Читать онлайн книгу «Репетитор» автора Питер Абрахамс

Проснувшись, Линда Маркс Гарднер почувствовала у своего бедра напряженный член мужа. Обычная утренняя эрекция – ничего не требующая, ни к чему не обязывающая. В первые годы брака, а точнее, еще раньше – до свадьбы, – проснувшись так же рано, Линда обняла бы Скотта и что-нибудь предприняла. Что-нибудь, что соответствовало сонному состоянию и утренней полутьме, когда тела еще так ленивы и тяжелы и когда все получается очень хорошо. Гораздо лучше, чем обычно.

Линда встала. Во сне она лихорадочно стирала с листов розовой бумаги какие-то слова. Она помнила даже дрожь в руках, но сами слова совершенно забылись. Когда она входила в ванную, Скотт издал во сне какой-то звук, один из тех хмыков, которые означают согласие. У Линды тут же промелькнула забавная мысль, совсем не в ее стиле: вдруг он тоже что-то стирал?

Она стояла под душем и пролистывала в уме страницы ежедневника, заполненные ровными строчками ее мелкого почерка. Похоже, на «Скайвей» придется потратить больше денег, чем планировалось: в основном из-за плохих фотографий, которые пришлось переделывать, но были и другие непредвиденные траты.

Линда так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как Скотт вошел в ванную. Она вздрогнула от неожиданности, увидев обнаженную спину мужа сквозь запотевшее стекло душевой кабины. Он стоял у унитаза. Линда спросила: «Разбудишь Брэндона?» Выходя из ванной, Скот что-то ответил, но из-за шума воды Линда его не услышала. Решив вместо переезда полностью отремонтировать дом, они выбрали все самое лучшее, в том числе и массажный душ фирмы «Коулер» из последней коллекции. Включенный на полную мощность, душ не просто шумел, а рычал, как дикий зверь.

Линда выключила воду и вышла из кабины. Одной рукой подхватив полотенце, другой она нажала на кнопку спуска воды в унитазе. Скотт постоянно об этом забывал, а может, просто не хотел лишний раз себя утруждать. Линда бросила взгляд на часы – черный гранит с темно-синими прожилками, самая красивая вещь в доме, – и увидела, что опаздывает всего на две-три минуты. Время еще было, волноваться не стоило. Она глубоко вздохнула.

Опять и опять. Звук ворвался в сон Брэндона, разрушил все образы и наконец заставил проснуться.

Брэндон проснулся достаточно для того, чтобы почувствовать, что постельное белье сбилось, а он весь липкий от пота. Спать хотелось так сильно, что не было сил даже сесть на постели, не говоря уже о чем-то еще. Брэндон приоткрыл один глаз и посмотрел сквозь ресницы на отца: полотенце обернуто вокруг бедер, на лице крем для бритья, в руке мокрая бритва.

– Ну же, просыпайся. Сядь, что ли… Не заставляй меня приходить тебя будить во второй раз.

– Хорошо, хорошо… – Брэндон медленно открыл и тут же закрыл один глаз.

Проваливаясь в сон, Брэндон почти не обратил внимания на последнюю реплику. Сон никуда не ушел, он быстро залатал брешь, которую проделал голос отца, и образы вернулись…

Окно в комнате Руби выходило на восток и потому всегда ловило первые лучи солнца. На окне висела подвеска-призма. Как раз в тот момент, когда Брэндон опять соскользнул в сон, солнце прорвалось сквозь ветки дерева и послало свой луч прямо в призму. На календаре, который висел на противоположной стене, появилась крошечная радуга. Одним концом она упиралась в квадратик, в котором рядом с числом был нарисован маленький именинный торт с одиннадцатью горящими свечками. Радуга появилась точно в том месте, где отмечен ее день рождения! Это было первое, что Руби увидела, открыв глаза.

Она замерла. Первой ее мыслью было, что вот здесь, прямо перед ней, сверкает доказательство существования Бога. Но только Руби начала привыкать к этой идее и ее следствию – у подобных идей обязательно есть следствие, – что Бог интересуется лично ею, Арубой Николь Маркс Гарднер, как сознание выстроило факты в логическую цепочку: солнце, окно, выходящее на восток, призма, радуга, стечение обстоятельств. Именно это увидел бы Шерлок Холмс, а Руби уважала Шерлока Холмса больше, чем кого-либо на земле. Не любила, конечно, – любить можно было только доктора Ватсона, – но уважала.

Хотя стечение обстоятельств может быть и ненастоящим. Взять, к примеру, случай, когда Руби – ей тогда было года четыре – ела сэндвич с копченой колбасой и читала сказку про лягушку. Ее тогда внезапно вырвало (попало даже на Брэндона, который сидел рядом с ней на заднем сиденье). Лягушка и колбаса каким-то образом смешались, по крайней мере Руби была в этом уверена и с тех пор не притрагивалась к копченой колбасе. Однако она отчетливо слышала голос Шерлока Холмса: «Долгая поездка в машине и неровная дорога! Аналогичный результат вызвало бы сочетание арахисового масла и пингвина. Элементарно, моя дорогая Руби».

Радуга переместилась с календаря, поднялась по стене, скользнула в открытую дверь ванной и исчезла. Ее поглотили тени и темнота. У этой мысли должно быть много следствий, но Руби не успела о них подумать. В холле началась какая-то суматоха, но из-за двери были слышны только отдельные фразы.

– Скотт! Ты сказал Брэндону, что пора вставать?

– Он, как всегда, не отреагировал. Уже пять минут восьмого. Брэндон, немедленно вставай!

Затем раздались мамины шаги, и Брэндон закричал так, что задрожали стены:

– Черт! Никогда, черт возьми, не делай этого! – В последнее время голос у Брэндона изменился: он стал глубже, но временами еще срывался. Руби поняла, что мама сдернула с брата одеяло – это было единственное, что могло его разбудить.

Брэндон вылез из кровати, начал с шумом рыться в своих вещах, потом прошел в ванную, которой они пользовались вдвоем, и включил душ. Руби уже ничего не слышала: она взяла с тумбочки «Приключения Шерлока Холмса» и нашла место, на котором остановилась вчера: «Пестрая лента». Уже по одному названию было понятно, что рассказ очень интересный.

Пестрый. Слово, которое Руби еще ни разу не приходилось произносить.

– Пестрый. Пестрый, – громко сказала девочка. Игрушечные звери молча следили за ней со своих мест на книжных полках. Странное слово, в нем чувствовалась сила, может, даже не совсем добрая. Конопатый было добрым, пятнистый – немного угрожающим. А пестрый – совсем другим, Руби еще не знала каким, но другим… Дверь гаража, который был расположен под ее комнатой, открылась, и старый отцовский «Триумф» выехал на дорогу. Казалось, все звуки доносятся откуда-то издалека.

«Для меня не было большего удовольствия, чем следовать за Холмсом в его расследованиях и восхищаться его дедуктивным методом, одновременно быстрым и интуитивным, но в то же время всегда основанном на логических умозаключениях. Методом, пользуясь которым, Холмс всегда распутывал самые сложные и загадочные преступления».

Точно! Именно поэтому Шерлок Холмс и был таким необыкновенным. Руби углубилась в книгу. Постепенно комната Руби стала растворяться, предметы теряли четкие очертания. А комната холостяков на Бейкер-стрит 221-б начала обретать форму. Она даже могла расслышать потрескивание дров в камине, который разожгла миссис Хадсон. Уже почти почувствовала…

Мама, вероятно, была уже в костюме, в котором ходила на работу. Она, должно быть, стояла на лестнице, ее лицо выражало нетерпение, на лбу залегла глубокая вертикальная морщина.

– Солнышко, не забудь, что после школы у тебя теннис. – По тому, как изменился тон, Руби поняла, что морщинка исчезла. – Увидимся вечером. – Голос стал глуше: Линда спустилась на первый этаж.

Наверное, слишком тихо, потому что мама не ответила.

Руби услышала, как мама вошла в гараж, с грохотом, как обычно, подвинула канистры. Гаражная дверь закрылась – долгий скрип, потом глухой удар, – и постепенно звук двигателя джипа «гранд чероки», более тихий, чем у «триумфа», растворился в звуках улицы. Шерлок Холмс по семи пятнам грязи определил, что испуганной юной леди привилось ехать в двуколке по скверной дороге. У дома загудела машина – это за Брэндоном. Посетительница Холмса была напугана до безумия.

Телефонный звонок раздался, когда Линда надиктовывала свои замечания по «Скайвей» в электронный ежедневник. Звонила Дебора – жена Тома, брата Скотта. У Линды всегда перехватывало дыхание, когда она разговаривала с невесткой по телефону. По тому, как Дебора сказала «Привет!», Линда поняла, что собеседница очень возбуждена.

– Я тоже. – Короткая пауза. – Ты уже знаешь результаты Брэндона?

– Я думала, они будут известны только на следующей неделе.

– Ну, если ты хочешь ждать, пока результат пришлют по почте… С семи утра работает горячая линия. Нужны только кредитная карта и терпение – я двадцать минут пыталась дозвониться.

– Значит, ты уже знаешь результаты Сэма? – спросила Линда.

Брэндон и Сэм, его двоюродный брат, были ровесниками.

– Тысяча пятьсот сорок! – Голос Деборы мог соперничать с гулом взлетающего самолета.

– Ты что, забыла? Линда, это же почти тысяча шестьсот. У Сэма 99 процентов.

Линда и правда уже успела забыть. Но после реплики Деборы все вспомнила.

– Просто великолепно! – Линда нажала на педаль газа, машина проехала вперед пару метров и остановилась. Бездомный, который всегда побирался на этом участке дороги, подошел к машине Линды, заглянул в окно и потряс монетами в кружке. Линда вспомнила все, в том числе и собственный результат, и добавила: – Великолепно!

