. В этом письме он заявлял, что более не желает поддерживать с ней никаких контактов.

Издательство и после твоего ухода продолжают связывать с твоим именем, а поскольку это является неоспоримой правдой, я не хочу иметь ничего общего ни с издательством, ни с тобой. Пожалуйста, не звони мне и не пытайся со мной встретиться. Я действительно этого не хочу.

Даже конец письма подчеркивал его отказ. Подписи не было. Вместо знакомых каракулей машинка выстучала официальное «Кристофер Литтон».

Селия смотрела на машинописные буквы и пыталась утешаться мыслью, что в чем-то Кит так и остался ребенком.

* * *

Поначалу Селия думала, что Кит одумается и согласится встретиться с ней. Тогда она сумеет хотя бы что-то ему объяснить. Но ее письма возвращались обратно. Их было три, и каждое – все более настойчивое и отчаянное. Кит отказывался говорить с ней по телефону и отклонял все ее приглашения. Третье, как чувствовала сама Селия, было последним.

«Кит, я тебя умоляю, – писала она, – приезжай ко мне. Я очень хочу попытаться все тебе объяснить. Я не могу допустить, чтобы ты ушел, не услышав моих объяснений».

На это письмо она получила лаконичный ответ. Напоминание, что ушел вовсе не он, а она сама… В тот день Селия наконец признала свое поражение.

Она потеряла Кита и не знала, как ей справиться с потерей.

Глава 6

Она ушла, но позже поднялась снова. Осторожно, на цыпочках. Из-за двери отчетливо слышался плач. Плач мальчишки-подростка. Жуткий, разрывающий сердце. Но… она дала согласие. Лукас должен учиться в закрытой школе. Джорди ее убедил.

* * *

До чего же Лукас ненавидел этого Джорди. За слащавое, льстивое обаяние, за то, что обвел его мать вокруг пальца. И за то, что разыгрывал из себя строгого отца, указывал ему, как надо себя вести, ни имея ни малейшего права помыкать им.

Но больше всего Лукас ненавидел Джорди совсем за другое. За то, что лично к нему не имело никакого отношения.

Лукасу очень хотелось рассказать об этом матери, но он не решался. Это ее сильно расстроит. К тому же у него не было ни малейших доказательств. Лукас попытался было рассказать Нони, но сестра и слушать не пожелала. Ушла из комнаты, назвав его отвратительным мальчишкой, который наговаривает на других, пытаясь оправдать собственное поведение. Как и мама, Нони обожала Джорди, восхищалась им. Лукаса это задевало еще больнее.

В первый раз он и сам не захотел себе верить. Это было на Рождество, в тот год, когда бабушка снова вышла замуж. Рождество они праздновали в доме Уорвиков. Лукасу там было скучно и противно. Он терпеть не мог почти всех своих братьев и сестер. Шумные, дикие. Их совершенно не интересовали ни искусство, ни литература, ни другие серьезные вещи. Генри заботили только деньги. Элспет и Эми – девчонки, в общем-то, красивые, но у Лукаса уши вяли, когда он слышал их разговоры. Только про парней и охоту. Лукас не находил с ними никаких точек соприкосновения. Сам он весь день читал. Он пытался читать даже за столом, пока Бой силой не отобрал у него книгу.

Вечером, по настоянию бабушки, все играли в шарады. Лукас ретировался в туалет и собирался просидеть там как можно дольше, надеясь, что кто-нибудь заменит его в игре. Выйдя оттуда с книжкой, засунутой под свитер, Лукас вдруг заметил Джорди, проскользнувшего в гардеробную Боя. Что ему там понадобилось? Лукаса заело любопытство. Он прокрался по коридору и встал возле неплотно прикрытой двери, услышав голос Джорди: «Дорогая, я тоже по тебе скучаю». Возникла пауза, но вскоре Джорди заговорил снова: «Ну потерпи еще пару деньков. А потом встретимся за ланчем и будем сидеть долго-долго». Сказав это, Джорди противно засмеялся.

Лукасу стало тошно. Настолько тошно, что он был вынужден вернуться в туалет и провести там еще какое-то время. Лукас пытался убедить себя, что Джорди говорил со своей сестрой или с кем-то, с кем связан по работе, но прекрасно знал: это не так. По развитию Лукас был значительно старше своих четырнадцати лет. Он читал взрослые книги и часто бывал в кино. Интуиция подсказывала ему: подслушанный разговор не имел ничего общего с работой Джорди. В конце концов Лукас вернулся в гостиную и сел, с отвращением поглядывая на Джорди, который вдохновенно говорил о фильме «Отныне и во веки веков».

Во второй раз все обстояло гораздо хуже, поскольку Джорди понял, что Лукас знает. Адели не было дома. Лукас находился на кухне и готовил себе кофе, когда туда вошел вернувшийся Джорди. Писатель был в приподнятом настроении и насвистывал. Взглянув на него, Лукас не поверил своим глазам: на воротничке рубашки Джорди краснело большое пятно от губной помады.

– Ты бы лучше снял эту рубашку, Джорди, – вырвалось у Лукаса. – А то вдруг мама вернется и увидит.

Джорди посмотрелся в зеркало. Его лицо стало пунцовым. Схватив Лукаса за руку, он прошипел:

– А ты, маленький проныра, лучше держи свои поганые мысли при себе!

Потом Джорди кинулся наверх и шумно захлопнул дверь спальни. С этого дня между ними началась открытая война.

Лукас не мог и не желал быть вежливым с Джорди. Его терзала мысль: «Неужели мать так глупа, что любит этого отвратительного человека и доверяет ему?» Обстановка в доме постоянно ухудшалась, пока Джорди не поставил Адели ультиматум: либо Лукас отправится в закрытую школу, где его научат хорошим манерам, либо он, Джорди, сам уйдет из дома.

* * *

Адель понимала: это не пустые угрозы. Она достаточно хорошо знала Джорди. Он сердился на нее за то, что она потакает сыну и до безобразия распустила мальчишку. Джорди сам переживал из-за необходимости отправки Лукаса в закрытую школу. Он был очень доброжелательным и на редкость отходчивым человеком, но Лукас своим поведением постоянно толкал его к опасной черте. Сейчас Джорди уже вплотную подошел к ней. Адель очень любила мужа и боялась его потерять. Конечно, он бы не ушел от нее совсем и не бросил бы их очаровательную дочурку Клио. Но отказ Адели отправить сына в закрытую школу Джорди, скорее всего, расценит как ее отказ от него самого. И тогда он эмоционально отстранится от нее. Возможно, станет больше времени проводить в своем любимом Нью-Йорке. Адель, прошедшая через годы ужасающего одиночества, не хотела, чтобы они повторились. И потому она, хотя и весьма неохотно, согласилась отправить Лукаса во Флеттон. Эта закрытая мужская школа в Бедфордшире пользовалась большой популярностью. Прекрасные здания, углубленное преподавание искусств и передовые методы обучения.

– Мы думаем, тебе там понравится, – весело сказала Адель. – Очень красивое место и…

Но Лукас, посмотрев на мать помрачневшими, сердитыми глазами, ответил, что он наверняка возненавидит это место.

– Мне и в Вестминстере неплохо. Я вполне счастлив.

– Тогда и вести себя надо было как счастливый человек, – не выдержала Адель. – Относиться к нам с минимальным уважением. Мы слишком долго терпели. Теперь пеняй на себя.

Адель очень редко говорила с ним в таком тоне. Она никогда не отчитывала Лукаса и почти не делала ему замечаний. Слова матери его крайне удивили, но он промолчал.

И вот настал последний вечер перед его отъездом. Адель терзали раскаяния. Ей всеми силами хотелось помириться с Лукасом, чтобы он не уехал озлобленным. Она трижды пыталась войти к нему и трижды терпела неудачу.

Даже Нони сомневалась в разумности принятого взрослыми решения.

– Боюсь, он выкинет какую-нибудь отвратительную штучку.

– О чем ты, Нони? – Голос Адели был фальшиво-бодрым, однако ее душу снедали те же страхи.

– Возьмет и убежит. Или откажется ехать. Запрется у себя в комнате.

– Не говори глупостей, Нони. Он еще достаточно мал и будет делать то, что ему скажут.

– Согласна. Нас он не боится. Мы для него не авторитет… Понимаешь, он упрямо цепляется за память о вашем отце и потому не желает принимать Джорди.

– Да, maman. Ведет он себя просто отвратительно. Бедный Джорди так долго терпел. Да и ты тоже. Ну и я, если уж на то пошло. Но сейчас Лукас в полном смятении. По-моему, он чувствует, что мы… отказываемся от него.

– Отказываемся? Нони, откуда у тебя такие мысли? Кто от него отказывается? Никто. Никто не посягает на его память об отце. Но вашего отца уже одиннадцать лет как нет в живых. Мы просто чудом спаслись, когда в сороковом году бежали из Франции.

– Может, в этом-то и вся причина, – тихо сказала Нони. – Ты увезла нас. Не захотела остаться.

Она никогда не смогла бы объяснить детям причину своего спешного отъезда. Для них это было бы слишком жестоко, слишком оскорбительно с точки зрения памяти об отце. Адель всегда говорила им, что отец сам настаивал на их отъезде, поскольку в Париж со дня на день могли вступить немцы и это было очень опасно для их еврейско-английской семьи. На самом же деле…

– Я тебя понимаю, maman. Но Лукас думает, что ты должна была остаться. Это его мысли, не мои. Я считаю, что ты действовала очень храбро. Я кое-что помню из нашего путешествия. Я ведь старше Лукаса. И я помню, ты нам рассказывала, какой у нас замечательный отец и как ты его любила. А Лукас думает по-другому.

Да, Лукас думал по-другому. Адель никак не предполагала, что в сыне так сильно проявится отцовская наследственность.

* * *

С каждым годом и, пожалуй, даже с каждым месяцем Лукас все больше становился похожим на отца. Тот же эгоизм, та же зацикленность на собственной персоне, то же врожденное чувство недовольства. И такая же уверенность, что он может владеть всем, чем только пожелает.

Похоже, Лукас вбил себе в голову, что все трудности и горести раннего детства достались только ему. Нони не в счет, словно ее не разлучали с отцом. Сестра была его полной противоположностью. Трагедия детства не сделала Нони озлобленной и замкнутой. Все отмечали ее доброжелательный, ровный, веселый характер.

– Она из породы Литтонов, – как-то сказал Джорди, когда у них с Аделью зашел об этом разговор. – Нони – такая же литтоновская женщина, как и ты, дорогая. Потому я так сильно люблю ее.

Адель не преувеличивала. Нони обожала Джорди. Они были лучшими друзьями. Джорди никогда не пытался играть роль ее отца. С самого начала он сказал Нони, что хотел бы стать ей другом.

– Я вижу в тебе своего дорогого, очень значимого друга, – улыбаясь, говорил он Нони. – Конечно, я немного старше тебя. Однако у меня есть друзья, которые значительно старше меня, и наша дружба от этого ничуть не становится хуже. В чем-то даже лучше.

Но все попытки Джорди аналогичным образом подружиться с Лукасом оканчивались полным провалом. С самого начала, когда Джорди еще был только гостем в их доме, Лукас отнесся к нему настороженно. Новость о том, что мать выходит за этого американца замуж, он встретил с нескрываемой и совсем не детской враждебностью. Лукас наотрез отказывался присутствовать на свадебной церемонии. Уломать его удалось лишь прабабушке – одной из немногих взрослых, к чьему мнению он прислушивался. Леди Бекенхем сказала Лукасу, что он выставляет себя посмешищем и что его отцу было бы стыдно за такое поведение. Только после этого он согласился пойти на свадьбу матери. Леди Бекенхем очень помогала Лукасу наводить мосты с окружающим миром. Когда она умерла, Лукас был вне себя от горя и злости. Он не понимал, почему жизнь отбирает у него тех, кого он искренне и по-настоящему любил.

После смерти прабабушки прошло более трех лет. Адель не помнила, чтобы с тех пор Лукас не то что смеялся, а даже просто улыбался. С почти взрослым упорством он становился все упрямее и несговорчивее, бросая тень на счастье матери, которое она нашла с Джорди.

– Дай ему время, – постоянно твердила Адель, видя, как Джорди удивляет и настораживает поведение Лукаса.

Однако время не помогало, и удивление постепенно сменилось глубоко затаенной злобой. Джорди мало сталкивался с людской враждебностью. Он был дружелюбен и обаятелен, и люди платили ему тем же. Его жизнь текла легко, интересно, не доставляя ему неприятностей.

Лукас был первым, кто не поддался обаянию Джорди, и время лишь усугубляло конфликт между ними.

* * *

Во Флеттон они поехали вдвоем. Присутствие Джорди сделало бы эту поездку настоящей пыткой. Адель хотела было взять Нони, но потом решила, что так у них с сыном будет больше шансов поговорить. Увы! За всю дорогу Лукас не раскрыл рта, а когда Адель предложила остановиться и перекусить, наотрез отказался.

– Там поем, – ответил он. – Не пытайся подсластить пилюлю.

Это были его последние слова, не считая угрюмо брошенного «до свидания», когда Лукас вместе с воспитателем провожали ее, стоя на ступеньках знаменитого Западного фасада.

Всю обратную дорогу Адель проплакала. Несколько раз она была вынуждена останавливаться – слезы мешали ей смотреть. Ей было больно расставаться с Лукасом, которого она очень любила, невзирая на его скверный характер. Но не только это вызывало ее слезы. Адель чувствовала себя виноватой и уже раскаивалась. Она подвела Лукаса и тем самым подвела Люка. «Ты просто от него избавилась» – вот что сказал бы ей Люк. Он бы наверняка так и расценил ее поступок. И вряд ли вспомнил бы, что все годы их совместной жизни сам постоянно подводил Адель.

* * *

– Дорогая, что-то случилось? – Джорди сел на кровать, взял Адель за руку, но она резко вырвала руку. – Дорогая, в чем дело?

– Неужели не догадываешься? Мне пришлось отвезти Лукаса в эту хваленую школу, которую он явно возненавидит. Не скажу, чтобы у меня она вызвала восторг. Он даже отказался поцеловать меня на прощание. Таким испуганным и сокрушенным я его еще не видела. Как, по-твоему, мне после этого может быть легко и весело?

– Мы договорились? – Адель посмотрела на него, ощутив новый прилив злости. – Нет, Джорди. Ни о чем мы с тобой не договаривались. Ты поставил ультиматум, и у меня почти не было выбора. Возможно, решение и окажется правильным, но сейчас я таким его не вижу. Мне этот день ужасно тяжело достался, и, если ты не возражаешь, я хочу побыть одна.

* * *

Теперь Кит публиковался в издательстве «Уэсли». Ему нравилась структура издательства и сама обстановка. В книжном мире «Уэсли» было новичком, жаждавшим поскорее создать свой круг авторов. По мнению Кита, там работали люди творческие, не боявшиеся новшеств. Очень понравилась ему и его редактор – женщина по имени Фейт Джекобсон, обладавшая потрясающим редакторским чутьем. Литературный агент Кита подготовил для него отличный контракт на три последующие книги.

– Я чувствую себя куда счастливее, – признался Кит Себастьяну. – Их очень ценят в Америке, и это здорово. Тебе бы тоже стоило перейти к ним.

– Не могу, – со вздохом ответил Себастьян. – Если помнишь, про Марию Тюдор говорили, что у нее на сердце написано «Кале». У меня – «Литтонс». Иногда проскальзывает мысль уйти, но потом понимаю: не могу. «Литтонс» – это ведь не только твоя мать. Это еще и люди, которые мне дороги. Джей, Венеция, бедный старина Джайлз.

– Почему-то все называют его бедным стариной Джайлзом, – с оттенком раздражения заметил Кит. – Не понимаю, с чего это он бедный? Добрался до руководства издательством. Не будь он Литтоном, ему бы там вообще не работать.

– Я говорю правду. Прости, если задел тебя. В одном я целиком согласен с матерью. Джайлз не годится для этой работы. Такой руководитель не очень-то украшает «Литтонс».

– Вот ты бы ей и сказал, – посоветовал Себастьян.

Но он знал, что этого не случится. Кит даже не стал сообщать Селии об «Уэсли». Он просто вычеркнул мать из своей жизни.

* * *

Ну вот: опять этот парень глазеет на нее, забыв, что здесь не улица, а тихий читальный зал Бодлианской библиотеки. Смотрит в открытую, почти беззастенчиво. Элспет нахмурилась, отвернулась и снова взялась за конспект по «Потерянному раю», который они сейчас изучали. Однако через пять минут Элспет подняла голову и осторожно посмотрела в сторону парня. Тот по-прежнему глазел на нее. Что еще хуже – он ухмылялся. Черт! Он заметил. Заметил, что она глядит на него. Похоже, он ждал ее ответных действий. Естественно, ей нужно было бы не поддаваться искушению. Конечно, парень был довольно привлекательным. Этого Элспет отрицать не могла. Огромные карие глаза, почти черные вьющиеся волосы. Похоже, он не очень-то любил их расчесывать. Элспет уже знала, что он предпочитает носить свободные грубые свитеры и мешковатые вельветовые брюки, тогда как большинство его сверстников носили костюмы спортивного покроя и рубашки с галстуком. Элспет прикинула его рост: наверное, не меньше шести футов. У него были длинные руки, что придавало ему некоторую неуклюжесть. Звали парня Кейр Браун. Злые языки дали ему прозвище Горилла-из-Глазго.

Нельзя сказать, чтобы этот Кейр особо нравился Элспет. Он не делал попыток познакомиться с ней общепринятым образом. Например, спросить, не хочет ли она выпить чашечку кофе. Или даже завести разговор после лекции. Он либо торопливо кивал ей, либо так же торопливо бросал: «Привет!» – а затем забывал о ней, словно это она должна была делать необходимые шаги к дальнейшему знакомству. Особенно Элспет раздражало это постоянное разглядывание ее, словно он говорил: «Я же знаю, что я тебе нравлюсь, и ты, кстати, тоже мне нравишься». Ее это не слишком удивляло. Сколько она себя помнила, мальчишки постоянно засматривались на нее. Элспет и сама считала себя очень хорошенькой. У нее была чудесная фигура, быстрый, живой ум, острый язычок и отличное чувство юмора. Конечно, по части сексапильности она уступала своей младшей сестре Эми. Та вообще была настоящей приманкой для мужчин. Отец считал, что Эми никуда нельзя отпускать без сопровождения. Но мужчины обращали внимание и на Элспет, а главное – они восхищались ее ясным, здравым умом.

Она без труда одолела два курса в Оксфорде и теперь училась на третьем. Элспет специализировалась по английскому языку, рассчитывала получить диплом первого класса и собиралась, к великой радости своей бабушки, прийти в «Литтонс». Селия очень любила Элспет. Внучка не только внешне была похожа на нее – та же мрачноватая, драматичная красота, – но и отличалась изрядными амбициями. К тому же Элспет была прекрасной, бесстрашной наездницей.

Студенток в Оксфорде по-прежнему было не так много. Девушки куда менее привлекательные, нежели Элспет, пользовались огромной популярностью. Если бы не ее усердие в учебе и серьезные планы на будущее, то соблазнов вокруг хватало. Но Элспет действительно нравилось учиться. Природа наградила ее бесценным даром – почти фотографической памятью, и потому экзамены не становились для нее кошмаром, как для великого множества ее сверстников.

Светская жизнь Элспет была вполне предсказуемой: легкий флирт, несколько легких романов с благовоспитанными мальчиками из привилегированных школ. Элспет по-прежнему оставалась девственницей и пока не испытывала желания терять невинность и рисковать. Под риском она понимала не только опасность забеременеть, но и удар по своей репутации. Ее бы стали считать легкодоступной девицей и даже проституткой. Нет, чтобы сделать решительный шаг на дороге интимной близости, нужно очень сильно любить и быть полностью уверенной, что эти чувства взаимны.

Между тем в Оксфорде были девушки с весьма богемным образом жизни. Они, что называется, прыгали из постели в постель, хвастались этим и посмеивались над своими более традиционными сверстницами. Элспет с самого начала студенческой жизни твердо решила не подражать таким девицам. Помимо прочего, они рисковали быть отчисленными. Какие мгновения сексуальных утех, спрашивала себя Элспет, сто́ят того, чтобы поставить крест на своем образовании?

Кейр Браун принадлежал к новой породе студенчества. Он окончил обычную школу, не имел богатых родителей и говорил с сильным шотландским акцентом. Кейр не пытался избавиться от акцента, и это восхищало Элспет. Большинство ребят из обычных школ силились выработать знаменитое оксфордское произношение, но так и не овладевали им до конца. Их речь напоминала одежду с чужого плеча. Выходцы из привилегированных семей довольно жестоко насмехались над «выскочками». Требовалось немалое мужество, что не сникнуть под насмешками и не бросить учебу.

Первые два года Элспет не особо замечала Кейра. Сначала он вообще держался тише воды ниже травы. Потом у него завязался серьезный роман с первокурсницей. Через какое-то время девушка вдруг покинула университет. Ходили слухи, что она забеременела. Официальная версия утверждала другое: эта студентка просто не смогла привыкнуть к университетской жизни.

Кейр был на два года старше многих своих однокурсников. Прежде чем поступить в Оксфорд, он успел отслужить в армии. Армейская служба дала ему уверенность в себе, которой очень недоставало выпускникам обычных средних школ. Да и колкости оксфордских снобов его не так задевали.

В этом семестре Кейр явно положил глаз на Элспет. Она твердо решила сопротивляться его ухаживаниям, если таковые последуют.

Выходя из читального зала, Элспет случайно уронила одну из своих папок. Бумажные листы разлетелись по полу.

– Черт! – прошипела Элспет, нарушая библиотечную тишину.

Несколько читателей покосились на нее. К счастью, рядом оказалась подруга и помогла ей собрать бумаги.

Покраснев от собственной неловкости, Элспет буквально выбежала на улицу.

– Постой! – послышалось сзади. – Ты собрала не все. Вот, держи.

Это был Кейр. Он по-прежнему не улыбался. Его темно-карие глаза смотрели на нее с легким пренебрежением. Ну и пусть. Он ей помог, и она должна его за это поблагодарить.

– Пустяки, – сказал Кейр и отвернулся. Элспет задумалась о странностях его воспитания, когда Кейр вдруг снова повернулся к ней. – Может, пойдем выпьем кофе?

Элспет вдруг услышала, как произнесла «да», и это ей не слишком понравилось.

* * *

Лукас ожидал, что в новой школе ему будет плохо. Он ожидал, что станет тосковать по дому. Правда, здесь перед ним не будет мелькать Джорди Макколл. Небольшая, но компенсация. Этим список скверных ожиданий не исчерпывался. Лукас не исключал, что ему придется драться и даже противостоять сексуальным домогательствам. О последних он только слышал, но в его прежней школе ничего подобного не было… Однако Лукас никак не мог предполагать, что обстановка Флеттона полностью выбьет его из колеи.

С самого первого момента, когда ему показали его спальню – унылую холодную комнату с шестью кроватями, исключающую всякую возможность остаться наедине с собой, – он утратил представление о реальности. Лукас не понимал, где он и что ему предстоит здесь делать.

Дальше было только хуже. Его повели на ужин в громадную столовую, где тянулись ряды длинных столов. Еда оказалась на редкость скверной. Лукас не мог отделаться от мысли, что ему снится кошмарный сон. Затем объявили время отхода ко сну. Лукас лег на жесткую, неудобную кровать с тонким одеялом. Воспитатель велел всем затихнуть и спать, после чего выключил свет, словно они маленькие дети, а не пятнадцатилетние подростки. Лукас не привык ложиться так рано. Обычно в это время он еще вовсю читал… Утром его разбудил громкий, отвратительный звонок, заливавшийся где-то в коридоре. В спальне царил лютый холод. Стуча зубами, Лукас кое-как оделся и вместе с новыми соучениками пошел на завтрак. Никто из них не вызвал у него и капли интереса, не говоря уже об их манерах. Завтрак был таким же отвратительным, как и ужин. Потом их всех погнали на собрание в большой зал – громадное помещение с очень высокими потолками и стеклянным куполом. Здесь Лукасу стало физически худо от давящей массы учеников. После собрания все разошлись по классам. Лукас рассчитывал блеснуть на уроках, однако новые учителя и странные методы преподавания еще сильнее ошеломили его. Он чувствовал себя полностью сбитым с толку, перестал понимать, что к чему. Вдобавок он постоянно мерз и злился.

Как такое могло случиться с ним – Лукасом Либерманом, – настолько умным и способным, что он получил право учиться в Вестминстерской школе? Он вспомнил, как впервые шел туда, настолько уверенный в себе, что ни капельки не нервничал. Там почти сразу оценили его музыкальные способности, прослушали и еще в первой четверти предложили играть в струнной группе школьного оркестра. Там никто не обращался с ним как с маленьким. Наоборот, он показал себя настолько взрослым – даже вызывающе взрослым, – что через два года его приняли в кружок школьных интеллектуалов, попасть в который было ох как непросто. Ученики боролись за право быть принятыми туда… Что же с ним случилось, если он превратился в беспомощное, тупое существо с мозгами закоченевшими, как и все тело? Почему его сторонились сверстники, почему над ним насмехались старшеклассники? Его уже дважды бил староста, у которого он находился на побегушках. В первый раз Лукасу досталось за то, что не разжег камин, а во второй – за непринесенный хлеб для тостов… Лукас мотнул головой, будто этот жест мог прогнать страшную реальность. Что он делает тут ужасающе холодным октябрьским утром в одних шортах и майке? Это издевательство называлось физической подготовкой – любимым развлечением старшеклассников и одновременно наказанием, которое они налагали на младших за любую провинность. От идиотских подскоков у Лукаса гудела голова. Где музыка, которую обещала ему мать? Где занятия искусством? Где обстановка высокой культуры, которой она завлекала его сюда? Все сгинуло куда-то в этом кошмаре, полном издевательских игр, идиотского соперничества и бессмысленной жестокости.

Конечно, окружающая природа была здесь просто восхитительной. Единственное, что приносило Лукасу хоть какое-то утешение. В глубине души он сознавал, что мог бы вести себя по-другому. Мог бы с кем-нибудь подружиться. Но Лукас не был к этому готов. Он не собирался понижать собственные стандарты и говорить о вещах, которые его и отдаленно не интересовали. Он не хотел даже пытаться, даже делать вид, что пытается. Он не собирался лезть из кожи вон, добиваясь успеха в дурацких играх. Он не был готов рассказывать неприличные анекдоты, петь похабные песенки и восхищаться школьными героями – в основном совершенными придурками, играющими в регби. И естественно, Лукас не был готов лизать задницу учителям и воспитателям. В школе существовала традиция: во время ужина по очереди садиться за их стол и вести вежливые разговоры. Как бы не так! Если воспитатель думал, что можно поколотить Лукаса, а через четыре часа Лукас будет как ни в чем не бывало сидеть рядом с ним и говорить любезности… он очень ошибался.

Когда Лукаса били в первый раз, он испытал настоящий шок. Он даже не представлял, что подобное возможно. Его унизили, до него посмели дотронуться. Какой-то негодяй посмел его ударить. Удар жег даже через брюки. Лукас сжимал зубы, изо всех сил стараясь не закричать и не заплакать. Ему дали еще пять ударов и велели убираться. Лукас шел с гордо поднятой головой, глядя на мальчишек, ожидавших своей очереди быть униженными. Главные рубцы остались на его душе. По сравнению с ними боль и рубцы на теле были легкими царапинами.

Лукаса били постоянно. Вместо того чтобы приспособиться к здешнему распорядку, он стал еще более неорганизованным, чем дома. Он постоянно опаздывал на уроки, на игры, в столовую, на собрание и так далее. За ним тянулся целый хвост прегрешений, и их число только множилось. Лукас вечно опаздывал, неизменно дерзил учителям. Был лишь один человек, вызывавший у него восхищение, – учитель истории. Но, увы, тот преподавал в старших классах.

Лукас плохо спал. События прошедшего дня мешали ему заснуть. Естественно, он просыпался вялым и совершал очередной проступок. Лукас боялся, что в школе узнают о его особенности – хождении во сне. Дома, на Монпелье-стрит, он нередко просыпался в другой комнате. Здесь, помимо насмешек, он боялся заблудиться в холодных темных недрах громадного здания. Поначалу Лукас привязывал себя за ногу к спинке кровати, используя в качестве веревки галстук. Но кто-то из ребят увидел и, естественно, рассказал остальным. Насмехались над ним жестоко, называя «маленьким деточкой». Лукасу пришлось отказаться от своего ухищрения. Теперь он просто лежал, ворочаясь с боку на бок и боясь заснуть.

Как назло, его соседями по спальне оказались шумные мальчишки, сыновья землевладельцев. Они без конца хвастались размерами охотничьих угодий своих отцов и мечтали, как на очередном балу будут трахать девчонок. В школе учились и другие ребята: вполне цивилизованные, интересовавшиеся тем же, чем и Лукас. Среди них были его сверстники. Увы, он слишком быстро приобрел репутацию «задаваки» и «нелюдимого», и потому никто не пытался с ним подружиться.

Но сильнее всего Лукас мечтал о времени, принадлежащем только ему. Времени, когда можно думать, читать. Даже плакать. Да, плакать по матери, по их лондонскому дому, казавшемуся отсюда таким теплым и манящим. Плакать по школе, которую он любил, по потерянным друзьям. Однако мест, где он мог бы остаться наедине с собой, во Флеттоне не было. Разве только кабинка туалета. Но и там ему не давали задерживаться. Мальчишки начинали колотить в дверь, требуя поскорее вылезать, или спрашивали, уж не онанизмом ли он там занимается.

Старшеклассники – все эти старосты – могли бы облегчить Лукасу жизнь. Но им он досаждал своей непочтительностью, нежеланием подчиняться школьным традициям. И потому его жизнь становилась не легче, а еще тяжелее. Лукаса нагружали дополнительными дежурствами, наказывали за то, в чем он практически не был виноват. К концу первой четверти жизнь представлялась ему унылой, холодной дорогой, ведущей из одного поганого дня в другой.

И во всем этом, по мнению Лукаса, был виноват Джорди Макколл. Ненависть к американцу росла и крепла, словно призрак, обретающий плоть. Ничего, придет день, когда он отомстит этому Джорди. Мысль о мести была одной из немногих опор, помогавших Лукасу выдерживать кошмар Флеттона.

* * *

– Я так понял, ты хочешь пригласить меня на ваше торжество?

Глаза Кейра смотрели на Элспет испытующе, с оттенком пренебрежения и удивления. Как всегда. Она научилась выдерживать его взгляд.

– Приглашу, если ты так хочешь. Просто мне это не кажется удачной затеей.

– А почему? Думаешь, я не впишусь в круг твоей аристократической семьи и друзей? Ты стыдишься меня?

– Я ничуть тебя не стыжусь. Сам знаешь. Ты мог бы туда великолепно вписаться, если бы захотел. Если бы сделал над собой усилие. Вот только я не уверена, что ты захочешь.

– Кейр, чего ты сразу надулся? Ты ведь прекрасно знаешь: светская учтивость тебе не по нраву. Меня не волнует, если тебя вдруг погладят против шерсти и ты потом весь вечер будешь дуться, стоя в углу. А вот моих родителей это будет волновать. Получается не очень красиво по отношению к тебе и к ним. Это одна из причин.

– Да. Там соберется весь выводок Литтонов. Моя бабушка – непререкаемая глава семьи. В общем-то, вы бы друг другу понравились, но она ужасный сноб. А как к тебе отнесется лорд Арден – ее новый муж, – этого я вообще не представляю. Добавь к этому мою мать и тетку. Они сестры-близнецы. Тоже гремучая смесь. Между собой они говорят обрывками фраз и до сих пор напропалую флиртуют со всеми подряд. Потом мои братья. Что касается старших, они из тех, кого ты зовешь «привилегированными педиками». Я их, в общем-то, люблю, но сомневаюсь, что они станут твоими лучшими друзьями. Вот с кем бы мне очень хотелось тебя познакомить, так это с Себастьяном Бруком. Думаю, ты слышал это имя. Он писатель. Но его, к сожалению, не будет.

– Они с бабушкой жутко поссорились. Причину раскрывать тебе не стану. В общем, вопрос семейной политики. Зато там будет мамин старший брат – невероятный зануда. Он утащит тебя в укромный уголок и начнет потчевать разной скукотенью о войне. Как тебе такая перспектива? А его жена Хелена – еще хуже. Ведет себя будто королева-мать. Я тебя честно предупреждаю: с моей родней нужно держать ухо востро. Конечно, есть и приятные исключения. Моя двоюродная сестра Нони – небесное создание.

– Небесное? Элспет, как это понимать? У нее есть крылышки?

– Кейр! – Элспет скорчила гримасу. – Между прочим, я не проезжаюсь по твоему акценту и не исправляю некоторые твои речевые обороты. Не понимаю, кто дал тебе право придираться к моим словам?

Элспет уже давно убедилась в необыкновенном упрямстве Кейра, свойственном всем задирам. А он к тому же был и жутко интеллектуальным задирой.

* * *

Их отношения развивались довольно быстро. От кофе в баре – к рюмочке вина где-нибудь на Терл-стрит и ланчу в «Вики армз». От прогулок по берегу реки – к вечерам в уютных, прокуренных пабах. От несколько скованных разговоров – к долгим, обстоятельным беседам, где сугубо философские темы перемежались с сугубо личными. От хождения на расстоянии – к хождению за руку и поцелуям. А от поцелуев – дальше… к сексуальному опыту. Полноценному, о котором Элспет не имела ни малейшего представления.

– Не настаивай, Кейр, – сказала она, убирая его руку, странствующую между верхней кромкой ее чулок и бедрами. – Я не собираюсь этим заниматься, и точка.

Он перевернулся на спину, закурил сигарету и уставился в потолок. Разговор этот происходил в его комнатке, в общежитии Уэдхема. Оба рисковали. Даже сейчас, во время обеденного перерыва, их могли обнаружить. И все же в его комнате степень риска была меньше, чем если бы они пришли к ней.

– Ну что за дурацкое цепляние за свою невинность? Ну скажи, Элспет, ради чего ты ее бережешь?

– Ради любви, – без тени улыбки ответила Элспет. – Ради любви и того, с кем я смогу быть рядом всю оставшуюся жизнь.