– Спасибо. Мы ожидали положительного результата, ведь его PSAT[2] был отличным, а ты знаешь, что если напишешь хорошо один тест, то и второй… но все равно… Конечно, некоторые написали на тысячу шестьсот, но, думаю, мы не будем заставлять Сэма переписывать. С учетом его успехов в теннисе и обще… – Дебора на секунду замолчала, потом продолжила: – Ну, не важно… Запиши номер. Удачи!

Линда позвонила. Короткие гудки. Она набирала и набирала номер, но было безнадежно занято. Наконец, уже у въезда в подземный гараж – мертвую зону мобильной связи, – раздались длинные гудки. Резко вывернув руль, она направила машину к тротуару и надавила на тормоз. Машина со скрежетом остановилась. Сзади раздался громкий гудок. С бьющимся сердцем Линда начала следовать указаниям механического голоса. Понадобилось ввести номер страховки Брэндона (он был в записной книжке), номер и дату окончания действия кредитной карты Visa или MasterCard (эту информацию она держала в голове). Звонок стоил тринадцать долларов. Пауза была такой долгой, что Линда от напряжения покрылась испариной. Наконец механический голос сообщил результаты Брэндона: «Вербальная часть – пятьсот десять, математика – пятьсот восемьдесят».

Линда нажала кнопку «отсоединить», и в то же мгновение ей пришла в голову мысль, что она неправильно расслышала результат. Пятьсот десять? Пятьсот восемьдесят? За SAT – 1090 в общей сложности? Невозможно? Брэндон был хорошим учеником, почти всегда получал только А и B.[3] Эти механические голоса бывает так сложно понять – они часто делают неправильные ударения в словах. Может быть, на самом деле он хотел сказать 610 и 680. Значит, общий результат – 1290. Именно столько в свое время получила сама Линда. Она никогда не считала себя сообразительнее сына. Результат точно должен быть 1290.

Линда попыталась набрать номер, но он опять был занят. На часах уже было восемь – теперь она точно опоздает. Никого, конечно, не волнуют пять или даже десять минут опоздания, но Линда за три года работы ни разу себе такого не позволяла. Она завела мотор, пристроила машину в конец длинной очереди и нажала на кнопку «повтор» на телефоне. Линия была свободна. Проезжая через ворота гаража, Линда опять прошла процедуру ввода длинных номеров страховки Брэндона и собственной кредитной карты, подтвердила платеж еще тринадцати долларов и стала ждать. Ждать чего? Пока какой-то компьютер сопоставит номера карты и страховки и активирует программу? Сколько это займет времени? Линда вставила парковочную карту в прорезь пропускного устройства и медленно нажала на педаль газа. В тот момент, когда она въезжала в гараж, механический голос в трубке заговорил: «Вербальная часть…»

Телефон замолчал – гараж находился вне зоны действия сети.

В лифте она попыталась дозвониться еще раз. В здании было семь этажей, ее офис находился на шестом. Когда лифт проезжал третий этаж, Линде удалось дозвониться; выходя из лифта, она вводила номера страховки и кредитной карты; идя по длинному коридору, подтвердила оплату еще тринадцати долларов. Она открыла дверь офиса и, к своему удивлению, увидела, что все сотрудники собрались вокруг стола, за которым обычно проводились общие собрания. Все обернулись и посмотрели на Линду. Металлический голос у ее уха произнес: «Пятьсот десять. Пятьсот восемьдесят». На этот раз она успела расслышать процентную группу: «Семьдесят пять».

Брэндон залез в машину Дэви, который первым из всей компании получил водительские права:

Дэви сидел за рулем, зажав в пальцах косяк – он иногда курил по дороге домой, но еще ни разу не позволял себе травку рано утром. Дэви протянул сигарету. Брэндон не хотел появляться в школе обкуренным. Но, по правде говоря, идти в эту дерьмовую школу тоже не хотелось. Он не стал долго размышлять: просто затянулся и вернул сигарету Дэви. Тот сказал:

Брэндон протянул другу три долларовые купюры.

Бросив взгляд на приборную панель, он заметил, что бак был полон. Ну и что с того? Машина резко отъехала от тротуара, слегка задев покрышкой поребрик. Дэви достал диск и вставил его в проигрыватель. Это был рэп, которого Брэндон еще ни разу не слышал:

– То есть в старшие классы поступать не будешь?

– А как же бейсбол? – Дэви был капитаном команды учащихся средних классов, а прошлой весной даже сыграл несколько матчей за школьную сборную.

– Все равно меня не переведут в старшие классы. Я уже завалил два предмета.

– Ну да. – Дэви глубоко затянулся и медленно выпустил дым изо рта.

В эту минуту Брэндон вспомнил, что должен писать тест, от которого зависела оценка за семестр. «Макбет». А он даже не готовился, заснул над учебником, прочитав первые несколько строк. Какой-то бред про ведьм, которые были то ли символом, то ли иронией, то ли еще чем-то, – термин вылетел из головы. Вероятно, ему все равно поставят минимальный балл, хотя он и представлял себе, о чем идет речь.

– Есть идея, – сказал Дэви. – Поехали в город.

– Идиот, конечно же, в Нью-Йорк. Я знаю один бар, они там продают пиво абсолютно всем.

Дорога займет почти два часа. Брэндон уже много раз бывал в Нью-Йорке, но всегда вместе с родителями.

– Мама дала. На случай чрезвычайной ситуации.

Дэви рассмеялся. Брэндон – тоже. Чрезвычайная ситуация – смешно! Они подъехали к школе: у ворот стояли автобусы, во дворе толпились школьники. Брэндон увидел знакомых ребят. Дэви нажал на гудок. Брэндон не успел подумать, как они проехали мимо. Дэви прибавил громкость и протянул ему косяк:

В доме было тихо. Руби любила оставаться дома одна. Напуганная девушка сказала Холмсу: «Посоветуйте, как избежать опасностей, которые меня окружают». Руби взглянула на часы, положила в книгу закладку с боссом Дилберта[4] – только сейчас ей пришло в голову, что прическа босса похожа на дьявольские рожки (иногда она соображала так медленно), – и вылезла из кровати. Выглянув в окно, Руби увидела, что в кормушке для птиц сидит кардинал. Внезапно птица повернула голову, посмотрела на дом, взлетела и скрылась в лесу за домом.

Руби чистила зубы до тех пор, пока не начало щипать десны. Потом улыбнулась своему отражению, конечно, не настоящей улыбкой, а только для того, чтобы проверить зубы. Доктор Готлиб сказал, что скоро нужно будет ставить скобки. Неужели зубы такие кривые? Руби внимательно рассмотрела зубы. Бывали дни, когда они выглядели почти прямыми. Но иногда, например сегодня, было ясно, что без скобок не обойтись.

Брэндон не спустил за собой, к тому же он не очень хорошо прицелился, когда писал. Внимательно смотря под ноги, Руби подошла к унитазу и нажала на кнопку спуска воды. Потом включила душ. Сегодня она решила использовать ультрамягкий шампунь «Осси», на наклейке которого был нарисован кенгуру (потому что ей нравилось сочетание слов «шампунь» и «кенгуру»), кондиционер «Салон Хелен Кёртис», потому что на нем было написано «абсолютная влажность» (что бы это ни значило), и гель для душа Fa, потому что у него был запах киви. Чистая, сухая, вкусно пахнущая, с полотенцем вокруг головы, Руби оделась – брюки-хаки Gap, хлопковый джемпер с серебряной звездой на груди, черные ботинки на платформе (чтобы быть выше ростом) – и спустилась на кухню. Услышав шаги, Зиппи выскочил из-под стола и бросился к ней, виляя хвостом.

Но, конечно же, пес и не подумал слушаться. Он встал на задние лапы и положил передние хозяйке на плечи.

– Стоять! – решив провести эксперимент, сказала Руби.

Зиппи немедленно встал на все четыре лапы. Опускаясь, он задел когтем аппликацию на джемпере, и два кончика звезды отклеились.

Миска для воды была пуста. Руби ее наполнила, но Зиппи не обратил на это внимания. Руби отвернулась, и в ту же секунду пес с шумом принялся лакать.

Руби приготовила себе завтрак: омлет, тост и апельсиновый сок. Никакого молока – она пила молоко, только если заставляли. Не считая собственной комнаты, из всех помещений в доме она больше всего любила кухню: медные кастрюли на стенах, большая миска, в которой всегда лежали фрукты, деревянные ложки, баночки для специй, огромный холодильник в углу – Руби приходилось открывать его обеими руками, – желтые стены (идеальное место, чтобы есть яичницу). Место Руби за обеденным столом было со стороны эркера, образованного тремя окнами. Довольная собой, она ела желтый омлет, пыталась вспомнить, как точно называются острые кончики у звезды, и листала «Книгу для девочек. Прически». Может быть, зубы у нее и не были идеальны, зато волосы… Красивого каштанового цвета, густые и блестящие, они слегка вились и, казалось, жили собственной жизнью, руби остановила свой выбор на прическе «Дюймовочка». Сделав два высоких хвостика, она разделила каждый на три пряди и заплела косички, затем свернула косички и закрепила их заколками.

Пес подошел к столу и схватил последний кусочек тоста, который хорошо пропитался маслом.

Пес зарычал. Руби сурово посмотрела на него. Тогда Зиппи поджал хвост и, как трус, которым он на самом деле и был, убежал в дальний угол кухни.

Руби надела голубую курточку с желтой отделкой, позвала Зиппи, и они отправились на утреннюю прогулку в лес, выбрав короткую дорогу – мимо пруда. Они подошли к воде. Берега были покрыты влажной грязью. Руби спустила пса с поводка:

Зиппи поднял лапу и пописал на дерево. Интересно, отличаются ли брызги грязи, которые оставляет лошадь, от тех, что оставляет собака? И важна ли разница между двуколкой и экипажем, который, вероятно, больше?

Собаке совершенно не хотелось бегать. Руби бросила палку, которую Зиппи равнодушно проводил взглядом. Тогда девочка бросила вторую палку в озеро, и она ушла под воду без всплеска, что было немного странно.

Зиппи не стал ее слушать, и Руби не могла на него за это сердиться: вода, настолько бледная, что казалась почти белой, выглядела очень холодной. Она развернулась и пошла домой. Зиппи поднимал лапу еще как минимум дюжину раз.

В конце концов он все сделал, возможно, немного испачкав лапы.

Вернувшись домой, Руби поставила в посудомоечную машину свою тарелку и посуду, которая лежала в раковине. Потом надела рюкзак, вышла из дома и проверила, заперта ли дверь. Подъехал школьный автобус. Руби вошла внутрь.

Свободное место было только рядом с Уинстоном, который ковырялся в носу.

– Уинстон, только не ешь это! – сказала Руби.

Автобус тронулся. Руби вдруг вспомнила книгу библейских историй, присланную бабушкой, которой не нравилось, что мама и папа не ходят в церковь. Там была история о жене Лота, которая не должна была оглядываться. У девочки появилось странное чувство, что сейчас очень важно не оглянуться. Но она не могла сопротивляться искушению: мышцы шеи напряглись… Руби оглянулась.

Конечно же, ничего не произошло. Она не обратилась в соляной столб. Дом не был объят пламенем – стоял там же, где и всегда. Не самый большой и не самый красивый дом на улице, но аккуратный и надежный: белый, с черными ставнями. Только ярко-красная каминная труба была слишком… какое же это было слово? Кричащей: слишком кричащей. Руби слышала, как тетя Дебора сказала так про трубу на прошлый День благодарения.

Уинстон разломил «Сникерс» и протянул половинку Руби:

Руби внимательно посмотрела на одноклассника, пытаясь понять, не шутит ли он. Нет, Уинстон совершенно не видел связи между ковырянием в носу и отпечатками своих грязных пальцев на шоколаде. Он просто хотел поделиться.

Аманда повернулась к ним, звякнули ее чертовы сережки – Руби должна была ждать еще целый год, когда ей разрешат проколоть уши:

– «Сникерс», – сказала Руби, чувствуя дьявольские рожки на своей голове. – Ты ведь любишь «Сникерсы»?

Уинстон протянул Аманде шоколадку. Руби наблюдала, как лакомство исчезает во рту одноклассницы.

Совещание закончилось в половине десятого. Через минуту Линда уже сидела на своем рабочем месте – согласно новой политике компании, для поддержания командного духа отдельные кабинеты заменили столами, которые были отгорожены невысокими перегородками, – и звонила Скотту.

– Том рассказал тебе про оплату по кредитной карте?

– Новости распространяются быстро. – Скотт рассмеялся. – Мы заплатили дважды.

Линда не стала сообщать мужу, что они заплатили целых четыре раза.

– По-моему, они оба хорошо справились. Что тебя волнует? – продолжал Скотт.

– Прости, не поняла. – На секунду у Линды проснулась надежда, что в компьютере произошла какая-то ошибка и Скотт услышал настоящий результат экзамена, более высокий.

– Брэндон и Сэм. Том сказал, что у Сэма все хорошо. А Брэндон входит в семьдесят пять процентов, правильно? Все в порядке.

С чего начать? Линда нервно сжала телефонную трубку. Ей в голову пришла мысль – не очень утешительная, – что Скотт ни разу не говорил о своих собственных результатах за SAT. Она сама его не спрашивала? Почему?

– Давай-ка по порядку. Ты хочешь сказать, что Том не сообщил тебе о результатах Сэма?

– Просто сказал, что у его сына все в порядке.

– У Сэма тысяча пятьсот сорок! Почти идеальный результат, Скотт. Вероятность поступления – девяносто девять процентов. – Молчание. – Тысяча девяносто – это же ужасно, – продолжила Линда. – И самое худшее, что мы сейчас можем сделать, – это притвориться, что все в порядке.

– Я не понимаю, – растерянно сказал Скотт. – Брэндон всегда был хорошим учеником. Какой у него средний балл?

– Был 3,4. В последнем семестре он скатился на 3,3. Точнее – 3,29.

– 3,3 – не так уж плохо. Это значит, что у него в основном А и В, да?

Линда попыталась немного расслабить руку, сжимающую телефон:

– А и В в средней школе Вест-Милла – это не то же самое, что А и В в Андовере.

– Что ты этим хочешь сказать? – Скотт все-таки помнил, что Сэм учился в Андовере.

– Я хочу сказать, что колледжам прекрасно известна разница между школами. У Брэндона 1090 за SAT и средний балл 3,3 в школе Вест-Милла, а это значит, в Ивиз на него даже не посмотрят. У них в компьютерах наверняка есть специальная программа, которая просто автоматически отсеивает таких кандидатов.

– Ну есть же Амхерст или какой-нибудь другой колледж, – возразил Скотт.

– Амхерст? Скотт, проснись! Забудь об Амхерсте. И о Тринити-колледже тоже можешь забыть.

– Да. Можешь больше не думать ни о Нью-Йоркском университете, ни о Университете Британской Колумбии. Ты даже можешь забыть об Университете Бостона. Ты что, еще не понял? Результаты SAT каждому американскому школьнику указывают на его место в этом мире. Семьдесят пять процентов означает, что нашего сына опережают сотни тысяч подростков. Может быть, даже миллионы. Хорошие колледжи легко заполнят классы, даже близко не подпустив Брэндона. И мы сами все испортили!

– Как обычно – не заметили, что происходит вокруг.

– Ты что, не помнишь? Он сказал, что ему стало плохо и он ушел с тестирования через пять минут после начала.

– Он не писал тест, а значит, мы не получили никаких результатов. PSAT указывает, какими могут быть результаты SAT. Мы пропустили целый год.

– Для подготовки. Может, даже в закрытой школе…

– Но мы же это обсуждали. Мы не хотели, чтобы Брэндон уезжал. Он тоже не хотел жить далеко от нас. И потом, мы же верим в качество обучения в общеобразовательных школах или нет?

– А мы верим в Брэндона? – парировала Линда. – Кроме того, ты сам сказал, что закрытую школу мы не можем себе позволить.

– Не знаю. Для начала отправим его на курс подготовки к SAT.

– Я очень надеюсь, что так и было, но мы не можем успокаиваться. Послушай, я думаю, стоит проверить IQ Брэндона. Просто, чтобы знать, на что мы можем рассчитывать.

Скотт не ответил. Линда чувствовала – что-то внутри его, где-то глубоко на генетическом уровне, сопротивляется самой идее подобной проверки. «Том совсем другой», – эта мысль возникла в ее голове сама собой, Линда ничего не могла с собой поделать.

– Скотт, речь идет о будущем Брэндона. Кем он будет, когда станет взрослым, когда доживет до нашего возраста?

– Значит, у Сэма девяносто девять процентов?

– Совершенно верно. Гарвард, Браун, Уильямс – все эти университеты будут стоять в очереди, лишь бы заполучить Сэма.

В этот момент Том вошел в офис. Увидев, что Скотт все еще говорит по телефону, брат приподнял брови и выразительно посмотрел на часы.

В школе было много такого, что Руби не любила, но хуже всего была «Сумасшедшая Минутка».

– Отлично, – сказала мисс Фреленг, впуская учеников в класс. – Вот и настало время «Сумасшедшей Минутки».

Можно подумать, что это что-то приятное, как, например, поход в цирк или на пляж. Мисс Фреленг раздала задания, каждый получил лист бумаги с задачками на умножение.

– Приготовились… – Мисс Фреленг достала свой дурацкий секундомер. – Три, два, один… начали!

Руби посмотрела на задание. Первый вопрос: тридцать семь умножить на девяносто два. Иисус на костылях! Семь умножить на два будет… – Руби нравилось выражение «Иисус на костылях», хотя она не совсем понимала, что оно точно означает, – четырнадцать, пишем четыре и один в уме. Семь умножить на девять будет… пятьдесят шесть? Никак не вспомнить. Шестьдесят три! Точно! Плюс один – получается четыре. Оставляем место. Три умножить на два будет… Было еще дерьмо на палочке. Это выражение тоже нравилось Руби. Рука двигалась вдоль примеров, самостоятельно разбираясь с заданиями.

Восемь умножить на семь. Вот здесь как раз будет пятьдесят шесть. Пишем шесть, в уме… Костыль, он ведь немного похож на крест, а Иисус умер на кресте. Еще она не любила, когда, сидя в гостиной и листая альбомы по искусству, она внезапно открывала страницу с репродукцией распятия. Руби была готова поспорить на что угодно, что костыль означает «крест» или что раньше люди говорили «на кресте». И терновый венец. Она почувствовала, как кожу головы начало покалывать. А в это время ее рука продолжала писать. Шесть на девять получается пятьдесят…

Не шесть. Четыре. Пятьдесят четыре. Почему, черт возьми…

Руби положила карандаш и подсчитала, сколько примеров решила. Восемь.

– Теперь поменяйтесь своими работами с соседями по парте, для проверки.

Руби поменялась листочками с соседкой и увидела, что Аманда решила все примеры, все до единого. Аманда дружески улыбнулась, зубы у нее были большими, белыми и, естественно, чертовски совершенными.

А тот человек, который надел терновый венец Христу на голову, – как получилось, что он не поранил ладони о шипы? Если они были такими же острыми, как у шиповника в лесу… Были ли у него перчатки? Вообще-то в таком климате не носят перчатки – они ведь были в пустыне, верно? Но разве гладиаторы не носили… Руби подняла голову и увидела, что мисс Фреленг смотрит прямо на нее.

Руби посмотрела на работу Аманды. Первый пример: тридцать семь умножить на девяносто два. Что мисс Фреленг только что сказала? Руби не могла вспомнить число, но ответ Аманды показался ей неправильным, по крайней мере, у самой Руби определенно получилось другое число. Она поставила крестик рядом с примером и стала ждать ответа на второй пример, намереваясь в этот раз ничего не пропустить.