– А я-то думал, девушки из богатых семей имеют менее шаблонные взгляды.

– Может, тебе мамочка говорила, что это плохо?

– Не плохо. Глупо. Опасно. Я с ней согласна. Тебя устраивает такой ответ?

– Ничуть, – заявил Кейр. – Слушай, если ты боишься забеременеть, уверяю тебя, это напрасные страхи.

– Да? Эти слова слышали многие девчонки. А потом были вынуждены либо спешно выходить замуж, либо делать подпольный аборт, либо…

– Девчонки, которые ложились со вчерашними онанистами – хвастунами и неумехами.

– Можешь и дальше оберегать свою невинность!

Кейр встал, сердито зыркнул на нее и ушел, хлопнув дверью. Элспет еще немного полежала на его кровати, потом допила из бумажного стаканчика невероятно холодное вино, налитое им, и тоже ушла. Возможно, на этом их отношения закончатся. Ей было все равно.

Однако в глубине души Элспет знала: ей не все равно. Кейр Браун оказывал на нее сильное, необъяснимое влияние. Он проник к ней в сознание, захватил ее мысли. Элспет не могла толком объяснить себе, что́ с ней происходит. Она вдруг поняла, что впервые в жизни испытала сексуальное желание. Когда Кейр ее целовал, по телу разливались странные волны. Иногда было достаточно его взгляда, брошенного из другого конца аудитории. Ощущение было совершенно новым для Элспет и очень сильным. Более того, когда Кейр находился рядом с ней, ее сознание переставало реагировать на других парней. Она могла болтать с ними и даже флиртовать. Среди них встречались молодые люди, куда более симпатичные, более обаятельные и наверняка более подходящие для нее, нежели Кейр Браун. Но стоило ему появиться – войти в аудиторию, бар или на вечеринку, – и Элспет словно оставалась с ним наедине. Она уже не могла сосредоточиться ни на чем и ни на ком, кроме Кейра. Весьма часто Элспет ловила себя на мысли, что Кейр ей не так уж сильно нравится. Он не делал попыток развлечь ее, не говорил ей комплиментов. Он не отличался остроумием, совершенно не умел ухаживать, часто говорил дерзкие и язвительные вещи. Словом, Кейр абсолютно не соответствовал образу того мужчины, с кем Элспет хотела бы строить отношения. Но она буквально увязла в нем, причем вопреки своему желанию. Иногда она пыталась бороться с собой, твердила себе, что не хочет продолжать отношения с Кейром и даже видеть его не хочет. Но стоило ему подойти к ней после лекции или на вечеринке, посмотреть на нее, стоило улыбнуться одними губами – и от ее решимости не оставалось и следа.

Неужели это любовь? Нет, ни в коем случае. Что-то другое, но явно дискомфортное.

* * *

Никаких признаний в любви она от Кейра, естественно, не слышала. Он говорил ей, что она яркая, умная, интересная и, конечно же, очень сексапильная. Он говорил, что ужасно хочет ее, и пытался перебороть, как он выражался, ее смехотворное целомудрие.

После очередных приставаний, проявив особую напористость, Кейр получил очередной отказ. Он лег на спину, закурил и устало сказал:

– Все это жалкие отговорки. Ну скажи, что плохого в интимной близости мужчины и женщины?

– Я не думаю, что это плохо, – ответила Элспет, немало огорченная и расстроенная собственным упрямством. – Просто я считаю, что это глупо, когда вот так. Второпях.

– Но почему «второпях»? Это зов природы. Тебе ведь хочется этого. Я знаю, что хочется. Просто чувствую. И мне тоже очень хочется. Ну что плохого может с тобой случиться? Я же тебе говорил: ты не забеременеешь. Что еще тебя останавливает? Элспет, ты пытаешься идти против законов природы, – добавил Кейр, как всегда улыбаясь одними губами. – Ты не сможешь постоянно сопротивляться. Однажды ты все равно станешь женщиной. Так зачем понапрасну тратить время? Зачем лишать себя и меня стольких наслаждений? Это просто смехотворно.

– Только не для меня, – твердо возразила Элспет.

– Я знаю, чего ты хочешь. Нарядиться в белое платье. Кружева и розы. Родители стоят поодаль и вытирают слезы. Боже мой, Элспет, это же прошлый век! Никому не нужные жертвы с твоей стороны.

Пока что Элспет удавалось сопротивляться ему и его доводам. Но делать это становилось все труднее.

Кейр тоже был снобом, только наоборот. И еще каким снобом. Он смеялся над воспитанием Элспет, никогда не упускал случая пройтись насчет ее речи, образования, круга ее знаний. Это было очень глупо. Он как будто защищался. Но ведь она на него не нападала. Ее ничуть не смущало, что его родители владели продовольственным магазинчиком в Глазго. Иногда она даже поддразнивала Кейра, говоря, что это не настоящий, овеянный романтикой рабочий класс. «Вот если бы твой отец был шахтером, а бабушка – прислугой…» Она принимала Кейра и социальный слой, из которого он вышел. Тогда почему его задевало, что она живет в большом доме, что ее братья учились в Итоне, что у нее есть лошадь, на которой она иногда ездит охотиться с гончими? Этот факт жизни Элспет подвергся особо яростным нападкам Кейра. Она удивлялась: почему разница в происхождении должна мешать их отношениям? Почему бы не перешагнуть через все эти предрассудки, как через груды мусора на дороге? Однако Кейру это не давало покоя. Узнав, что Элспет участвовала в церемонии представления королеве, он высмеивал ее минут пять, не давая вставить ни слова. И Элспет не выдержала:

– Интересно, а как бы ты себя чувствовал, Кейр Браун, если бы я аналогичным образом стала нападать на тебя? На твой акцент, твое происхождение, дом, семью – словом, на все, что для тебя дорого и значимо? Ты бы сразу заявил, что это жестоко, нечестно и вообще это не темы для шуток. Сдается мне, у тебя очень странное представление о ценностях.

Сказав это, Элспет поспешила уйти, чтобы он не видел ее слез. Кейр бросился за ней, но она потребовала оставить ее в покое и целую неделю отказывалась с ним разговаривать. Это проняло Кейра: он в кои-то веки извинился перед Элспет и впоследствии старался не затрагивать щекотливых тем. Правильнее сказать, он их почти не затрагивал.

Та ссора была их единственной крупной ссорой. Странно, что они поссорились из-за столь второстепенных вещей. Естественно, они продолжали спорить о многом. О политике. Элспет начинала соглашаться с некоторыми доводами Кейра и признавать, что социализм имеет свои положительные стороны. О религии. Кейр научился терпимо выслушивать ее аргументы в пользу Церкви. О ее и его друзьях. Кейр считал ее друзей надменными и двуличными, а Элспет его друзья казались невоспитанными и агрессивными. Но что касалось серьезных, значимых вещей – например, работы, карьеры, семьи, – их взгляды совпадали. К удивлению Элспет, Кейр тоже очень хотел иметь семью, однако считал, что двоих детей вполне достаточно. Здесь Элспет бурно и искренне с ним соглашалась. Они оба выросли в семьях, где было по шесть детей. Правда, Элспет не пришлось делить комнату с двумя братьями и, зачастую, с вопящей маленькой сестрой. Но она знала, какие крохи родительского внимания достаются тебе в многодетной семье.

Кейр не слишком охотно рассказывал ей о своих амбициях. Он хотел быть редактором в издательстве. На каникулах он работал в книжных магазинах Глазго и, похоже, понимал механизмы книготорговли. Несколько его статей было напечатано в оксфордском журнале «Изида». Кейр делал обзоры книг для литературного раздела журнала. Элспет находила их довольно цветистыми и несколько вылизанными по стилю. Тем не менее ее впечатлили его бескомпромиссные суждения о прочитанном. Книги ему либо нравились, либо нет, а в его оценках не было ни малейших колебаний. От бабушки Элспет часто слышала, что это признак настоящего издателя.

* * *

– И все-таки, я думаю, тебе стоит меня пригласить, – сказал Кейр, когда Элспет закончила перечислять ему все ужасы своей родни. – Обещаю тебе не есть горошины ножом, не плевать на пол и не садиться раньше хозяйки. Уж лучше я поеду вместе с тобой, чем останусь и буду думать о тебе и о том, как ты танцуешь с каким-нибудь богатеньким ничтожеством. Но о моем интересе к издательскому делу – ни слова.

– Почему? – искренне удивилась Элспет. – Они могли бы тебе помочь и…

– Мне такая помощь не нужна, – хмуро ответил Кейр, и его глаза настороженно сверкнули, словно он защищал право самому строить карьеру. – Я пойду своим путем, и, если у меня ничего не получится, я вообще оставлю эти замыслы.

– Ладно, – согласилась Элспет, но про себя подумала, что если под конец вечера она не увидит Кейра, оживленно говорящего с Селией об издательском деле, это будет очень странно. – Обещаю. Я очень рада, что ты поедешь со мной. Но если тебе там не понравится, не сваливай вину на меня. Тебе придется выдержать до самого конца. И обязательно надень смокинг.

– За два года я привык к этому панцирю. Ну а теперь, в качестве награды, ты снимешь свой жуткий пояс?

– Ты пока еще не сделал ничего достойного вознаграждения, – твердо возразила Элспет. – А пояс я не сниму.

* * *

– Дорогой, как мы рады тебя видеть! Мы ужасно по тебе скучали. Спроси у Нони. У нас столько замечательных планов на каникулы. Завтра у Элспет день рождения. Там будет очень весело. Всем просто не терпится тебя увидеть. Как ты тут? Жаль, что ты редко писал нам. Наверное, из-за большой загруженности уроками. Садись рядом со мной и рассказывай.

– Спасибо, но я лучше сяду на заднее сиденье.

Враждебность сына ощущалась как удар под дых. В общем-то, Адель ждала такого ответа. И все же она очень, очень надеялась, что теперь Лукас с большей благодарностью отнесется к ней и по-иному оценит поездку домой. Она надеялась, что сын смирился со своим переводом в другую школу и даже понял, почему это произошло. Возможно, теперь он твердо решил исправить положение.

– Хорошо, дорогой, садись назад. Мы с нетерпением ждем твоих рассказов. Как тебе во Флеттоне? Ты уже…

– Я ненавижу это место, – сказал Лукас. – Оно мерзкое и противное, и я не хочу о нем говорить.

– Дорогой, почему ты называешь это место мерзким? Я сомневаюсь, что здесь все так уж плохо. Я видела других ребят. Они выглядят вполне симпатичными и…

– Что симпатичного ты успела увидеть в этих неотесанных придурках?

– Неужели тебя окружают сплошные придурки? Ты наверняка уже с кем-то подружился.

– Представь себе, нет. Мне такие друзья не нужны. Жалко тратить время даже на разговоры с ними.

– Дорогой, почему ты так говоришь? Ну не могут все эти ребята быть настолько плохими.

– Мама, каникулы продлятся лишь несколько дней, и я не хочу отравлять себе отдых разговорами о здешней жизни и о том, почему я ни с кем не подружился.

– Хорошо, – наконец сказала она. – А что ты собираешься делать на каникулах? Мы с Нони думали сводить тебя на несколько спектаклей. Завтра у Уорвиков торжество. Джей говорил, что ему не терпится услышать твои впечатления. Он до сих пор помнит свою первую четверть в Винчестере. Он очень ждет твоего рассказа. У вас будет время поговорить. Он ведь тоже приглашен.

– Я не собираюсь ни с кем делиться впечатлениями. Договорились? И ни на какие торжества я тоже не пойду.

– Лукас, но ведь Элспет исполняется двадцать один год.

– Мне все равно, сколько ей исполняется. Я туда не пойду. И почему я должен идти на ее день рождения? Она не написала мне ни одного письма. Никто из них. Я всего-навсего хочу посидеть дома, почитать и, быть может, сходить к кому-нибудь из моих старых друзей. А сейчас, если ты не возражаешь, я посплю. Я ужасно устал.

* * *

– Адель, он обязательно должен пойти на день рождения. Это будет верхом грубости, если он не пойдет.

– Джорди, скорее всего, он туда не пойдет. Я не могу тащить его насильно.

– Ты должна ему приказать. Он еще сопляк, а ты его мать.

– Ты прекрасно знаешь, что мои приказы для него ничего не значат. Прежнего влияния на него у меня уже нет. В основном из-за…

– По-твоему, это я виноват. Так? Это я воздвиг барьер между тобой и твоим сыном?

– Да! – выкрикнула Адель, больше не в силах сдерживать слезы. Сегодняшний день с Лукасом ее измотал. На каждое ее слово – отказ или всплеск враждебности. – Да, Джорди! Ты настоял на отправке его в школу, где он совершенно несчастен. Если бы он оставался здесь, я бы еще могла хоть как-то сохранять контакты с ним. Пока он жил дома, до него еще можно было достучаться. Он сумел бы пройти этот трудный отрезок.

– Адель, тебе не кажется, что его трудный отрезок слишком растянулся и стал непозволительно длинным? Лукас год за годом грубил мне и вел себя так, будто я враг. Похоже, он и тебя считает врагом. Спроси Нони, она подтвердит.

– Да. Но сегодня она сама увидела, каким он стал во Флеттоне, и не на шутку встревожилась. Джорди, это настоящая катастрофа. Он…

– По-моему, слишком рано делать выводы. Он пробыл во Флеттоне всего одну четверть.

– А я не считаю, что слишком рано. На Лукаса страшно смотреть. Бледный. Тощий. Взгляд затравленный. Кажется, он живет в каком-то другом мире, где…

– Адель, наш разговор становится абсурдным. Мы говорим о мальчишке, который, насколько я понимаю, еще не привык к отличной школе. А тебя послушать – он просто узник, томящийся в тюрьме.

– Как он может взрослеть в неподходящей среде? Он там не живет, а выживает.

– Адель, хотел бы я знать, какая среда является для него подходящей? Дом, где к нему относились с любовью, тактом и пониманием, ему не нравился. Может, ты сумеешь найти более удачное решение. А сегодня он обязательно пойдет на день рождения Элспет, даже если я буду вынужден за волосы выволочь его из дому.

– Джорди, ты не посмеешь применить к нему силу. Это жестоко. Он не успел очухаться после смены обстановки. Ему тошно. Куда он пойдет в таком состоянии?

– А не жестоко омрачать праздник твоей сестре и ее семье? Я этого не потерплю. Мне с ним поговорить или сама справишься? – (Адель молчала.) – Ну вот что, – не выдержал Джорди, – мне нужно выйти по делам. Но если к половине восьмого я не увижу его в смокинге, готового отправиться вместе с нами, его тощей французской заднице достанется по первое число.

– Вот оно в чем дело! – закричала Адель. – Ревность! Ты ревнуешь его, потому что он сын Люка. Ты думаешь, что я до сих пор люблю Люка. Вот настоящая причина!

– Ну и балаган! Меня просто изумляет, что ты способна на такую глупость. И сейчас, и, скорее всего, в прошлом. До вечера.

Громко хлопнула входная дверь. Лукас на цыпочках вбежал в свою комнату. Все это время он стоял в коридоре второго этажа, слушая ссору матери с Джорди. Давно уже он не был так счастлив.

* * *

– Элспет, дорогая, с днем рождения. Какая же ты стала красавица! Правда, Бой? Ты должен очень гордиться ею.

«Мама верна себе, – подумала Венеция. – Всегда поздравляет Боя, словно я во всем этом играла второстепенную роль».

Элспет поцеловала Селию. Бабушка и внучка были одного роста и в этот момент даже выглядели на удивление одинаково.

– Позволь вручить тебе подарок, – сказала Селия, передавая Элспет небольшой сверток. – Ты собираешься его раскрыть? Нет? Рада слышать. Я всегда думала, что раскрывать подарки в присутствии дарящих – это вульгарно. Надеюсь, тебе понравится. Это от нас с Банни. К сожалению, он сам не смог приехать. В это время он каждый год устраивает своим друзьям охоту. Священная дата, высеченная на каменных скрижалях. Точнее, на мшаниках. Это традиция, которая возникла задолго до того, как он узнал о твоем рождении.

– Ничего страшного, бабушка, – ответила Элспет, снова поцеловав Селию. – Я так рада, что ты приехала из Шотландии. Это же все-таки далеко.

– Я бы не пропустила этот день ради всех сокровищ мира, – ответила Селия. – От волнения мне не хватает слов. Подумать только: тебе уже двадцать один. Жаль, что не все члены нашей семьи смогли здесь собраться.

Селия весело улыбнулась внучке, но глаза ее оставались печальными. Вопреки всякой логике она надеялась увидеть здесь Кита. Его приглашали, но он без обиняков ответил, чтобы на его присутствие не рассчитывали. Для Селии это был очень тяжелый удар.

– Мне тоже жаль, – отозвалась Элспет. – Однако…

– Да, можешь не продолжать. Кстати, как поживает Флориан?

– Великолепно. В прошлые выходные я опять ездила в Эшингем с мамой и Нони. Мы остановились в фермерском доме, и я всю субботу и воскресенье прокаталась на Флориане. Спасибо Билли. Он так заботится о Флориане.

– Превосходно. Я не преувеличиваю. Постоянно твердит, что для своих пятидесяти лет и с одной ногой он еще хоть куда. Я им восхищаюсь. Они с Джоан так здорово управляются на ферме. Ну и мальчишки помогают. Они до сих пор вспоминают вторжение Дженны.

– Как же, наслышана, – саркастически улыбнулась Селия. – Этому ребенку нужна строгая дисциплина.

– Но она на редкость интересная девочка, – возразила Элспет. – И очень милая.

– Я бы употребила другое слово. Ну да ладно… Итак, свой долг ты выполнила. Уделила разговору с бабушкой не менее трех минут. Я слышала, ты пригласила своего оксфордского однокурсника. Как мне сказали, довольно оригинальный молодой человек. Я бы не прочь с ним побеседовать. Надеюсь, он удостоит меня разговором.

– Конечно, бабушка. Только прошу тебя, будь с ним помягче.

– Элспет, с чего это мне быть с ним жесткой? У меня нет привычки отпугивать людей.

– Разумеется, нет, но… видишь ли… он… в общем…

– Что – он? Смелее, Элспет. Что с ним? Он горбун? Глупец? Урод?

– Нет. – Элспет вдруг подумала, что физические дефекты были бы меньшим злом. – Понимаешь, он… словом… – Возникла неловкая пауза. – Он не из нашего круга, – наконец выпалила Элспет. – В Оксфорде он учится за счет государства. Оканчивал обычную школу. Его родители держат небольшой магазин.

– Так это же на редкость интересно, – произнесла Селия. – Где он? Мне не терпится с ним познакомиться… Подожди, это не тот ли симпатичный молодой человек у камина? Только почему он хмурится? Он что, неловко себя здесь чувствует? Элспет, проводи меня к нему и познакомь. Я мигом устраню его неловкость.

* * *

– Самое удивительное, что наша бабуля его очаровала, – говорила на следующее утро Элспет своей сестре Эми. Она только что проснулась и сидела на кровати, моргая затуманенными ото сна глазами. – Я жутко боялась, что она начнет с ним говорить в своей обычной покровительственной манере. Прошел час, а они все разговаривают. Кейр мне потом сказал, что очарован нашей бабушкой. Назвал ее потрясающе интересной собеседницей и очень привлекательной для ее возраста женщиной. А бабушка сказала, что давно не встречала такого интересного, обаятельного и на редкость хорошо воспитанного молодого человека. Самое удивительное – он не стал таиться и рассказал ей, что хочет быть издателем.

– Наверное, боялся, что мы станем над ним смеяться.

– С чего он взял? Никто бы не стал над ним смеяться.

– Я его понимаю. Мы для него – великий литературный клан, находящийся на самой вершине. А он стоит у подножия, смотрит на нас, задрав голову, и немного робеет. Кончилось тем, что бабушка предложила ему отредактировать ей несколько рукописей. Ты же знаешь, она так всегда проверяет, способен ли человек к редактированию. Судя по вчерашнему ее разговору, никто бы не подумал, что она отошла от дел.

– Да. Мама говорит, что бабушка так и будет то исчезать, то появляться с конкурентоспособными рукописями и книгами.

– Все так говорят. Кейр сказал, что пока не знает, хочет ли редактировать рукописи для бабушки. Но я думаю, захочет. Знаешь, наблюдать за ними было одно удовольствие. Если бы папа не вмешался, они бы так и просидели вместе целый вечер.

– Папа их спас, – сказала Эми. – Элспет, твой парень – просто волшебник. До жути сексуальный. Ты с ним… Я имела в виду…

– Я тебя поняла. Нет, – твердо ответила Элспет. – Ни с ним и вообще еще ни с кем, пока не выйду замуж.

– До чего же ты у нас старомодная. А я жду первого серьезного предложения… Ладно, я пошутила. Слушай, а Адель и Джорди вчера оба были такие мрачные. Ты заметила? Наверняка опять поссорились из-за этого жуткого Лукаса. Нони говорила, что обстановка у них в доме – ад кромешный. Она ухитряется держать нейтралитет, поскольку понимает обе стороны. Бедняжка Нони!

– Да, бедняжка Нони. Давай пригласим ее сегодня на ланч? Твой новый дружок ее хоть немного растормошит.

– Вряд ли он останется на ланч, – торопливо возразила Элспет. – Мы думали, что вчерашнего торжества ему хватило за глаза и за уши. Он собирался поскорее возвратиться в Оксфорд.

– Элспет, ты что, с ума сошла? Все бы подумали, что он струсил. Мы бы точно подумали. Спорим на десять шиллингов, что он хочет остаться? Ему у нас понравилось.

* * *

– Гони мне десять шиллингов, – бодро заявила она. – Только что встретила твоего Кейра Брауна на лестнице. Он очень хочет остаться на ланч. Мама говорит, что нужно обязательно пригласить Нони… Как будешь платить? Наличными или чеком?

Она никак не ожидала, что Кейр полюбит ее семью. Это вызывало у нее довольно странные чувства.

Глава 7

С некоторых пор Дженна стала называть Барти только мамой, посчитав себя уже слишком большой, чтобы говорить «мамуля».

– В самом деле? – с легкой усталостью в голосе спросила Барти.

– Да. Очень милый мужчина. И очень симпатичный. Кстати, такой же одинокий, как ты.

– Дженна, послушай меня внимательно. Сомневаюсь, что мне нужен, как ты говоришь, новый дружок. Спасибо за заботу. Но мне вполне хватает тебя и своей работы. И…

– Чепуха, – отмахнулась Дженна. – Подумай, мы с тобой постоянно вдвоем. И по вечерам, и вообще. Я же слышала, что ты жаловалась Билли на одиночество. Значит, ты не вполне счастлива, а очень даже несчастна. Давай я тебе лучше про него расскажу. Его зовут Чарли. Он высокий, смуглый и…

– Дженна, может, мы прекратим разговор на эту тему? – уже резче спросила Барти.

– Я уже сказала тебе: я не ищу никаких дружков, а если бы и вздумала, то смогла бы найти сама, без твоей помощи.

– Значит, не можешь. Иначе давно бы нашла. Я тебе главного не сказала. Чарли такой же вдовун, как и ты.

– Вдовец, – машинально поправила дочь Барти.

– Вот я и говорю. У него жена пять лет назад умерла от рака. У Чарли есть дочка Кэти. Она учится со мной в одном классе, и она самая лучшая моя подруга.

– Дженна, раньше ты своей лучшей подругой называла Мелиссу.

– Я с ней раздружилась насовсем. Мелисса злая, и я теперь ее абсолютно ненавижу. А Кэти совсем недавно пришла к нам в Чапин. В этой четверти. Я с ней сразу подружилась. Мам, она такая хорошая. У нее длинные светлые волосы и удивительные голубые глаза. Кэти говорит, что она вылитая мама. Я ей сказала, что я тоже вылитый папа. Она ужасно скучает по своей матери. Я знаю, она тебя сразу полюбит. Видишь, как все здорово можно устроить? А с Чарли ты все равно очень скоро познакомишься.

– Потому что Кэти пригласила меня в четверг на чай. Я у нее нарочно задержусь подольше, и вместо Марии меня заберешь ты. Она живет в Грамерси-парк. Видишь, как удобно? Если ты захочешь пойти с Чарли на обед, мы тебя подождем у них.

– Дженна, говорю тебе еще раз: мне не нужны никакие приятели мужского пола. Понимаешь? Даже если это одинокий, симпатичный отец твоей лучшей подруги, которого зовут Чарли. Даже если я и познакомлюсь с этим Чарли. Кстати, как его фамилия?

– Паттерсон. Он занимается этой… как ее… неподвижностью. Нет, недвижимостью. Но дела у него идут плохо, потому он очень несчастный. Кэти так говорит.

– Хорошо, пусть будет Чарли Паттерсон. Однако я вовсе не собираюсь с ним обедать. И лучше, если тебя заберет Мария. Как-никак это ее работа.

– Мама, – лицо Дженны было образцом доброжелательности и невинности, – я давно не слышала от тебя таких глупостей. Ты обязательно заедешь за мной. И познакомишься с Чарли.

– Дженна, я не собираюсь за тобой заезжать. И знакомиться с Чарли – тоже.

* * *

– Здравствуйте. Я Барти Эллиотт, мать Дженны. Надеюсь, мое чадо не доставило вам хлопот?

– Что вы! Она ангельское создание. Во всяком случае, дочь мне так сказала. Здравствуйте. Рад с вами познакомиться. Чарли Паттерсон. Не желаете ли чего-нибудь выпить?

– Нет, благодарю вас. Нам пора домой. Дженне надо сделать уроки и позаниматься на пианино.

В прихожую вбежала Дженна вместе со своей подругой Кэти. У девочки действительно были громадные голубые глаза и милое, совершенно невинное личико. «От такой можно ждать чего угодно, – подумала Барти. – А в сочетании с Дженной – это просто взрывоопасная смесь».

– Да, – сказала дочь Чарли, изящно протягивая Барти руку. – Очень рада с вами познакомиться, миссис Эллиотт. Мы с Дженной уже сделали уроки и позанимались на пианино. А сейчас мы смотрим телевизор. Передача интересная и не скоро закончится. Так что у вас полным-полно времени, чтобы посидеть с моим папой и чего-нибудь выпить.

Чарли Паттерсон явно не ждал этих слов. Он смущенно посмотрел на Барти:

– Так, может, все-таки чего-нибудь выпьете? Самую малость? Или хотите кофе?

Барти раздражало, что она попалась в сети двух хитроумных маленьких девчонок, и в то же время Чарли Паттерсон ее слегка заинтриговал. Этот человек показался ей довольно симпатичным и интересным. Конечно, Дженна преувеличила. Он не был слишком уж обаятельным. Но какой-то шарм в нем был: темные, коротко стриженные волосы, смеющиеся глаза за стеклами очков в черепаховой оправе.

Чем-то этот человек напомнил ей Джорди. Как и тот, Чарли был человеком без возраста. Барти сказала бы, что ему под сорок. Он слегка прихрамывал. Результат падения с лошади, как говорила ей Дженна. На Чарли были джинсы, рубашка в бело-голубую полоску и пуловер без рукавов, галстук отсутствовал. Одежда была довольно старой: джинсы выцветшие, а манжеты рубашки чуть обтрепанные. Утверждение Дженны, что дела Чарли идут плохо, оказалось совершенно точным, как и многие ее утверждения. И как ему только хватало денег, чтобы платить за обучение дочери в Чапине?

Барти понравилась эта квартира на первом этаже большого дома, отделанного бурым песчаником: теплая, обжитая. Коридор, обшитый деревянными панелями, кухня-столовая, оформленная в стиле фермерского дома, с большим отдраенным сосновым столом. Кофе Чарли принес в добротно меблированную гостиную. Мебель была старой и громоздкой, большие диваны с подушками, на окнах длинные красные бархатные портьеры, на полу несколько потертый индийский ковер. На стенах висело множество картин, в основном морских пейзажей. Маленький столик рядом с креслом, где сидела Барти, был заставлен фотографиями в серебряных рамках: снимками Кэти, начиная с раннего возраста. На нескольких фото Барти узнала Чарли, а на одном была запечатлена красивая блондинка с изящной фигурой и ангельской улыбкой. Скорее всего, мать Кэти.

Подавая гостье кофе, Чарли заметил, что она разглядывает снимки.

– Значит, вы занимаетесь издательским бизнесом? – спросил Чарли.

– Совершенно верно. Девчонки отлично справились с домашним заданием.

Вообще, все это было как-то неловко. Барти обрадовалась, когда после второй чашки кофе смогла, не нарушая правил гостеприимства, сказать, что теперь им с Дженной действительно пора домой.

Вывернув на Третью авеню, Барти подумала, что Дженна своего добилась: познакомила ее с Чарли Паттерсоном. Пусть себе девчонки дружат. А взрослым снова встречаться нет никакой необходимости. Барти решила, что Чарли, должно быть, тоже облегченно вздохнул, когда они уехали.

* * *

Пресса шумно обсуждала переход Кита в «Уэсли». Материал был более чем благодарным на всех уровнях: профессиональном, личном и семейном. Статьи, как правило, не выходили за рамки профессиональных изданий и потому не особо задевали «Литтонс». Но весной интервью с Китом опубликовала «Манчестер гардиан». Кит рассказывал, что почувствовал настоятельную необходимость сменить издательство. По его мнению, так поступают почти все авторы. «Уэсли» он называл молодым, динамичным издательством, способным отвечать требованиям современного книгоиздательского мира. В этом интервью Кит не преминул отметить, что его решение никак не было связано с отходом его матери от дел. «Скорее наоборот».

Внутри «Литтонс» это интервью повергло всех в шок. Джей и Венеция сразу усмотрели намек на недовольство Кита уровнем редактирования его произведений. Джайлза взбесило, что младший брат незаслуженно принижает «Литтонс» и поет дифирамбы «Уэсли». Селия негодовала на враждебные слова сына, сказанные газетчикам. Получалось, он бы в любом случае покинул «Литтонс» и ее уход с этим никак не связан.

В день публикации статьи Селия встретилась с Венецией за ланчем.

– Не понимаю, как он может быть таким жестоким. И таким вероломным. Похоже, он совсем не тот, каким я его себе представляла.

Венеции оставалось лишь беспомощно наблюдать за всплеском материнского гнева и делать вялые попытки объяснить матери, что, с точки зрения Кита, жестокость и вероломство как раз проявила она, а не он.

– До сих пор не понимаю, чем я это заслужила, – сказала Селия, втыкая вилку в sole meunière[5]. – Разве Кит в моей жизни занимал иное место, кроме первого?

– И почему я не вправе позволить себе немножечко счастья? Несколько лет позаниматься тем, на что мне вечно не хватало времени?

С недавних пор Селия часто преподносила себя как «жертву собственной жертвенности». Зная, что эта роль не совпадала с реалиями ее жизни, ибо Селия никогда не забывала о себе и своих интересах и с холодной жестокостью добивалась желаемого, семья деликатно помалкивала. Венеция сочла момент неподходящим для споров.

– Мамочка, он чувствует себя ужасно задетым. Он тебя простил.

Венеция вздохнула. Еще одно доказательство, что Селия всегда играла по своим правилам. Она ведь так официально и не признала обстоятельства рождения Кита. Венеции хотелось ей сказать: «Мама, попробуй хоть на минутку почувствовать себя в шкуре Кита. Как ты думаешь, почему он так ведет себя? Да потому, что он основательно выбит из колеи. Возникла колоссальная пропасть между тем, с чем он был вынужден сжиться за последние годы, и тем, что ты сделала за последние месяцы». Но Венеция не имела права так говорить. То была заповедная территория их матери, куда она не пускала никого.

– Я уверена, он справится со всем этим, – после долгой паузы сказала Венеция. – Дай ему время.

Но Киту требовалось нечто гораздо большее, чем время.

* * *

Второе полугодие было не лучше, но и не хуже. По крайней мере, Лукас теперь знал, чего ожидать. Он начинал понимать работу школьного механизма, хотя это было вызвано не столько интересом, сколько необходимостью. Теперь уже больше никто не делал попыток с ним подружиться. Его не любили все, и Лукас принимал это как данность. Нельзя сказать, что из-за этого ему меньше или больше доставалось. Некому было его утешить после очередного битья, но Лукас и не искал утешения. Он просто хотел, чтобы время проходило быстрее. Лукас чувствовал, что живет в долгом холодном кошмаре, где каникулы мало отличались от школьных будней. Конечно, приезжая домой, он удовлетворенно отмечал, как отношения между матерью и Джорди становятся все прохладнее. Но каникулы имели обыкновение заканчиваться. Каждое возвращение в школу вызывало у него тошнотворный ужас. С этим ужасом он просыпался и засыпал. Он не знал, как убежать из кошмара, и его отчаяние и злость только возрастали.

Лукас не желал обсуждать свое состояние ни с кем. Ему до сих пор не верилось, что мать, которую он так любил, могла согласиться отправить его в этот ад. Она ведь ни разу не посочувствовала ему, словно боялась рассердить Джорди. Обида и недоумение превратились у Лукаса в неутихающую враждебность по отношению к матери, и в чем-то это враждебность была хуже, чем неприкрытая ненависть, которую он испытывал к Джорди. Лукас чувствовал, что Нони пытается его понять и выразить свое понимание, однако ревность к положению сестры отравляла отношения и с ней. Ведь Нони продолжала жить в нормальном мире. Она училась в дневной школе, а по вечерам возвращалась в теплый дом, где у нее была своя комната и где на нее никто не повышал голоса. А он в это время сражался с холодом и жестокостью, которая могла проявиться в любой момент. Абсолютная враждебность окружающего мира вызывала в Лукасе такое бурное негодование, что он едва выдерживал это. Что же касается Клио – избалованной пигалицы, к которой, помимо няньки, была приставлена служанка и над которой сюсюкали родители, – о ней он старался вообще не вспоминать.

Во втором полугодии к ставшим привычными издевательствам добавилось новое, не менее отвратительное. В школе поднялась волна антисемитизма, и Лукас, со своей фамилией и характерной еврейской внешностью, стал едва ли не главным объектом ненависти.