Над стойкой возвышалось как минимум пятьдесят кранов, к каждому была прикреплена табличка с названием сорта пива. Это было самое крутое место из всех, где Брэндон когда-либо бывал. Длинная барная стойка из какого-то матового металла была крутой, музыка была крутой, люди, сидящие вокруг и играющие в пул, были крутыми, барменша была крутой, татуировка на правой щеке барменши – ее точный портрет – была крутой.

Брэндон указал на ближайший кран. Барменша налила пиво в стакан. Ее руки были обнажены, и было видно, какие они мускулистые. Самые крутые женские руки, какие Брэндон когда-либо видел. Пиво оказалось черно-коричневым, совсем не похожим на пиво, которое Брэндон видел раньше. Он сделал глоток. Вкус был ужасным.

– Ты что, любишь портер? – спросил его Дэви, который заказал что-то более похожее на нормальное пиво.

– Очень даже неплохо. – Брэндон отпил еще глоток. Вкус определенно не стал лучше.

– В этот раз плачу я. – Брэндон протянул бумажку в десять долларов.

– Все вместе – девять пятьдесят. – Барменша спрятала банкноту и выложила на стойку два четвертака.

Брэндон скопировал жест, который видел в одном из фильмов, означающий, что она может оставить сдачу себе.

Во второй раз Брэндон опять заказал портер просто для того, чтобы показать, как ему нравился портер, – теперь Дэви предъявил карту, – но в третьем круге он заказал то же, что пил Дэви. Брэндон хотел пошутить, но сдержался, не уверенный, что шутка придется к месту.

Дэви оглядел помещение бара, улыбнулся высокой девушке с огромной копной светлых волос, и девушка улыбнулась ему в ответ. Когда Дэви отвернулся, Брэндон тоже попробовал ей улыбнуться и получил ответную улыбку. Может, даже более дружелюбную.

– Думаю, перееду сюда, – сказал Дэви. – Получу работу рассыльного, из тех, что ездят на велосипедах. Они зарабатывают три сотни в день.

– Как минимум. – Дэви заказал еще пива и сигары.

Они курили и потягивали пиво. По улице мимо окна проходили люди, каких не встретишь в Вест-Милле или даже в Хартфорде. Взять, к примеру, водителя того эвакуатора: красная бандана и повязка на одном глазу, как у пирата.

Брэндон встал, чтобы пойти в туалет. Ого! Портер ударил ему в голову, и он почувствовал себя немного неустойчиво. Ерунда, никто не заметит… Брэндон нарочито спокойно двинулся вперед. Ну, может, не совсем вперед, так как в итоге очутился в женском туалете. Внутри была светловолосая девушка. Но, к его удивлению, она писала стоя над унитазом, кожаная юбка задрана, а…

Брэндон попятился назад и решил переждать в холле, рядом с телефоном-автоматом. По улице прошла женщина с огромным барабаном на голове. В другую сторону проехал эвакуатор, который увозил машину. Брэндон следил за женщиной, пока та не скрылась из виду, пытаясь понять, кем она могла быть. Он и не взглянул на машину, прицепленную к эвакуатору.

Братья сидели в кабинете Тома, который раньше принадлежал старику: Том – за столом, Скотт – на диване, купленном уже после смерти старика.

– Значит, Брэндон тоже хорошо справился? – спросил Том.

– Эта его чуть кривая улыбка. Здорово будет, если они в итоге окажутся в одном колледже. Прямо, как мы.

Они действительно оба учились в Университете Коннектикута, но Скотт поступил на первый курс, когда Том уже перевелся в Йель.

– Ты только вспомни эти вечеринки на парковке у футбольного поля! Можешь представить мамину реакцию, когда мы ей скажем, что они оба в Принстоне или еще где?

Скотт промолчал. Пусть Том думает, что он воображает мамину реакцию.

Том внимательно посмотрел на брата и получил в ответ взгляд, который говорил гораздо больше слов.

– Ну, ты можешь, конечно, свести все к этому… Знаешь Микки Гудукаса?

– Лысый левша, который шаркает ногами? Подозрительный тип.

– Он что, стал брокером? Я думал, он оценщик или еще кто.

– Он и был оценщиком. Потом стал брокером, у Денмана в Хоув. Он и сейчас брокер, просто не работает с ними.

– Человек Денмана? Что у тебя может быть с ним общего?

– Это он подкинул мне информацию по «Стентех». Насколько я помню, ты неплохо на них заработал.

– Да. – Том кивнул. – Но прежде чем покупать, я все тщательно проверил.

Акции «Стентех» – единственное вложение Тома в рынок ценных бумаг, кроме инвестиционных фондов.

– Понятно. В общем, я недавно забирал Руби с тенниса и встретился с ним. Он подкинул мне еще одну наводку – биотехнологии, новый продукт, который только что прошел тесты. Называется «Симптоматика».

Нравится ли Руби теннис? Она уже давно занималась. У Руби хорошая скорость, но она невысокая девочка, поэтому трудно сказать, станет ли она настоящим профессионалом. Однако для ребенка очень важно демонстрировать долгую увлеченность каким-нибудь видом спорта, предпочтительно двумя, даже если нет шансов получить стипендию благодаря спортивным достижениям. Родители детей, которые занимались вместе с Руби, как раз на днях говорили об этом, пока ждали своих отпрысков с корта. Может, Брэндон в этом году станет играть лучше, не обязательно, как Сэм – тот уже был третьим в Андовере, – но хотя бы так, чтобы какой-нибудь тренер третьего дивизиона обратил на него внимание и порекомендовал в университет. Чертовы девяносто девять процентов!

– А-а-а, да. Суть в том, что «Симптоматика» долго не продержится. Их новый продукт ожидает полный провал. Поэтому торги не продлятся долго.

– Нет, – сказал Скотт, и это было почти правдой. – Но здесь никакого риска. Прогноз совершенно очевиден.

Том взглянул на висевший на стене портрет: пожилой мужчина, которого явно мучает какой-то недуг. Постороннему этот взгляд вряд ли что-то сказал, но Скотт прекрасно понял брата. «Очевидный прогноз» – не то выражение, которое страховой агент часто употребляет. Неопределенность – вот основа их бизнеса.

– Откуда ты знаешь, что этот продукт – или что там у них – провалится на рынке? – спросил Том.

– Гудукас познакомился во время круиза с одним парнем. Он ученый, работал там, теперь преподает в Массачусетском Технологическом – уволился, когда понял, что эта штука обречена. Они там все еще пытаются что-то сделать, но этот парень утверждает, что положение спасти не удастся. Они в самом начале допустили ошибку.

– Что-то насчет ДНК. Гудукас нарисовал мне схему на салфетке, и я все понял, но это слишком научно, да и не в том дело. Важно только то, что, как только результаты станут известны, рынок обвалится.

– Комиссионные. Если это можно назвать долей.

Том покачался на стуле, точно так же, как это обычно делал старик. Скотту вдруг стало неуютно в странном треугольнике: он, Том и портрет. Братья не были внешне похожи на отца. Они были похожи на мать, а еще больше – друг на друга, разве что Скотт был повыше, а Том – потемнее, с более резкими чертами лица. Но их голоса – это замечали все – было практически невозможно отличить.

– То есть ты отказываешься от четверти миллиона долларов?

– В таком деле его брокер хочет подстраховаться.

– Да, и получил все самое лучшее. – Скотт промолчал о том, что часть этих восьми тысяч была вложена в биржевые операции, которые себя не оправдали. Не стал он говорить и о том, что его дом теперь такой же красивый, как у Тома, а может, даже еще красивее. Если бы дома братьев оказались на одной улице, дом Скотта явно выиграл бы.

– У тебя отличный дом, – сказал Том. – Я уже это говорил.

– Я не могу воспользоваться пенсионным фондом – придется иметь дело с Комиссией по банковской безопасности. А чтобы заложить дом, нужна подпись Линды.

Том ничего не ответил, только прекратил покачиваться на стуле.

«Г. У. Гарднер. Страховая компания»: тридцать пять процентов – у Тома, двадцать пять – его доля, сорок процентов – контрольный пакет – у их матери, живущей в Аризоне.

– Я не уверен, что это возможно, – заговорил Том после небольшой паузы. – Начнем с того, что эта операция потребует моей и маминой подписи на разных документах, я даже не знаю на каких.

– Я, конечно же, выплачу все налоговые сборы, – сказал Скотт.

Братья взглянули друг на друга. Это всегда давалось Скотту с трудом: ему казалось, что он смотрится в зеркало, но отражение было каким-то странным, слишком ярким и не повторяющим жесты. Проблема, конечно, не в том, что его доля меньше. Все было честно: Том вступил в семейное дело сразу после университета, а Скотт еще десять или двенадцать лет занимался всем подряд, пытаясь найти себя: сначала в Бостоне, затем в Хартфорде он взбирался по карьерной лестнице в финансовой компании, затем занялся туризмом и, наконец, очутился здесь.

– Скажи, Том, ты когда-нибудь мечтал о независимости?

– О финансовой независимости. Ну, просто для того, чтобы… Я даже не знаю…

– Скотт, у нас неплохо идут дела, у нас обоих. Жены, дети, все остальное…

«У тебя, – подумал Скотт. – У тебя дела идут хорошо». Но ничего не сказал.

– Ты прекрасно знаешь, что она слушает только тебя!

– Я подумаю, – сказал он. – Это лучшее, что я могу сделать.

«Думай быстрее. – Скотт почувствовал раздражение. – Время уходит!» Конечно, Скотт имел в виду, что вопрос с «Симптоматикой» нужно решать как можно скорее, но в то же время он понимал, что дело не только в этом: черт, почему Том не чувствует, как быстро летит время?

Кила Гудукас начала последний сет, послав мяч за спину Руби. Каждое занятие заканчивалось маленьким соревнованием. Победитель – почти всегда это была Кила – получал приз, подготовленный Эриком – тренером клуба. Обычно это была аудиокассета, бутылочка «Гэйторейда»[5] или набор теннисных мячей.