Его дразнили «евреем Либерманом» или просто «еврейчиком». Эти прозвища он слышал в темноте спальни, в классе и даже в столовой, если рядом не было никого из взрослых. Некоторых мальчишек забавляло выкрикивать ему в лицо «шалом». В школе не прекращались шутки по поводу обрезания, а также попытки проверить, прошел ли обрезание Лукас. Как-то вечером, войдя в спальню, он нашел у себя на кровати грубую бумажную ермолку. Лукаса тут же повалили на кровать и, удерживая за руки и за ноги, скрепками прицепили ермолку к голове. Одна из скрепок глубоко вонзилась в кожу, и утром он увидел на подушке кровь. Лукасу кричали, что Вторая мировая война началась из-за евреев, а несколько ребят заявляли, что это он виноват в гибели их отцов на войне. Его провоцировали, ожидая, когда же он сорвется, не выдержав очередного оскорбления. Поток издевательств казался невыносимым, однако Лукас держался. И молчал. Он убедился в бесполезности любых ответов, попыток защищаться и наносить ответные удары. Но отчаяние и душевная боль грозили разорвать его изнутри. Бессонными ночами, лежа в темноте, он задавал себе один и тот же вопрос: надолго ли ему еще хватит сил?

* * *

– Доброе утро. Хотел узнать, смогу ли вечером забрать от вас Кэти. В смысле, из вашего дома.

– Разумеется. Но я думала, она у нас переночует. Это было бы разумнее. Мы все-таки находимся довольно далеко от вас.

– Конечно. Но я вспомнил, что завтра утром я должен вести ее к зубному врачу. Это здесь же, в Грамерси-парке. Прием назначен на довольно раннее время.

– Я могу облегчить вашу участь, – сказала Барти. – На работу я выезжаю достаточно рано. Возьму Кэти с собой, а вы ее встретите у «Литтонс». Это куда удобнее, чем вам самому ехать вечером к нам.

– А когда начинается ваше «достаточно рано»?

– В половине девятого я уже у себя в кабинете.

– Действительно, рано. Помню это благословенное время. Голова ясная, телефон не трезвонит.

– А сейчас я вынужден отвозить Кэти в школу.

Из рассказов Дженны Барти знала, что Чарли водит Кэти к зубному и другим врачам, сидит с ней дома, когда она болеет. Оставалось только гадать, чем занимается этот человек в дни каникул своей дочери.

«Представляешь, у них нет прислуги», – сообщила ей удивленная Дженна.

Наверное, в ее понимании это было равнозначно хождению в лохмотьях или невозможности посещать приличную школу.

– Тогда подходите завтра к «Литтонс». Это недалеко от вас. Примерно в квартале к югу от «Бьютифул»…

– Я знаю, где находится ваше издательство, – сказал Чарли. – Кэти однажды заело любопытство, и мы пошли взглянуть на здание снаружи.

Эти слова несколько смутили ее. Почему – она и сама не понимала, но решила не докапываться до причины.

– Вы позвоните у входа. Секретарь приходит позже. Я сама спущусь и открою.

– Огромное вам спасибо. Это невероятно любезно с вашей стороны. Я сегодня хоть смогу вечером поработать. Редкое удовольствие.

Бедняга! Чего ж тут удивляться, что его дела шли не ах?

* * *

У Барти не получалось восторгаться Кэти так же, как ею восторгалась Дженна. Кэти была очень милой и вежливой девочкой, однако Барти не нравилась ее скрытность. Кэти научила Дженну шептаться. Это Барти тоже не нравилось. Уж лучше шумная и не всегда тактичная открытость Дженны. Когда девчонки за ужином впервые начали перешептываться, Барти решила это немедленно пресечь:

– Девочки, не шепчитесь. Это очень невежливо в присутствии других людей. Вы либо говорите вслух, либо дождитесь, когда окажетесь одни.

Кэти посмотрела на нее своими невинными голубыми глазами:

– Извините, миссис Эллиотт. Мы говорили про… про уик-энд.

– Да? И что же вам помешало обсуждать это вслух?

– Я хотела, чтобы Кэти поехала с нами в Саут-Лодж, – призналась Дженна. – Посмотрела бы, как там красиво. Ей у нас понравится. Мама, можно она поедет с нами?

– Думаю, да, – ответила Барти, сожалея, что не может найти повод для отказа.

Ей почему-то не хотелось видеть Кэти в этом особом месте – месте ее уединения. Но ведь другие подруги Дженны уже бывали в Саут-Лодже, и ей это даже нравилось. Наверное, она все-таки пристрастна к Кэти.

– Но сначала нужно спросить разрешения у отца Кэти и узнать, нет ли у него каких-то планов на уик-энд. Может, ему не захочется скучать в городе одному.

– Так пусть и он едет с нами, – предложила Дженна, лучезарно улыбаясь матери.

– Вряд ли это хорошая идея, – вырвалось у Барти.

Лица девчонок заметно помрачнели. Чувствовалось, обе расстроены провалом их затеи.

* * *

– Это очень любезно с вашей стороны, миссис Эллиотт.

– Согласен, если и вы будете звать меня Чарли. Судя по рассказам вашей дочери, у вас там чуть ли не рай земной.

– Да, мы очень любим Саут-Лодж. Туда очень долго ехать, особенно в выходные, но когда приезжаешь, то забываешь обо всем. Мой муж выстроил этот дом по собственному проекту. Саут-Лодж всегда был и остается моим любимейшим местом. Мы стараемся проводить там все свободное время. Особенно летом.

Барти замолчала, думая о прекрасном доме в Саутгемптоне. Доме на высоких дюнах, с видом на океан. Лоренс говорил, что это место целиком связано с ней. Там он чувствовал себя ближе к ней, и там ему было легче ее вспоминать.

– Кэти будет счастлива поехать. Что ей дать с собой?

– Побольше старой одежды. Дженна либо лазит по деревьям, либо играет на берегу. Дочь обожает ездить верхом. Если у Кэти найдутся старые джинсы, я могу договориться об уроке верховой езды и для нее. Пожалуйста, не волнуйтесь, Кэти там будет в полной безопасности, – торопливо добавила Барти.

Она подумала, что на его месте сразу бы представила Дженну мчащейся по берегу на неуправляемой лошади или тонущей в приливных волнах, поскольку взрослые отпустили ее погулять одну.

– Если дочь с вами, у меня нет ни малейших причин за нее волноваться. Поездка станет для нее настоящим праздником. Я очень благодарен вам. И очень рад, что наши девочки дружат.

Они выехали в пятницу во второй половине дня, едва только Дженна и Кэти вернулись из школы. Манхэттен они покидали в ранних весенних сумерках, любуясь розово-голубым небом и фантастическим силуэтом небоскреба компании «Крайслер». Барти вела машину по знакомому маршруту: через Квинс, к скоростной магистрали на Лонг-Айленд. Как всегда, ее сердце ликовало.

Сердце Дженны тоже ликовало. Саут-Лодж она считала своим родным домом. Знай об этом Лоренс, он был бы безумно счастлив. Эта мысль одновременно печалила и утешала Барти.

* * *

В Саут-Лодж они приехали, когда уже совсем стемнело. Не будь у них гостьи, Барти легла бы вздремнуть. Но девочки, возбужденные поездкой, подпитывали этим возбуждением друг друга. Они проехали по сонному и темному Саутгемптону – с началом лета он оживет, – по Саут-Мейн-стрит, свернули на Джин-лейн, где за зарослями бирючины и живой изгородью надежно скрывались коттеджи с помпезными названиями, с мириадами спален, огромными гостиными, плавательными бассейнами и помещениями для прислуги и для гостей.

– Боже мой, – прошептала Кэти, увидев с дороги Саут-Лодж. Ее огромные глаза стали еще больше. – Надо же, как красиво!

– Я же тебе говорила, – гордо заявила Дженна. – Привет, миссис Миллз. Рада вас видеть, мистер Миллз. А это моя подруга Кэти. Она у нас погостит.

– Добро пожаловать, мисс Кэти, – сказал Миллз, беря небольшую сумку гостьи. – Проходите в дом. Там все готово.

Чета Миллз работала у Лоренса Эллиотта с тех самых пор, как появился Саут-Лодж. За двадцать с лишним лет они несколько постарели, но оставались такими же сильными и выносливыми. На них лежала вся работа по дому и саду, в том числе и тяжелая. Барти нравились эти люди, и она решила, что Миллзы будут оставаться в Саут-Лодже до конца своих дней.

Помнится, миссис Миллз даже расплакалась, узнав, что новая хозяйка оставляет их на прежнем месте и просит заниматься тем же, чем они занимались все эти годы.

– Это не только мой дом, но и ваш, – сказала им тогда Барти. – И я хочу, чтобы вы остались со мной. Знаю, что мистер Эллиотт принял бы такое же решение.

* * *

Дженна вбежала в холл первого этажа, взлетела по лестнице на второй, пронеслась по коридору и толкнула дверь в комнату с двухъярусными кроватями, убранство которой напоминало замок. В углу развевались американский и английский флаги.

– Вот моя комната. Видишь, сколько тут кроватей? Это чтобы принимать гостей и не быть одинокой. Идем на балкон. Там – океан. Слышишь, как шумит? А больше ничего не слышишь?.. Это ветер шелестит в траве на дюнах. Правда, здорово? Мы сейчас спустимся вниз. В темноте так потрясающе гулять по берегу.

– Нет, Дженна. Вы сейчас никуда не спуститесь, – твердо сказала Барти. – Уже довольно поздно.

– Но ведь там очень красиво. Пусть Кэти почувствует. Я не хочу, чтобы она… недополучила впечатлений.

– Нет, – возразила Барти. – Нет и трижды нет.

– Какая ты злая, мама… Ладно, завтра вечером сходим. Кэти, тебе здесь нравится? Ну пожалуйста, скажи, что тебе нравится.

Ужинали на кухне. За ужином, приготовленным миссис Миллз, Кэти молчала, перегруженная впечатлениями. Барти это радовало: покой до утра ей был обеспечен. А утром, когда Кэти придет в себя, Дженна потащит ее по «тропе сокровищ», и обе будут сполна наслаждаться тем, что может предложить Саутгемптон.

* * *

Воскресным вечером Чарли Паттерсон забирал из нью-йоркского дома Барти свою притихшую дочку.

– Боюсь, она немного устала, – словно извиняясь, сказала ему Барти. – Дженна не знает значения этого слова. Она торопилась провести Кэти через всю череду доступных развлечений. Девочки и гуляли, и катались на велосипедах. Как и обещала, я устроила для Кэти урок верховой езды.

– Пожалуйста, скажите, сколько я вам за это должен, – почти перебил ее Чарли Паттерсон.

– Да что вы, в самом деле?! Какие-то несколько долларов. Пустяки.

Темные глаза Чарли внимательно следили за ее реакцией. Барти вдруг стало неловко. Она не привыкла, чтобы ее благодарили. Бо́льшую часть жизни это делала она, вынужденная «быть благодарной».

– В таком случае с вас три доллара. Это за урок и за прокат шляпы.

– У них такой потрясающий дом, – включилась в разговор Кэти. Ее глаза сияли от восторга. – Громадный, а вокруг – терраса. И большая лужайка. Она прямо к пляжу спускается. А еще в субботу мы ездили в Саутгемптон на ланч. Там такое место есть – «Сип энд сода» называется. Мне очень понравилось. И вообще, папа, Саутгемптон – хороший город. Много больших домов. А магазинов сколько! Представляешь, там даже есть свой «Сакс на Пятой авеню». А потом мы с Дженной сели в лодочку и плавали по озеру. Вдвоем.

– Вообще-то, это пруд, – внесла ясность Барти. – Уиккапогский пруд. У Дженны действительно есть лодочка. Я их заставила надеть спасательные жилеты. И миссис Миллз дежурила на берегу, чтобы в случае чего их вытащить.

– Я же вам сказал, что ничуть не волновался за дочь. Она находилась в хороших руках.

Его глаза за стеклами очков улыбались. Барти вновь испытала странное ощущение. Что-то тянуло ее к этому человеку, где-то даже против ее воли. Глупо, конечно. Она уже давно не испытывала к мужчинам никаких чувств.

– А утром мы очень долго гуляли по берегу. И Барти тоже…

– Это я попросила Кэти называть меня по имени. Не люблю официальности.

– Не мешайте мне рассказывать! Так вот, мы долго-предолго гуляли по берегу. Мы подходили к самым волнам, а когда они накатывались – убегали. Дженна один раз не успела, и волна окатила ее с головой.

– Потом нужно было возвращаться. Мы поели, сели в машину и поехали сюда. И это было ужа-а-асно. – Последнее слово Кэти для пущего эффекта растянула.

– А можно Кэти снова поедет с нами? – спросила Дженна.

– Там видно будет, – хором ответили Барти и Чарли.

* * *

Для Элспет, Кейра и их однокурсников выпускные экзамены стали недавней, но уже историей.

– Подумать только, мы выпускники! – удивленно повторяла Элспет.

Оксфордские улицы и пабы были заполнены ликующими сверстниками, решившими отпраздновать окончание университета с не меньшим усердием, чем проявляли в годы учебы. К середине дня Кейр и Элспет были пьяны, а когда стемнело – очень пьяны.

– Идем, – сказал Кейр, беря ее за руку. – Отдохнем немного.

– Что – могут? О чем ты, женщина? Мы уже выпускники. Неужели ты думаешь, кому-то есть дело, где мы сегодня проводим время и чем занимаемся? Это сегодня, в такой неповторимый день? Даже у деканов бывают периоды благосклонности.

Чувствовала себя Элспет весьма странно. Она никогда много не пила. Нельзя сказать, чтобы она осуждала выпивку, просто ей это не нравилось. А еще ей не нравилось терять над собой контроль. В этом они с бабушкой тоже совпадали.

Она легла на кровать Кейра, смущенно улыбнулась ему и закрыла глаза. А комната продолжала вращаться: вначале медленно, затем все быстрее и быстрее. Элспет рассказала об этом Кейру, обнаружив, что ей трудно говорить.

– Опусти одну ногу на пол, – посоветовал Кейр, беря ее руку и поочередно целуя пальцы. – Помогает.

Но его способ не помог. За те полчаса, что он пытался целовать Элспет, ей все больше становилось не до поцелуев. Чувствуя, к чему все идет, она вскочила и кинулась в туалет, где ее стошнило.

– Бедная девочка! – с необычным для него сочувствием произнес Кейр.

– В общем-то, да. У Эми это частенько бывает. И у моих братьев тоже, когда они были помоложе. Но я всегда знала меру.

– Тебе есть чему поучиться у младшей сестры, – сказал Кейр, протягивая к ней руки. – Ложись, я тебя обниму.

* * *

Прошло часа два, прежде чем Элспет протрезвела и вернулась в свое обычное состояние.

– Теперь ты в полной готовности к новому раунду, – весело объявил Кейр. – Пошли. Сегодня все наши собираются в «Вики армз».

– Естественно, сможешь. Если не пойдешь, то испортишь мне весь праздник.

– Ты что, не шутишь? – с любопытством спросила Элспет.

Она знала о попойках, устраиваемых Кейром вместе с его однокурсниками.

Элспет ойкнула. Признание Кейра буквально ударило по ней. Элспет села, глядя на него.

– Не смотри на меня с таким удивлением. Должна была бы догадаться. Иначе зачем бы я стал все это терпеть?

– Что «все это»? – с вызовом спросила Элспет.

– Твои нераздвигаемые ноги. Выходные в кругу твоей семьи.

– Кейр! Но тебе же нравится моя семья. И они всегда очень хорошо к тебе относились.

– Да, только я там не расслаблялся ни на минуту. Постоянно ждал, кто из нас первый ляпнет что-нибудь неподходящее. Или я, спросив, где находится туалет. Или дружок твоей сестры понесет какую-нибудь ахинею про свой Итон и их освященные временем традиции. Или твой брат вдруг начнет говорить о том, какое прекрасное образование дает классическая школа.

– Какой же ты обидчивый, – сказала Элспет и снова легла. – Никто из наших не пытается тебя высмеять или унизить. Ты всем нравишься.

– Не отрицаю. Но ты согласна, что их это самих удивляет? Я даже слышу, как твоя мать говорит твоему отцу с оттенком удивления: «Какой он симпатичный».

– Ну что ты придумываешь? Ты ведь не слышал подобных разговоров.

– Своими ушами – нет. Однако могу поспорить с тобой на десять фунтов против шести пенсов, что такие разговоры велись.

– Очень разумные условия пари, – раздраженно бросила ему Элспет. – Думаю, мы не будем заниматься подслушиванием.

– Специально – нет. Но если вдруг услышим, придется тебе раскошелиться. Мне больше всего понравилась твоя бабуся. Она хоть говорит в открытую, в моем присутствии. Сам слышал: «Банни, родители мистера Брауна держат магазинчик. Правда, это удивительно?» Она хоть понимает, что ни ей, ни ее друзьям такое не под силу. Ей интересно, что я не из вашего мира.

Интересно, как бы Селия отреагировала на «бабусю» в устах этого парня? Элспет не спрашивала у Кейра, был ли тот разговор с Селией о его карьере единственным или имел продолжение. Тема была слишком щекотливой. Зато она знала: Кейр прочитал несколько рукописей и отправил бабушке свои суждения о них.

– Я тебе сказал, что терпел все это, поскольку люблю тебя. А что скажешь ты?

Он повторил слова о любви. Элспет была всерьез шокирована, изумлена и взбудоражена одновременно.

– Ты хочешь знать, что пришлось вытерпеть мне? – спросила Элспет, стремясь выиграть время и не смея верить своим ушам.

– Нет. Не строй из себя дурочку. Я хотел знать, какие чувства ты испытываешь ко мне. Я тебе признался. Я думал, ты будешь вне себя от радости.

– Так оно и есть, – наконец произнесла Элспет. – Я действительно вне себя от радости. Просто я… немного удивлена.

– Не понимаю чем? Неужели за несколько месяцев ты ничего не почувствовала? Где ж ваша женская интуиция, мисс Уорвик?

– Я чуть-чуть догадывалась. Но почему ты так долго ждал и признался только сегодня?

– Не хотел мешать твоей учебе, – ответил Кейр.

– Но теперь наша учеба закончилась. Признавайся, Элспет. Наши чувства – они взаимны?

– Знаешь, я, как и ты, тоже принимаю в расчет все обстоятельства. – Улыбаясь, Элспет потянулась к нему и стала гладить его волосы, более не сдерживая своих чувств. – Кейр, я тоже люблю тебя. Я полюбила тебя… пожалуй, с тех самых пор, как мы с тобой познакомились. Я очень, очень люблю тебя. Даже сама не верю, как сильно я люблю тебя.

– Тогда у нас все замечательно, – сказал обрадованный Кейр. – Но что же ты тогда тянула и не признавалась?

– Как я могла? Первым признается мужчина, так ведь? Только очень торопливые девушки берут инициативу на себя.

– Ты так думаешь? Мне часто хотелось видеть в тебе чуть больше торопливости. Ты и сама знаешь.

Элспет поцеловала Кейра. Ее снова, невзирая на слабость в теле, захлестнула знакомая волна сексуального желания. Желание проникло во все уголки ее тела и в сознание. Кейр почувствовал это и улыбнулся, глядя ей в глаза.

Они целовались. Кейр вначале ласкал Элспет там, где она разрешала: грудь и ноги – до определенного места, а затем перешел к запретным зонам: животу и бедрам. Элспет не противилась. Все это было так неожиданно. Она боялась спугнуть свое счастье. И вдруг пальцы Кейра оказались внутри ее трусиков, ища заветное место.

– Боже, – прошептала Элспет, чувствуя, как желание вырывается наружу и выходит из-под ее контроля. – Кейр, не надо! Пожалуйста, не надо!

– Ну что ты, женщина? – Кейр стал целовать ее в губы, шею, грудь. – Что ты волнуешься? Тебе уже двадцать один год. Ты окончила университет. Я люблю тебя. Ты любишь меня. Ты ведь не глупая девчонка-подросток. Ради чего тебе дальше хранить свою невинность? Ради чего, Элспет?

И в самом деле, ради чего? Она ведь сама этого хотела, невероятно хотела. Кейр сказал правду. Она женщина, которой пора занять свое место в мире. Она взрослый человек. Успешная, образованная выпускница Оксфорда. Так чего же она дергается, как школьница, которую уламывает неопытный одноклассник? Рядом с ней любимый человек, которого она хочет и который хочет ее. Человек, несколько раз признавшийся ей в любви.

– Не знаю, – покорно сказала она. – На самом деле не знаю. Пожалуйста, Кейр, будь осторожен. Слышишь? Будь очень, очень осторожен.

* * *

Он был осторожен, и Элспет почти не почувствовала боли. Он проявил осторожность и в другом. Отвернувшись, Кейр надел ту самую вещицу, что гарантировала Элспет безопасность. Элспет тоже отвернулась и закрыла глаза. Ей не хотелось этого видеть. Даже сейчас она никак не могла преодолеть смущение. Кейр не торопился. Он долго и последовательно подводил Элспет к той точке возбуждения, когда она уже не могла и не желала ждать. Входил он в нее очень медленно и осторожно.

– Скажи, когда остановиться, и я сразу остановлюсь, – без конца повторял Кейр.

И это не было пустым обещанием. Когда же он целиком вошел в нее, Элспет испытала ни с чем не сравнимое ощущение. Сейчас все сосредоточилось в ее лоне. Там, где он мягко и осторожно толкал свой член, уговаривая Элспет двигаться вместе с ним. Вскоре она почувствовала, что двигается непонятно куда, но вперед, ко все большему наслаждению. И вдруг ее захлестнуло ликованием, радостью и гордостью за свою смелость. Радуясь тому, что отныне ей доступны такие ощущения, Элспет заглянула в глаза Кейра.

Их путешествие в заповедную страну близости продолжалось.

Элспет понимала: Кейр очень искусен в сексе. И его нежность, и терпеливость, и то, как он довел ее до первого оргазма.

– Не многим это удается, – улыбаясь, признался Кейр, когда они, вспотевшие, лежали, дыша тяжело и удовлетворенно. – Особенно в первый раз.

Естественно, Элспет интересовало, где он успел получить такой опыт. Но действительно ли она хотела знать об этом? Подумав, она решила, что нет.

– Да. Но я знал, что у тебя природный дар и у тебя получится, – не без самодовольства ответил Кейр.

– Знал. Но твоя бабуся была понапористее, – добавил он. – В свои годы.

– Кейр! Что ты говоришь? Откуда ты можешь знать?

– Оттуда же, откуда я узнал о тебе. Мужская интуиция. А теперь поцелуй меня и давай немного поспим. Потом ты проснешься голодной, и тебя надо будет покормить. Как насчет ужина в «Трауте» со своим любимым?

«У меня уже есть любимый, – подумала Элспет. – Я теперь совсем взрослая женщина». Она сонно улыбнулась Кейру, а затем провалилась в сон.

* * *

– Мама? Я подумала, что нужно сообщить тебе как можно скорее. Элспет получила диплом первой степени. Она бы позвонила сама, но сейчас она со своим другом в Девоне, и мне было как-то неудобно просить ее сделать еще один междугородний звонок.

– Дорогая, как это замечательно! Я очень ею горжусь. Думаю, как и вы с Боем. Передай ей мою искреннюю любовь. Скажи, что я обязательно напишу ей. Я сразу вспоминаю день, когда Барти получала свой диплом. Тоже первой степени.

«Конечно вспоминаешь, – сердито подумала Венеция. – Что же тебе еще вспоминать?» Одновременно это было напоминанием, что никто из родных детей Селии не получил оксфордских дипломов. Джайлз так и не окончил Оксфорд. Кит, разумеется, тоже. Только эта чертова Барти.

Потом Венеция все-таки притушила давние обиды и напомнила себе, что они очень многим обязаны Барти. Венецию не переставал удивлять и раздражать странный поворот судьбы. Барти, которая когда-то целиком зависела от их семьи, выросла и очень изящно и тактично повернула ход событий в свою пользу.

– Дорогая, а я на следующей неделе приеду в Лондон. Здесь такая скука. Хочу посетить Уимблдонский турнир. Банни тоже поедет, но в Хенли, на регату.

– Нет, уволь меня. Я сыта по горло его друзьями. Только и умеют, что напиваться и вспоминать былые дни. Банни будет участвовать в заезде ветеранов. Не самое приятное зрелище.

– Невероятная жара и невероятная тоска. Путешествие было сплошным разочарованием.

– В полной мере. Я говорила Банни, что не хочу плыть, но он настоял. Естественно, я оказалась права. А что за жуткое общество собралось на этом корабле! Я сразу вспомнила… Кстати, как там молодой человек Элспет?

– Что именно? Он тоже получил диплом первой степени.

– Замечательно. Рада за него… при всех его недостатках. Вот что Оксфорд делает с людьми. Но… лавочники. Кто бы раньше мог подумать, что такое возможно? Да, времена сильно изменились. Наверное, мне стоит написать. Уверена, он будет в восторге. Каковы его дальнейшие планы?

– Если ты на следующей неделе будешь в Лондоне, то да. Он погостит у нас несколько дней. Потом они собираются в Шотландию. Ходят побродить по горным шотландским лугам. Их там набирается целая группа. Друзья Элспет.

– И ты даже не знаешь, кто именно? Венеция, я надеюсь, ты все-таки ее порасспросишь. Она еще не в том возрасте, чтобы полностью выйти из-под родительского контроля.

– Я уверена в Элспет. Я полностью доверяю ей.

– Очень неразумно с твоей стороны, – проворчала Селия.

* * *

Верная своему слову, Селия приехала в Лондон. Несколько дней она ходила по магазинам и навещала друзей, после чего уселась у окна в своем доме на Чейни-уок и стала раздумывать, чем же заняться дальше. Она ненавидела свою свободу, и эта ненависть только возрастала. Дни «благословенного безделья», когда времени в избытке и она может ходить по магазинам, встречаться за ланчем с друзьями и делать еще много того, что, как ей казалось, будет доставлять ей удовольствие. Даже верховая езда частично утратила былую привлекательность. Раньше, чтобы выбраться в Эшингем, Селия выкраивала время из своего плотного рабочего графика, и поездка туда имела вкус запретного плода. Весной она побывала в Эшингеме, навещая старшего брата. Там она ездила верхом с утра до вечера, однако вернулась в Лондон раньше намеченного срока, сославшись на усталость. То самое состояние, которое прежде она терпеть не могла в других.

Первое путешествие с лордом Арденом было прекрасным и удивительным, второе – довольно приятным, а третье – откровенно скучным. У Селии не возникало желания сеть на поезд, подняться на борт корабля или самолета просто так, не имея четкой цели. Она не понимала, как можно тратить недели на пресные развлечения. Ей всегда нравились деловые поездки, где осмотр достопримечательностей был лишь вкраплен в насыщенный рабочий день. Каждое место было интересно прежде всего с профессиональной точки зрения – людьми или событиями. Такие поездки были динамичными и имели смысл. Но ехать куда-то, чтобы с утра до вечера глазеть на местные красоты, – это угнетало ее. Селия с ужасом думала, что такое может продолжаться год за годом.

Она приехала в Лондон на несколько дней, найдя удачный предлог: нежелание оставаться одной, пока лорд Арден в Хенли наслаждается обществом старых друзей. Она заранее предупредила прислугу на Чейни-уок, потребовав, чтобы к ее приезду все блестело и сверкало. Селию не особо заботило, поверят ли окружающие в названную им причину ее приезда в Лондон. Она всегда неохотно признавала свои ошибки. Что же касалось величайшей ошибки ее жизни – Селия с удивительной беспечностью относилась к чужому мнению. Ей и в голову не приходило, что суть этой ошибки может быть известна другим. А ошибка эта имела как профессиональный, так и личный аспект.

Селия скучала по Киту и, конечно же, по Себастьяну, причем гораздо сильнее, чем думала. Они с Себастьяном никогда не расставались так надолго. Несколько недель – самый большой срок, когда они не виделись и не говорили. Они всегда были достаточно близки. Она и подумать не могла, что тоска по Себастьяну станет гнетущей. Иногда эта тоска принимала форму физической боли, но чаще сопровождалась ощущением ужасающей пустоты. И тоска по «Литтонс» тоже оказалась значительно сильнее, чем она думала. Издательский год с его приливами и отливами, подготовка каталогов, весенние и осенние списки публикаций, долгие споры о том, кому поручить обложку той или иной книги, паника, когда автор затягивал сроки сдачи рукописи. Все это настолько укоренилось в душе Селии, что она не представляла летнее утро без мыслей о новых рукописях, а осенний туманный день – без суеты насчет обложки какого-нибудь рождественского каталога. Единственным занятием, которое она оставила за собой, было чтение рукописей, представляемых издательству на добровольной основе. Селия настояла, чтобы ей присылали эти рукописи, утверждая, что пока не в силах от этого отказаться. Несколько таких рукописей она отдала на рецензию Кейру Брауну. Рецензии ей понравились. Однако чтение рукописей едва ли могло заполнить бездну имевшегося теперь у нее свободного времени.

Словом, на второй год своей новой жизни Селия окончательно убедилась: если так будет продолжаться и дальше, она просто умрет со скуки. Странная, противоречивая мысль, но кого это удивит. Старость подкрадывалась к ней все ближе, угрожая стать второй ее тенью.

За кофе Селия пролистывала пришедший утром номер «Паблишерз газетт». Кофе был скверным, заставляя ее морщиться. Все, что готовила миссис Хардвик, совершенно не имело вкуса. Если она задержится в своем лондонском доме, миссис Хардвик придется уволить и найти другую экономку, умеющую готовить. Глупо, конечно, ожидать, чтобы один человек умел хорошо делать два разных дела. И зачем только она согласилась взять эту копушу?

Но вскоре Селия напрочь забыла про скверный кофе.

Отставив чашку, Селия прочла увиденную статью и тут же принялась читать по второму разу.

«УЭСЛИ» ПОДПИСЫВАЕТ КОНТРАКТ С «БЛИСТАТЕЛЬНЫМ» НОВЫМ РОМАНИСТОМ

Дэвид Джонсон, автор романа «Замок и ключ», получивший в этом году премию Сомерсета Моэма, подписал контракт с издательством «Уэсли», которое продолжает активно расширять сферу своих интересов. Майкл Джозеф, редко расточающий похвалы, в прошлом году назвал роман Джонсона «блистательным». До сих пор Джонсон избегал долгосрочных контрактов. Его «Замок и ключ» вышел в издательстве «Макмиллан». Несколько издательств выражали готовность опубликовать его вторую книгу (ее название мы пока не знаем), но писатель не пошел на сотрудничество ни с одним из них. И вот, как нам стало известно со слов его литературного агента Кертиса Брауна, Джонсон заключил с «Уэсли» контракт сразу на три книги.

«Они лидируют в издании литературы всех жанров, – сказал недавно Джонсон корреспонденту „Газетт“. – Я убеждаюсь, что редакторы там обладают превосходным творческим воображением, издательский механизм работает четко и слаженно, а коммерческая сторона поражает своей энергией. Я очень счастлив своим новым контрактом».

Джонсон – всего лишь один из плеяды молодых писателей, перешедших в «Уэсли». Первым там появился молодой Кит Литтон, покинувший издательство своих родителей. Затем – со своими сагами Кэролайн Баркер, простившаяся с «Макмилланом». Энн Йорк – многообещающая молодая писательница, работающая в жанре детектива, – перешла в «Уэсли» от Майкла Джозефа. Кто следующий?

– Кто следующий? – вслух произнесла Селия, набирая номер «Литтонс».

– Джей? Ты видел сегодняшний номер «Газетт»? А стоило бы почитать. Обязательно раздобудь и прочитай статью на одиннадцатой странице. Помнишь, прошлой осенью я настоятельно советовала вам заключить контракт с этим парнем?.. Нет, уже поздно. Его пригрели в «Уэсли». Не где-нибудь, а там. И Энн Йорк тоже. Я же говорила вам, что ее можно переманить от Джозефа. Неужели вы ничего не предпринимаете и ждете, когда я явлюсь и сделаю это сама?.. Джей, это не аргумент. Вы руководите издательством или переплетной мастерской? Предупреждаю: еще немного – и вы потеряете Нэнси Артур. Я слышала, она была очень недовольна оформлением ее последней книги и, естественно, уровнем продаж. То же самое могу сказать про Клементайн Хартли. Я слышала, они с Китом на этой неделе встречались за ланчем. Ты знал об этом? Да, мне известно, что они друзья, но очень сомневаюсь, что они говорили только о погоде и путешествии, в которое скоро должна отправиться Клементайн. Вот что, Джей, я очень серьезно подумаю насчет того, чтобы завтра устроить общее собрание… Что? Представь себе, я это помню, но смею также напомнить и тебе, что по-прежнему вхожу в совет директоров и по-прежнему остаюсь акционером «Литтонс». Мне вовсе не улыбается видеть, как стоимость акций упадет до жалких пенсов. Просто не могу поверить, что вы позволили обоим этим автором проскользнуть у вас между пальцев. Да, не одному, а сразу двоим. Джей, вы вообще что-то делаете? О будущем думаете?.. Что, я не поняла? Боюсь, мне придется вмешаться, и очень серьезно. Я предлагаю тебе самому назначить на завтра общее собрание. На утро. Я приеду, поскольку имею на то полное право… Да, обязательно это сделай… Нет, я ничем не буду занимать завтрашнее утро. И два последующих – тоже… Благодарю. – Селия повесила трубку и улыбнулась.

Она вдруг почувствовала себя помолодевшей лет на двадцать.

Глава 8

Иззи положила трубку и сделала вид, что ничуть не огорчена. Разве у нее есть повод для огорчений? Подумаешь, молодой симпатичный писатель, с которым она познакомилась неделю назад на издательской вечеринке, отменил их ужин, назвав весьма сомнительную причину отмены. Ну и что такого?

А такое случалось сплошь и рядом. Жизнь медленно и упрямо заставляла Иззи признать печальный факт: мужчины не находят ее привлекательной. Элспет и Эми Уорвик всегда окружали десятки поклонников. У Эми было уже два серьезных романа. Элспет по уши влюбилась в своего шотландца и других мужчин практически не замечала. Пока он ездил к родителям в Глазго, Элспет вела себя как замужняя женщина. «Наверное, скоро объявят о помолвке», – мрачно подумала Иззи. Большинство ее подруг имели постоянных партнеров и вели более насыщенную и интересную светскую жизнь, чем она.