Руби отвела ракетку назад и отбила мяч – снизу вверх, снизу вверх – Эрик повторял эти слова настолько часто, что к концу занятия Руби хотелось кричать. Мяч полетел в дальний левый угол поля. Кила послала его обратно – одним из своих отработанных ударов, после которых мяч летел низко над сеткой. Руби опять отбила в дальний угол – удар вышел даже лучше, чем предыдущий. Кила снова ответила низким мячом. Руби попыталась запутать противницу, послав мяч точно по центру. Кила отбила и послала мяч низко над сеткой. Руби отправила в центр еще два мяча. Низкий. Опять низкий. Дальний угол. Низкий мяч. Еще три удара. Низкий. Низкий. Низкий. Трижды – так это называется? Хорошее слово, можно сказать – великолепное. У Руби был список слов, которые она расставляла по порядку…

Следующий мяч Руби послала точно в сетку. Точно, это была она, потому что мяч – бамс-бамс-бамс, – скакал по ее стороне поля. Гейм, сет, матч. Девочки подошли к сетке и пожали руки.

Подошел Эрик, в руке у него была бутылка синего «Гэйторейда» – этот вкус Руби любила больше всего.

– Держи, чемпион. – Эрик протянул бутылку Киле.

Из-за швейцарского – или какого там еще – акцента «чемпион» превратилось в «шампион», и Руби сразу почувствовала себя гораздо лучше. Эрик посмотрел на учеников:

Значит, не очень тихо. Девочка широко улыбнулась:

Фсегда. Фсегда рад фсех фидетъ. Руби убрала ракетку в чехол. На корт вышли четверо мужчин: напульсники, наколенники, волосатые руки, громкие голоса.

– Ну что, малышки, разогрели для нас корт? – спросил один из них.

Кила рассмеялась своим тоненьким смехом, который очень нравился Руби.

Девочки вышли в коридор. Руби попила воды из фонтанчика, для чего ей пришлось встать на цыпочки. Кто-то прикрепил к раковине жвачку.

– Руби, – сказала женщина за стойкой, – звонила твоя мама. Она немного опоздает.

Руби села на скамейку рядом с торговым автоматом и принялась рыться в своем рюкзачке. Взяла ли она с собой «Приключения Шерлока Холмса»? Нет. Остались ли хоть какие-нибудь деньги после обеда в школе? Хотя бы 65 центов на M&M's? Нет. Руби посмотрела на пакетики с M&M's за стеклом автомата и заметила, что краешек одной упаковки торчит из прорези. В ту же минуту, не успев толком подумать. Руби уже стояла у автомата. Может, если слегка толкнуть… вот так, совершенно случайно…

Она вздрогнула и обернулась. В дверном проеме стояла Кила.

Руби услышала, как за ее спиной что-то мягко шлепнулось на поддон автомата.

У мистера Гудукаса была очень хорошая машина. Заднее сиденье, на котором разместились Руби и Кила, было обтянуто мягкой кожей. Майкл Гудукас взглянул на Руби в зеркало заднего вида:

Руби вытащила из упаковки одну красную и одну зеленую конфету и передала M&M's Киле.

– Он ведь здорово играл, когда учился в Университете Коннектикута, правда?

Руби засунула красную конфету за одну щеку, а зеленую – за другую – как сигнальные огни на борту корабля. Конфеты были очень, очень вкусными. Качайся на волнах, детка.

Он не уверен, что папа учился в Коннектикуте, доктор Ватсон, значит, они не такие уж и друзья.

– Смотри, как бы мне не проехать мимо твоего дома.

Мистер Гудукас припарковал машину у тротуара. Пустая банка пива «Будвайзер» выкатилась из-под переднего сиденья.

Мистер Гудукас оглядел дом. Затем обернулся к Руби и улыбнулся, но все, что она увидела, – это его усы. Усы что-то говорили. Что бы это ни было, Руби не хотела этого слышать.

– С тех пор как я родилась, – сказала Руби, открывая дверцу.

– Ага. – Руби выбралась из машины. Было холодно.

Родителей, Брэндона, ее собственная и еще одна пустая в конце холла, в которую вели несколько ступенек, Руби не любила о ней вспоминать.

Небо уже стало того темного сине-фиолетового цвета, похожего на цвет морского дна, который Руби больше всего не любила. Окна в доме были темными, и Руби пожалела, что не оставила утром свет включенным. Когда она отпирала дверь, ей в голову пришла забавная мысль: «Миссис Лот возвращается домой». Могло бы стать отличной подписью для картинки… например, из серии «Другая сторона», они всегда были очень смешными. Хотя какой бы рисунок мог…

Как только Руби открыла дверь, Зиппи выскочил на улицу и бросился через дорогу прямиком к дому, где жили Стромболи. Когда пес оказался на тропинке, ведущей к крыльцу, его лапы, а может, само движение или еще что-то заставили включиться фонарь над входом. Лампа была такой яркой, что не заметить Зиппи было невозможно. Пес подскочил прямо к входной двери, – огромной, как в воротах замка, – поднял лапу и написал на нее. Вход в дом был так хорошо освещен, что Руби видела даже, как желтая струя стекала на коврик. Зиппи не мог сделать ничего хуже. Стромболи его ненавидели, а из-за него ненавидели и всю семью. В доме начали зажигаться огни.

Руби когда-то читала, что в момент кризиса человек замирает, что его может почти парализовать. До сегодняшнего дня она этому не верила. И вот теперь Руби оказалась в такой ситуации – она не могла сделать шага внутрь дома, не могла – даже ради собственной безопасности – закрыть за собой дверь. Зиппи уже бежал обратно: все четыре лапы в воздухе, уши развеваются. Как только пес добежал до лужайки перед своим домом, огромная дверь Стромболи начала открываться. Руби не могла заставить себя пошевелиться. Зиппи – глаза широко раскрыты – бросился прямо на хозяйку и втолкнул ее внутрь дома. Падая, Руби успела захлопнуть дверь. Рюкзак, теннисная ракетка, конфеты – все разлетелось по полу.

Руби лежала в темноте, Зиппи тяжело дышал рядом. Девочка тоже никак не могла отдышаться. Она подумала было о том, что нужно отругать Зиппи, но зачем? Он был абсолютно безнадежен, и потом, он мог сделать и что-нибудь похуже.

– Как собака Баскервилей, – сказала Руби. – Ужасно.

Пес ее не слушал: он уже обнаружил рассыпанные M&M's. Руби слышала, как конфеты перекатываются по полу, пока пес пытается схватить их зубами. Она поднялась на ноги и включила свет – как лампочки, которые зажигаются над героями мультфильмов, когда им в голову приходит какая-нибудь идея. И тут вдруг Руби поняла, что теннис и математика очень похожи: «Сумасшедшая Минутка» и игра на вылет в конце занятия – это практически одно и то же. А из этого следовало, что…

Зазвонил телефон. От неожиданности Руби вздрогнула и даже слабо вскрикнула, хотя, возможно, это ей и показалось. Неужели Стромболи был так глуп? Он что, и правда думает, что Руби ответит?

Включился автоответчик, Руби услышала тяжелое дыхание Стромболи, затем на другом конце провода положили трубку. Через пару секунд раздался новый звонок.

– Можешь не стараться, Стромболи, – пробормотала Руби.

Снова включился автоответчик, но в этот раз вместо сердитого дыхания раздался голос Брэндона:

Может, даже «Привет!». Она была рада слышать голос брата.

Резкий тон Брэндона очень удивил Руби. Она замолчала.

– Руби? – В этот раз он уже не был грубым. – Ты слышишь?

– Ладно, ладно. Не очень поздно. Я у Дэви. – На заднем плане был слышен рэп. Похоже, это Унка Дет, вроде бы даже та песня: «Fuck you all we do». Брэндон добавил: – Пишем сочинение.

– Тебе какое дело? – Брэндон положил трубку, даже не попрощавшись.

Руби было просто интересно, только и всего. Типичное поведение старшего брата, можно даже не обижаться. Руби взглянула на фотографию, висевшую на стене: ее сделали несколько лет назад на Ямайке, Брэндону было тогда почти столько лет, сколько Руби теперь. Вся семья была на пляже, родители и Брэндон улыбались, а она сама хохотала, закинув голову. Брэндон стоял за спиной Руби, положив руку ей на плечо.

Руби пошла на кухню. В окно был виден месяц, висевший над черной массой леса. Воздух, наверное, был необыкновенно чистым – а может, ее глаза сегодня видели лучше, чем обычно, – потому что было заметно, какие острые у месяца рожки. Она включила свет, и все, что было снаружи, исчезло.

Лучи – вот как назывались кончики звезды! Иногда Руби так медленно соображала. Миска для воды опять была пустой, Руби снова ее наполнила.

Да, хот-дог – это хорошо. Руби достала упаковку из холодильника. Конечно, хот-доги гораздо вкуснее, если их готовить на гриле, и она даже знала, как его включать: сначала повернуть ручку газа, затем нажать кнопку, чтобы появилась искра. Но сегодня девочке совершенно не хотелось готовить еду на улице. Не из-за темноты, конечно, Руби о ней даже и не вспомнила. Просто было слишком холодно, вот и все.

Руби сварила два хот-дога. В хлебнице не оказалось булочек, поэтому девочка свернула два куска хлеба, положила внутрь сосиски и уселась за стол, разместив перед собой все, что было необходимо: горчицу, приправы, «Спрайт» и «Приключения Шерлока Холмса». Гостиная в доме 221-б по Бейкер-стрит в апреле 1883 года начала материализоваться, становясь все более и более осязаемой.

«Горе тому, кто попадется мне на пути», – сказал доктор Ройлотт, отчим испуганной женщины. Потом он схватил кочергу и согнул ее своими огромными загорелыми руками.

Загорелыми они были потому, что он много лет провел в Индии, и по той же причине по поместью разгуливали гепард и павиан. Ого! В Индии же нет гепардов и павианов – они живут в Африке, мой дорогой Ватсон. Руби прекрасно это знала, потому что смотрела канал Discovery. Может, это и был ключ? Надо будет вернуться к этому вопросу позже. Но что-то беспокоило Руби… Что же? Что? – размышляла она, откусывая большой кусок от хот-дога. Было еще что-то… Кочерга! Доктор Ройлотт согнул кочергу, чтобы показать свою силу. Но – Руби посмотрела в книгу – вот, несколькими абзацами выше, доктор Ройлотт сделал шаг вперед и взмахнул хлыстом. Но нигде нет ни слова о том, что он отложил хлыст, или зажал его в зубах, или попросил доктора Ватсона подержать. То есть предполагалось, что доктор Ройлотт согнул кочергу, не выпуская при этом хлыста из своих огромных загорелых рук? Или… это была ошибка, странная ошибка, которую допустил человек, достаточно умный для того, чтобы придумать Шерлока Холмса? А может…

– Ты что, не слышала, как я вошла? – Мама еще не сняла пальто – очень красивое: серое с черным меховым воротником, – но дверь, ведущая из кухни в гараж, была уже закрыта.

– Интересно. – Мамины волосы были такими же черными и блестящими, как мех на воротнике. У нее были восхитительные, самые восхитительные волосы в мире. – Тебя подвез отец Килы?

– Не очень. – Руби не знала точно, но ей так казалось.

– Я купила кое-что на обед. – Мама поставила на стол у плиты пакет из «Голубого дракона» с таким вздохом, будто пакет был очень тяжелым.

Руби почувствовала запах устричного соуса. Значит, она купила то блюдо из утки, которое никто из них не любил. У мамы под глазами были круги, которые напомнили Руби о полумесяце, только мамины были темными.

Мама посмотрела на часы – без пяти восемь – и принялась расставлять на столе коробочки с едой, тарелки, вилки и ложки.

Мама как-то странно посмотрела на Руби. На секунду девочке показалось, что сейчас мама подойдет к ней и крепко обнимет, что было бы совсем неплохо, не потому, что Руби хотелось, чтобы ее обняли, а просто потому, что это было бы неплохо. Вместо этого мама шагнула в сторону прихожей, где все оставляли свои куртки и пальто. Но неожиданно она развернулась, подошла к дочери и почти застенчиво, как подумалось Руби, хотя сама мысль была сумасшедшей, поцеловала ее в макушку.

– У тебя самые лучшие в мире волосы, – сказала мама.

Мама пошла переодеваться. Конечно, волосы ничего не могли чувствовать, но мамин поцелуй каким-то образом впитался в них. Мама вошла на кухню, на этот раз без пальто:

Неужели она не заметила, что его куртки, на спине которой была эмблема сборной средней школы Вест-Милла по теннису, не было на месте?

– Он у Дэви. – Руби заметила, что у мамы на лбу опять появилась вертикальная морщинка, и добавила: – Пишет сочинение.

Мама глубоко вздохнула. Заскрипела, открываясь, гаражная дверь, «Триумф» въехал внутрь. Папа вошел в кухню.

– Всем привет! – Он сразу подошел к столу, достал из коробки кусок курицы. – Где Брэндон?

– Очевидно, у Дэви, – сказала мама. – Пишет сочинение.

Папа поднял на нее глаза, все еще держа в руке курицу:

– А в какой колледж собирается поступать Дэви?

Руби приготовилась услышать интересный ответ, но вместо этого папа сказал:

Руби поняла, что родители сейчас начнут ссориться. Дэви? Неужели они будут ссориться из-за планов Дэви? Руби нравился Дэви. На бампере его машины была самая смешная наклейка из всех, какие она видела. Правда, чтобы ее прочитать, нужно было очень близко подойти: «Fuck You You Fucking Fuck». Ездить с этим на машине! Руби чуть было не рассмеялась во весь голос прямо тут, за столом.

– Нам нужно было раньше обратить внимание на то, в какие колледжи собираются ребята из компании Брэндона, – сказала мама.

Родители обменялись взглядами, которые Руби совсем не поняла.

– А Брэн в какой колледж собирается? – спросила она, потянувшись за печеньем с предсказанием.

– Это еще один интересный вопрос, – сказала мама.

Папа и мама продолжали смотреть друг на друга, общаясь каким-то неизвестным Руби способом. Потом папа повернулся к Руби и спросил:

– Отлично. – Руби вытащила бумажку из печенья.

– Ты виделась с этой девочкой… не помню, как ее зовут? Дочь Микки Гудукаса?

Папа как-то странно смотрел на нее, как будто ее ответ что-то для него значил. Он и в самом деле был отличным отцом. Конечно же, Руби понимала, о чем идет речь, и поэтому сказала правду:

– Что она имела в виду? – спросил Скотт после того, как Руби ушла наверх в свою комнату.

– Не знаю, – ответила Линда. – Но она не очень хороша в математике. Не думаю, что она знает таблицу умножения.

Банальная фраза. Но она заставила Линду вспомнить, да и Скотта тоже – Линда видела эту мысль в его отсутствующем взгляде, в увлаженных глазах. Пятый класс, в котором училась Руби, был последним годом Адама в школе. Кроме всего прочего, он был капитаном математической команды.

– Пора подумать и о ее будущем тоже, – сказала Линда. – Ты представляешь, что будет твориться, когда придет очередь Руби поступать в колледж?

Скотт расстегнул пуговицу на брюках – неужели он каждый вечер это делает? – и доел ролл, оставленный Руби. Потом встал, подошел к бару и налил себе виски.

– Надеюсь, ты понимаешь, как это все серьезно?

– В том, чтобы сделать Брэндона идеальным кандидатом на поступление в хороший колледж. Дело не только в успеваемости. – Линда начала делать заметки на салфетке из «Голубого дракона». – Успеваемость сводится к трем вещам: средний балл, курсы по выбору и SAT. Затем идут участие в общественной жизни школы – в этом Брэндон абсолютный ноль – и спорт. Он хороший теннисист? Это может сыграть свою роль.

– Если тебе интересно мое мнение, то в футбол он играл лучше.

– Ты имеешь в виду ту сцену в машине, после игры со школой Олд-Милла? Он бы все равно бросил, независимо от моих слов. Брэндон прав: тренер – настоящий засранец.

– Любому человеку рано или поздно приходится иметь дело с «настоящими засранцами».

Скотт рассматривал свой стакан. Он вообще слышал, что она только что сказала? Стакан был пуст. Скотт опять направился к бару.

– Давай вернемся к теннису, – сказала Линда. – Может ли Брэндон играть в третьем дивизионе?

– Если судить по тем критериям, которые были, когда я сам учился в колледже, то, безусловно, может. Если же смотреть на его игру с точки зрения современных требований, то я не знаю.

Эрик тренировал команду университета Вест-Милла.

Линда написала «Эрик» на хвосте дракона. Рядом приписала: «Особые таланты?» Подумала и поставила прочерк. У Руби, по крайней мере, был саксофон. Мысленно Линда пообещала себе как можно скорее поговорить с учителем музыки Руби об успехах дочери. Все это нужно занести в компьютер. Линда начала подсчитывать, сколько нужно будет создать разных файлов, чтобы охватить всю ситуацию.

В этот момент Скотт сделал то, чего Линда от него не ожидала. Он открыл свой дипломат и достал две коробки, по размеру похожие на каталожные ящики из библиотеки. На каждой было написано: «SAT. Первая помощь». Скотт поставил коробки на стол и сказал:

Линда открыла коробки. В каждой лежали карточки с типовыми заданиями по SAT: в одной – для вербальной части экзамена, в другой – для математической. Линда наугад вытащила карточку из математической коробки.

Линда наклонилась к мужу и поцеловала его в висок. Он серьезно отнесется к этой проблеме, они вместе организуют занятия Брэндона и сделают из него хорошего ученика.

– Как обычно, как обычно. – Брэндон отставил коробку с уткой в устричном соусе и подвинул к себе цыпленка со специями.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Линда. – У тебя лицо горит.

– Отлично. – Брэндон достал из холодильника сок и начал пить прямо из пакета.

– А в какой колледж он собирается поступать? – спросила Линда.

– Они же мои друзья. – Брэндон недоуменно посмотрел на родителей. – Зачем нам говорить о таких вещах?

Брэндон никогда не сомневался, что его мать – умная женщина, и не ожидал, что она может задать такой глупый вопрос.

Повисла пауза. Брэндон открыл картонку с мясом по-монгольски и достал оттуда несколько кусков. Чертов «Голубой дракон»! Неужели так трудно купить для разнообразия еду в каком-нибудь другом месте? Но Брэндон был так голоден, что мог съесть абсолютно все, что стояло на столе. Хотя, конечно, умнее было бы подняться в свою комнату, исчезнуть. Брэндон встал.

– Сочинение? – На секунду Брэндону показалось, что комната закружилась. Он поднял голову и увидел свое отражение в окне, у которого обычно сидела Руби. Вид у него был абсолютно разбитым. Почему? За весь день он выпил только восемь или десять порций пива. Должно быть, все из-за портера, который он заказал в самом начале. Кажется, позже он все-таки выпил еще этого темного пива.

Секундное размышление, и Брэндон решил, что, оказавшись у себя, немедленно сядет за подготовку к тесту, а потом договорится о новой дате сдачи. Он достал из картонки ролл с яйцом и собрался уходить.

– У меня был великолепный учитель. Он знал всю пьесу наизусть.

Брэндон подумал о мистере Монсоне, который убивал в школе время до ухода на пенсию, и о спрятанной в учительском столе книжечке «Макбет в кратком пересказе».

– Круто, – сказал он, потому что на самом деле так думал. Правда, память учителя не особо его впечатлила: однажды, точнее, как раз сегодня Брэндон сам, безо всяких усилий, выучил наизусть слова трех или четырех песен Унки Дета.

В колледже мама специализировалась на литературе. Сколько Брэндон себя помнил, она всегда любила читать и каждый отпуск проводила у бассейна с книгой в руках. Но, Господи, почему именно сейчас? Выхода не было.