Скорее всего, она просто не обладала сексапильностью. Иззи не владела искусством обольщения, а когда пыталась флиртовать, то не испытывала ничего, кроме разочарования и стыда. Ее чары не действовали на мужчин, равно как и ее попытки носить сексапильную одежду. Ее называли «хорошенькой», «милой», «очаровательной», но слова оставались словами. К ней относились очень приветливо и доброжелательно… и не более того. «Тебя все любят», – часто говорили ей Себастьян и Кит. В какой-то момент Иззи почувствовала: если она еще раз услышит эту фразу, то накричит на них. Она не хотела, чтобы ее любили все. Достаточно одного, который страстно любил бы ее, который желал бы ее и пытался уложить в постель, который посылал бы цветы, дарил украшения и водил в ночные клубы. Вот это была бы настоящая жизнь. А так… В свои двадцать пять Иззи по-прежнему оставалась девственницей и большинство вечеров проводила дома, с отцом.

Интересно, была ли ее мать сексапильной? Скорее всего, нет. Став взрослой, Иззи с большей ясностью поняла, почему Барти или те же близняшки говорили, что она во всем похожа на свою мать. А вот ее отец в молодости был очень сексуален. Обаятельный, романтичный. Он вполне мог бы стать звездой кино. Однажды Селия, выпив больше, чем следовало, разоткровенничалась и сказала, что в молодости отец Иззи был похож на Рудольфа Валентино всем, кроме цвета волос (тот не был блондином). Иззи постаралась тогда перевести разговор на другую тему. Откровения Селии смутили и почему-то расстроили ее. Однако Иззи все-таки разыскала старые открытки с портретами Валентино и поняла смысл, который Селия вкладывала в свои слова. У знаменитого киноактера была весьма бурная молодость, он очень рано женился, а потом… Не суть важно. Иззи не пошла в отца ни внешностью, ни характером.

Что же ей делать? Иззи не раз вздыхала, задаваясь этим вопросом. Она слишком серьезна, чтобы интересовать сверстников. Ей самой нравились мужчины постарше. И в этом она тоже напоминала свою мать. Когда они поженились, отец был на двадцать лет старше Пандоры. Мужчинам старшего возраста Иззи тоже нравилась, однако большинство из тех, кого она знала или с кем знакомилась, были женаты. А Иззи обладала твердыми моральными принципами и ни за что не позволила бы себе роман с женатым мужчиной. Уж она-то хорошо знала – пусть и не по собственному опыту, – каким ужасающим несчастьем оборачиваются такие отношения.

Иззи вздохнула, глядя на довольно унылый сад за окном. Ничего не поделаешь: октябрь. Субботний вечер ей придется просидеть дома, объявив отцу, что она никуда не пойдет. Отец начнет неуклюже ободрять и утешать ее. Предложит позвать Кита. Они позовут и, как не раз бывало, будут ужинать втроем. Иззи вдруг подумала, что ей впору вешать на шею табличку с надписью: «Безнадежная старая дева».

Зазвонил телефон. Иззи подбежала к аппарату. Вдруг это снова звонит тот писатель? Может, он сказал правду и его отцу действительно было плохо, а теперь вдруг стало лучше?

– Иззи? Привет. Это Генри. Чем думаешь заняться сегодня вечером?

– Не знаю, – осторожно ответила Иззи. – Собиралась на ужин с одним занудой… А почему ты спрашиваешь?

– У меня тут ребята собираются. На квартире. Хочешь приехать?

Если бы в данный момент Иззи не чувствовала себя отвергнутой и никому не нужной, здравый смысл, конечно же, посоветовал бы ей отказаться от приглашения. Но в том состоянии, в каком она пребывала, приглашение ее даже обрадовало. Хотя бы Генри она нравится. И всегда нравилась. Помолвку с Клариссой Карр-Джонсон он объяснял тем, что Иззи ему отказала. Конечно, это были не более чем слова, однако…

– Иззи, чего тут думать? Приезжай. Можешь и своего зануду прихватить.

– Нет. Он уж слишком зануден. Тебе он жутко не понравится. Я тебе потом перезвоню. Надо отменить этот ужин. Даже не ужин, а так, приглашение на коктейль. У тебя там как, чисто мужская компания?

– Девочки тоже будут. Думаю, Нони прискачет. Ру отправился на загородную вечеринку… Словом, решай сама. Можешь и не звонить. Просто приезжай, если получится.

* * *

К Генри она приехала в восемь вечера, с бутылкой испанского вина «Риоха» под мышкой. Иззи еще не очень привыкла отправляться в гости с вином. Взглянув на подарок, Генри скорчил гримасу:

– Фи, Иззи! Грубовато. Придется прочитать тебе краткий курс по винам. Но все равно спасибо. Я это выставлю позже, когда гости успеют прилично набраться.

– Благодарю, Генри, – кисло улыбнулась Иззи. – Ты неизменно любезен.

– Ладно, не сердись. Я не хотел тебя обидеть. Проходи. Со многими ты уже знакома. Бобби Казенса, надеюсь, помнишь. Он работает вместе со мной. А это Фредди Уиттакер. Мы с ним учились в школе. Фредди, познакомься. Это Иззи Брук, наша почетная кузина. Вы с ней в одной сфере бизнеса. Она пишет потрясающую рекламу для книг. Фредди работает… Фредди, все время забываю название твоей компании.

– «Дж. Уолтер Томпсон», – ответил Фредди. – Веду бухгалтерию. Восхищаюсь творческими людьми вроде вас. А я вот умею лишь цифры писать. – Он громко захохотал. Иззи тоже попыталась рассмеяться. – Почетная кузина, да? – повторил он, глядя на нее. – Как это понимать?

– Ничего особенно. Я дочь близкого друга семьи, – быстро ответила она.

Нужны ли ее собеседникам подробности? Этот вопрос Иззи часто задавала себе. Может, кому-то и любопытно, насколько близким другом семьи является ее отец или насколько сама она близка к семье. Чаще всего подробности ее собеседникам были не нужны и вызывали только скуку. Вот и сейчас Фредди отчаянно хотелось к девице, с которой он до этого болтал. Иззи не стала его мучить, прошла к столу с напитками и налила себе рюмку вина.

– Иззи, привет! Как здорово, что ты здесь! Выглядишь потрясающе.

В голосе Эми было больше энтузиазма, чем искренности. Сама она действительно выглядела потрясающе: черная блузка с глубоким вырезом и очень пышная юбка. Ее волосы были завиты в локоны. Мода на эту прическу появилась после нового фильма с участием Элизабет Тейлор. Глаза Эми были густо подведены. На губах блестела ярко-красная помада. Рядом с ней – внешне такой взрослой и опытной – Иззи почувствовала себя девчонкой-подростком. Косметикой Иззи почти не пользовалась. В гости к Генри она приехала в простом облегающем красном платье. В примерочной универмага «Вуллэндс» оно выглядело таким красивым и оригинальным, а здесь неожиданно показалось Иззи слишком домашним: длинным и даже мешковатым. Эми, как и большинство остальных девушек, могла похвастаться женскими формами. Иззи вдруг ощутила себя вешалкой, настоящей старой девой.

– Отлично. Только гоняют нас там. Пожалуй, я самая безнадежная машинистка. Десять пальцев, и все неуклюжие.

Эми вздохнула. Она училась в колледже Куинс, готовившем секретарш. Школу она оканчивала в Париже, а потом целый год развлекалась и искала себя. В университет она не пошла, признаваясь, что невероятно ленива и хочет просто весело проводить время. Ее появление в лондонском свете было просто триумфальным, и бабушка пообещала устроить домашний бал в ее честь. Обещание, по словам Эми, находилось в замороженном состоянии до ее помолвки. Барти как-то рассказала Иззи, что Эми во всем идет по стопам своей матери и это довольно печально.

– Глупенькая хохотушка, очень привлекательная и решительно не желающая заниматься ничем, кроме охоты за мужем.

«Как будто это так просто», – подумала Иззи. Может, для Эми и просто. А она? На пять лет старше Эми, но у нее даже приятеля нет.

– Ничего, ты научишься печатать, – сказала Иззи, улыбаясь Эми.

– Надеюсь. Я хочу работать в банке или в каком-нибудь солидном месте, где много симпатичных мужчин.

– А Нони тоже здесь? – спросила Иззи, с надеждой оглядывая гостиную.

– Нет. Сидит и утешает свою мамочку. Говорит, пытается скрасить ей жизнь. Адель жутко скучает по Лукасу. Я бы по этому зверенышу не скучала. У нее – это я про Адель – постоянные скандалы из-за него. Когда Лукасу нужно было возвращаться в свою школу, там вообще были сплошные истерики. Джорди грозился задать ему как следует. По-моему, Джорди давно это нужно было сделать… Постой, никак Порки Каванаг появился? Иззи, прости, дорогая, он обещал мне после Рождества устроить приглашение в Сандрингем. Хочешь, познакомлю тебя с ним? Думаю, ты ему понравишься.

Как и явствовало из его прозвища[6], Порки Каванаг был толстым краснолицым парнем. Иззи покачала головой:

– Где-то тут. Иззи, а выходи-ка ты замуж за Генри. Ты для него отличная партия. Он до сих пор тебя любит. И постоянно об этом говорит. Вся семья была бы рада.

– Давай не будем трогать эту тему, – попросила Иззи.

– Иззи, как я рада, что ты здесь! Между нами говоря, я не в восторге от друзей Генри. Как поживаешь?

– Тоже нормально. Мы сейчас редко видимся. Он живет в Глазго, пытается найти работу. Сюда приезжает на собеседования и сразу же возвращается назад. Не везет парню, – со вздохом добавила Элспет.

– Мне тоже. Это не идет на пользу нашим отношениям. Ну почему к нему так несправедливы? Он ведь очень умный. Ничего. Со временем все наладится. Уверена.

– Иззи, это просто чудо. Кейр даже немного дуется на меня. Я получила то, о чем он до сих пор мечтает. Конечно, ничего серьезного мне пока не поручают. Читаю рукописи, делаю с них машинописные копии, рассылаю уведомления об отказах. Их просто куча. Выполняю разные поручения. Но все равно мне так нравится там работать.

– Ты хочешь сказать – когда наша бабуля вернулась? Что бы мы без нее делали? Представляешь, Иззи, они все делают вид, что она просто заглядывает к ним «от скуки». А она проводит в издательстве все больше времени. Фактически бывает там каждый день. Созывает собрания, рассылает им памятные записки. Наших это сводит с ума. Они-то думали, что избавились от нее.

– С их стороны глупо было так думать, – сказала Иззи.

– Согласна. Сейчас там жарко. Конечно, они понимают: надо срочно искать новых многообещающих писателей. Некоторых они прошляпили. А где возьмешь тех, кто жаждал бы публиковаться в «Литтонс»? Писатели на деревьях не растут.

– Не много. Мы с ним такие темы почти не обсуждаем. Редактором отца остается Джей. А Джей, как и вся их команда, с возрастом начинает важничать, тормозить любые перемены. Думаю, ты и сама знаешь.

Чувствовалось, последние слова Иззи смутили Элспет. Пауза затягивалась.

– Мне пора, – наконец сказала Элспет. – Обещала маме, что поужинаю с ней. Отец в отъезде. Иззи, дорогая, не пропадай. Надеюсь, скоро увидимся. Можем сходить куда-нибудь на ланч. Подойди к Генри, поговори с ним. А то ему сегодня грустно. Эх, вышла бы ты за него, мы бы все были рады.

– Теперь и ты меня сватаешь, – засмеялась Иззи. – Ты же знаешь, что он помолвлен с Клариссой.

– Знаю. Но она сущая головная боль. Вот где ее носит? Обещала приехать первой.

* * *

Спустя час Иззи танцевала с Генри. На проигрывателе крутилась «Тайная любовь». Генри прижимал ее крепче, чем ей хотелось бы. Но Иззи прощала ему это, учитывая его состояние. Генри был предельно рассеян, говорил мало и постоянно поглядывал на дверь. Кларисса не приехала и не позвонила. Даже Эми удивилась такому поведению его невесты и не преминула ляпнуть это вслух.

– Слишком много она из себя строит, – сказала она Иззи перед тем, как та пошла танцевать… – И мозгов ей не хватает. Ничего удивительного. Очень надеюсь, что Генри все-таки на ней не женится, а то начнется у него адская жизнь.

– Я так рад, что ты приехала, – признался Генри, когда песня закончилась. – Тебе здесь нравится?

– Очень, – ответила Иззи, не желая еще больше расстраивать его.

На самом деле, кроме Генри и его сестер, никто не обращал на Иззи внимания, и бо́льшую часть вечера она простояла в одиночестве возле проигрывателя, меняя пластинки. И все-таки это было лучше, чем унылый вечер дома в Примроуз-Хилл.

Прошло полчаса, а Генри так и не вернулся. Эми пошла узнать, почему он застрял. Вернулась она крайне расстроенной.

– Иззи, он сам не свой. Чуть не плачет. Уж не знаю, о чем они там говорили. Может, он тебе что-то расскажет? Он у себя в спальне. Ты не против… Я хотела сказать…

– Думаю, сейчас его лучше не беспокоить, – быстро ответила Иззи.

– А я уверена, ему нельзя оставаться одному. Иззи, будь другом, сходи к нему.

Иззи сомневалась, хочется ли ей становиться той самой жилеткой, в которую мог бы поплакаться Генри. Но спорить она не стала, вышла в коридор и постучала в дверь спальни Генри.

– Кто там? – тяжелым, напряженным голосом спросил Генри.

Выглядел Генри просто скверно. Иззи заметила, как он торопливо запихнул в карман скомканный платок. Глаза его подозрительно блестели. В одной руке Генри держал бутылку вина, в другой – рюмку.

– Ты не против посидеть немного здесь? – спросил он, пытаясь изобразить улыбку. – Что-то мне не хочется возвращаться к ребятам.

– Конечно посижу. Генри, расскажи, что случилось?

– В общем, я должен был это предвидеть. Но все равно шок. Кларисса… Она… Она сказала, что сомневается… надо ли нам жениться.

– Ага. Так и сказала. Она, понимаешь ли, сомневается, достаточно ли мы совместимы. Ей надо время, чтобы подумать. Дерьмово все это. – Голос Генри дрогнул. – Прости, Иззи, – растерянно улыбнулся он.

– Генри, я тебе очень сочувствую. Конечно, это ужасно. И еще по телефону. Могла бы приехать сама.

– Знаешь, как она объяснила? Сказала, что собиралась приехать, но она не виновата, что я пригласил к себе целую толпу.

– Понимаешь… – Иззи силилась подобрать нужные слова, которые утешили бы Генри. – Возможно, она просто осторожничает. Разве желание убедиться наверняка – это плохо?

– Нет, конечно. Если это действительно желание убедиться. Скорее всего, причина не в этом. Наверное, она нашла себе другого парня. А все слова – просто красивые отговорки. Так обычно и происходит.

– Не знаю, – тихо сказала Иззи, беря его за руку.

– Думаю, – вздохнул Генри, – лучше узнать это сейчас, чем после того, как мы с ней поженились бы. Иззи, а ты как думаешь, что у меня не так? Уже в третий раз. Может, у меня от тела неприятно пахнет, а я даже не чувствую? Пожалуйста, скажи мне честно.

– Генри, еще ничего не произошло. Нет у тебя никакого дурного запаха. Ни от тела, ни изо рта, – улыбнулась Иззи. – Говорю тебе чистую правду. Ты не дурак и не зануда.

– Хорошо. Допустим. Тогда почему ни одна из этих девчонок не вышла за меня? Начинали они просто здорово. Столько прыти, глаза горят и все такое. И вдруг – щелк, и конец. Ну должна же здесь быть какая-то причина.

Генри шумно высморкался и налил себе еще вина.

– Я действительно не знаю, – беспомощно пожала плечами Иззи. – Людям свойственно менять точки зрения. Начинают встречаться, лучше узнаю́т друг друга и решают, что дальше продолжать не стоит. Эми расстроила две помолвки. Похоже, это свойственно женской натуре.

– Не всякой. Ты же не такая, – угрюмо произнес Генри.

Это прозвучало с оттенком такой безнадежности, что Генри удивился.

– Глотни вина. Второй рюмки нет. Придется из моей.

Иззи послушно глотнула вина. Вкус ей понравился: мягкий и какой-то утешающий. Она не была большой любительницей вина. Но сейчас, сделав первый глоток, Иззи сделала второй.

– Генри, я тебе очень сочувствую. Уверена: придет время и ты найдешь себе достойную девушку. Она где-то рядом и тоже, наверное, ищет себе достойного парня.

– Надеюсь. Мне только и остается надеяться. Все-таки это удар ниже пояса. Когда мы с ней последний раз виделись, Кларисса говорила о том, где мы будем жить.

– Ты же знаешь: я без ума от нее, – вдруг признался Генри. – Я не преувеличиваю. Потрясающая девчонка. С ней так весело.

– Моим родителям она нравится. Да и у меня прекрасные отношения с ее родителями. Представляешь, Иззи, мы уже обсуждали дату свадьбы. Это не было коротким романом.

– Дурацкий спектакль намечается, где я в роли круглого дурака… Давай еще выпьем. Все будут меня жалеть: «Ах, бедный старина Генри. Не смог удержать девчонку. Что же с ним такое?»

Иззи сделала еще несколько глотков. Вино помогало ей поддерживать этот трудный разговор. Бутылка почти опустела. Генри удивленно повертел ее в руках:

– Сейчас схожу за другой. Я мигом. Только никуда не уходи. Хорошо?

Генри вернулся с новой бутылкой и парой чистых рюмок. Налил одну почти до краев и подал Иззи:

– Ты говорил, что люди могут подумать, все ли у тебя в порядке.

– Сейчас на твоем месте я бы не стала забивать голову этими мыслями. Вспомни, сколько романов у тебя было. По-моему, десятки.

– И все они быстро заканчивались. В этом-то и проблема. А у тебя, Иззи? – вдруг спросил Генри, пристально глядя на нее.

– У тебя ведь до сих пор нет постоянного парня. Или, может, есть? Может, ты прячешь его от нас?

– Нет у меня никого, – сказала она. – К сожалению.

Иззи вовсе не хотела говорить с Генри на эту тему. Подобные разговоры унижали, а в данной ситуации были еще и опасны.

– Ничего, – отмахнулась она. – Ничего особенного.

– Иззи, не юли. Я же чувствую, это не просто слова. И вид у тебя расстроенный. В чем дело?

– А почему? Я же раскрыл перед тобой душу. Не робей, расскажи мне. Расскажи своему старшему брату.

– Не говори глупости. И потом, ты мне не брат.

Отчасти на нее подействовало выпитое вино. Отчасти – сам этот безрадостный во многих отношениях вечер. Как Иззи ни противилась, ее мысли упрямо возвращались к тем, другим отношениям, совсем не братским, куда более опасным и угрожающим, чем отношения с Генри. Она заплакала.

Генри испугался. Он обнял Иззи за плечи и подал ей свой платок:

– Ну будет тебе, Иззи. Не плачь. Лучше расскажи мне, в чем дело.

Иззи вдруг поддалась искушению поговорить об этом. Поговорить с Генри, которого она хотя бы знала, который считал ее привлекательной, отчего сама исповедь казалась ей менее унизительной.

– Похоже, я совсем не пользуюсь успехом у мужчин. Я им просто не нравлюсь. Ты вот нравишься девушкам. Они флиртуют с тобой, хотят выйти за тебя замуж. Пусть они потом отказываются от этой мысли. Главное – ты вызываешь у них интерес. А со мной никто даже не знакомится. Я не знаю, что не так у тебя. Но вот у меня определенно что-то не так.

– С тобой все в порядке. Ты невероятно привлекательная, ты просто красавица. Ты ведь знаешь: я с самого начала безответно тебя любил.

– Генри, не надо. Не терзай меня своей добротой.

– Я говорю тебе это не ради утешения. Ты была и остаешься просто потрясающей. Вряд ли ты забыла наш маленький роман. Кто его прекратил, ты или я?

– Я, – вопреки себе сказала Иззи, улыбаясь неохотно и смущенно.

– Вот видишь. Ты это начала, и из-за тебя я двинулся по нисходящей. Так что можешь больше не рассказывать мне своих слезливых историй.

– Извини, – робко пробормотала Иззи. – Извини, Генри.

– Иди ко мне, – вдруг предложил он, отставляя рюмку. – Обними меня. Мы с тобой сегодня в одинаково печальном состоянии.

– Глупая ты девчонка, – сказал Генри, нежно целуя ее в щеку. – Глупая-преглупая девчонка. Милая, глупая Иззи.

И вдруг что-то изменилось. Впоследствии, вспоминая этот вечер, Иззи так и не могла понять, как все это произошло. Она ответила таким же нежным поцелуем, но поцеловала Генри в губы. И тогда его губы стали тверже, настойчивее. Они сделались ищущими. Иззи это не испугало. Наоборот, перемена была желанной, успокаивала и ободряла ее. Поцелуи Иззи тоже обрели смелость. Генри обнял ее крепче и повернул лицом к себе. Он стал гладить ей волосы, одновременно сняв заколку. Теперь волосы покрывали ей плечи.

– Прекрасная Иззи, – прошептал он. – Прекрасная, прекрасная Иззи.

Ее захлестнули чувства: нелегкие, противоречивые, опасные. Отчасти все происходило так, как ей хотелось: ее держали в объятиях и желали, называя красивой. И в то же время ей этого вовсе не хотелось, поскольку она сознавала, что они оба пьяны, расстроены и чувствуют себя одинокими. Но…

– Иззи, – шептал он, – Иззи, какая же ты глупая. И какая красивая.

Потом Генри снова стал ее целовать. Иззи не противилась. Она откинулась на подушки. У нее кружилась голова, не только от вина, но и от эмоций и наслаждения. Ее пьянила странная уверенность: она желает и желанна. Иззи игриво отталкивала Генри, улыбалась ему, вглядываясь в его глаза.

Его глаза были почти черными и очень серьезными. Таким же было его лицо. Голос его слегка дрожал, но совсем по-другому.

– Ты ведь сама знаешь, насколько ты красива, – повторил Генри. – И очень… желанна.

* * *

Иззи не лукавила с собой и не пыталась утверждать, будто она этого не хотела. Хотела. Хотела она и Генри. Сколько Иззи себя помнила, она хотела только его. Она не делала вид, будто пытается его остановить. Жеманство не было свойственно Иззи. Она позволила целовать ей шею, гладить грудь и ноги. Она поощряла Генри в его ласках и не выразила ни малейшего протеста, когда он начал ее раздевать. Иззи ни разу не потребовала, чтобы он остановился. Наоборот, она настойчиво просила продолжать. В промежутке между ласками и поцелуями она села, сбросила платье и позволила Генри снять с нее все остальное.

Она не призналась Генри – да и как она могла, – что является девственницей и что это ее первый интимный контакт. Она решила: пусть это будет для него приятным открытием. Она положилась на его опыт, уверенная, что Генри со всем изяществом и тактом отнесется к подобному обстоятельству… Ее ждало разочарование: опыта у Генри не было. Даже она поняла. Он вел себя неумело, и то, о чем она давно мечтала, сопровождалось болью. По мере того как его желание нарастало, ее – слабело и гасло. Он кончил ужасающе быстро и, тяжело дыша, сполз с нее. Иззи не ощущала ничего, кроме значительного дискомфорта и даже боли. Шок ее мгновенно протрезвил, и теперь она со стыдом и отвращением думала о случившемся.

Через несколько минут Генри отвернулся от нее и потянулся за сигаретами. Закурил, предложив сигарету и ей. Иззи покачала головой.

Генри молчал, глубоко затягиваясь сигаретой, а потом сказал:

– Иззи, я надеюсь… я надеюсь, для тебя все было нормально.

– Да, – торопливо ответила она. – Конечно. Спасибо тебе.

– И совсем не надо, – возразил Генри, играя в галантность. – Не глупи. Мне было очень приятно.

Иззи старалась говорить весело и беззаботно, словно это было весьма заурядным развлечением.

– Я действительно хочу извиниться, – сказал он, поворачиваясь к ней и виновато улыбаясь.

Его глаза повеселели. Он вновь становился обаятельным и уверенным.

– Генри, честное слово, тебе не за что извиняться. Совсем не за что. Наше желание было обоюдным.

– Думаю, мне пора одеться и вернуться в гостиную. А то твои гости начнут недоумевать, куда же мы пропали.

– Хорошая мысль. Да. Тебе нужно в ванную? Это рядом. Впрочем, ты и сама знаешь.

Иззи чувствовала, что сегодня узнала еще кое-что. Даже при ее зачаточных представлениях об интимной близости она разгадала возможную причину, заставлявшую девушек рвать отношения с Генри Уорвиком. Секс был многограннее того, что предлагал девушкам Генри. Гораздо многограннее.

* * *

Кейр сидел на кухне родительского дома и разглядывал пришедшее письмо. Даже не вскрывая конверта, он почти наверняка знал содержание письма. Очередной отказ, седьмой по счету. На этот раз из «Макмиллана». Кейр обращался в крупные лондонские издательства, такие как «Коллинз», «Хатчинсон», «Майкл Джозеф». Все они приглашали его на собеседование, а потом присылали вежливые отказы. Истинной причины отказа никто, разумеется, не называл, но Кейр и так ее знал. Он был идеальным кандидатом… на бумаге. Выпускник Оксфорда, диплом первой степени по английскому языку. Кейр хорошо писал, рецензировал книги для «Изиды», успел поработать в книжных магазинах. Он был великолепно начитан и знал не только классическую, но и современную литературу. Казалось бы, ему должны были немедленно предложить работу. Но работу ему не предлагали или же предлагали не то, что он хотел. И везде говорили, что рады будут видеть его снова, когда у него появится необходимый опыт.

– А как я наберусь этого опыта, если меня не берут туда, где его можно получить? – в отчаянии спрашивал Кейр.

Первое время он подозревал, что дело вовсе не в отсутствии опыта. Его не хотели брать из-за шотландского акцента, из-за того, что он окончил не ту школу. Такое объяснение, хотя и поставленное с ног на голову, заставляло Кейра злиться, а злость все же предпочтительнее отчаяния. Но очень скоро он перестал играть с собой в подобные игры. При чем тут школа, если он блестяще окончил Оксфорд и получил диплом первой степени? Нет, причиной было обычное соотношение спроса и предложения. На каждое место редактора набиралось более чем достаточно претендентов. Только и всего.

В издательствах Кейру предлагали другие должности. Его брали в производственный и административный отделы, в бухгалтерию, в отдел рекламы. Но, будучи Кейром Брауном, он не ощущал готовности согласиться на что-то другое и воспринимал такие предложения как личное оскорбление. Он хотел работать только редактором, и больше никем.

Эти неудачи делали Кейра сердитым и агрессивным по отношению ко всем, включая Элспет. Особенно Элспет. Поначалу она сочувствовала Кейру и даже предложила – очень осторожно – поговорить о нем с кем-нибудь из своих дядей. Результатом была не благодарность, а перекошенное от гнева лицо.

– Даже и не думай заводить разговор обо мне! Если я соглашусь на такую подачку, я предам самого себя. Элспет, неужели у тебя не хватает мозгов для понимания столь очевидных вещей?

Элспет поспешно отступила и даже извинилась, сказав, что всего лишь хотела ему помочь. Сообразив, что она искренне переживает за него, Кейр ее простил. Однако факт оставался фактом: у Элспет была работа, о которой он мечтал. И получила она эту работу, приложив минимум усилий, что бы она ни говорила о «семейном нажиме». Эта легкость задевала Кейра, причем сильно.

Кейр поднялся к себе, вскрыл конверт, пробежал глазами письмо.

Уважаемый мистер Браун! Выражаем нашу искреннюю благодарность за то, что нашли время прийти и побеседовать с нами… Находились под сильным впечатлением… Отличные знания… однако… возможно, Вас мог бы заинтересовать торговый…

Несколько минут Кейр сидел на кровати, разглядывая очередной отказ, затем порвал письмо на мелкие кусочки и выбросил их в мусорную корзину. Посидев еще немного, он спустился вниз и сказал матери:

– Я решил больше не соваться в издательства. Сомневаюсь, что эта работа по мне. Пойду учительствовать в школе. Там сразу видишь результат.

Сказано это было будничным тоном, словно Кейр сообщал матери о намерении пройтись по магазинам.

* * *

Иззи сумела себя убедить, что поступила правильно и жалеть тут не о чем. Как-никак она жила в середине двадцатого века, и их поколение относилось к сексу не так, как поколение их родителей, не говоря уже о дедушках и бабушках. Она лишилась невинности. Это же так здорово. С ее плеч исчезла пусть маленькая, но невероятно тяжелая ноша. Иззи не особо волновало, что ношу эту снимали довольно грубо и неумело. В противном случае она сочла бы свои романтические фантазии насчет Генри опасными для них обоих. Через несколько дней после вечеринки Эми сообщила Иззи, что наутро Кларисса позвонила Генри и захотела с ним встретиться.

– Это был обычный предсвадебный каприз. Генри жутко обрадовался. Сегодня они вместе обедают. Так что все покатится по прежней колее. Мы бы, конечно, предпочли видеть рядом с ним тебя, а не Клариссу, но ситуация безнадежная. Генри сильно на нее запал, бедняжка.

– Да, – сказала Иззи, заставляя себя говорить со смехом. – Ситуация безнадежная. Не быть мне рядом с Генри. Пока, Эми.

Ну что ж, жалеть тут действительно не о чем. Она поступила правильно. Очень правильно.

* * *

– Так это правда, Либерман, что твой отец погиб в концлагере? – Задавший вопрос говорил очень уверенным тоном, лениво растягивая слова.

– Но ведь его нет в живых. Мы не видели, чтобы он привозил тебя в школу.

Лукас молчал. Допрос проводили двое мальчишек. Тот, что поменьше ростом, Форрестер, сидел возле камина, у него за спиной. Он наградил Лукаса пинком в зад.

– Отвечай, маленький выскочка, когда с тобой разговаривают. Слышишь, еврейская морда?

– Я ответил, – ровным голосом произнес Лукас.

– Нет, не ответил. Мы хотим знать, как он умер.

– А зачем вам это знать? Вас это совершенно не касается.

– Очень даже касается, еврейчик, – возразил второй мальчишка. Его фамилия была Армитидж. Он стоял на фоне залитого солнцем окна. Солнце мешало четко видеть его лицо, и это нервировало Лукаса. – Мы хотим знать, не был ли он предателем. А вдруг он сотрудничал с нацистами?

– Если он не погиб в концлагере, что с ним случилось? Почему нацисты его не трогали? Сдается нам, он с ними снюхался.

– К вам это не имеет никакого отношения, – упрямо заявил Лукас.

– Ошибаешься, имеет. Мы не хотим, чтобы нам прислуживал сынок грязного нацистского пособника. Давай выкладывай.

Лукас хорошо помнил, как мать рассказывала про гибель отца. Помнил скромную поминальную службу в эшингемской часовне и обещание всегда помнить, каким храбрым был его отец.

– Нацист! – крикнул Форрестер. – Нацистский ублюдок!

– Заткнись! – не выдержал Лукас. – Заткнись! Заткнись!

– Послушай, еврейчик, чего ты так разнервничался? – спросил Армитидж. – Мы просто хотим знать.

Лукас встал со стула, на котором сидел, поддерживая огонь в камине, и медленно повернулся к Армитиджу. У него возникло странное ощущение, что он смотрит кадры замедленной киносъемки.

– Моего отца застрелили нацисты. Не в концлагере. На парижской улице. Несколько лет он прятался, но однажды утром нацисты проводили облаву и его нашли.

– Ого! Продолжай, еврейчик. Очень интересно. Урок истории. Еврейской истории.

Лукасу казалось, что он находится в конце очень длинного, ярко освещенного туннеля. Он сосредоточился на ухмыляющейся физиономии Армитиджа.

– В дверях дома стояла маленькая девочка. Она была слишком мала, чтобы понимать происходящее. Немцы схватили ее родителей. Девочка уже собиралась броситься к грузовику, куда погрузили ее отца и мать. Мой отец решил ее спасти и спрятать в кузове другого грузовика. Но девочка испугалась и закричала. Нацисты обернулись, и один из них застрелил моего отца на месте. Вот так он погиб. Ну что, теперь понятно? Этого вам достаточно?

– Вполне понятно. – Армитидж приблизился к Лукасу. – Если, конечно, это правда. – Голубые глаза насмешливо и зло смотрели на Лукаса. – Очень занимательная история, Либерман. Про отца-героя. Еврейского героя. Вот только плохо верится. Кажется, среди евреев были герои. Но совсем мало. Большинство лизало нацистам пятки.

Раскаленный шар в голове Лукаса вдруг взорвался, и оттуда хлынул поток жестокой, неистовой силы. Лукас схватил Армитиджа за горло и дважды ударил по лицу. Тот с воплем попятился назад. Форрестер ногой въехал Лукасу по ягодицам, заставив вскрикнуть от боли. Подскочивший Армитидж ударил его в челюсть, нанеся два удара подряд.

– Это что еще такое?! Что за побоище! Либерман, Армитидж, я вас спрашиваю.

– Сэр, он первым меня ударил, – пожаловался Армитидж, вытирая рукой окровавленный нос.

– Форрестер, отпусти Либермана! Отпусти немедленно!

– Сэр, я лишь пытался спасти Армитиджа. Сэр, этот Либерман совсем взбесился.

– И отчего же он взбесился? Надеюсь, ты меня просветишь?

– Я не знаю, сэр. Он почему-то сильно расстроился. Он говорил о своем отце, как тот умер. Возможно, сэр, он решил, что мы с недостаточным сочувствием отнеслись к его рассказу. Но мы ему очень сочувствовали, сэр. Это и впрямь трагическая история.

– Понятно, Форрестер. Либерман, иди умойся, а потом сообщи о случившемся своему воспитателю. А от вас двоих я хочу услышать дополнительные подробности.

Час спустя Лукас готовил уроки, сидя в изоляторе, куда его поместили на два часа. Воспитатель сказал, что сочувствует его семейной трагедии, но она никак не оправдывает проявленной жестокости. Репутация Лукаса – замкнутого, агрессивно настроенного и к сверстникам, и к взрослым – играла против него. За Лукаса никто не вступился. Все считали, что он отвратительно себя ведет и в штыки встречает любые попытки сделать его частью школьного сообщества.