– И что ведьмы? – Мама смотрела на него с тем выражением, которое обычно появлялось у нее, когда в доме собиралась большая компания и начиналась какая-нибудь интеллектуальная беседа.

– Разве мы не собирались обсудить наши дела? – вмешался Скотт.

– Неужели ты не понимаешь, что это – тоже часть проблемы? – Линда посмотрела на мужа.

Брэндон попытался догадаться, чего от него ждут:

– Судьба, которая действует на всех персонажей пьесы? Очень многообещающе, Брэндон.

– Спасибо. – Он засунул в рот еще порцию мяса. – Я собираюсь…

– Пожалуйста, – сказала Линда. – Это очень важно.

Родители оба были бледны. Брэндон почувствовал страх: бледность, пустая спальня…

– Нет-нет, дело не в этом, – успокоила его Линда. – Просто присядь.

Все сели за стол: Скотт с одной стороны, Линда – с другой, Брэндон – между ними, лицом к окну.

– Не очень приятную, – поправила мужа Линда.

Как? Как, черт возьми, это могло произойти?! Неужели позвонили из школы? И все это дерьмо – Дэви и сочинение – просто для того, чтобы опустить его еще больше? Но из школы обычно звонили, только если ты прогуливал постоянно и скатывался на плохие оценки, а у него все было в порядке. Только если… интересно, возможно ли это, что видеокамера на парковке засекла, как машина Дэви проезжала мимо, а потом кто-нибудь решил проверить, были ли они на занятиях? Чертов мистер Крэйнпул – самый отвратительный засранец в школе. Брэндон приготовился к сцене.

– Мы получили результаты твоего SAT, – сказала Линда.

Слава тебе, Господи! Брэндон вздохнул с облегчением. Мама, видимо, неправильно его поняла – еще бы, она ведь не знает всего, что сегодня случилось! – она сказала:

– Я и не расстраиваюсь. – В эту секунду Брэндон вспомнил, что результаты должны быть известны только на следующей неделе… или в следующем месяце. – Они что, прислали результаты раньше времени? – спросил он, стараясь поддержать беседу.

– Ну да, знаешь, когда разговор оплачивается по кредитке, – сказал Скотт.

Родители переглянулись. Они что, говорят неправду про эти тринадцать баксов? Или тут что-то еще?

– Вы что, не могли подождать? – Иногда они бывают такими странными.

– Раз у тебя тысяча девяносто, ты входишь только в семьдесят пять процентов.

– Не так уж и плохо, а? – Брэндон пожал плечами.

Что это был за тест? Может, тот, где он случайно пропустил целую страницу вопросов, потому что чувствовал себя разбитым после попойки в лесу по случаю игры со школой Олд-Милла? Или то была геометрия? Несколько месяцев назад? Или только недель? Память отказывалась помочь.

– Во-первых, Брэндон, я хочу, чтобы ты понял, что мы оба – твой папа и я – знаем, что ты очень способный.

– Конечно, у моего сына есть мозги, – усмехнулся Скотт.

– Но иногда даже очень умные дети не знают, что нужно делать, чтобы показать свой ум в такого рода тестах.

Идиотская болтовня. К чему, черт возьми, они клонят? Неожиданно Брэндон почувствовал, что после выпитого пива ему срочно нужно в туалет.

– Ты понимаешь, какая связь существует между результатами SAT и поступлением в колледж?

– Колледж заставляет сдавать SAT, – сказал Брэндон.

– Да, – вздохнула Линда. – Но я имела в виду баллы. Я сегодня изучила этот вопрос. Как ты думаешь, с каким средним результатом SAT принимали в Йель в прошлом году?

– Брэндон, максимальное количество баллов – тысяча шестьсот.

– Прекрати! – У Скотта на щеках появились красные пятна. Так бывало всегда, когда он очень злился.

– Тысяча четыреста тридцать. – Линда смотрела на сына такими огромными глазами, как будто пыталась его гипнотизировать.

Линда встала и вышла в гараж. Брэндон услышал, как открылась и сразу же захлопнулась дверца машины. Скотт откинулся на спинку стула, давая себе временный отдых. Линда вернулась, держа в руках несколько толстых книг. «Колледж. Колледж. Колледж» было написано на каждой. Линда открыла одну из них:

– Двенадцать тысяч сорок шесть молодых людей хотели поступить в Йель в прошлом году. Университет принял восемнадцать процентов.

– Или возьмем Браун, – продолжала листать книгу Линда. – Провиденс[6] – хороший город. Четырнадцать тысяч девятьсот подростков хотели поступить. Восемнадцать процентов было принято. Средний балл за устный экзамен – шестьсот девяносто, за математику – шестьсот девяносто.

– Что такого хорошего в Провиденсе? – спросил Брэндон.

– Как насчет «Федерального холма»? Помнишь ресторан, в который мы ходили после соревнования?

– Черт возьми. – Скотт открыл другую книгу на списке университетов и начал вести по нему указательным пальцем, громко читая вслух: – Амхерст: вербальный – шестьсот девяносто восемь, математика – семьсот. Хаверфорд – черт, побери, – вербальный – шестьсот сорок – семьсот двадцать, математика – шестьсот тридцать – семьсот тридцать. Дартмур: семьсот одиннадцать и семьсот сорок. Бостонский Университет! Даже Бостонский, черт возьми! Шестьсот тридцать и шестьсот тридцать два.

Отец посмотрел на Брэндона. С другой стороны с тем же ожидающим выражением в глазах смотрела мама. Вот он – перекрестный допрос.

– По-другому? Вы оба учились в Университете Коннектикута, и сейчас вы оба хорошо зарабатываете.

– Ты кое-что упустил, – сказала Линда. – Сейчас самое важное – поступить в один из лучших университетов. Знаешь, как на тебя реагируют, если у тебя в резюме стоит Провиденс, или Стэнфорд, или еще что-нибудь такое же? Я каждый день это вижу. Из того, что мы тебе сейчас сказали, ты должен усвоить, что тебе не найдется места даже в Бостонском Университете, если ты и дальше будешь так учиться.

– Хорошо, хорошо. В следующий раз я все сделаю лучше.

– Мы надеялись, что ты это скажешь, – добавил Скотт.

– Никаких проблем. – Брэндон вытащил из коробки кусочек тушеной свинины и приготовился уходить. Что же помогло? Что оказалось волшебным словом? В следующий раз я все сделаю лучше? Никогда бы не подумал.

– Завтра запишем тебя на курс подготовки к SAT. Каплан или Принстон? Выбор за тобой.

– Какой выбор? – Брэндон прослушал то, что говорила Линда, потому что думал только о том, что ему нужно в туалет.

– На подготовительные курсы какого университета тебя записывать? Я посмотрела в Интернете: занятия два раза в неделю. Одно занятие в будний день вечером и одно – в субботу утром, значит, ты не будешь пропускать теннис. И конечно, нужно будет подумать насчет твоего участия в общественной жизни школы. Чем раньше, тем лучше; кроме того…

– Эй, я не собираюсь ходить на эти долбаные курсы!

– Знаешь, что бы со мной стало, если бы я позволил себе говорить с отцом в таком тоне?!

Брэндон закатил глаза, и у него тут же закружилась голова. Больше так делать не стоит.

– Я не буду ходить на подготовительные курсы.

– Но, Брэндон, – растерянно сказала Линда. – Ты что, нас не слушал?

– Забудьте об этом. – Брэндон направился к выходу.

– Думаешь, Сэм стал бы себя так вести? – спросил Скотт.

– Этот засранец, вероятно, поступит в Гарвард.

– Но от этого он не перестанет быть засранцем. – Брэндон вышел в прихожую: сначала пописать, а потом запереться в своей комнате… Он заговорил громче, чтобы родители его точно услышали: – И никаких идиотских подготовительных курсов. Вы меня не заставите!

В дверь позвонили. Брэндон пошел открывать. Он говорил правду: родители не смогут его заставить. Они могут записать его в Каплан, в Принстон, куда угодно. Они даже могут привезти его туда и посадить в аудиторию, но никто не заставит его слушать этот бред, делать записи или отвечать на вопросы. Никаких подготовительных курсов. Конец разговора.

По крайней мере, Брэндону показалось, что она сказала именно это. Он был почти парализован ее взглядом.

Брэндон начал лихорадочно соображать, но все хорошие идеи куда-то исчезли. Лучшее, что он смог придумать, было:

– По-моему, они обедают. Может, что-то передать?..

Все произошло слишком быстро. Линда вышла в холл:

– Миссис Брикхэм? Рада с вами наконец-то познакомиться. Я – мама Брэндона.

Брэндон увидел, как изменилось выражение маминого лица, когда миссис Брикхэм на нее посмотрела.

– Да уж, случилось! – Миссис Брикхэм перевела взгляд на Брэндона.

Наверху, в своей комнате, Руби пыталась решить небольшую проблему, с которой столкнулась, когда читала «Скандал в Богемии». Руби знала, что Холмс нюхал кокаин, – она даже хотела сделать этот вопрос темой дискуссии на следующей общешкольной конференции, – но также ей было известно, что кокаин убыстряет восприятие человека. А теперь доктор Ватсон говорит, что этот наркотик вызывает сонливость и что Холмсу нужно отбросить свои кокаиновые сны, чтобы взяться за расследование нового преступления. Что это – очередная неточность, как тогда с хлыстом и согнутой кочергой? Если это действительно ошибка, значит, что-то не так было с самим Шерлоком Холмсом, значит, его приключения были бессмысленными. Руби этого не хотела. Она выбежала из комнаты и бросилась вниз по лестнице. Пробегая мимо зеркала. Руби увидела, что ее прическа растрепалась – остался только один рог, слева. Круто.

Руби перепрыгнула через последние три ступеньки, приземлилась на черный квадрат коврового покрытия и распахнула дверь кухни со словами:

– Кокаин возбуждает или вгоняет в депрессию?

Разговор замолк, и все посмотрели на нее: мама, папа, Брэндон и какая-то незнакомая седая женщина с недобрым лицом.