– Либерман, твой отец погиб при очень трагических обстоятельствах. Этого никто не отрицает, – говорил Лукасу воспитатель, сурово глядя на него. – Но это случилось не у тебя на глазах. К тому же ты тогда был совсем мал и вряд ли что-нибудь запомнил. И я сомневаюсь, что Армитидж и Форрестер сознательно избрали такую тему, чтобы поиздеваться над тобой. Твой отец показал себя героем. Едва ли у ребят язык повернулся сказать тебе что-то обидное. Думаю, ты излишне эмоционально отреагировал на их слова. Смею тебя уверить, их обоих серьезно наказали. Мы не попустительствуем разного рода стычкам и издевательствам.

Лукас молчал, стискивал кулаки и пытался сосредоточиться на двух источниках боли – в челюсти и под глазом. Боль была сильной, но переносилась легче, чем необходимость выслушивать лживую болтовню воспитателя.

– Ты можешь что-нибудь добавить в свое оправдание?

Ночью Лукас заперся в туалетной кабинке и плакал как маленький. Его горе было искренним. Это почувствовали даже те, кто привык издеваться над ним. Ему не мешали… Когда утром Лукас проснулся после нескольких часов тяжелого сна, челюсть по-прежнему саднила, а в голове ощущалась пульсирующая боль. Он принял решение, отступать от которого не собирался.

* * *

Она улыбнулась Нони. Разговор происходил в доме на Монпелье-стрит. Встречались они часто. Нони оканчивала школу и просила Иззи подтянуть ее по математике, чтобы не портить аттестат. Иззи, которой математика всегда давалась на удивление легко, охотно согласилась. После занятий они обычно ужинали, а потом болтали на разные темы, далекие от математики. Иногда к ним присоединялась Адель, иногда Джорди, но вместе за стол супруги Макколл садились все реже и реже.

– А я смотрю на тебя. Сидишь какая-то отрешенная.

– Обычные проблемы, которые возникают на любой работе. Ты все равно не поймешь.

– Я так не говорила. Просто ты не работаешь в издательстве.

Голос Иззи звучал непривычно резко. Нони вздохнула. И эта тоже не в духе. У взрослых – сплошные проблемы. Только жизнь себе портят, и ей заодно.

* * *

– Папа, с чего ты взял, что у меня что-то случилось? Все как обычно.

– А я всегда тихая. У меня все нормально. Просто устала.

– Может, эта работа слишком для тебя трудная? Потому что я…

– Нет, папа. Совсем не трудная. Давай поговорим о чем-нибудь другом, хорошо?

* * *

– Кит, он преувеличивает. Я прекрасно себя чувствую.

– Судя по голосу, я бы этого не сказал. Ты как будто мешки весь день таскала.

– Со мной все в порядке. Перестань волноваться по пустякам и дай мне отдохнуть. Если я устала, то никакие твои слова не помогут.

* * *

– Иззи, Генри и Кларисса определились с днем свадьбы. Она хочет, чтобы мы все были подружками невесты. Правда, здорово?

– Эми, я сейчас вплотную занимаюсь своей работой. Это понятно?

* * *

Большие темные глаза Лукаса были устремлены на мать.

– Если ты снова заставишь меня туда вернуться, я покончу с собой. Это не шутка. Я знаю, такие случаи были.

– Дорогой, это наверняка обычные детские страшилки.

– Нет, мама. Брат одного мальчика из школы Святого Якова покончил с собой. Повесился у себя в комнате. И я сделаю то же самое.

– Лукас, не говори чепухи. Ты, конечно же, не покончишь с собой. Лучше расскажи, что там у тебя опять случилось. А потом…

– Я больше не хочу говорить о той школе. Мне там невыносимо. И если ты заставишь меня туда вернуться, я покончу с собой. Лучше быть мертвым.

* * *

– Джорди, нам придется оставить его дома. Он в ужасном состоянии. Говорит, что иначе покончит с собой.

– Мелодраматическая чушь! – отмахнулся Джорди. – Я говорил то же самое, когда меня отправляли в школу. На самом деле это было просто способом выклянчить деньги на сласти.

– Джорди! – Лицо Адели было мертвенно-бледным. – Ушам своим не верю. Как ты можешь такое говорить? Ты пытаешься обратить страдания Лукаса в шутку. А я ему верю. Меня очень настораживает его вид.

– Уж если ты об этом заговорила, то меня давно настораживает его вид.

– Не преуменьшай того, через что ему пришлось пройти.

– А через что нам с тобой пришлось пройти? И раньше, когда он жил дома, и сейчас. Он говорит глупости, а ты веришь. Не покончит он с собой. Те, кто грозятся это сделать, никогда не делают. Это просто способ привлечь к себе внимание. Крик о помощи и… – Джорди умолк на полуслове, словно сообразил, что́ он сказал.

– Вот именно, – ухватилась за его слова Адель. – Крик о помощи, в которой мы ему отказываем. Джорди, прошу тебя, мы должны позволить ему остаться. Не противься. Обещаю тебе, я повлияю на его поведение. Не могу видеть, как он страдает. Честное слово, не могу.

– Нет, – отрезал Джорди, перестав улыбаться. Лицо его стало жестким и упрямым. – Если мы сейчас дадим слабину, он поймет, что нами можно вертеть. Потом ему опять что-то не понравится, и он снова дернет за ту же ниточку, чтобы добиться желаемого. Ты как будто не понимаешь: наша твердость – это единственный способ оказать ему настоящую помощь. Не сиюминутную, а в перспективе. Самый злейший его враг – это он сам. Он не сможет дальше идти по жизни, грубя всем подряд и ломая все на своем пути. Ты читала его последнюю характеристику? Как всегда: несговорчивость, агрессия, дерзость…

Даже не взглянув на мужа, Адель вышла из комнаты.

* * *

В тот вечер, когда Иззи пыталась вникнуть в содержание книги, у них зазвонил телефон. Трубку взял Себастьян.

Черт! Опять какую-нибудь задачку решить не может.

– Иззи, можно к тебе приехать? Ну пожалуйста. Я возьму такси. А может, ты сама к нам приедешь?

– Джорди уезжает в Нью-Йорк. Я слышала, как он кричал на маму.

– Но что у вас случилось?.. Нони, ты преувеличиваешь. Джорди никогда не оставит твою маму и Клио. Да и тебя, если уж на то пошло.

– Раньше я так и думала. Мама позвонила во Флеттон и сказала, что Лукас туда не вернется. Там над ним все время жутко издеваются из-за того, что он еврей. Я не понимаю, неужели это так важно? Потом мама сказала об этом Джорди, и у них начался невероятный скандал. Я еще не слышала, чтобы они так ругались. Они просто орали друг на друга. Наконец Джорди сказал: «Адель, я тебе в свое время говорил: или он, или я. Ты приняла решение. Вот и живи теперь со своим сыночком». Мама спросила, что он собирается делать. «Вернусь в Нью-Йорк». Тут мама опять стала на него кричать. Потом дверь в его кабинет захлопнулась, и я уже ничего не слышала… Иззи, это так ужасно. И все из-за Лукаса. До чего же я его ненавижу. Взрослые ссорились, а он такой довольный. Потом зашел ко мне в комнату и говорит: «Твой дорогой брат снова будет жить дома». И физиономия гордая. Я понимаю, что ему в школе доставалось, но я так люблю Джорди и…

– Джорди просто погорячился, – сказала Иззи, пытаясь ее утешить. – Обычная взрослая ссора.

Но Иззи ошибалась. Все свидетельствовало о том, что Джорди не собирался оставаться с Лукасом под одной крышей.

Глава 9

Она испытала только физическую боль. Больше ничего. И это была лишь ее боль. Ничего страшного. Надо было потерпеть. Обязательно. Скоро все закончится, очень скоро. Об этом никто не узнает. Никто не расстроится.

Ни шока, ни стыда. Никаких конфликтов. Спокойное, аккуратное завершение. Ее отец никогда не будет об этом знать. И Кит тоже. И самое главное – Генри. Из всех ее страхов этот был самым сильным. Это все испортило бы. Генри пришлось бы на ней жениться. Отменить предстоящую свадьбу с Клариссой. При малейшем подозрении он бы так и сделал. Он слишком джентльмен, чтобы поступить по-иному. Это у него в крови. Он…

– Тихо! – прикрикнула на нее женщина. – Я же предупредила: никакого шума. И не шевелиться.

Иззи зажмурилась. Ее лоб покрывал холодный, липкий пот. Она боялась, что ее вытошнит. Какая-то часть ее рвалась вскочить, оттолкнуть эту грубую, бесцеремонную женщину и бежать, бежать отсюда. Но убежать она не могла, даже если бы очень захотела. Ее ноги были привязаны ремнями. К тому же у нее не хватало силы. И потом, бегство не было решением: она убежала бы, унося в себе ребенка…

С самого начала, когда легкое беспокойство сменилось сильным, она старалась не думать о ребенке. Страх нарастал, заполняя собой все стороны ее жизни и подчиняя себе все ее мысли. Каждую ночь Иззи снилось, что к ней пришли месячные. Наутро она просыпалась и, к своему ужасу, созерцала дразнящую белизну простыней и трусиков. Еще через какое-то время она думала только о собственной глупости. Страх нарастал, постепенно превращаясь в панику. Она часами сидела над дневником, делая все новые расчеты, но и тогда старалась не думать, что беременна и что у нее может быть ребенок. Это было какое-то несуществующее событие, то, что никогда не произойдет. И в недрах ее предательского тела ничего не скрывалось, не росло и не питалось ее соками. Всего-навсего задержка месячных. Отсутствие кровотечения. И только…

Естественно, она перепробовала все доступные средства: горячие ванны, джин, хинин. Иззи где-то слышала, что хинин в таких случаях очень эффективен. Но хинин не помог, равно как и другие средства. Дни складывались в недели. Месячных по-прежнему не было. Иззи без конца листала свой дневник, моля Бога, чтобы она допустила ошибку в расчетах. Увы, дневник лишь напоминал ей о том, что она улеглась с Генри в самое неподходящее для ее цикла время, когда риск забеременеть был максимальным. Ну как она могла повести себя так глупо и безответственно? Ей почему-то не приходило в голову, что Генри тоже повел себя глупо и безответственно, причем в большей степени, нежели она.

Помимо того что о ее беременности может догадаться Генри, Иззи боялась, что об этом каким-то образом станет известно ее отцу. Она представляла его горе и гнев и дрожала от страха. Иззи почти не тосковала по матери. У нее не было опыта общения с матерью, и редкие моменты тоски выливались в какие-то абстрактные вздохи. Но сейчас, попав в чисто женскую беду, с которой женщины сталкивались испокон веку, ей страстно хотелось, чтобы рядом оказалась мать. У нее даже мелькнула мысль рассказать Адели – единственной из семьи, с кем она была наиболее близка, но она не решилась. Адель обязательно расскажет Венеции – матери Генри. Иззи понимала: с этим она должна справиться сама, не рассчитывая на помощь близких. Не тот случай.

Ей было страшно встречаться с Генри. Вдруг он каким-то образом догадается? Но виделись они потом всего один раз, на вечеринке. Он смущенно обнял и поцеловал ее, выразив самую искреннюю надежду, что у нее все в порядке. Слава богу, он ни о чем ее не расспрашивал, а главное – не догадывался.

Иззи знала: аборты делаются в разных условиях. Существовали прекрасные клиники, в основном за границей. Там все стерильно, опытный персонал, и женщины не чувствуют боли. Она вспомнила, как одна из ее одноклассниц вдруг на неделю отправилась в Швейцарию. Родители говорили, что для удаления аппендицита, но подруги назвали настоящую причину. Однако у той девушки были богатые родители. Аборты в подобных клиниках стояли дорого. У Иззи таких денег не было. Женщина, рекомендованная подругой, брала сто пятьдесят фунтов. Иззи пришлось расстаться с любимым жемчужным ожерельем, которое досталось ей от бабушки. Ювелир на Хаттон-Гарден предложил ей двести фунтов. Иззи знала, что ожерелье стоит вдвое дороже, но спорить не стала. Главное – ей хватит на аборт. О другом она не думала.

К этой женщине Иззи попала по рекомендации своей давней оксфордской подруги, которая сама делала у нее аборт и уверяла, что условия там вполне стерильные.

– Надеюсь, это не для тебя? – спросила подруга.

– Тогда передай своей подруге, что будет больно. Ощущения отвратительные. Главное, все длится не более двух минут, хотя ей это может показаться вечностью. Ей раздвинут шейку матки, потом…

Даже слушая об этом, Иззи вздрогнула. Хорошо, что их разговор происходил по телефону.

– Но боль будет и потом. Сильная. Пока все не заживет. Пусть успокаивает себя тем, что могло бы быть гораздо хуже.

– А насколько сильная боль? Она ведь будет спрашивать.

– Я же тебе сказала: достаточно сильная. Посильнее, чем менструальные боли. Но терпеть можно. По правде говоря, я тогда была так рада, что на боль не обращала внимания. Пила таблетки горстями. Скажи своей подруге: если возможно, пусть кого-нибудь возьмет с собой.

Время ожидания само по себе было пыткой. Иззи считала дни, потом часы. Она не знала, как будет переносить боль. До сих пор вся ее боль ограничивалась ссадинами и порезами. Но лучше вытерпеть боль, чем сжиматься от ужаса, что кто-то может догадаться…

Накануне аборта Иззи сидела у себя, смотрела на деньги, снова и снова пересчитывала их. Они казались ей Иудиными тридцатью сребрениками. Деньгами, которыми она предавала себя. И… «Нет, Иззи, – упрямо твердила она себе, – не думай об этом как о ребенке. Это совсем не ребенок. Это ничуть не похоже на ребенка. Просто крошечный комочек материи, который нужно удалить и который не имеет никакого сходства с ребенком. Это допущенная тобой ошибка. Завтра ты ее исправишь. Всего лишь ошибка, и ее нужно исправить…»

Дом, где жила врач, находился в северной части Лондона. Женщина провела Иззи в маленькую, холодную, ярко освещенную комнату. Никакого абажура на лампочке не было. Окна закрывали плотные шторы. На полу не паркет, а линолеум. Кровать была довольно высокой и очень жесткой. Женщина велела Иззи снять верхнюю одежду и влезть на кровать. Когда Иззи раздевалась, у нее от холода и страха стучали зубы. Иззи легла. У нее над головой блестела металлическая ручка. Своим блеском ручка напоминала жуткого вида хирургические инструменты, разложенные на столике. Иззи старалась на них не смотреть. Приказав держаться за ручку, женщина раздвинула ей ноги и закрепила их ремнями, напоминающими конские стремена.

– Ни в коем случае не дергайтесь. Это понятно? Иначе я могу вас поранить.

Конечно, этими жуткими острыми штуками можно было только ранить. Резать по живому под бесстрастным ярким светом. Обычное слово «поранить» вдруг приобрело зловещий смысл…

Иззи услышала крик. Чужой крик, совпавший с ударом, нанесенным ей в лоно. Иззи показалось, что от нее отрезают кусок живой плоти. Потом все прочие ощущения померкли перед глубокой болью.

Кто-то требовал, чтобы она закрыла рот. Значит, тот крик…

Теперь ее куда-то тянули. Ощущение было почти приятным и сопровождалось легкой болью. Иззи отпустила ручку, попыталась перевернуться на бок, несколько раз всхлипнула и впилась зубами в собственный кулак.

– Можете полежать здесь полчасика, – сказала женщина.

Сняв с ног Иззи ремни, она прикрыла свою пациентку простыней и пошла к раковине мыть инструменты. Точнее, ополаскивать. «Неужели так бывает после каждой из нас? – настороженно подумала Иззи. – Она их полощет, словно чайные ложки. А где же стерилизация?» Затем Иззи подумала, хватит ли у нее смелости задать этот вопрос. Нет, не хватит. И потом, какой смысл спрашивать об этом теперь? Иззи закрыла глаза, пытаясь успокоиться, однако дрожь, охватившая ее тело, не проходила.

Десять минут назад она боялась только предстоящей боли. Сейчас страх Иззи значительно возрос, и она задумалась о последствиях, о которых читала и слышала: о кровотечении, заражении крови и даже бесплодии. Десять минут назад она считала, что ради избавления от опасного «комочка плоти» стоит идти на риск. Сейчас ее уверенность поуменьшилась, но было слишком поздно.

Иззи кивнула. Не приедет за ней никакая подруга. Да и кому она могла бы довериться, с кем разделить эту ношу ужаса, этот противозаконный поступок?

– Возьмите. – Женщина подала ей гигиеническую прокладку и пояс. – У вас будет небольшое кровотечение.

Небольшое? Иззи обрадовалась. Она слышала жуткие истории, когда кровопотери исчислялись пинтами.

– Это сегодня, – нетерпеливым тоном добавила женщина. – А вот завтра и, возможно, послезавтра крови из вас выльется прилично. Запаситесь прокладками и лежите в постели. Принимайте болеутоляющее, но, что бы ни случилось, ни в коем случае не вызывайте врача и не обращайтесь в больницу. Не забывайте: вы нарушили закон и вам может быть предъявлено обвинение по уголовной статье.

– Я не стану никуда обращаться, – прошептала Иззи. – Обещаю.

– Хорошо. Вот вам таблетки. Первую примете сразу же, как приедете домой. Вторую – завтра. Если не будет осложнений, послезавтра примете третью. Если у вас крепкий организм, третья может не понадобиться. От них могут быть позывы на рвоту. Ладно, отдыхайте.

Иззи лежала на жуткой гинекологической кровати, чувствуя, как боль медленно уходит. Ей было очень холодно и ужасно хотелось спать. Она поплотнее закуталась в тоненькую простыню. По крайней мере, с источником ее страхов покончено.

* * *

Домой она добиралась самостоятельно. Доковыляв до своей машины, она завела мотор и поехала. Почти всю дорогу ее сопровождала острая, пульсирующая боль. Кое-как Иззи поднялась к себе в комнату, легла, позвала миссис Конли и попросила ее принести горячего молока.

– Дорогая, ты не простудилась ли? – заботливо спросила старая экономка.

Ее мягкий голос пробивался сквозь всплески боли.

– Да, – стуча зубами, ответила Иззи, почти до носа натягивая одеяло.

– Бедняжка. Тебе всегда это тяжко достается. Сейчас согрею молока. Принести аспирин?

– Да, не помешает. Благодарю вас, миссис Конли.

Бутылка отцовского виски, припрятанная под кроватью, тоже не помешает. Неплохая добавка в молоко. Это ей всегда помогало при менструальных болях. Почему бы не попробовать и сейчас?

– Перед самым твоим приездом звонил мистер Брук, – сказала экономка.

Присев на кровать, старуха, как в детстве, погладила Иззи по голове. Дочь Себастьяна она знала с самого рождения, а его самого – задолго до появления Иззи на свет.

– Просил передать тебе свою любовь. Раньше пятницы никак не сможет вернуться. Он сейчас в Кембридже. Да ты и сама знаешь.

Это Иззи знала очень хорошо, почему и взяла на работе два дня. Сегодня и завтра в доме не будет никого, кроме них с миссис Конли. Себастьян ничего не увидит, не услышит и не узнает. Кит в эти дни не появится, да и другие гости тоже. А миссис Конли глуховата и спит как мертвая. Иззи будет в полной безопасности. Спокойно перенесет оставшиеся тяготы. Одна… Кровотечение усиливалось. Ничего, еще немного потерпеть, и все кончится.

* * *

Венеция не переставала тревожиться за работу Элспет. Конечно, «Литтонс» – семейное издательство, и сменяемость поколений была краеугольным камнем его философии. И все равно, Элспет еще такая молодая, неопытная. Она вполне может оказаться непригодной для работы в издательстве. И что тогда? Можно ли будет найти благовидный предлог и уволить ее? Или она будет тянуть лямку и страдать, как многие годы страдал Джайлз? Вдруг ее работа вызовет недовольство персонала и люди начнут говорить, что на это место нужно было бы взять более подходящего кандидата? В конце концов, есть критерии отбора, и Литтоны должны соответствовать им наравне с не-Литтонами.

Интересно, а у ее матери были аналогичные волнения, когда почти двадцать лет назад она сама пришла в «Литтонс»? Правда, тогда издательство было меньше и целиком находилось под семейным контролем. Еще до устройства Элспет в «Литтонс» Венеция поделилась своими опасениями с Селией. Та с явным изумлением посмотрела на дочь:

– Венеция, Элспет – одна из нас. Одна из Литтонов. Естественно, мы были обязаны предоставить ей такую возможность. Почему нет?

– Мне это кажется… несколько несправедливым.

– Мне странно слышать такое от тебя. Не мы ли все детство Элспет твердили ей, что она, когда вырастет, придет работать в «Литтонс»? Вот если бы она выразила желание работать у нас, а мы бы ей отказали, это было бы несправедливо. Должны же существовать какие-то наследственные привилегии. Их и так остается все меньше. Этот жуткий налог на наследство и прочие налоги. Наши дети получают от нас меньше, чем когда-то получали мы. Естественно, Элспет должна работать у нас. Она великолепно будет справляться с работой. Попомни мое слово.

И Элспет не обманула их ожиданий. Знающая, толковая и невероятно усердная, Элспет приходила на работу раньше других и задерживалась допоздна. У нее было несомненное чутье. Она умела распознать многообещающее произведение, заметить скрытый талант. Но что еще важнее для издательства, Элспет умела чувствовать книжный рынок. Это она указала Джайлзу на сезонный характер продажи книг в университетах. Скачок спроса в начале учебного года был вызван появлением новых студентов – высшее образование становилось все доступнее – и потребностью в новых учебниках и книгах у тех, кто продолжал учебу. Затем спрос резко падал. Следовательно, при планировании уровня продаж университетскую книготорговлю нужно было относить к однократным факторам. Селия вдруг обнаружила, что с Элспет ей легче всего обсуждать шумный «процесс года», когда знаменитый Фредерик Варбург предстал перед судом за публикацию романа Стэнли Кауфмана «Дамский угодник». Селия тогда произнесла довольно длинную речь, назвав анахронизмом законы, которые весьма туманно трактуют понятие непристойности применительно к художественным произведениям.

– Мы движемся к новым, более свободным временам, когда авторы в своих произведениях стремятся к большей открытости, – говорила она.

Элспет горячо поддерживала бабушку и на издательском собрании, где обсуждался новый роман Клементайн Хартли. Тема романа была достаточно сексуальной: решение молодой женщины уйти от мужа к другому мужчине. Спор возник относительно нескольких весьма откровенных эпизодов.

Когда Элспет выступала, ее темные глаза вдохновенно блестели, а сама она с некоторым беспокойством поглядывала на мать:

– Дело в том, что мы, то есть наше… мое поколение… мы начинаем подвергать сомнению старые, устоявшиеся представления о морали. Например, мы не считаем, что брак, оказавшийся ошибочным, должен сохраняться на всю жизнь. Мы думаем, что… секс допустим не только в рамках супружеских отношений. И в таком романе, как этот, где героиня идет на огромный риск, описания ее отношений с любимым человеком не должны ограничиваться хождением за ручку. Читателям нужны яркие и правдивые описания ее страсти… Если, конечно, вы понимаете, что я имею в виду.

– Мы понимаем. Очень хорошо понимаем, – сказала Селия. – И потому, Джайлз, роман нужно выпускать в том виде, в каком он находится сейчас. Никакого дополнительного редактирования. Помните риторический вопрос, который судья Стейбл задал на процессе по «Дамскому угоднику»? Он спросил, должна ли вся литература соответствовать уровню, приемлемому… Как он сказал?.. Вспомнила: «Уровню, приемлемому для благовоспитанной четырнадцатилетней девицы». И сам же ответил: «Разумеется, нет». Решение суда по тому роману было очень важным для всего издательского мира. Оно освободило от преследования не только издателей, но и книготорговцев.

– Мама, а я все-таки не согласен, – заявил покрасневший Джайлз. – У меня и сейчас сохраняется весьма негативное отношение к этой книге.

– И напрасно, – парировала Селия. – Мы говорим о сексуальном желании, возникающем в голове женщины, а не о подробном описании ее оргазма… Джайлз, прошу тебя, не смотри на меня так. Уверена, что Джей со мной согласится.

Джей кивнул, избегая встречаться взглядом с Джайлзом. Возвращение Селии уменьшило его власть. По словам Джея, он «с зубовным скрежетом вернулся в литтоновскую скорлупу». Жизнь стала жестче, но интереснее. Ему было намного проще и безопаснее принимать сторону Селии, выступая против Джайлза и старой гвардии, чем принимать огонь на себя. Обстоятельства семейной жизни Джея – Виктория снова была беременна, что отнюдь не радовало их обоих, – только усиливали его стремление двигаться легким путем, избегая препятствий.

* * *

В тот же день Селия пригласила внучку на ланч:

– Мы с тобой поедем в «Беркли». Только ты и я. Так будет приятнее, а остальные пусть позлятся. Возможно, там окажется принцесса Маргарет. Ужасно, конечно, что она решила расстаться с Таунсендом, но она, естественно, абсолютно права. И ты мне обязательно расскажешь, как успехи у твоего молодого человека. Жаль, что он отказался от издательской карьеры. Мне очень понравились его рецензии. У него необычайно четкие суждения. Я бы даже сказала, что у него талант. Зачем он преподает в школе? На что он тратит свои мозги? Должно быть, сказывается происхождение. Рабочий класс вечно тянет все реформировать… Идем, дорогая. Бери свой плащ, и быстро исчезаем, пока нас не застукали.

Элспет была того же мнения: работая школьным учителем, Кейр напрасно растрачивал свои мозги. Это мнение она держала при себе. Кейр считал работу в школе важным и ответственным делом. Он учил детей, чьи родители принадлежали к рабочему классу и не могли дать своим детям то, что давал он. А он расширял их горизонты, внушал, что образование даст им такие возможности, о каких их родители не смели и мечтать. Идея просветительства целиком захватила Кейра. Ее осуществление он считал главным своим достижением. Но он не собирался угодничать перед каким-нибудь директором школы или прочими школьными властями. Везде, где только можно, он яростно защищал свои теории. Насколько знала Элспет, Кейр работал внештатным учителем, что не мешало ему проводить долгие часы в спорах с педагогическим коллективом школы. Элспет чувствовала, что Кейр стремительно наживает себе врагов и дело может кончиться плохо. Но она видела, что он искренне увлечен своими идеями и вряд ли согласится бросить начатое. К его собственным идеям добавилась новая страсть: построение единой, комплексной школы, которую сейчас превозносили как новое слово в педагогике.

– Система отборочных экзаменов, применяемых к одиннадцатилетним детям, несправедлива и порочна, – говорил он, бездумно обрубая руку, которая питала его все школьные годы и потом привела в Оксфорд. – А что ждет тех, кого обрекли на второсортное образование? Кому с ранних лет вдолбили, что они неудачники? Я считаю, наши дети должны обучаться вместе: особо одаренные с тугодумами. Тогда невольно все будут тянуться к высокому уровню.

Элспет попыталась пересказать его идеи бабушке, но Селия даже слушать не стала.

– Он слишком молод, – сказала она, закуривая сигарету. – Со временем он убедится, какой бывает результат, когда пытаются уравнять людей разных умственных способностей. Начинается сползание, причем достаточно стремительное, к наименьшему общему знаменателю. Одаренные дети вроде мистера Брауна, – (Селия отказывалась называть его Кейром), – окажутся в стоячем болоте, куда их затянут многочисленные болваны и тупицы, которые сами не желают учиться и других опускают до своего уровня. Странно, что он поддерживает эту идею. Сомневаюсь, чтобы она позволила ему достичь столь впечатляющих успехов.

Элспет не собиралась спорить с бабушкой о преимуществах комплексной школы, поскольку здесь их взгляды целиком совпадали. Но она стойко защищала желание Кейра быть учителем.

– Бабуля, Кейр просто хочет, чтобы мир стал иным. Он хочет помочь детям, которые оказались в его положении.

– Он поймет, – помолчав, сказала Селия и добавила явно не к месту: – Думаю, он слишком привлекателен и вдобавок наделен превосходными мозгами. Обидно, если все это будет растрачено понапрасну. Может, он хотя бы выкроит время и сделает мне рецензии еще на несколько рукописей?

Элспет сказала, что обязательно спросит. Она чувствовала, куда бабушка клонит. Мысль эта была ей очень приятна. Но, увы, она знала, что Кейр ни в какую не согласится.

* * *

Кейр тратил немало времени, обличая издательский мир и то, что он называл «социальным апартеидом». Элспет понимала, что ярлык этот приклеен совершенно незаслуженно, но помалкивала. Она с большим сочувствием относилась к позиции Кейра. К тому же ее смущало собственное привилегированное положение в «Литтонс». Однако с недавних пор Кейр изменил направленность своей критики. Он, что называется, простил Элспет и занял высокомерно-покровительственную позицию по отношению к ней и ее работе.

– Учить детей – это самая прекрасная и самая важная в мире работа, – заявил Кейр в один из вечеров. – Все остальное второстепенно. Быть учителем – настоящая привилегия, и я счастлив, что ее удостоился.

Говорил Кейр, как всегда, искренне. Элспет радовалась, что он нашел себя в преподавании. Она кивала, хотя ее искренность была внешней. Но Элспет мечтала по-настоящему проникнуться его идеями.

Она была очень счастлива: и на работе, и, что еще важнее, в своих отношениях с Кейром. Ее любовь к нему не знала подъемов и спадов, оставаясь непоколебимой. У Кейр был тяжелый характер: он часто сердил Элспет и столь же часто огорчал. Но только он мог подарить ей ощущение полного счастья. Иногда свои отношения с Кейром Элспет характеризовала так: «Я с ним связана». Все, что она делала и о чем думала, было так или иначе связано с ним. Кейр стал частью ее, и она не представляла себе жизни без него. Они много спорили, весьма часто ссорились, но продолжали испытывать друг к другу неутихающий интерес. Элспет вместе с Эми жила в квартире, купленной им отцом. Кейр приезжал к ней на выходные, и секс с ним доставлял ей громадное наслаждение.

Как и все современные девушки, Элспет предохранялась, пользуясь последней новинкой – противозачаточным колпачком. По словам ее гинеколога, этот колпачок сводил риск беременности к минимуму, что очень устраивало Элспет. К тому же теперь, когда они ложились с Кейром, ей не надо было спрашивать, не забыл ли он захватить «эти штучки». Противозачаточные колпачки, несомненно, были более тактичным изобретением. Элспет могла все сделать заранее, еще до появления Кейра. Ей было противно готовиться к сексу в присутствии любимого мужчины. Особенно когда она вся сгорала от желания. В такие моменты все падало у нее из рук.

Секс с Кейром приносил Элспет не только физическое наслаждение. Ее наслаждение было куда многограннее, распространяясь на ее чувства и мысли. Со временем все это только усиливалось. И каждое такое путешествие заставляло ее удивляться пройденному расстоянию и глубине ощущений. Кейр испытывал схожие чувства. Однажды он очень неохотно, но очень искренне признался ей в этом. Они оба были по-настоящему счастливы.

При множестве различий их многое объединяло. Театр, кино, книги и с недавних пор – интерес к кулинарии. В последние несколько лет еда претерпела значительные изменения. Заграничные путешествия, прежде доступные только богатым, стали почти массовым явлением. Отдых по туристическим путевкам сделался очень популярным. Все это способствовало определенному интересу к континентальной кухне. В отелях Коста-Брава и Майорки можно было найти чипсы с чем угодно, однако туристы, возвращаясь оттуда, говорили о таких блюдах, как паэлья и паста. Кейр обзавелся кулинарной книгой и поварским фартуком. Он готовил спагетти по-болонски и стейк Дианы. За продуктами они с Элспет ходили в один из недавно открывшихся супермаркетов.

– Покупки в супермаркете – это совершенно новое ощущение, – со смехом объясняла матери Элспет. – Мотаешься по залу с тележкой. Чем-то это похоже на коляску. Не замечаешь, как вся тележка до краев. Тогда едешь к кассе и торчишь там в очереди.

Венеция ответила, что ей трудно представить столь ужасный вид торговли, и удивлялась, чем им не нравится «Хэрродс», где любые товары доставляют на дом. Элспет и Кейр утверждали, что супермаркеты призваны изменить у рабочего класса традиционные представления о покупках, а потому это полезное новшество нужно всячески поддерживать.

– Мне странно, что Кейр в таком восторге от супермаркетов, когда его родители владеют магазином.

– Его родители считают супермаркеты модой, которая быстро пройдет, но Кейр с ними не согласен. Их магазинчик обслуживает близлежащие дома. Люди привыкли туда ходить. Так что в ближайшее время родители Кейра могут не опасаться конкуренции.

Как-то в голову Венеции забрела мысль: а что, если Элспет вздумает выйти за Кейра замуж? Мысль не была совсем уж отталкивающей. Венеции очень нравился Кейр: образованный, симпатичный парень. Времена изменились, и сейчас классовые различия уже не имели прежней силы. Но когда мысли Венеции подошли к свадебной церемонии и она представила, как в Вестминстере ее дочь идет по проходу церкви Святой Маргариты под руку с мистером Брауном, то невольно вздрогнула. Нет, Элспет найдет себе более подходящую партию. Времени у девочки еще предостаточно.

Во всяком случае, Венецию сейчас волновало не будущее Элспет, не возвращение матери в «Литтонс» и связанные с этим ежедневные конфликты. Даже то, что издательство теряло авторов, представлялось ей не столь трагичным в сравнении с трагедией Адели. События в доме сестры занимали сейчас все мысли Венеции.

Вряд ли можно представить себе что-то более ужасное, чем конфликт между твоим мужем и твоим ребенком. У них с Боем отношения далеко не всегда складывались гладко. Различий и проблем хватало. Но такого они не знали никогда. Это был настоящий кошмар.

– Я ощущаю себя кроликом, попавшим в капкан, – призналась ей Адель. Голос сестры дрожал и был хриплым от бесконечных слез и страданий. – И мне оттуда не вырваться. Если я уступлю Джорди и отправлю Лукаса во Флеттон, он обязательно с собой что-нибудь сделает. Что-то ужасное и непоправимое. Нони того же мнения. Ему там было просто невыносимо. Каждый день к нему приставали, били, мучили, издевались над тем, что он еврей.

– Представь себе, еще как может! Лукас на пределе. А Джорди твердит свое: если я не отправлю Лукаса во Флеттон, то уйдет он. Я пыталась ему объяснить, что Лукас не преувеличивает, что все издевательства и унижения не выдумки. Джорди очень упрям. Это самый главный его недостаток. Лукас тоже не желает делать шагов к примирению с Джорди. Продолжает ему грубить, не скрывает своей враждебности.

– Конечно пыталась. Но он видит в Джорди источник всех своих бед. Лукас ненавидит Джорди. Я могу встать на точку зрения того и другого. От этого мне не легче. Они оба не желают слышать друг друга. Я не представляю себе жизни без Джорди. Я его так люблю. Я ужасно его люблю. А Джорди говорит: «Если бы любила, я бы стоял у тебя на первом месте». И еще говорит, что ему осточертело неуправляемое поведение Лукаса. По-своему он прав.

– А как насчет другой школы? Тот же Итон? Намного ближе к дому.

– Я предлагала. Лукас ответил, что больше не пойдет ни в одну закрытую школу. Он не хочет проходить новый круг издевательств.

– Нет. Она, бедняжка, пыталась. Теперь Лукас ополчился и на нее. Говорит, что она спелась с нами. Боже, как это ужасно! Я чувствую себя кругом виноватой. Недавно Лукас вдруг заявил мне, что я не имела права бросать отца, что не должна была увозить их из Парижа. По его мнению, мы должны были остаться и жить всей семьей. Обозвал меня трусихой и…

– На твоем месте я сказала бы ему правду. Возможно, это бы его отрезвило.

– Как я могу рассказывать такие вещи? Ну как я скажу, что его отец обманывал меня, что его отец был женат и вернулся к своей жене? Представляешь, какой удар я нанесу мальчику? Он привык считать своего отца прекрасным, смелым человеком, погибшим геройской смертью. Лукас еще не в том возрасте, чтобы понять, что его отец был противоречивой личностью.

– А мне думается, Лукас уже достаточно взрослый, чтобы знать правду, – возразила Венеция. – Если уж на то пошло, Люк действительно погиб смертью героя. Он был блестящим издателем. Лукас может этим гордиться. Примерять отцовскую профессию на себя. Плохо было лишь то, что Люк обманывал тебя. Я помню, как ты страдала. Может, тогда Лукас по-иному посмотрит на те события и перестанет упрекать тебя? Глоток правды иногда очень помогает.

– Нет, – возразила Адель. – Я не могу рассказать ему об этом. Для него такая правда была бы очень жестокой. Особенно сейчас.

– Жалко мальчишку, – вздохнула Венеция. – И жаль, что я ничем не могу помочь. А что говорит Джорди?

– Говорит: если Лукас не вернется во Флеттон, тогда уйдет он. Он не может жить с Лукасом под одной крышей. Еще и удивляется, как у меня язык поворачивается просить его остаться. Джорди грозил вернуться в Нью-Йорк, но я не думаю, что он бросит Клио. Во всяком случае, не насовсем. Просто он будет подолгу жить в Нью-Йорке. Джорди по-прежнему считает, что его дом там. Боже, как все это ужасно!

– Да, – сказала Венеция, обнимая сестру и гладя ее по голове. – Все это ужасно и несправедливо. И того, кто старается никого не обвинять, бьют больнее всего.

Была осень, и в школах давно начались занятия. Адель написала во Флеттон, сообщив, что Лукас туда не вернется. Она избрала компромиссный вариант: не стала обращаться в Вестминстер и просить принять сына обратно, а приглашала преподавателей на дом. Лукас был бы не прочь вернуться в старую школу, но Адель понимала: тогда нечего и надеяться на восстановление мира. Впрочем, надежды и так были совсем призрачными. Лукас почти все время проводил у себя в комнате и за общий стол садился, только если Джорди не было дома. Он поблагодарил мать за поддержку, но это был единственный компромисс, до которого он снизошел.

Материнские слезы, мольбы и даже угрозы отправить его во Флеттон, если он не попытается наладить отношения с Джорди, не оказывали на Лукаса никакого действия. Он прекрасно знал, что никуда она его не отправит, и наслаждался своей победой.

Лукас знал и другое: терпение Джорди находится на пределе и обещание уйти, если Лукас не изменит своего поведения, не было пустым.

Лукаса такой исход конфликта очень устраивал.

* * *

– Знаешь, Иззи, Лукас не такой уж гадкий мальчишка, – как-то вечером призналась Нони. – В той школе ему было жутко. Я знаю лучше других, через что он там прошел. Но он во всем винит Джорди. Лукас просто ненавидит Джорди и хочет, чтобы тот поскорее оставил нашу мать. Думаю, Лукас вконец запутался и ему нужна помощь.

– Наверное, психиатра. По-моему, ему нужен человек, никак не связанный с нашей семьей, с которым он мог бы поговорить и разобраться, что к чему. Я предложила маме, так она испугалась. Она до сих пор цепляется за идею, что все наладится и у нас просто обыкновенная семейная размолвка. Иззи, это все так ужасно! Я очень люблю Джорди. Даже подумать не могу, что он от нас уйдет. Но он уйдет. Это все так безнадежно!

Нони заплакала. Иззи крепко ее обняла. Безнадежность. Знакомое состояние.

* * *

Иззи начала подумывать, не обратиться ли и ей к психиатру. Ею владело странное, тупое оцепенение. Физически она оправилась довольно быстро. Часы изматывающей боли остались в прошлом. В кухонном бойлере она сожгла все свои окровавленные прокладки, куски ваты и салфетки, даже не взглянув на них. В пятницу вернулся отец, но она и выходные дни пролежала в постели, соврав ему, что чем-то отравилась. Естественно, Себастьян стал предлагать вызвать врача. Иззи с трудом удалось его отговорить.

Через неделю после аборта она вернулась на работу. Усталая, надломленная, но физически вполне здоровая. У нее не подскакивала температура. Обошлось без воспаления и прочих неприятностей. Ей невероятно повезло. Невероятно. Главное – это осталось позади.

Это навсегда осталось позади. Никто и никогда не узнает.

Иззи ждала, когда к ней вернется хорошее настроение и ощущение легкости, но радостнее ей не становилось. Поначалу это была просто депрессия, а потом она ощутила себя глубоко несчастной. Она вдруг начала плакать без причины. Ее захлестывало волной пронзительной грусти, и она не могла сдержать слез. На работе пришлось соврать насчет серьезной болезни родственника. В подробности она не вдавалась. Труднее было дома. Естественно, ее спрашивали, в чем дело, на что Иззи отвечала с несвойственной ей раздражительностью:

– Со мной все в порядке. Пожалуйста, прекратите ваши расспросы и оставьте меня в покое.

Это слышали отец, Кит и Нони. С другими Иззи старалась не встречаться.

Ей снились жуткие сны: пустые, ярко освещенные комнаты, сверкающие инструменты и кровь. Боясь этих снов, Иззи читала до глубокой ночи, однако сон все равно требовал свое, и тогда начинались кошмары. Она часто просыпалась на рассвете, вся в слезах, и через некоторое время снова засыпала тяжелым сном, едва ухитряясь не опоздать на работу.

Ее работа тоже хромала. Иззи стала медлительной, рассеянной. Ее идеи утратили живость и блеск. Это угнетало ее еще сильнее.

В довершение ко всему неумолимо приближался день свадьбы Генри – событие и без того кошмарное. Свадьбу наметили на март, и все только и говорили о нарядах, прическах и туфлях. Иззи пыталась выказать хотя бы минимальный интерес. Ведь Генри совсем ни в чем не виноват, и уж тем более Кларисса. Тогда почему она чувствовала такую неприязнь к ним обоим?

Только она во всем виновата. Это все из-за ее глупости и легкомыслия. Из-за ее безответственности, едва начавшись, оборвалась человеческая жизнь. Как бы она ни цеплялась за мысль о «комочке плоти», голос совести заставлял ее признать, что́ она совершила на самом деле. Внутри ее, в тепле и безопасности, поселилось крошечное существо с головкой, ручками, ножками и крошечным бьющимся сердцем. Со смелостью безумца она заставила себя пойти в библиотеку и внимательно прочесть книгу по акушерству. А она вырвала из себя это существо и позволила его убить. Содеянное укладывалось в простые слова: она убила своего ребенка. Ребенка, который через несколько месяцев появился бы на свет. Живым, улыбающимся. Это была ее вина, которую она никогда не забудет и никогда себе не простит.

Глава 10

Ей явно нездоровилось. Легкий жар и першение в горле, на которые утром можно было не обращать особого внимания, к вечеру обернулись высокой температурой – тридцать девять и четыре. Самое скверное, что температура продолжала повышаться. В такой ситуации нужно было не только вызывать врача, но и звонить ее отцу.

Барти вздохнула. Состояние Кэти ее не особо тревожило. Девчонка наверняка заработала острый фарингит, уложивший в постель половину Манхэттена. Но болезнь чужого ребенка и сопутствующая ответственность – это уже совсем другое. Волей-неволей начинаешь дергаться. Пусть это и эгоизм, но Барти чувствовала раздражение. Почти весь уик-энд она собиралась вплотную работать. Маркус Форрест попросил ее просмотреть книгу о Дженни Черчилль, матери сэра Уинстона, которая была американкой. Теперь Барти жалела, что согласилась. Маркус просил ее дать заключение об этой книге. К тому же некий совершенно неизвестный автор предложил им роман о времени наступления Великой депрессии. Роман не понравился никому, за исключением Барти. Ей он показался талантливым. Желая убедиться, что она еще не тронулась умом, Барти собиралась внимательно перечитать эту вещь. Теперь же все шло к тому, что ее планы вообще окажутся нарушенными.

Барти позвонила доктору Маккарти – детскому врачу, несколько раз лечившему Дженну. Она доверяла этому человеку. Врач сказал, что немедленно приедет. Седовласый, усатый, с потертым кожаным саквояжем, доктор Маккарти был карикатурой на старого семейного врача. Барти он всегда напоминал доктора Мида из «Унесенных ветром».

Осмотрев горло Кэти, доктор Маккарти констатировал острый фарингит, прописал пенициллин и обильное полоскание, попросив Барти позвонить ему, если к утру не наступит улучшение.

Барти попросила миссис Миллз сходить за пенициллином, а сама с некоторой неохотой позвонила Чарли Паттерсону. Отца Кэти новость даже не встревожила.

– Моя девочка в прекрасных руках. Если ей станет хуже, сразу звоните мне, и я приеду. Или вы…

– Нет, в этом нет необходимости, – довольно резко возразила Барти. – Доктор Маккарти уверен, что пенициллин быстро сгонит у Кэти температуру. Я уверена, что…

– Это мой папа? – В дверях стояла Кэти. Лицо у нее пылало, она слегка покачивалась и крепко держалась за руку Дженны. – Можно мне с ним поговорить?

– Поговорить можно, но тебе нельзя было вылезать из постели.

– Хорошо, иди и садись вот сюда. Только недолго.

– Я быстро. Папочка! – Ее голос мгновенно изменился, став слабым и дрожащим. – Папочка, я себя так ужасно чувствую. Ну просто разужасно… Что? Да, приезжал. Сказал, что мое горло его до смерти напугало… Нет еще. У них еще нет. Папочка, мне так плохо. Я хочу, чтобы ты приехал… Что? Ты приедешь? Мне сразу станет лучше. Честное слово… Конечно. Да, она рядом. Барти, папа хочет с вами поговорить, – сказала Кэти, протягивая трубку.

* * *

Чарли Паттерсон приехал под ночь. Он взбежал на крыльцо, не погасив фар и не закрыв дверцу своего старенького «тандерберда». Вид у Чарли был какой-то растрепанный.

– Чарли, вы напрасно волновались и гнали сюда. Кэти уже лучше. Я даже жалею, что позволила ей говорить с вами. Ей заметно лучше. Пенициллин творит чудеса, особенно у детей. Девочки сейчас смотрят телевизор.

– Естественно, в постели, – ответила Барти, стараясь, чтобы ее ответ не выглядел оправданием. – У Дженны в комнате есть маленький телевизор. Сейчас они смотрят какую-то комедию. Я подумала, что доза юмора Кэти не помешает.

– А вы не боитесь, что Дженна может заразиться?

– Поздно бояться. У них половина класса болеет. Там и Кэти заразилась.

Еще в коридоре они услышали девчоночье хихиканье. Смех мгновенно прекратился, как только Кэти увидела отца. Она опрокинулась на подушку, протянув к нему руки:

– Папочка! Папочка, я так рада, что ты приехал. Мне так плохо.

– Не будем вам мешать, – сказала Барти. – Дженна, идем вниз.

Она повела дочь в гостиную, сделала чай. Дженна примостилась рядом с матерью, довольная и улыбающаяся.

– А правда здорово, что Чарли приехал? Он и Саут-Лодж посмотрит, и все остальное. Кэти говорила, он давно мечтал сюда попасть, но не любит напрашиваться.

Барти долго лежала в темноте. Сон не шел. Раньше эта большая комната принадлежала Лоренсу. Окна во всю стену, вид на океан. Настроение у Барти было хуже некуда. Какая дурацкая ситуация. Саут-Лодж был ее святилищем, местом ее уединения, полном дорогих, очень личных воспоминаний. Сюда она приглашала только самых близких людей, которых по-настоящему любила. Здесь бывали Уол и Селия, Себастьян и Иззи, Джорди и Адель. Роберт Литтон, Джейми и Мод, естественно, тоже. Всех остальных гостей можно было пересчитать по пальцам. Но Чарли Паттерсон, к которому она испытывала… «А что ты к нему испытываешь, Барти?» – спросила она себя. Наверное, пришло время разобраться в своем отношении к этому человеку.

Барти испытывала к нему искреннюю симпатию. Ничего удивительного. Этот человек почти сразу располагал к себе. Обаятельный, доброжелательный, рассудительный и деликатный. К этому надо добавить его несомненную привлекательность и сексуальность. Барти нравилась его торопливая, беспокойная улыбка, нравились его большие карие глаза за стеклами очков в черепаховой оправе. Ей нравилось, как внимательно и сосредоточенно он ее слушал. Чем-то Чарли напоминал ей Джона, с которым у Барти во время войны был роман и за которого она едва не вышла замуж. От Чарли исходило то же мягкое обаяние, те же довольно старомодные манеры. Барти нравилось, как он одевается. Чарли явно обладал хорошим вкусом. На его худощавой, долговязой фигуре прекрасно смотрелись пусть и поношенные, но идеально скроенные пиджаки, консервативные рубашки, пусть и с обтрепанными манжетами, и выцветшие джинсы. Чарли и дочку одевал просто, но со вкусом. В основном это были незатейливые платья и юбки с блузками, а для уик-эндов – такие же выцветшие джинсы, футболки и мешковатые джемперы. Почти все это – печально улыбаясь, пояснял Чарли – было куплено на распродажах и в магазинах для бережливых. Однако Барти нравилось, что и там, где девяносто процентов вещей – унылый ширпотреб, Чарли удавалось отыскивать оригинальную одежду.

Рядом с Чарли было легко и весело. Пару раз он приглашал их с Дженной на ужин.

– Позвольте мне хотя бы немного отплатить за вашу любезность, – говорил он.

Оба раза Чарли угощал их отличным пирогом с курятиной. Потом они играли в слова, и Барти думала, какие прекрасные отношения сложились у Чарли не только с собственной дочерью, но и с Дженной. Он умел общаться с детьми на равных, без столь ненавистного им взрослого превосходства.

После этих вечеров оставался один шаг до приглашения Барти на обед. Неловкость, которую они оба испытывали, оказавшись вдвоем, без детей, быстро прошла. Им было легко разговаривать. Чарли впервые упомянул о своей жене и сказал, что до сих пор очень по ней тоскует.

– Разве семь-восемь лет могут исцелить душевные раны? Я ведь так сильно ее любил.

– Я вас понимаю. И за десять или одиннадцать лет их тоже не исцелить… Простите, что говорю вам об этом.

– Да. Он… словом, он служил в штабе Эйзенхауэра и сразу после высадки союзников во Франции отправился туда. Он так и не узнал про Дженну.

– Это очень тяжело. Но у меня хотя бы осталась дочь. Можно сказать, мне очень повезло.

– У меня те же чувства к Кэти. Это так здорово, что после смерти Мэг я не остался совсем один. Вы знаете, Кэти тогда было всего три года. Отчасти это даже хорошо: в таком возрасте дети еще многого не понимают. Кэти мне очень помогла. Такая милая, смелая кроха. Теперь мы друг для друга – вся родня. Меня это даже тревожит. Я боялся, что Кэти не сможет нормально общаться с детьми ее возраста. Поэтому очень обрадовался, что они с Дженной так крепко подружились. До сих пор у Кэти и подруг-то не было. Хотя, если честно, я без нее очень скучаю. Особенно по выходным, когда она уезжает с вами в Саутгемптон, – добавил он и почти сразу же, сделав секундную паузу, продолжил: – Но я ничуть не возражаю против этих поездок. Пока Кэти развлекается, я успеваю неплохо поработать.

– Даже не представляю, как вам это удается, – сказала Барти, осторожно обходя его весьма прозрачный намек. – Тяжело ведь, когда работаешь и одним глазом все время косишься на часы. Или необходимость отменять важные встречи, потому что Кэти вдруг заболела.

– Конечно. У меня и доход упал. Но я с самого начала решил, что Кэти должна стоять на первом месте, а со всем остальным я как-нибудь справлюсь. Но трудности есть. И клиентов трудно находить, и удерживать их. Однако, – по-мальчишечьи улыбнулся он и поправил очки, – мы не голодаем.

– А чем конкретно вы занимаетесь? Сдача жилья внаем? Продажа недвижимости? Чем именно? У меня деверь занимается аналогичным бизнесом, а вплоть до недавнего времени и свекор занимался. И кое-что об этом я знаю.

– Надо же, как интересно! – оживился Чарли. – В основном я оказываю услуги по найму и снятию жилья. Офис у меня очень скромный, всего одна секретарша. На большее просто денег не хватает.

– Думаю, вам стоило бы познакомиться с Джейми. Вдруг у вас найдутся точки для сотрудничества?

* * *

Джейми пригласил Чарли на ланч, и потом, когда Барти спросила о впечатлениях, сказал:

– Человек он приятный, только едва ли мы сможем сотрудничать. Мы работаем на разных концах рынка.

– Я же тебе говорил: симпатичный парень, даже очень симпатичный. Правда, работой себя не утруждает. Вряд ли засиживается по ночам.

– Я бы не стал делать поспешных суждений, встретившись с человеком всего один раз. Мне он показался… работающим по вдохновению. Это что, твой новый друг?

– Нет, – твердо возразила Барти. Пожалуй, даже слишком твердо. – Ни в коем случае.

– Я бы сказал, не самый плохой выбор. Он о тебе очень высокого мнения. Говорил, что давно уже не встречал такой привлекательной женщины.

– А я думала, вы будете говорить о делах, – сказала Барти, однако переданные слова ей польстили.

Она была на пять лет старше Чарли, и то, что он находил ее привлекательной, приятно щекотало ее самолюбие.

– Ни капельки не похож, – со смехом перебила его Барти. – Ни внешне, ни в общении. Только давайте сейчас не будем углубляться в эту тему.

– Оказывается, Джейми – попечитель какого-то фонда, который учрежден для Дженны.

– Да, – подтвердила Барти, – и это меня немного беспокоит. Кроме меня, у нее больше нет близких родственников.

– Я бы сказал, у вас есть основательная причина для беспокойства. Все это слишком сложно.

– Согласна. Это действительно слишком сложно. Почему я и пытаюсь держать все в надлежащем порядке.

Барти переменила тему. Ее всегда настораживало, когда Чарли заводил разговор о ее финансовом положении. Даже если это были слова, брошенные невзначай.

Еще после двух таких обедов а deux[7] Чарли ее поцеловал. Барти не знала, как отнестись к этому поцелую. После Лоренса у нее не было близких отношений с мужчинами. Она предполагала, что сексуальное влечение в ней умерло. Поцелуй Чарли не вызвал ни головокружения, ни сладостного замирания. Ей было просто приятно, однако желания развивать эти отношения она не испытывала.

И сегодня, когда он примчался на ночь глядя, Барти провела его в гостевую комнату, после чего ушла, даже не поцеловав.

* * *

Утром, спустившись вниз, Барти застала Чарли на веранде. Он стоял с кружкой горячего кофе и любовался океаном.

– Доброе утро. Ваша чудесная миссис Миллз угостила меня кофе. Может, и вам налить?

– Какой потрясающий вид! И место совершенно особенное.

Барти проснулась в дурном настроении. Ей было противно, что этот человек стоит на этой веранде – веранде Лоренса, смотрит на океан сквозь дюны – дюны Лоренса. Ему здесь нечего делать. Это было вторжение под благовидным предлогом. Барти хотелось, чтобы Чарли поскорее убрался отсюда.

– Гораздо лучше. Как вы и говорили, пенициллин сотворил чудо. У обеих лбы холодные. Кэти едва разлепила глаза, пробормотала: «Привет, папа» – и тут же опять уснула. Может, мы с вами пойдем и прогуляемся по берегу?

– Вы идите, – торопливо ответила Барти. – Пожалуйста, не подумайте, что я отказываюсь с вами гулять. Просто у меня взята с собой работа. Достаточно много. А вчера часть времени ушла… сами знаете на что. Вы прогуляйтесь, и потом будем завтракать.

– О’кей. – Он улыбнулся, но в глазах сквозило удивление. – Работа – дело святое. Конечно, в вашем обществе мне было бы приятнее, но надеюсь, я не заблужусь.

– Извините. Утро у меня – самое продуктивное рабочее время. Может, потом, днем. Могу свозить вас в Гемптон, показать местные достопримечательности.

Пожалуй, она нашла неплохой компромиссный вариант. Гемптон все-таки не Саут-Лодж. А здесь… Нечего ему здесь делать.

Чарли наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Барти отпрянула. Это его задело.

– Извините, – пробормотала она и поспешила в дом.

Где-то в одиннадцатом часу утра, после обильного завтрака, приготовленного миссис Миллз, Барти предложила съездить в Гемптон. Ей совсем не хотелось туда ехать, но она испытывала неловкость за свою утреннюю резкость.

– Я с удовольствием. А девчонок с собой возьмем?

– Думаю, нет. Кэти сегодня лучше не выходить на улицу. Миссис Миллз последит за ними обеими.

– Вы правы, – улыбнулся Чарли. – Иначе они потянут нас туда, куда нужно им.

Они поехали вдвоем. Спустившись с холма, Барти свернула к Гемптон-роуд.

– Да, я очень люблю эти места. Здесь есть своя культурная жизнь. Пэрриш – музей искусства. И это не какое-нибудь жалкое собрание картин малоизвестных авторов. Нет, в нем представлены прекрасные полотна ранней американской живописи восемнадцатого и девятнадцатого веков… А это внушительное здание – здешний муниципалитет. Как видите, на колонны не поскупились. Можем доехать до Сэг-Харбора. Живописное место. Потом проедемся по Истгемптону. Кстати, там сейчас живет известный абстракционист Джексон Поллок. Вы даже увидите «Крикс». Это в районе Джорджика-Понд. Самое важное здание во всем Гемптоне. За приглашение туда люди готовы на что угодно. Там даже есть собственный театр. Говорят, в нем когда-то танцевала Айседора Дункан. В Истгемптоне мы могли бы выпить по чашечке кофе или даже…

– Барти, все это совершенно излишне, – очень деликатно возразил Чарли.

– Устраивать мне столь лихорадочную экскурсию.

– Было бы невежливо не показать вам здешние места.

– Я все понимаю. По крайней мере, мне так кажется.

– Вас тяготит мое присутствие. Это особое место, которое принадлежало только вам и Лоренсу. У нас с Мэг тоже было свое особое место в Коннектикуте. Оно нам не принадлежало, но мы часто ездили туда. Поехали, когда поженились. Потом возили новорожденную Кэти, когда Мэг оправилась после родов. Я иногда езжу туда, но всегда один. Так что я хорошо понимаю ваши чувства. Необходимость делить то, что вам совсем не хочется делить ни с кем.

После этого Барти стало по-настоящему стыдно.

Чарли уехал под вечер и увез с собой Кэти. Барти и Дженна стояли на крыльце, провожая их.

– Он такой хороший, – сказала Дженна, на сей раз без всякого умысла. – Правда, мама? Так здорово, что он здесь побывал. Ему можно будет приехать еще?

* * *

Джорди съехал из дома Адели. Он упаковал все свои вещи, одежду, книги, любимую портативную пишущую машинку и перебрался в небольшую квартиру в Сент-Джеймсе.

– Квартира вполне комфортабельная. Там есть комната для Клио, когда она будет меня навещать. Я бы хотел, чтобы выходные дочь проводила у меня. Надеюсь, мы сможем вполне цивилизованно об этом договориться. Если Нони захочет меня видеть, для нее моя дверь всегда открыта.

– Конечно захочет, – сказала Адель, вытирая заплаканные глаза. – Джорди, ну зачем ты уходишь? Пожалуйста, не делай этого. Останься. Я так тебя люблю.

– Я убедился, что это не совсем верно, – возразил он, его серые глаза потемнели. – Не настолько, чтобы поставить меня на первое место.

– Как я могу оттолкнуть родного сына, когда ему сейчас так плохо? Кто я буду после этого? Ты просишь о невозможном.

– В таком случае нечего снова затевать этот разговор. С тех пор как ему разрешили вернуться в Вестминстер, я что-то не заметил никаких перемен в его отношении ко мне. Если бы я увидел с его стороны хотя бы малейший прогресс, я бы… Честное слово, Адель, я и подумать не мог, что у нас с тобой дойдет до такого. Но…

– А ты не думаешь, что ты… слишком остро реагируешь на все это?

– Нет, не думаю. Твои слова сейчас доказывают, что ты так ничего и не поняла. Этот дом перестал быть моим. Я здесь мешаю. Мне никак не отделаться от ощущения, что меня здесь едва терпят. Обеденный стол превратился в поле нескончаемых сражений. А каково мне видеть разделение в моей семье?

– Ты подумала, как это сказывается на Нони? Она вынуждена жить в обстановке скандалов, вынуждена принимать ту или иную сторону или пытаться соблюдать нейтралитет. Каково ей садиться за стол и чувствовать постоянное напряжение? Я не раз видел, как она пыталась сгладить ситуацию, пробовала заводить разговор на совершенно нейтральные темы, гасила споры, не давая им разгореться. Мне ее искренне жаль. Нет, Адель, мне лучше всего уйти из вашего дома. Я должен это сделать, поскольку Лукас никуда отсюда не уйдет. Что ж, вы оба можете искренне радоваться вашим достижениям.

Адель безумно тосковала по Джорди. Мало того что он был ее мужем, ее любимым мужчиной, он был ее лучшим другом. Джорди гордился ею, поддерживал ее в творческих начинаниях, давал замечательные советы. Он проявил себя прекрасным отчимом для Нони, а малышка Клио души в нем не чаяла. Она называла его не «папа», а «дорогой», часто слыша это слово из уст матери. На третий день после ухода Джорди Клио вдруг спросила: «Когда дорогой вернется?» Адель выбежала из комнаты, бросилась в спальню и плакала до тех пор, пока у нее не осталось слез.

Адель утешало лишь то, что у нее не было иного выбора. Она никоим образом не могла снова отправить Лукаса во Флеттон. Постепенно, преодолевая стыд и отвращение, Лукас рассказал ей почти обо всем, что ему пришлось пережить в стенах закрытой школы. Адель была вне себя от злости. Ее охватило желание защитить сына. Стойкость, с какой он держался все эти месяцы пребывания в школе, вызывала уважение. Лукас искренне хотел вернуться в Вестминстер, и Адель чувствовала, что должна удовлетворить его желание. Он это заслужил… Администрация школы согласилась принять его обратно.

– Миссис Макколл, ваш сын – очень одаренный мальчик, – говорил ей директор школы. – У него прекрасные мозги. Мы уверены, что от его возвращения выиграет и он, и школа. Однако Лукас должен понять: возвращение не будет для него легким. Вернуться к нам в школу не значит сразу же занять то положение, которое он занимал прежде. Ему придется заново наводить мосты. За это время его друзья тоже изменились. Трудно сказать, как теперь будут складываться его отношения с ними.

Адель пересказала Лукасу свой разговор с директором. Сын молча смотрел на нее большими темными глазами – глазами Люка, а в конце сказал:

– Я все понял. Я не стану жалеть о своем возвращении.

– Лукас, ты знаешь, как дорого мне все это стоило. Слишком дорого.

– Тут я не виноват, – ответил Лукас и даже не улыбнулся матери. – Ему, – (Лукас никогда не называл Джорди по имени), – нужно было бы прислушаться к моим словам.

– Если бы ты вел себя с Джорди повежливее, он бы, наверное, прислушался.

Лукас повернулся, собираясь уйти к себе, но Адель схватила его за руку:

– Думаю, я заслужила хотя бы услышать от тебя слова благодарности. Если бы ты хотя бы попытался, многого можно было бы достичь с куда меньшими потерями.

Мать и сын надолго замолчали. Гордыня и уязвленное самолюбие боролись в душе Лукаса с любовью к матери. Потом он сказал:

– Никаких «но»! Я не хочу их слышать. Зато я очень хочу увидеть внешние проявления твоей благодарности. Боюсь, что восстановить отношения с Джорди тебе уже не удастся. А вот твои отношения прежде всего с бабушкой, с Венецией и со всеми Уорвиками оставляют желать лучшего. Надеюсь, что я все-таки увижу зримые признаки улучшения. – (Лукас молчал.) – Лукас!

– Да, – наконец сказал он, явно преодолевая бешеное внутреннее сопротивление. – Да. Я… постараюсь.

* * *

Лукас сдержал обещание. После свадьбы Генри и Клариссы – пышного торжества, состоявшегося в «Кларидже» и собравшего пятьсот гостей, – Селия призналась Адели, что поведение Лукаса заметно изменилось в лучшую сторону.

– Я до сих пор считаю, что ты не должна была идти на поводу у мальчишки. Какой трагический удар по твоему браку…

– Мама, а у меня был выбор? Скажи честно, что бы ты сделала на моем месте?

Селия уже знала, что́ пришлось выдержать Лукасу во Флеттоне. Адель подробно рассказала ей все.

– Наверное, я поступила бы так же, как ты, – к удивлению Адели, ответила Селия.

Слова матери были для Адели громадным утешением.

* * *

На свадебном торжестве внимание Селии в основном было приковано к Иззи. Дочь Себастьяна выглядело просто ужасно. Бледность и изможденность на ее лице проступали даже сквозь обильный слой косметики. Иззи слишком похудела. Казалось, она тонула в своем пышном бледно-розовом платье. Даже ее прекрасные золотисто-каштановые волосы, увенчанные короной из роз, были тусклыми и безжизненными.

Иззи двигалась по залу, разговаривала с гостями, однако чувствовалось, что все это стоит ей изрядных усилий. Селии было больно на нее смотреть. После торжественных речей, когда Генри и Кларисса отправились переодеваться, Селия поманила Иззи к себе:

«Как свадьба может утомить двадцатипятилетнюю девицу, избранную одной из двух главных подружек невесты? – удивленно подумала Селия. – Она должна бы летать от счастья».

Возможно, в этом крылась причина усталости Иззи. Себастьян не желал считаться с возрастом и работал, не щадя себя.

– Спасибо, он здоров. У него все хорошо. Он сейчас в Шотландии. Поехал выступить с лекциями.

– Да, я слышала. Что ж, весьма уважительная причина для сегодняшнего отсутствия.

– Знаю, дорогая, знаю. Не будем вступать на опасную тропу. Скажи, ты давно видела Кита?

Селии было больно задавать этот вопрос. Даже имя сына она произносила с трудом. Она его потеряла, и не проходило дня, чтобы она не скорбела о своей потере. Почти каждую ночь она просыпалась, и ее захлестывали горестные воспоминания о нем.

– Мы недавно встречались. Бодрый, веселый. Он очень счастлив… Ой, простите. – Иззи осеклась и покраснела.

– Ты хотела сказать, он очень счастлив в «Уэсли». Это я знаю. В ваших отношениях никаких трений?

Иззи отвела глаза. Разумеется, Селия знала, знала о… том. Но они никогда не говорили на эту тему.

– Да. У нас прекрасные отношения. Мы часто ужинаем вместе.

Вопрос застиг Иззи врасплох. Она молча смотрела на Селию. В больших карих глазах блестели слезы.

– Ни в чем, – наконец ответила Иззи. – Честное слово, у меня все в порядке. Я просто устала.

– Изабелла, у тебя явно какие-то неприятности. Это всех волнует.

– Все женщины нашей семьи говорили мне, что просто не узнают тебя. Нони – та откровенно огорчена. Адель сильно беспокоится. Ты же знаешь, как она тебя любит. Разумеется, и Венеция тоже. К сожалению, мне неизвестно, связано ли это с твоим отцом или нет. Весьма вероятно, что связано. Но… – Селия протянула Иззи платок, – у тебя что-то произошло. И тебе обязательно нужно кому-нибудь об этом рассказать. Например, мне. Дорогая, меня уже ничто не может удивить или шокировать. И потом, кто знает – возможно, я смогла бы тебе помочь. Гарантирую полную конфиденциальность. А теперь идем, нужно попрощаться с новобрачными. Хорошенькая девушка эта Кларисса. Да и Генри сегодня очаровательно выглядит. Слава богу, наконец-то он женился, и мы уже не услышим всей этой чепухи о том, что он хотел жениться на тебе. Меня это сильно раздражало. Тебя, думаю, тоже.

Иззи попыталась улыбнуться, но вдруг всхлипнула и выбежала из зала, прижимая платок Селии к губам. Селия обеспокоенно глядела ей вслед. Неужели Иззи все-таки мечтала выйти замуж за Генри?

* * *

– Я хочу извиниться за свое вчерашнее бегство. Я ведь даже не попрощалась с вами и вообще повела себя как последняя дура.

– Не волнуйся. Никто не заметил. Может, заедешь ко мне? Приезжай на ланч. Лорда Ардена нет. Я отослала его в Гленворт.

– Изабелла, не упрямься. – (Селия и Себастьян были единственными, кто называл ее полным именем.) – Приезжай ко мне. Тебе обязательно нужно выговориться. Повторяю, о нашем разговоре никто не узнает, о чем бы мы ни говорили.

* * *

Могу ли я воспользоваться твоим приглашением приехать и пожить немного у тебя? Постараюсь не докучать своим присутствием. Может, я даже окажусь полезной, присматривая за Дженной или выполняя другую работу? Я неважно себя чувствую. Зимой часто простужалась. Сейчас я пребываю в несколько подавленном состоянии. Я обращалась к врачу Селии, и тот считает, что мне нужно сменить обстановку. Долго у вас я не задержусь: не больше двух недель. Мне бы так хотелось увидеть всех вас и особенно снова съездить в Саут-Лодж. Как ты к этому отнесешься?

БУДЕМ ТОЛЬКО РАДЫ ТВОЕМУ ПРИЕЗДУ. НАШ ДОМ ВСЕГДА ОТКРЫТ ДЛЯ ТЕБЯ. ДЖЕННА ВНЕ СЕБЯ ОТ ВОСТОРГА. ПРИЕЗЖАЙ ПОРАНЬШЕ, ОСТАВАЙСЯ ПОДОЛЬШЕ. ПИШИ. С ЛЮБОВЬЮ, БАРТИ.

Иззи спросила у Майкла Джозефа, может ли она взять отпуск и добавить к нему пару недель за свой счет.

Издатель отнесся к ее просьбе более чем благосклонно:

– Готов отпустить на любой желаемый для вас срок. Считайте это вашим творческим отпуском. Вернуться вы сможете в любое время: через три месяца, через полгода и даже через год. Если уж решили отдохнуть, отдыхайте по-настоящему. Нам будет вас не хватать, но вид у вас неважный, и я обеими руками за ваш отпуск.

Иззи поблагодарила его и удивилась, почему все настроены к ней так доброжелательно.

Близняшки целиком одобрили ее замысел, а вот Нони искренне огорчилась:

– Иззи, я буду сильно скучать по тебе. Не задерживайся там надолго.

Иззи обняла Нони и подумала, что история повторяется. Она произносила почти те же слова, когда Барти впервые уезжала в Америку.

– Обещаю, что не задержусь. А как твои дела? Последнее время я так бессовестно занималась собой. Даже не звонила тебе. Я слышала, ты часто видишься с Джорди.

– Да. Чаще по субботам. Почти каждую неделю мы вместе ужинаем. Но без него дома так пусто. Я ужасно скучаю по Джорди. И мама тоже. Она постоянно плачет. Про бедняжку Клио я уже и не говорю. Иззи, ну почему взрослые все такие глупые и упрямые? Неужели им мозгов не хватает?

– Бывает, что и не хватает, – не улыбаясь, ответила Иззи.

Элспет и Эми обе были в восторге от ее планов.

– Я отдала бы что угодно, только бы поехать в Америку, – призналась Эми. – Я слышала, американские мужчины – просто чудо. Взять того же Джорди. Или Джека Кеннеди. Может, у Барти нашелся бы уголок и для меня?

– Эми, ты совсем недавно устроилась на работу, – засмеялась Иззи. – Я думала, тебе там очень нравится.

– Нравится. Но работа – еще не все. Посмотри на меня: почти двадцать два и ни с кем не помолвлена.

– Была. Но те парни меня утомляли. Я не знала, куда от них скрыться. И одной противно. Меня сейчас окружают такие зануды. Иногда перемена континента делает чудеса.

– Я бы с радостью поехал в Америку. Там настоящая демократия.

Иззи не хотелось разочаровывать его. Она помнила впечатления Барти об американском высшем обществе, которое даже англичанам может дать сто очков вперед по части снобизма.

Кит поддержал идею поездки. Он сказал, что будет очень скучать по Иззи, но она заслужила перемену обстановки. Возможно, он и сам скоро отправится в путь.

– «Уэсли» открывает представительство в Америке. Они считают, что мои книги могли бы хорошо продаваться в Штатах.

– Кит, обязательно поезжай. Тебе очень понравится. Я сама не рассчитываю там задерживаться, но Барти думает, что я могла бы даже найти в Нью-Йорке работу.

* * *

Радость сборов омрачал лишь ее отец. Себастьян ворчал, дулся, называл ее идею отвратительной. Он утверждал, что она возненавидит Америку и наверняка явится обузой для Барти. Себастьян постоянно допытывался у дочери, зачем она уезжает.

– Папа, мне просто хочется сменить обстановку. Я чувствую, что топчусь на месте.

– Чепуха! Смею тебя уверить: если возникли какие-то проблемы, бесполезно пытаться от них убежать. Поверь моему опыту. Если уж так необходимо, смени работу. А от себя, как ты знаешь, не убежишь. И потом, учти: что бы Джозеф ни говорил, он не сможет постоянно держать для тебя место. Это непозволительная роскошь.

– Обещать можно что угодно. По-моему, ты совершаешь чудовищную ошибку, исправить которую будет ой как нелегко. Уж поверь моему опыту. Да ты и сама знаешь: людская память коротка. Твое место займут, а найти новую работу будет непросто. А если ты думаешь, что Барти сумеет найти тебе работу, то занимаешься самообманом.

– Хоть здесь у тебя хватило здравого смысла, и то отрадно. Но это не все. Ты, наверное, мечтаешь, что будешь весело проводить там время и у тебя появится масса новых друзей. Американцы очень замкнуты. Неискушенный человек ловится на их радушие и искренность, но я не раз убеждался: все это лишь бутафория. Я помню, до чего паршиво и одиноко чувствовал себя в Нью-Йорке. А Барти очень занята. Она не сможет бросить работу и возиться с тобой.

Не выдержав, Иззи в слезах убежала к себе. Вскоре ей позвонила Нони, которая затем сообщила Адели, что Иззи говорила с ней плачущим голосом. От Адели об этом узнала Селия. Наутро она позвонила Иззи:

– Я начинаю думать: может, мне не стоит ехать? Я очень беспокоюсь за отца. Боюсь, он будет сильно по мне скучать. Вслух он этого не говорит, но…

– Было бы странно, если бы он заговорил об этом вслух. – В голосе Селии ощущалось ледяное спокойствие.

– Папа и не скажет. Но я же чувствую. Он косвенно постоянно отговаривает меня от поездки. То заявляет, что я возненавижу Америку, то пугает тем, что Майкл Джозеф не станет сохранять за мной рабочее место. Еще он утверждает, что я стану обузой для Барти. Просто не знаю, что делать.

– Ехать в Нью-Йорк, – ответила Селия. – Твой отец – эгоистичный старик. Изабелла, не обращай на него внимания.

– Постараюсь. Но я действительно за него волнуюсь. Иногда он кажется таким старым.

– Согласна, он стареет. К тому же он превосходный актер. Ладно, довольно о нем. Сегодня я была в «Харви Николс» и видела потрясающий костюм. Темно-синий, юбка «колоколом», это сейчас модно. Если хочешь, я его тебе куплю. До свидания, дорогая.

– До свидания, Селия. Спасибо за ваше предложение. Но…

Не ответив ей, Селия повесила трубку и стала смотреть в окно. Она находилась в своем старом доме на Чейни-уок. В последнее время она стала бывать там все чаще. Она закурила сигарету, глубоко затянулась, затем набрала номер Себастьяна.

– Знаешь, ты кто? – спросила она, услышав знакомый голос. – Ты дрянной, эгоистичный, несговорчивый старик. Надеюсь, в ближайшее время ты никуда не собираешься… Почему я спрашиваю? Потому что я еду к тебе. Нам с тобой пора немного побеседовать… Что? Ой, не смеши меня. К нам с тобой это не имеет никакого отношения. В противном случае я бы и звонить не стала. Я намерена поговорить с тобой об Изабелле… Что? Так отмени свою встречу. Или отложи ее. Наш разговор гораздо важнее.

* * *

– Ты даже не представляешь, кто приезжал сегодня утром к мистеру Бруку, – говорила миссис Конли своей приятельнице Роуз. Глаза старой экономки взволнованно блестели. – Леди Селия! Леди Арденн, как теперь принято ее называть. Такая красивая и по-прежнему молодая. Я скучала по ней. Она поздоровалась со мной так, словно последний раз мы виделись только вчера. Потом сказала, что у нее есть разговор к мистеру Бруку, попросила сварить кофе покрепче и принести в его кабинет… Как они кричали друг на друга, ты бы слышала! Он распахнул дверь кабинета, вышел в коридор, а она ему: «Себастьян, как ты смеешь оскорблять меня в присутствии твоих слуг?» Мистер Брук посмотрел на нее так, как смотрит всегда, если его погладят против шерсти. Потом вернулся в кабинет и дверь хлопнул с такой силой, что весь дом задрожал. Мне уже было неловко нести им кофе. К счастью, леди Селия сама пришла на кухню. «Миссис Конли, я просто забыла, что имею дело с несносным человеком», – сказала она… Они еще долго шумели, потом заговорили тише. Леди Селия пробыла у нас час, если не больше. Когда она уходила, мистер Брук проводил ее до двери. Вид у него по-прежнему был раздраженный, но в лице что-то изменилось. Вскоре после отъезда леди Селии он взял палку и говорит: «Миссис Конли, пойду-ка я прогуляюсь». И голос у него был довольно веселый. А после ланча собственными ушами слышала, как он пел. Вернее, думал, что поет. У мистера Брука совершенно нет музыкального слуха. Уж не знаю, какими словами она на него подействовала. Думаю, тут без колдовства не обошлось.

* * *

Вечером, за ужином, Себастьян объявил Иззи, что сожалеет о своем враждебном отношении к ее поездке в Америку.

– Думаю, во мне говорила зависть, – признался он. – Позавидовал тебе, поскольку сам уже не в том возрасте, чтобы шляться по миру и делать что заблагорассудится. Глупо с моей стороны. Прости меня, Изабелла.

За всю ее жизнь отец всего дважды просил у нее прощения. Это был третий. Иззи хорошо помнила оба прошлых раза. Впервые это произошло в Эшингеме, когда она была еще маленькой. Тогда в первый раз за ее недолгую и печальную жизнь отец перестал кричать и одергивать ее, а повел себя именно как нежный и заботливый отец. Он наконец-то смог простить Иззи за то, что ее мать умерла при родах, а она осталась жить. Иззи и сейчас помнила охватившую ее волну искренней радости и счастья… Во второй раз это происходило совсем при иных обстоятельствах, отнюдь не радостных, о которых она и сейчас старалась не думать.

Себастьян улыбался ей, хотя улыбка была довольно грустной.

– Папа, тебе незачем извиняться. Я очень беспокоилась, что тебе будет одиноко.

– Одиноко? Черт побери, когда я тяготился одиночеством? Одиночество привносит дыхание жизни. К тому же я буду избавлен от жуткой музыки, которую ты слушаешь у себя в комнате. И потом, у меня же работы невпроворот. Я затянул с новой книгой, а сроки подпирают. Меня снова приглашают читать лекции.

Его глаза смотрели на нее с нежностью, что тоже бывало нечасто.

– Возможно, мы расстаемся не так уж и надолго. Я подумываю отправиться в Америку вместе с Китом. Что ты думаешь об этом?

Иззи возликовала, но уже через несколько секунд у нее возникло жуткое подозрение.

– С Селией? – переспросил Себастьян и тут же хмуро уставился в тарелку с супом. – Изабелла, как тебе это могло прийти в голову? Ты же прекрасно знаешь…

– Прости, папа, – торопливо пробормотала Иззи.

* * *

На следующий день миссис Конли поделилась с Роуз еще одной новостью. Когда она готовила десерт, туда вдруг зашел мистер Брук и сказал, чтобы она ни при каких обстоятельствах не упоминала о визите леди Селии.

– Я, конечно же, успокоила его. Заверила, что не собираюсь болтать. Кстати, я заметила, что и он не называет ее леди Арден, – ни с того ни с сего добавила миссис Конли.

Глава 11

– Ну… ну хорошо. Я согласна. Спасибо. Но только в том случае, если и вы будете называть меня Элспет.

– Конечно. Если время вам позволяет, может, сходим вместе перекусить?

Предложение взволновало и в то же время смутило Элспет. Клементайн Хартли была ведущим молодым автором, публикующимся в «Литтонс». Возможно, вообще главной романисткой издательства. Уровень продаж ее последнего романа превысил книги Нэнси Артур. А кто такая Элспет? Даже не младший редактор. Так, девочка на подхвате. И вдруг Клементайн разрешает ей не только называть себя по имени, но и приглашает на ланч. Ситуация была явно непростая.

– Я не настолько занята, просто… понимаете, Джей… я хотела сказать, мистер Литтон…

– Джей уехал в типографию. Не беспокойтесь. На прошлой неделе он угощал меня поистине королевским ланчем. А сегодня утром мы обсудили все необходимые деловые вопросы. Мне просто хотелось бы посидеть за ланчем именно с вами.

Писательница улыбнулась Элспет. Она была миловидной девушкой с круглым, немного детским лицом, курносым носиком, яркими губами, похожими на розовый бутон, и гривой вьющихся рыжеватых волос.

– Идемте. Никаких больших ресторанов. Мы заглянем в уютный новый ресторанчик на Дюк-стрит. Я угощаю.

– Ой нет. Я не могу вам это позволить. Мама меня убьет.

– Элспет, что за глупости? Ваша мама ничего не узнает. И ваша бабушка тоже. Если на то пошло, я хочу вас поблагодарить. Отсюда и приглашение.

– Да. Ваша замечательная бабушка сообщила мне, что на собрании вы горячо ратовали за сохранение сексуальных сцен в моей новой книге. Возможно, именно это склонило общее мнение в мою пользу. Вот я и подумала, что просто обязана угостить вас.

– Вы про леди Селию? Да, так и сказала. Она восхищается вами. К тому же приятно посидеть вместе со своей почти что сверстницей. Скажите, вы рады, что вступили в большой мир? Или тоскуете по Оксфорду? Я, например, до сих пор тоскую.

– Я тоже, – призналась Элспет. – Если бы не работа в издательстве, я бы обязательно поступила в аспирантуру или занялась исследованиями, только чтобы снова оказаться там.

– Я пробовала, – сказала Клементайн. – Но ощущения уже не те. На меня смотрели как на динозавра, которому миллион лет. Нет, эти годы, образно говоря, нужно просто законсервировать в формалине и сохранять такими, какими они были, больше не притрагиваясь.

В ответ Элспет промычала что-то невразумительное и молчала до тех пор, пока они не уселись за столик небольшого ресторана.

– Вы какая-то тихая, – заметила ей Клементайн Хартли.

– Вы могли бы написать удивительный роман о том, что значит быть женщиной в Оксфорде. И назвать его, например, так…

– «Оксфорд в формалине». Вы рассказали бы об ощущениях девушки, которая начинает там учиться. Взрослеет. Познаёт мужчин.

В больших синих глазах Клементайн плясали озорные искорки. Элспет вспыхнула:

– Да, конечно. О дружбе, об ученых дамах – этих синих чулках. И…

– А мне нравится ваше предложение. Очень нравится. Я как раз искала тему для своей новой книги. Я подумаю над вашей идеей. Огромное вам спасибо.

Ей было странно слышать благодарность из уст пусть и молодой, но уже признанной писательницы, познавшей сияние славы.

– Селия мне говорила, что у вас большое будущее. По ее словам, вы и оглянуться не успеете, как станете младшим редактором.

– Она так и сказала? Я от нее такого никогда не слышала.

– Надо знать старшее поколение. Им хочется, чтобы мы оставались скромными и смиренными и не задирали носа.

– И еще – благодарными, – захихикала Элспет. – Черт побери, приятно слышать.

– Кто знает, быть может, вы потом станете редактировать мои книги. Я была бы только рада. Я считаю вашу бабушку достойным образцом для подражания. С тех пор как она вернулась, климат в издательстве мгновенно изменился в лучшую сторону.

– Я сама ею восхищаюсь, – призналась Элспет. – Она такая… современная. Я говорю про мышление. Правда, странно? Ведь ей уже прилично лет.

– Мне ваша бабушка кажется гораздо моложе Джея Литтона, – сказала писательница. – Она острее чувствует новые веяния. Я люблю ее. А почему Кит перестал встречаться с ней?

– Потому что он… ушел из «Литтонс», – торопливо ответила Элспет. – Но я уверена: их отношения восстановятся.

– Похоже, это в большей степени зависит от него. Но я очень симпатизирую Киту. Можно сказать, просто обожаю. Он очень рад, что теперь печатается в «Уэсли». Я наслышалась его дифирамбов в их адрес.

– Да, – с легкой грустью сказала Элспет. – Это я тоже знаю.

* * *

Когда она вернулась на работу, ее бабушка просматривала гранки нового романа Клементайн Хартли «Время летать». Селия смотрела на страницы и хмурилась.

– Тебе что-то не нравится? – осторожно спросила Элспет.

– С чего ты взяла? Прекрасная книга. И автор просто умница.

– И очень милый человек. Она пригласила меня на ланч, – беспечно похвасталась Элспет.

– На ланч? – Селия перевела взгляд на внучку. – Никак не думала, что вы с ней в дружеских отношениях.

– Я тоже не думала. Но она захотела меня отблагодарить… ну, за сохранение сексуальных сцен, – добавила Элспет и, не удержавшись, засмеялась.

Селия вернулась к гранкам. Элспет поспешила в свой кабинет. Может, согласившись на ланч с Клементайн, она нарушила некий издательский этикет? Бабушку явно это удивило. Не надо было хвастаться…

* * *

А Селии действительно что-то не нравилось в гранках, и она пыталась понять, что́ именно. Яркая тема. Прекрасно написано, но тогда почему она постоянно спотыкается? Вот оно что. Диалоги. Они утратили остроту. И некоторые сцены, без которых сложно понять развитие отношений: деликатные, все на нюансах, сцены между женщиной и ее возлюбленным… были подозрительно краткими. Селия знала, в чем тут дело. Во всяком случае, ей так казалось. Она потянулась к телефону и включила прямую связь с секретаршей:

– Прошу вас, принесите мне рукопись «Времени летать». Нужно кое-что сравнить.

* * *

– Ну вот, она благополучно долетела, – сказал Себастьян, хмуро глядя на Селию. – Я невероятно по ней скучаю. Дом кажется мертвым. Надеюсь, ты довольна делом рук своих.

– Себастьян, мои руки тут ни при чем. Я всего лишь предложила сменить обстановку. В последнее время она неважно себя чувствовала. Ходила какая-то подавленная. Давай не будем возвращаться к этой теме.

– Можем и не возвращаться. Я только не понимаю, с чего ей быть несчастной? Все у нее в жизни складывалось прекрасно. Молодая, красивая…

– И при этом – ни одного молодого человека рядом.

– Вот оно что? Только тебе еще не хватает повторять эту пошлейшую женскую болтовню. Она что же, должна без конца влюбляться и объявлять о помолвках, как твои ветреные внучки?

– Эми крайне глупа. Тут мне нечего возразить, – сказала Селия. – Ее мать в этом возрасте была точно такой же. Сейчас в это верится с трудом. Но мы говорим не о моих внучках, а об Изабелле. И это, Себастьян, вовсе не женская болтовня. Каждый человек хочет любить и быть любимым. Даже ты должен бы это знать.

– Селия, пожалуйста, не надо ударов ниже пояса.

Она коснулась его руки и посмотрела на их соединенные руки так, словно видела их впервые. Потом она убрала свою руку.

– Но факт остается фактом, – торопливо продолжила Селия. – Еще в шестнадцать лет сердце Изабеллы было серьезно разбито. С тех пор она не раскрывала его никому. Она недовольна своей жизнью. Ее тревожит, что мужчины не проявляют к ней интереса, и в этом она винит себя. Честно говоря, мне странно, что никто до сих пор не заинтересовался ею. Привлекательная девушка с необычайно интересным внутренним миром. Но годы идут. Ей уже двадцать пять. Неудивительно, что это подавляет ее.

– Боже мой! – выдохнул Себастьян. Он снял очки, принялся тереть глаза, затем пристально посмотрел на Селию. – Какой же вред мы с тобой ей причинили! Как теперь это исправить?

– Позволить Изабелле идти туда, куда влечет ее сердце. Поддерживать ее во всем, чем она хочет заниматься. Надеюсь, ты написал ей теплое, бодрое письмо и рассказал, что по самую макушку завален работой и потому у тебя совершенно нет времени по ней скучать. А если еще не написал, то предлагаю сделать это сегодня же. Не хочу, чтобы она волновалась из-за тебя. Зачем отравлять ей пребывание в Америке?

– Напишу. Обязательно напишу. Кстати, мы с Китом тоже собираемся в Америку. Осенью. Изабелла знает, как мне хочется туда поехать. Думаю, до осени она все равно не вернется.

– Ты и Кит? – Селия говорила спокойно, но в ее голосе ощущалась вспыхнувшая душевная боль. – Ты вместе с Китом собираешься в Нью-Йорк?

– Да. Есть у нас такая идея. Неужели не слышала?

– Себастьян, а как я могла об этом услышать? Кто, по-твоему, мог мне рассказать?

Селия лихорадочно принялась рыться в сумочке, разыскивая платок. Взглянув на нее, Себастьян вышел и быстро вернулся с двумя своими большими платками.

– Возьми, – мягко сказал он. – Давай восстановим хотя бы эту сторону наших отношений – снабжение тебя носовыми платками. Ради бога, прости меня, Селия. Я почему-то думал, что ты знаешь.

Селия встала, подошла к окну, посмотрела во двор. Себастьян следил за ней. Лицо его было печальным.

– Ты ведь знаешь, я пытался, – сказал он. – Сам не понимаю зачем, но пытался. Бесполезно. Он очень упрям. До сих пор сердит и глубоко огорчен.

– Да? Меня это не удивляет. Но от этого, Себастьян, мне очень больно. Каждый день и каждый час. Тем не менее… – Селия резко выпрямилась, достала из сумочки сигарету и закурила. – Прекрасная идея. Я про вашу поездку в Нью-Йорк. Вам там понравится.

– Вполне доволен жизнью. Я не преувеличиваю. Его дела с «Уэсли» идут блестяще. Но это ты и сама должна знать.

– Охотится на тетеревов и куропаток. Ох, Себастьян, я совершила одну из величайших ошибок.

– И единственную, в которой сама же признаешься. Это меня необычайно радует.

– Да, – улыбнулся Себастьян. – Честное слово. По такому поводу обязательно надо выпить. – Он открыл дверь кабинета. – Миссис Конли! – позвал он. – Миссис Конли, пожалуйста, принесите бутылку шампанского.

– На редкость отвратительная и жестокая затея, – заявила Селия, снова вытирая нос. – Не желаю в ней участвовать. Сейчас я навещу туалет, а потом уеду.

* * *

В кабинет Себастьяна она вернулась успокоившейся, успевшей припудрить свое по-прежнему красивое лицо и подкрасить губы.

– Давай выпьем за твое несчастье, – сказал Себастьян, поднимая фужер. – Тем более мы оба знаем, что оно не такое уж серьезное. Особенно сейчас, когда ты вернулась к своей настоящей любви. Разумеется, я имею в виду «Литтонс». А еще мы выпьем за возвращение моего счастья. И не смотри на меня так. Тебе не кажется, что ты задолжала мне хотя бы этот тост?

– Да, Себастьян. – Селия улыбнулась и подняла свой фужер. – Возможно, задолжала.

* * *

– Барти, как здесь красиво! – Улыбающаяся Иззи стояла на веранде Саут-Лоджа. Она была счастлива. – Просто сказочно!

– Я тоже так считаю. Здесь мое самое любимое на земле место. Потому я больше никогда не вернусь в Англию. Мне не было бы жаль расстаться с Манхэттеном, но я не в силах покинуть Саут-Лодж. Нас сегодня ожидает настоящий солнцепек, – добавила Барти. – Надо будет поумерить прыть Дженны, а то она так легко обгорает.

– Они с Кэти затевают устроить пикник на воде. Прямо на борту лодки. Я случайно подслушала их разговор.

– Тогда их пикник должен быть утренним, и как можно раньше. Ну вот, опять меня ждет сражение с дочерью… Иззи, как ты себя чувствуешь? Не слишком устала?

Селия наговорила Барти таких страстей по поводу физического состояния Иззи, что Барти с опаской ожидала увидеть, как несчастную выносят из самолета на носилках. Однако Иззи сошла сама. Она улыбалась. Правда, сильно исхудала. Увидев в зале ожидания Барти, Иззи бросилась к ней и порывисто обняла. Понаблюдав за ней, Барти поняла, что Селия отчасти была права. Иззи действительно быстро уставала. Нередко она без видимых причин затихала, а в некоторых случаях столь же беспричинно плакала. Барти решила не обращать на это внимания. От Селии она научилась не вмешиваться в чужую жизнь. Они обе умели, не расспрашивая о причинах депрессии, ясно показать свою осведомленность и сострадание. Тем не менее Селия все же нарушила свое незыблемое правило. Она почувствовала, что Иззи действительно очень плохо и ей требуется срочное вмешательство извне.

И даже тогда Селия терпеливо ждала больше часа, пока Иззи выплачется. Выслушав все ее словесные увертки и отговорки, Селия спросила напрямую:

– Изабелла, прости меня, но это каким-то образом связано с Генри? С Генри и тобой. Ты беременна?

Шок от догадки, попавшей в цель, сломил всю оборону. Иззи, не сомневавшаяся в порядочности Селии, вдруг рассказала ей о случившемся, не утаив ни одной мерзкой детали. Селия слушала не перебивая, а затем воздержалась от комментариев и лишь настоятельно предложила Иззи пройти осмотр у ее гинеколога.

– Изабелла, эта женщина – образец врачебной этики. Тебе обязательно нужно ей показаться. Осмотр очень важен для твоего здоровья в будущем и для твоего счастья.

Дальше последовали практические советы, очень дельные и конструктивные.

Барти придерживалась той же тактики. Она не расспрашивала Иззи, почему той вдруг понадобился творческий отпуск. Не спрашивала о причинах худобы Иззи и ее подавленного состояния. Как-то вечером Иззи рассматривала старые снимки, где она была сфотографирована вместе с кланом Уорвиков, и вдруг разрыдалась. Барти и тогда воздержалась от вопросов.

– В последнее время мне было очень одиноко. А снимки напомнили о давних счастливых днях, – только и сказала Иззи, объясняя свои слезы.

– Я хорошо знаю, что такое одиночество, – отозвалась Барти. – Так что, когда понадобится, смело можешь плакать у меня на плече.

Однако и эти слова не вызвали Иззи на откровенность. Она с большим сочувствием посмотрела на Барти и лишь сказала:

– Да, Барти, ты действительно знаешь. Бедняжка! Эта рана до сих пор не затягивается?

– Она уже болит не так, как прежде. И потом, я же не совсем одинока.

– Неужели у тебя не появлялось хотя бы отдаленных чувств к другим мужчинам? – осторожно спросила Иззи.

– В общем-то, нет. Но поскольку нас с тобой ждет долгий вечер, расскажу тебе об одном чувстве, не то чтобы отдаленном. Вероятно, ты познакомишься с этим человеком. Даже наверняка познакомишься. Он отец лучшей подруги Дженны. А сейчас давай откупорим бутылочку вина, и, если не возражаешь, я расскажу тебе об этом человеке. Я сама толком не знаю, что мне делать и какие чувства я к нему испытываю. Я в затруднительном положении. В весьма затруднительном.

* * *

Этим же вечером Иззи довелось встретиться с отцом лучшей подруги Дженны. В школе наступили летние каникулы. Барти с Дженной на несколько недель перебирались в Саут-Лодж. В том случае, если Барти понадобится вернуться в Нью-Йорк, Дженна останется под присмотром Иззи и миссис Миллз.

– Постараюсь, чтобы этого не случилось. В конце концов, я тоже имею право на отпуск. Но в издательском мире бывает всякое. А сейчас наше положение легким не назовешь.

– Я хотя бы отработаю свое проживание, – обрадовалась Иззи. – А то в прошлый раз я неделями бездельничала здесь и развлекалась беседами с твоими чудесными друзьями.

Иззи особенно нравилась милая и по-домашнему уютная Фелисити Бруер и ее сын Кайл – мужчина средних лет, немного располневший, но сохранивший живость и энергию.

– Если бы не его возраст, я бы подумала, что у тебя с ним завяжется роман, – сказала Барти. – Ты ему явно нравишься. После развода он так снова и не женился.

– Нет, Барти, это не мой типаж мужчины. И дело не в его возрасте. Я вдруг поняла, что мне нравятся мужчины заметно старше меня. Наверное, это у меня от матери. Я нахожу их более интересными, восприимчивыми и, пожалуй, более остроумными. Но Кайл для меня… несколько шумноват. Однако насчет его обаяния спорить не стану.

* * *

За эти годы Кайл очень сблизился с Барти, став неотъемлемой частью ее жизни. Кайл был весьма преуспевающим литературным агентом. По словам Кайла, с его помощью заключалась половина подписываемых в Нью-Йорке контрактов. За двадцать лет работы в издательском бизнесе у него сложилась обширная сеть контактов. Он прекрасно знал специфику разных издательств, а отсутствие некоторых навыков с лихвой перекрывалось деловым чутьем, унаследованным от отца.

Еще несколько лет назад Барти попросила его стать одним из попечителей учрежденного ею фонда. Доходы, получаемые от акций «Литтонс» и акций, оставленных ей Лоренсом, создавали у Барти ощущение неуправляемых денег и приводили ее в некоторое замешательство. И тогда она решила половину доходов перечислять в фонд, учрежденный ею для Дженны.

– У нее, по сути, никого нет, кроме меня. Ей нужна помощь и поддержка. Вдруг со мной что-то случится? Я хочу, чтобы у Дженны был надежный финансовый тыл. К тому же мне хочется, чтобы интересы «Литтонс» тоже были представлены надлежащим образом. Я не могу поручить это кучке напыщенных старых юристов. У нас разное понимание. Кайл, ты согласен пойти мне навстречу и стать попечителем? Я уже спрашивала Джейми. Он согласился.

Кайл поцеловал ее и ответил, что почтет за честь.

– Мне только очень не хочется, чтобы это твое «вдруг» когда-нибудь произошло. Ты уж береги себя.

* * *

Вечером в Саут-Лодж приехал Чарли Паттерсон, чтобы забрать Кэти и отвезти ее к бабушке. Это известие вызвало у его дочери череду истерик, насупленные взгляды и угрозы покончить с собой, если он посмеет разлучить ее с Дженной.

– Боюсь, Дженна заразила ее своей необузданностью, – словно извиняясь перед Чарли, сказала Барти.

Едва услышав о поездке к бабушке, Кэти устроила спектакль в духе шекспировских трагедий.

– Ни в коем случае, – с улыбкой возразил Чарли. – Моя дочь всегда обладала изрядным актерским талантом.

* * *

– Мне очень интересно твое мнение, – сказала Барти. – Каким он тебе покажется? Очень милый и обаятельный человек. Мы с ним прекрасно ладим. Ему часто удается меня рассмешить. Добавь к этому чисто внешнюю привлекательность. И тем не менее…

– Тогда чего ты еще ждешь? – засмеялась Иззи. – Ты дала ему такую впечатляющую словесную характеристику.

– На словах все легко. Наверное, я жду той же легкости в чувствах. Не в общении с ним. В своих чувствах к нему. Что-то меня удерживает. Потому мне так интересно твое мнение.

* * *

– А вы, должно быть, Иззи. Дочь знаменитого Себастьяна Брука. Ваш отец – гений. Он помог мне скрасить немало длинных вечеров, когда Кэти болела или у нее было плохое настроение. Обязательно передайте это вашему отцу.

– Обязательно передам, – пообещала Иззи. К ней без конца обращались с подобной просьбой. – Папа будет очень рад.

– В полном восторге. Кстати, я уже бывала в Нью-Йорке.

– Правда, только однажды. Мне тогда было всего шестнадцать.

– Слишком молоды, чтобы оценить его очарование. А в Саутгемптоне бывали?

– Да. Вот это место, – махнула в сторону океана Иззи, – кажется мне наиболее близким аналогом рая. Пока у меня… не появится возможность сравнить. Не удивлюсь, если я ошибалась.

– Вы правы, райское место… Спасибо, Барти. Именно так, как мне нравится. Вы знаете, Барти готовит лучший на Манхэттене коктейль «Мартини». – Чарли поднял бокал, любуясь содержимым.

– Чарли, не говорите глупостей. Лоренс утверждал, что ни одной женщине не дано сделать настоящий «Мартини».

– Наверное, Лоренс… ошибался. – Чарли сделал глоток. – Как же, девочки, я вам завидую. Наслаждаетесь океанской прохладой. А мы на Манхэттене изнемогаем от жары.

– Да, – улыбнулась Барти. Иззи показалось, что ее хозяйка чувствует себя несколько неуютно. – Наслаждаемся. Я думала, вы будете спасаться от жары в Хайтсе.

– Я там не останусь, – заявила Кэти. – Там противно. И бабушку я терпеть не могу. Ужасная, скучная, ползает еле-еле…

Голос Чарли оставался непринужденным, но его глаза вдруг сделались жесткими. «А он строг с дочкой, – подумала Иззи. – Совсем как папа со мной». Ее симпатия к Чарли Паттерсону возросла.

Чарли остался на ранний ужин, затем уехал, погрузив в старенький «тандерберд» хнычущую Кэти и ее сумку.

– Возвращайся поскорее, иначе я умру от тоски! – запричитала Дженна, когда дверца машины захлопнулась.

– Конечно позволят, – в унисон ответили Барти с Чарли и засмеялись.

Он наклонился, наградив ее кратким поцелуем.

– Если окажетесь в городе, позвоните. Сходим куда-нибудь пообедать.

– Обязательно. Счастливого пути. Я про вашу поездку, – тихо пояснила Барти. – Вы ведь поедете в Коннектикут?

– В… Коннектикут. Я думала, у вас такая идея.

– Да, – быстро улыбнулся Чарли. – Да, такая идея… До свидания, Иззи. Было очень приятно с вами познакомиться. Надеюсь, мы еще встретимся.

Машина скрылась из виду. Плачущая Дженна, громко топая, побежала в гостиную.

– Барти, он просто ангел, – сказала Иззи. – Даже странно, почему ты до сих пор не влюбилась в него по уши. Он тебя любит и не скрывает этого.

– Я… Меня пугают люди, которые в меня влюбляются. Ничего не могу с собой поделать. А тебе он действительно понравился?

– Абсолютно, – ответила Иззи. – Он такой приятный, бесхитростный, добрый и мягкий. И невероятно привлекателен. А какой он прекрасный отец. Ты и сама это видишь.

– Согласна. И в то же время Кэти – она… – Барти настороженно взглянула на дверь гостиной и поманила Иззи в кухню. – Кэти – ужасная девчонка. Мне трудно ее полюбить. Знаю, со стороны она кажется такой милой девочкой, прекрасно воспитанной. Умненькая, непосредственная. Но у этой девочки склонность к манипулированию. Она очень плохо влияет на Дженну. Я пыталась разрушить их дружбу. Поощряла Дженну, чтобы она заводила новых подруг. Бесполезно. И еще: Кэти скрытная, чего я терпеть не могу. Я бы даже сказала, пронырливая. Возможно, это наследственное.

– Даже не знаю, что тебе сказать, Барти. Кэти пришлось много пережить. Это по ней сразу чувствуется. И потом, ты ведь не знаешь, какой была ее мать.

– Возможно. Я сама себе постоянно твержу об этом. Но ту же черту я заметила и у Чарли. Я про склонность к манипулированию. Он всегда говорит правильные вещи, вроде бы никакой задней мысли.

– Тогда что тебе не нравится? – со смехом допытывалась Иззи.

– Сама не знаю. Но иногда мне его слова кажутся слишком уж правильными. Его не в чем упрекнуть и даже не на чем подловить. У меня такое ощущение, что он слишком уж старается угодить. Стремится быть слишком хорошим. Но ты права: он прекрасный отец. А растить маленькую девчонку одному непросто. Он подстраивает свою работу под нее. Работает меньше, чем мог бы. Если Кэти заболеет, сидит с ней дома.

– Видишь, сколько у него плюсов? – спросила Иззи.

– Вижу. Но ему нужна уверенность. Во всем. В том числе и во мне. Наверное, я говорю жуткие вещи. По-своему он прав.

– Так ты все-таки находишь его привлекательным?

– Пожалуй. Конечно, это не Лоренс. Тот затмевал собой все. Но Чарли – первый мужчина, на которого, как здесь говорят, я «запала». Ой, Иззи. Не знаю…

– А я знаю. Думаю, он тебе всерьез нравится и это тебя пугает. Тебе это кажется предательством Лоренса.

– Возможно. Отношения с любым другим мужчиной кажутся мне предательством Лоренса. Ничего не могу с собой поделать. Но это мое. А так мы неплохо подходим друг другу. С ним очень приятно обедать и проводить время… Ну что, еще по «Мартини», приготовленному женской рукой?

Барти не спалось. Она сидела в кровати, делая вид, что читает, но сама думала о Чарли. Сегодня вечером что-то произошло, что-то встревожившее ее. На этот раз «что-то» было вполне осязаемым. Чарли явно не понял, почему она упомянула Коннектикут, его «особое место», о котором он когда-то так красиво говорил. Место, где они с Мег были очень счастливы… Ну что она мучится из-за глупостей. Вопрос явно застал его врасплох и, наверное, был неуместен. И почему она не может просто наслаждаться общением с этим человеком, согласиться со словами Иззи? Неужели она упорно поворачивается спиной к своему счастью?

* * *

Попытки Кейра получить постоянное место учителя наталкивались на трудности. Он встречался со многими директорами школ. Те, что помоложе, соглашались с его взглядами на комплексное образование и тоже видели в этой системе почти панацею от всех бед нынешней системы школьного образования. Но их настораживало глубокое убеждение Кейра, что в младших классах нужно сохранить прежние методы преподавания чтения и математики. Зато директора старшего поколения с удовольствием слушали именно эту часть его рассуждений, но были решительно против отказа от устоявшихся методов обучения. Они ратовали за классическое образование и поддерживали систему отбора по умственным способностям. Говоря с теми и другими, Кейр приправлял беседу изрядной порцией критики. Он не умел спокойно выслушивать возражения и начинал возбуждаться, затем злиться, словно забывал, что это он пришел говорить о работе, а не наоборот. Все эти беседы заканчивались одинаково: ничем. К началу нового учебного года Кейр так и не смог устроиться на постоянную работу. Внештатные часы злили его и приводили в уныние. Элспет пыталась его утешить и предложить помощь.

– Ничего не понимаю, – жаловался он, когда Элспет приехала к ним в гости. – Я старался следовать твоим советам. Не заикался о комплексном образовании, вежливо слушал. А директор распинался о стипендиях. Хвастался, что каждый год нескольких мальчишек переводят в школу более высокого уровня. Потом я узнал, что с физкультурой у них дела обстоят из рук вон плохо. Никаких школьных команд, физкультуру преподает какая-то старая перечница, и всего дважды в неделю. И…

– Естественно, я сказал этому хвастуну, что дети в таком возрасте особенно нуждаются в физических упражнениях. Что необходимо создать школьные команды. «Футбол, – сказал я, – должен значиться в числе учебных предметов».

Она взяла большой керамический чайник миссис Браун и наполнила чашки крепким и немного терпким чаем. Разговор происходил на кухне. Родители Кейра дипломатично удалились в соседнюю комнату и включили радио на полную мощность. Орущий приемник мешал Элспет сосредоточиться.

– Директор сказал: «Мистер Браун, мне было очень интересно познакомиться с вашими взглядами. Может быть, вы заодно и подскажете, откуда взять деньги на зарплату тренера по спортивным играм? Вы ведь знаете: финансовые возможности государственных школ отличаются от частных». Можно подумать, я этого не знаю. Почему и ратую за комплексное образование… Словом, он выдал мне витиеватую фразу: «Не думаю, что вы вполне подходите для работы в нашей школе».

– Кейр, – вздохнула Элспет, – тебе действительно нужно научиться держать язык за зубами и быть дипломатичнее. Для тебя главное – получить работу. Вот когда тебя зачислят в штат, тогда и начинай осуществлять свои теории на практике. А до этого…

– Сомневаюсь, что я вообще получу работу, – угрюмо произнес Кейр. – Я неудачник, Элспет. Жуткий неудачник.

– Не наговаривай на себя! – взвилась она. – Чтобы найти хорошую работу, нужно время. Ты пока еще не нашел свою школу и не встретил своего директора. Почему бы тебе не поискать работу в Лондоне? Там и школ намного больше, и ты будешь поближе ко мне.

– Да? А где я, по-твоему, буду жить? По крайней мере, живя с родителями, я знаю, что меня всегда накормят и не выставят на улицу, если мне нечем платить за жилье.

– Нет, и не предлагай. Мне не нужны литтоновские подачки. Чем бы я ни занимался, не собираюсь сидеть ни на чьей шее. И потом, как бы к этому отнеслась твоя семья?

– Им не обязательно знать, – ответила Элспет, сознавая шаткость своих слов.

– Нет, это вообще глупая затея. Они все равно узнают. Достаточно, что я знаю. Такое не по мне.

– Хорошо, ты прав. А у меня есть новость, – сказала Элспет, не в силах больше сдерживаться.

В данной ситуации, конечно же, стоило бы помолчать хотя бы из соображений тактичности. Но для Элспет это событие было слишком значимым. И потом, Кейр ведь любит ее. Значит, он непременно обрадуется.

– И какая же новость? – спросил Кейр, косясь на Элспет.

– В общем… меня скоро сделают редактором. Младшим, естественно.

Это стало для Элспет приятным сюрпризом. Селия позвала ее к себе в кабинет и, высказав сдержанную похвалу способностям внучки, объявила, что собирается поручить ей редакторскую работу. Немедленно, но под своим личным наблюдением.

– Это не значит, что с тебя снимается вся прежняя нагрузка. Нет, будет и вычитывание корректуры и текста на обложку, и куча всяких дел на подхвате. Но ты начнешь редактировать. Я имею в виду редактирование художественной литературы. Есть у меня один замысел для тебя, но сейчас говорить о нем не буду. Потерпи.

– Вон оно что. – В голосе Кейра не ощущалось ни капли радости. – Бабуля для тебя постаралась, так?

– Кейр, как ты смеешь говорить такое?! Извинись!

Кейр вяло извинился. Извинение вышло пустым. Они оба знали правду. Элспет могла быть семи пядей во лбу, но она еще и принадлежала к клану Литтонов. И это было не просто преимущество. Это было огромное преимущество.

Кейр отказался обсуждать ее редакторство, не захотел разделить ее радость, признать ее способности и ум. Он вернулся к своей больной теме: неудачи в поиске работы, глупость и слепота учительской профессии. Кейр говорил и говорил. Фоном ему служил выпуск девятичасовых новостей. Элспет не могла побороть нараставшее отчаяние и едва сдерживала слезы. Она специально взяла в издательстве отгул и в пятницу поехала в Глазго. Как оказалось, совершенно напрасно.

Даже если бы этот вечер прошел тихо и мирно, шансов лечь с Кейром в одну постель у нее не было. Теперь она в этом убедилась. Кейр уступил ей свою кровать, а сам отправился спать в гостиную. Элспет нравились родители Кейра, а они с нее буквально пылинки сдували. Однако ей не хотелось провести выходные в их присутствии, не имея возможности уединиться с Кейром. Она уже сомневалась, хочется ли ей этого уединения. Кейр был целиком сосредоточен на себе – неудачи еще больше обострили его эгоцентризм, – хмур и угрюм. Казалось, приезд Элспет его даже не обрадовал. Слушая рассказ о ее успехах, Кейр старался их приуменьшить. Она все понимала. Ему трудно. Он испытал немало разочарований, пытаясь получить работу в издательствах. Он мог злословить, называть это «профессией второго сорта», однако чувствовалось: былые неудачи до сих пор не давали ему покоя. Но сейчас он, по крайней мере, делал то, что хотел.

Похоже, его не слишком-то волновало, что с Элспет они видятся от случая к случаю. Неужели расстояние способно окончательно их разделить? При всей любви к Кейру Элспет иногда думала: а стоит ли продолжать их отношения? Ее окружало множество других мужчин, превосходящих Кейра общительностью и обаянием. Мужчин из ее мира, с которыми ей легче найти общий язык, более соответствующих ее статусу. Они работали в издательствах, в рекламе, занимались искусством. Эти мужчины восторгались ею, приглашали на обед, делали комплименты ее внешности и уму. А Кейр, приезжая в Лондон, либо готовил сам, и это растягивалось на весь вечер, либо ждал, что она встанет к плите. Его было не уговорить куда-нибудь пойти, даже в театр или кино. Он всегда говорил, что устал с дороги, жаловался на тяжелую неделю, в течение которой либо занимался «этой идиотской внештатной работой», либо безуспешно пытался ее найти.

Выходные были смазаны. Элспет стоически выдержала субботу, сказав Кейру, что уедет в Лондон с первым воскресным поездом. Ей показалось, что ему все равно.

* * *

Через три недели Кейр приехал в Лондон междугородним автобусом и остановился у Элспет. Поначалу она обрадовалась, но очень скоро убедилась, что Кейр пребывает в своем прежнем язвительно-агрессивном состоянии. Разочарован работой и утомлен долгой поездкой.

– Я не мог тратить лишние деньги на этот чертов поезд.

– Элспет, ну сколько раз тебе повторять? Я уже говорил: мне не нужны твои благодеяния.

– Это не благодеяние. Я люблю тебя и хочу тебе помочь.

– Тогда не напоминай о том дерьмовом положении, в котором я нахожусь. У меня нет столько долбаных денег, сколько у тебя.

– А я бы с удовольствием пошла. Сейчас везде идет «Зуд седьмого года». Ты же обожаешь фильмы с Мэрилин Монро.

– Я же сказал, нет. Мне хочется побыть с тобой.

– И говорить о себе, – с горечью заметила Элспет. – О себе, об очередных неудачах с поиском работы и больше ни о чем. Меня уже тошнит от этой темы.

– Возможно. Наверное, ты уже забыл, какая я на самом деле. И не пытаешься вспомнить, правда?

В комнате стало тихо. Кейр видел, что Элспет вот-вот заплачет.

– Ладно, пусть будет по-твоему, – раздраженно бросил он. – Пойдем на этот идиотский фильм.

– Кейр я не хочу ходить на «идиотские фильмы». Я хочу получать удовольствие от кино. И не одна, а вместе с тобой. Не надо тащить себя через силу.

– Тогда зачем ты предлагала? – спросил Кейр, как всегда применяя свою безупречную логику.

– Хотела тебя немного развеселить. Вытащить из этого мрачного состояния.

Кейр вдруг замолчал, глядя на нее своими темными глазами. Его настроение неожиданно изменилось. Теперь он улыбался своей прежней надменной улыбкой.

– Я знаю, в чем дело, мисс Элспет Уорвик. Это все от недостатка секса. Так почему бы не заняться им немедленно? Отличный способ провести вечер. Я открою бутылку вина и…

– Нет, не откроешь. – Голос Элспет звучал жестко. – Я хочу заниматься с тобой любовью не больше, чем ты – идти в кино. Извини. Похоже, наши желания не совпадают. Почему бы тебе не продолжить рассказ о своей карьере, точнее – о ее отсутствии? А я тем временем займусь обедом. Ведь тебе же этого хочется?

– Нет. – Кейр подошел к ней, поцеловал ее в щеку, шею, ухо. – Мне этого совсем не хочется. Чего я хочу, так это заняться с тобой любовью. Я очень по тебе скучал. Элспет, прошу прощения, но тебе придется мне уступить. Давай отправимся в постель, а потом можно и в кино сходить. Как тебе это предложение?

Она знала, что проиграла. В кино они так и не пошли.

* * *

– У меня есть интересные новости, – сказал Себастьян, обращаясь к Селии.

С некоторых пор они раз в неделю встречались за ланчем. Это всегда происходило в доме в Примроуз-Хилл, после чего неизменно следовала прогулка по Хэмпстед-Хит. Себастьян был убежден, что об этом никто не узнает, а если и узнает, то это их не заботило. Селия, лучше разбиравшаяся в подобных вещах, знала о сплетнях в литературных и, разумеется, светских кругах Лондона. Себастьяну она об этом не говорила. Незачем.

– У Кита был разговор с Клементайн Хартли, и говорили они о возможности ее перехода в «Уэсли».

– Да. Я так и думал, что ты замрешь как вкопанная. Она серьезно об этом задумывается. Ее очень впечатляет их отношение к Киту и вообще их отношение к публикациям.

– Будь любезен, расскажи подробнее, в чем же новизна их отношения к публикациям, – ледяным тоном попросила Селия.

– Прежде всего в том, как они рекламируют и распространяют книги. Их книги значительно быстрее попадают в магазины, поскольку у них есть целая сеть своих автофургонов. Они даже говорят о создании собственной типографии, чтобы печатать книги в мягких обложках.

– Правда, интересно? Вряд ли у них до этого дойдет, но, как видишь, мышление у них очень прогрессивное. И реклама у них тоже очень интересная. На плакате с рекламой новой книги Кита была всего одна строчка, но с четким намеком, о чем эта книга. «Новый Кристофер Литтон». Иззи бы очень понравилось.

– Себастьян, надеюсь, ты не мыслишь дезертировать?

– Разумеется, нет. Ты же знаешь: не могу и не хочу. Однажды попытался… Надеюсь, ты и сама помнишь.

Ее глаза потеплели. Сейчас она думала о том, как Себастьян своей верностью «Литтонс» спас издательство. Это было очень давно, и все же…

– Я не исключаю того, что мисс Хартли может перейти в «Уэсли», потому и решил тебе сообщить. Она обдумывает свою новую книгу и пока еще не подписала контракт.

– Это я знаю. Но считала контракт формальностью. Очень глупо с моей стороны, – призналась Селия. – Пожалуй, стоит пригласить мисс Хартли на ланч. А теперь, Себастьян, давай поговорим о чем-нибудь другом…

* * *

Через неделю после этого разговора Селия вошла в кабинет Джея. Джей читал рукопись нового романа и пытался себя убедить, что его автор – второй Грэм Грин.

– Быть того не может, – ответил Джей и улыбнулся ей.

Он устал. Родившийся малыш оказался беспокойным и доставлял ему и Тори немало хлопот. Но взять круглосуточную няню не позволяли доходы.

– Может, – возразила Селия. – Я говорю о Клементайн Хартли. Она на грани подписания контракта с «Уэсли».

– Что за чепуха! У нее этого и в мыслях не было. У меня есть черновик контракта. Мы предлагаем ей более чем щедрые условия.

– Позволю тебе заметить, Джей, что деньги ее не интересуют. Я недавно встречалась с ней. Денег у нее более чем достаточно. Мисс Хартли больше волнуют возможности рекламы, обложка. Ей очень не понравилось, что в прошлый раз издательство не прислушалось к ее пожеланиям. И конечно же, ее в первую очередь заботит уровень редактирования.

– Уровень редактирования? Селия, о чем вы говорите? Я ее сам редактировал.

– Как-никак я заведующий редакцией. Что ей еще нужно? Мы очень внимательно выслушиваем ее мнение. Если ей что-то не хочется менять, мы не настаиваем. Она пишет так, как хочет. А эти претензии указывают на ее избалованность. Храни меня Господь от успешных авторов. – Джей снова улыбнулся Селии.

– Не знаю, ответит ли Бог на твои мольбы. Но есть вполне земной способ исправить положение. Джей, ты недостаточно внимателен. Это чисто мужская невнимательность. Я считаю, что мисс Хартли должна редактировать женщина. Молодая. – Теперь Селия улыбнулась Джею. – Джей, ты замечательный редактор, но с позиций возраста Клементайн ты невероятно стар. И потом, ты мужчина. Тебе нельзя было браться за редактирование ее романа. Здесь я сама виновата. Надо было раньше думать.

Селия видела, как Джей сражается со своей мужской гордостью. Он все-таки признал правоту ее слов и выдавил довольно печальную улыбку.

– Даже если вы и правы, возникает вопрос: кто? Ее должен редактировать опытный редактор. А единственный старший редактор женского пола – вы.

– Джей, ну почему обязательно старший? Я же говорила, что ее должна редактировать молодая женщина. Такие в нашем штате есть.

– Это абсурд! Ни одной из них нельзя доверить работу с романом Клементайн. У них нет опыта. Они…

– Зато у них есть женское чутье. Они чувствуют и автора, и читательскую аудиторию. Джей, ты попал в ловушку среднего возраста. Этого было делать нельзя.

– Селия, ну что у нас за разговор? – Джей опять улыбнулся ей своей обаятельной улыбкой. – Я первый чую новые направления и хорошо знаю особенности молодых.

– Прекрасно. В таком случае ты поддержишь просьбу Клементайн о новом редакторе.

– Что? Селия, не надо меня разыгрывать. Элспет еще ребенок. Без году неделя в издательстве.

– Очень способная девочка. Она чувствует произведение.

– Так вы что, всерьез поддерживаете эту смехотворную идею?

– Да. Естественно, с рядом оговорок. Думаю, мы вынуждены удовлетворить просьбу Клементайн, иначе она перейдет в «Уэсли».

– Ну и пусть переходит, – помолчав, заявил Джей. – Я не собираюсь потакать капризам двадцатисемилетней девицы.

– Эта двадцатисемилетняя девица успела стать известной писательницей. В прошлом году ее роман по уровню продаж находился на первом месте. Клементайн – умная, обаятельная, общительная девушка. Ее популярность растет. Джей, мы не можем себе позволить потерять ее. Послушай меня.

– Но Элспет даже не знает, с какого бока взяться за работу.

– Она быстро сориентируется. Между прочим, именно Элспет подсказала Клементайн тему для нового романа и даже его название.

– Что? «Оксфорд в формалине»? Мне Клементайн говорила, что сама придумала название.

– Что бы она тебе ни говорила, – пожала плечами Селия, – но она хочет работать с Элспет. Думаю, мы должны пойти ей навстречу. Естественно, с постоянным нашим наблюдением, чтобы их обеих не занесло.

– А я говорю «да». Иначе, Джей, нам придется распрощаться с мисс Хартли, и уже навсегда.

Глава 12

– Я нашла работу! Даже самой не верится. И не просто какую-нибудь. О такой работе я мечтала. Я такая счастливая, что готова летать.

– Пока ты не взмыла в небо, может, расскажешь, что это за работа? Смотрю, тебя просто распирает от радости.

– Меня действительно распирает от радости. Барти, мне поручили написать рекламный текст для одного нью-йоркского агентства. Они специализируются на книгах. До сих пор не могу поверить. Я тебе не говорила раньше. Ждала собеседования. Сегодня я была на собеседовании, и мне дали работу. Барти, можно угостить тебя обедом? Надо же отпраздновать это событие.

– Не возражаю. Мне не терпится услышать все до мельчайших подробностей.

– Обязательно услышишь. Моя единственная тревога – отец. Я хотела сказать, что задержусь здесь намного дольше и…

– Иззи, вряд ли тебе нужно особо беспокоиться о своем отце. Насколько я слышала, Селия и Себастьян, говоря словами Дженны, снова подружились и немало времени проводят вместе. И твой отец находится в приподнятом настроении.

– Неужели? А в письмах он ни словом не обмолвился. Ну и ну! Как же это у них дошло до примирения? И как к этому относится бедняга лорд Ардент?

– Этого я не знаю. Можешь сама спросить, когда отец будет здесь. Осталось подождать всего неделю. А лорд Ардент – это мне сразу напомнило Джорди. Ты ведь знаешь, он первым окрестил так нового мужа Селии. Кстати, Джорди тоже должен приехать сюда где-то перед Рождеством. Будет представлять свою новую книгу. Намеревается немного пожить в Нью-Йорке.

– Это ты от Адели узнала? – спросила Иззи, перестав улыбаться.

– Нет. Утром я получила от Джорди телеграмму. Он долго не хотел ехать из-за Клио. Но наконец все же решился. По-моему, правильно сделал. Книга просто великолепная.

– А как называется? Жду не дождусь, когда она окажется у меня в руках.

– «Растущие вниз». Очень, очень умная вещь. Один из лучших его романов. Нам обязательно нужен хороший роман, – добавила Барти. – Я невероятно устала каждую неделю видеть «Городок Пейтон» в списках бестселлеров.

– Возможно, я сумею написать рекламный текст и для книги Джорди, – сказала Иззи.

В рассказах Иззи работа представала гораздо ярче и романтичнее, чем на самом деле. Агентство «Нилл и Паркер» находилось отнюдь не в фешенебельной части Манхэттена, на границе с Челси, где недвижимость была крайне дешевой.

Агентством владели Ник Нилл и Майк Паркер, которые экономили на всем. Идея принадлежала Нику Ниллу, прежде работавшему клерком в «Харперс». Однажды он с гранками под мышкой шел на какое-то совещание и услышал разговор начальства. «У нас не рекламный отдел, а черт-те что. Читать противно. Пишут по шаблонам, всегда одно и то же. Нужны свежие идеи, нестандартное мышление. Вот только откуда их взять?»

Спустя год Ник располагал банковским займом и вместе с коллегой-энтузиастом обитал в крошечном офисе, который помещался в бывшем мясном квартале, в старом деревянном доме. В их почтовом адресе указывался лишь номер почтового ящика. С клиентами рекламщики всегда встречались в отелях, и заказчикам совсем не обязательно было знать, где и в каких условиях создавалась очередная яркая, динамичная реклама. Правда, успехи агентства были скромными. Большинство крупных издательств по-прежнему пользовались услугами собственных рекламных отделов. Однако финансовое положение постепенно улучшалось и наконец улучшилось настолько, что в 1955 году агентство переместилось в Челси, а годом позже они смогли взять на работу Иззи.

Ник Нилл рассказал ей об особенностях работы:

– Вам придется очень часто бывать на встречах торговых представителей и редакторов и внимательно слушать, что последние говорят о книгах. Попытайтесь выудить из услышанного что-нибудь новое. Только особо нового не ждите. Эти ребята не «Кока-Кола».

«Кока-Кола» задавала тон всей рекламе на Манхэттене. Иззи ответила, что понимает свои обязанности.

– Еще вам придется цитировать рецензии, хорошие и плохие. Вы удивитесь, сколько полезного можно почерпнуть из плохой рецензии.

– Например, какой-нибудь ушлый рецензент пишет, что такой-то роман представляет собой превосходное чтиво для недалеких продавщиц. Или что какое-то описание или персонаж фантастически плоский. Вы берете из этой рецензии слово «превосходное» и слова «фантастическое описание» и добавляете имя рецензента. Поверьте мне: не существует настолько плохой рецензии, из которой нельзя было бы извлечь несколько годных крупиц.

Иззи засмеялась, но следом подумала, как бы отнеслись к подобной практике ее отец и Майкл Джозеф. Ей нравились «мальчики», как их называли заказчики. Обоим было около тридцати. Оба родились и выросли в Бруклине и говорили с густым еврейским акцентом. Но оба были умными, держали нос по ветру и усердно занимались своей работой, что не отнимало у них сексуальной привлекательности. Нилл был высоким и невероятно тощим. Когда он волновался, то имел привычку театрально размахивать руками. Майк Паркер не мог похвастаться ни ростом, ни худобой. Его лицо всегда имело скорбное выражение. Кроме того, Паркер любил грязные шутки и очень трогательно утверждал, что Иззи их не поймет. Оба были не женаты и не имели даже постоянных подружек. Иззи это озадачивало, поскольку она находила их весьма привлекательными мужчинами. По их словам, на женщин у них не было ни времени, ни денег. Они жили в двухкомнатной квартире в районе Сохо.

– О’кей, люди думают, что мы парочка гомиков, – весело пояснял Ник. – Ну и пусть думают. А мы просто экономим на квартплате.

Никакой заказ не казался им ничтожно малым, слишком скучным или чересчур трудным. Чтобы уложиться в срок, они могли вдохновенно работать ночь напролет. Зачастую к услугам Ника и Майка прибегали, когда текст, созданный их конкурентами, оказывался невероятно скучным. Ник и Майк спокойно выносили грубость заказчиков и даже откровенное хамство. Они предупредили Иззи, что она должна научиться тому же.

– С вами будут обращаться как с дерьмом. Запомните: для того вы здесь и сидите. Людям обязательно нужен кто-нибудь, с кем можно так обращаться.

Иззи пообещала научиться и снова подумала, что сказал бы Майл Джозеф по поводу такой философии.

Она понимала, почему ее взяли в агентство, и не обольщалась. Даже в этой части Манхэттена слышали о ее знаменитом отце, и компаньоны могли хвастаться, что теперь у них работает его дочь. Однако Иззи так хотелось работать, что она согласилась на смехотворно низкую зарплату.

– Но вам все равно нужно смотреть на звезды, – сказал ей Ник Нилл. – Вы знаете, откуда эта цитата?

– А я думал, знаете. Неужели теперь в Оксфорде этому не учат? Майк, напомни всю цитату.

– Сейчас. «Все мы черви в канаве, но кое-кто из нас смотрит на звезды», – процитировал Майк Паркер. – Это девиз нашей компании. Когда она станет крупной и известной, мы его напечатаем на наших фирменных бланках.

– Вы могли бы это сделать уже сейчас, – предложила Иззи. – И все-таки кто их написал?

– Сейчас рано. Над нами будут смеяться. Сантименты могут себе позволить лишь крупные, преуспевающие компании. А написал их Оскар Уайльд. Любите его творчество?

Парочка рекламщиков не переставала ее удивлять.

Была еще одна причина, почему Иззи взяли на работу. Поначалу эта причина показалась ей несерьезной. Позже она поняла, что ошибалась. Иззи была если не из высшего общества, то из близкого к нему социального слоя. Не просто литературная поденщица, а девушка с соответствующими манерами. Какими бы умными и работящими ни были эти ребята, в них видели и будут видеть выходцев из еврейского рабочего класса. А большинство их потенциальных клиентов из крупных издательств принадлежали к тем, кого называли шикарной публикой. Такие издательства, как «Харкорт», «Брейс», «Скрибнерс» и «Даблдей», по-прежнему находились в руках своих создателей. Издательский бизнес был уделом джентльменов, учившихся в одних и тех же привилегированных школах, отдыхавших в одних и тех же местах и обедавших в одних и тех же клубах.

– Мы слышали. Представляете, двадцать лет назад мы бы и мечтать не могли о своем рекламном агентстве. Но времена меняются. «Саймон и Шустер», «Рэндом-хаус», «Викинг» – этими издательствами управляют преуспевающие евреи. У них вполне джентльменские манеры, однако их мозги остаются еврейскими. Они думают по-иному: быстрее, интереснее. Кое-где вворачивают в разговор слова на идиш, и это считается даже признаком хорошего тона.

– В «Саймон и Шустер» вы спокойно можете говорить о хуцпа[8], и вас правильно поймут. Но нам нужен определенный стиль. Кусочек добротной английской аристократической старомодности. Это нам как нельзя кстати. Вам доводилось встречаться с королевой Елизаветой или с принцем?

Иззи разочаровала их, сказав, что не удостаивалась такой чести.

– Но я знакома с рядом людей, которые вполне соответствуют вашим понятиям о высшем обществе, – поспешила добавить она, чтобы укрепить их пошатнувшуюся веру в нее.

Иззи ответила, что знакома с двумя графами, графиней и еще несколькими представителями знати.

– Я слышал эти имена, – обрадовался Майк Паркер.

Иззи познакомила своих работодателей с Барти. Парни ей очень понравились, и она пообещала заказать им рекламу.

Она сказала, что познакомит их с Китом, который должен приехать через месяц.

– А как насчет вашего знаменитого отца? Как вы думаете, Себастьян Брук найдет время познакомиться с нами? – с надеждой спросил Ник.

* * *

В дверь позвонили. Открыв ее, Лукас увидел на пороге Джорди. Иногда Лукас почти забывал о своей ненависти к этому человеку. Но достаточно ему было взглянуть на Джорди, и он сразу все вспомнил.

– Да, Лукас, это я, – ответил Джорди с бесстрастным выражением лица. – Как поживаешь? – (Лукас молча пожал плечами.) – Может, пригласишь меня в дом?

– Пожалуйста, входи. – Сегодня Лукас не собирался грубить писателю.

– Может, поговорим? – предложил Джорди. – Я слышал, что сейчас у тебя со школой все в порядке и что ты стал взрослее. Наверное, у нас даже мог бы получиться диалог.

– Да, со школой у меня все в порядке, – сказал он. – Но не думай, что это благодаря тебе. Спасибо матери. Это она вытащила меня из того кошмара. Если бы она тогда тебе подчинилась, то мне пришлось бы гнить там еще два года. Там было настолько невыносимо, что я собирался покончить с собой. Наверное, моя смерть решила бы все твои проблемы, правда? Я бы раз и навсегда убрался с твоей дороги.

– Лукас, не говори глупостей. Ты преувеличиваешь. И почему бы нам не продолжить это обсуждение в более цивилизованной обстановке? Например, в гостиной.

– Нам нечего обсуждать. Во всяком случае, я таких тем не вижу. То, что ты мне сделал, я тебе никогда не прощу. Никогда. И моя мать тоже не простит. Она мне говорила.

– Пожалуйста, можешь сам убедиться. Это правда, – сказал Лукас, вновь пожимая плечами.

Сверху торопливо спустилась Адель. Увидев Джорди, она просияла:

– Привет, Адель. Кажется, я пришел несколько рано.

– Нет, что ты. Мы рады тебя видеть. Правда, Лукас?

– Лукас! – окликнула его Адель. – Лукас, немедленно вернись!

– Каким обаятельным становится твой сын, – произнес Джорди, глядя на Адель. – Можно задать тебе один вопрос?

– Ты действительно говорила, что никогда не простишь мне отправку Лукаса во Флеттон? Ты говорила ему это? – (Адель покраснела.) – Адель, да или нет?

– Я… не знаю. Всего и не упомнить. Я в сердцах говорила много разных глупостей. Ведь тогда у нас всех нервы были на пределе.

– А вот Лукас утверждает, что говорила. Я все-таки хочу знать. Мне трудно поверить, что ты, Адель, могла говорить подобные вещи. Это очень агрессивное и бескомпромиссное заявление. Особенно если ты заявляешь такое своему сыну.

– Не волнуйся. Все в порядке. Мне просто хотелось некоторой ясности. Больше мы не станем затрагивать эту тему. Я пришел сообщить о своей поездке в Штаты. Я уеду месяца на полтора и хочу, чтобы Клио как можно меньше страдала. Нужно подумать, как это сделать с максимальной осторожностью. Ты согласна?

– Да, – тихо ответила Адель. – Конечно, с максимальной осторожностью.

Джорди увез Клио на выходные. До чего же все глупо и безнадежно. Ну почему ее счастливый брак превратился в житье порознь? Почему скверное поведение шестнадцатилетнего парня разрушило ее счастье? Адель часто задавала себе эти вопросы и понимала: иного решения не существовало. Здесь даже Селия соглашалась с ней. Если Адель не была готова снова отослать Лукаса в закрытую школу, если не могла повлиять на него и убедить вести себя с Джорди повежливее, тогда с какой стати Джорди возвращаться в этот дом? Они все вели позиционную войну, и каждый был по-своему прав. Это абсолютно исключало какой-либо компромисс и делало бессмысленным все попытки восстановления отношений.

Примечания

1

Имеется в виду коронация Елизаветы II, состоявшаяся в самом начале июня 1953 г. – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Кролик Питер» – детская повесть английской писательницы Беатрис Поттер, появившаяся в начале XX века. Банни – шутливое прозвище кролика, часто встречающееся в английских сказках и рассказах.

3

Игра слов. Ardent переводится как «пылкий, страстный, горячий».

4

«Лили Марлен» – немецкая песня, написанная в Первую мировую войну, но ставшая особо популярной в годы Второй мировой войны, причем как у немцев, так и у их противников.

5

Французское блюдо из жареной камбалы или морского языка, которые подают в особом соусе.

6

«Порки» (Porky) в переводе с английского означает «жирный», «толстый».

7

Вдвоем (фр.).

8

Наглость, нахальство (идиш).

«Соблазны бытия» » Пенни Винченци » серия «Искушение временем #3» » Современная проза

Пенни Винченци Соблазны бытия

* * *

Благодарности

Предисловие

Главные герои романа

Лондон

Ферма

Нью-Йорк

Часть первая

Глава 1

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 2

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 3

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 4

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 5

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 6

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 7

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Пенни Винченци
Соблазны бытия