Женщина сердито посмотрела на прическу Руби. Жуткая женщина: на Хэллоуин она была бы идеальной ведьмой. Сама Буби всегда надевала костюм принцессы Дианы: сверкающая диадема, украшенная рубином в форме сердца – естественно, это был ее любимый камень, – и говорила «Шутка или угощение?» с английским акцентом.

– Милая, может, ты посмотришь телевизор полчасика? – спросила мама.

Она и действительно собиралась пойти в гостиную и включить домашний кинотеатр – стереозвук, DVD, – но вдруг услышала, как отец сказал:

– На полицейскую парковку, – ответила неприятная женщина. – Прямо из-под носа у этих пьянчужек! Это-то их и выдало!

«Это-то их и выдало!» – прямо как у Шерлока Холмса! Кто обвинит Руби в том, что она осталась подслушивать?

– Штраф был больше трех сотен. А на парковке принимают только наличные. И тогда Дэви и ваш сын, – она произнесла ваш сын, как будто говорила о чем-то гадком, – пошли в банк и попытались снять деньги с кредитки. Из банка позвонили в офис MasterCard, а из MasterCard позвонили мне. Я разрешила выдать деньги и попросила не говорить, что мне все известно. Они радостно вернулись домой на машине – машина принадлежала Дэви и теперь продается – и пытались накормить меня той же историей про сочинение.

Слабый звук, выражающий скорее согласие, чем отрицание.

Руби замерла. Все это было похоже на «Феррис Буллер»[7] – фильм, который она обожала. Ее собственный брат ведет себя, как Феррис! У нее в голове возникли тысячи вопросов, одним из которых был: «Когда вы будете продавать машину, вы снимете наклейку с бампера? Если да, то я ее хочу».

– …возместим половину, – продолжал говорить папа.

– Я возьму ваши деньги, – сказала мама Дэви. – Но учтите, что я пришла не за этим. Я хотела, чтобы вы узнали, – если, конечно, вы этого еще не знаете, – что из себя представляет ваш сын.

– Я понимаю, что вы чувствуете, миссис Брикхэм, – сказала мама. – Но мне кажется, что еще рано делать такие неутешительные выводы.

Раздались шаги. Руби бросилась в гостиную. Зиппи лежал на диване, на полу было несколько лужиц.

– Пописать, черт подери! – сказал, а может, закричал Брэндон.

В ванной на первом этаже – полотенца в ней почему-то всегда плохо впитывали воду – Брэндон наконец мог спокойно подумать. Но единственной мыслью было: «Господи, неужели так трудно было помочь?» Родители вели себя как настоящие засранцы, мама Дэви была отвратительной старой задницей, водитель эвакуатора был засранцем, те засранцы на парковке были жуткими задницами.

Брэндон вышел из ванной. Родители ждали его у двери.

– Надеюсь, ты понимаешь, – сказала Линда, – что разговор окончен.

Брэндону было невыносимо жарко. Одежда стала вдруг очень неудобной. На кончике носа вскочил прыщ. Брэндон чувствовал, как он с каждой минутой становится все больше.

– Делайте что хотите. – Брэндон прошел между родителями, чуть-чуть задев их, поднялся в свою комнату, захлопнул дверь и рухнул на кровать. На автоответчике телефона мигала лампочка. Брэндон нажал на кнопку. Дэви. «Черт, приятель, вот это дерьмо!» На заднем плане слышался речитатив Унки Дета. «Как насчет работы посыльного?»

Линда посмотрела на часы и решила, что администрация курсов еще может работать – как раз должны были начаться вечерние занятия. Она позвонила в Каплан, затем в Принстон. В обоих университетах ей сказали, что новый набор на курсы в отделениях в Коннектикуте будет проводиться только через два месяца.

– Как ты думаешь, – Скотт открыл коробку с экзаменационными карточками, – может, мы сами этим займемся?

– Его подготовкой. Вот. – Скотт вытащил карточку. – Что значит фобия?

Скотт перевернул карточку и прочитал ответ:

– Эй, а ты права! – Он достал другую. – Вероломный?

– Ничего себе! Вот что значит специализация в языке. – Скотт вытащил еще одну карточку. – Прозелит.

«Специализация в языке, – подумала Линда. – Всего-навсего в Университете Коннектикута». Конечно, это не имело значения, но Линде стало немного неуютно.

– Это не сработает. Я имею в виду, если мы начнем его учить. Он не будет слушаться. И потом, – Линда вздохнула, – мы с тобой не учителя.

– Нужно найти кого-нибудь. Какого-нибудь профессионала, который будет работать с Брэндоном до тех пор, пока не начнется новый набор на курсы.

– Так. – Скотт открыл «Желтые страницы». – Какую рубрику мне смотреть?

– Здесь их полно. «Индивидуальные занятия у вас дома, почасовая оплата».

– Сначала нужно все подробно разузнать. Я завтра поговорю с людьми, позвоню знакомым.

Линда посмотрела на мужа. Ее взгляд говорил: «Не надо. Я сама с этим справлюсь». Но Скотт ничего не заметил: он разломал печенье и вытащил бумажку с предсказанием. Потом протянул ей: «Счастье повсюду».

Скотт кинул печеньице в рот. Хрум-хрум, и оно исчезло.

Зазвонил телефон. Джулиан стоял у окна и наблюдал за стайкой скворцов, которые носились над лугом, зажатым между двумя рощицами. В то же время он наслаждался самой первой затяжкой от первой за день сигареты. Курение – истинно приятное занятие, почти духовное, гармонизирующее тело и дух. Но Джулиан был не настолько глуп, чтобы не знать о вреде, приносимом сигаретами, – однажды он даже провел эксперимент, вызвав никотиновым дымом рост опухолей на позвоночниках белых лабораторных мышей. Беспокоясь о собственном здоровье, Джулиан позволял себе только три «Данхилл» в день: одну – утром, когда просыпался, другую – после обеда и еще одну – в любое время суток, когда ему хотелось покурить. Чаще всего это происходило, когда он был сыт, но иногда – совсем наоборот.

Джулиан втянул в себя дым, дал ему заполнить рот полностью и задержал до тех пор, пока никотиновые пары не впитали в себя всю влагу. Потом медленно вдохнул и позволил дыму самому искать выход – через нос и рот. Тантрическое курение. Сквозь голубоватый дым Джулиан следил за скворцами. Все птицы одновременно резко поднялись в воздух с дерева, росшего в западной роще, и полетели к восточной, сбившись в идеально треугольную стаю. Угол был почти ровно сорок пять градусов. Сочетание слаженных движений и глубокого черного цвета напоминало великолепно вымуштрованные фашистские войска. Мысль была приятной и каким-то образом связанной с дымом. Джулиан был уверен, что, будь у него время, он бы обязательно обнаружил эту связь. Он чувствовал, что все это имело отношение к тому, что природа никогда не бывает вульгарной.

Телефон продолжал звонить. Джулиан поднял трубку. Женщина. Полетта, Полина, Паула, или как там ее звали…

Точно, секретарша из офиса. Джулиан вспомнил две неглубокие – пока еще неглубокие – горизонтальные морщинки на ее шее и примитивный кулон на цепочке: золотая голова какой-то собаки, что-то в этом роде. Он оглядел свою по-спартански обставленную комнату:

– Уверена, он вам понравится. Всем нравится. Я сюда переехала из Индианаполиса.

Интересно, эта ли женщина провожала Джулиана оценивающим взглядом, когда он выходил из офиса, – он заметил отражение в стеклянной двери, – или то была другая – шеф агентства, которая его наняла. Джулиан не стал говорить о том, откуда он приехал. Вместо этого он затянулся еще раз, гораздо глубже, чем раньше, и бесшумно выпустил дым прямо в телефонную трубку.

– Да, так вот… Почему я, собственно, звоню, – сказала Полетта, Полина, Паула. – Я понимаю, что предупреждают обычно заранее и сегодня воскресенье, но одна из наших сотрудниц заболела, и я хотела спросить, не могли бы вы ее заменить. Только на сегодня.

Это не входило в его планы. Вообще-то планов у него еще не было: они просто-напросто были не нужны. Джулиан никогда не страдал бездельем. Завтрак, долгая прогулка, возможно, какая-нибудь книга. С другой стороны, всегда нужно помнить о деньгах. Его сознание, минуту назад совершенно расслабленное, немедленно настроилось на деловой лад.

– Марджи сказала, что в этот раз мы обойдемся без отчислений в офис. Деньги за занятие полностью идут вам.

– Подготовка к SAT, первичная оценка способностей. У вас должны быть все материалы. Они в зеленой пластиковой…

Это значит «да». У Джулиана возникло сильное желание передразнить собеседницу, но он подавил в себе этот порыв:

– Почему бы и нет? Должен же я с чего-то начинать.

– Джулиан, вы прелесть! С одиннадцати до часу, но на первичную оценку способностей обычно уходит чуть больше времени, чем на обычное занятие, – все зависит от ученика. Район Вест-Милл, дом тридцать семь по Робин-роуд.

Джулиан записал имя ученика и подробный путь в блокноте с кожаной обложкой, используя перьевую ручку Mont Blanc. Темно-синие, почти черные чернила были куплены в магазине на Риджент-стрит.[8] Затем Джулиан открыл зеленую пластиковую папку, чтобы посмотреть, нет ли среди ее материалов чего-нибудь неожиданного, предназначенного для превращения неудачника в успешного человека, по крайней мере успешного в рамках этого конкретного общества, в этом конкретном времени. Конечно же, ничего такого в папке не было.

При игре в баскетбол 75 % бросков Инесс достигают цели. Высчитайте с точностью до одной цифры после запятой, какова вероятность, что Инесс, сделав три удачных броска, промахнется в четвертом?

Ответ – белые цифры 10,5 %, написанные на черном фоне, – возник в голове Джулиана еще до того, как он посмотрел на предложенные варианты. Вот он, D – 10,5 %. Варианты А, В и С – 100 %, 75 % и 25 %, необходимые только для того, чтобы отсеять идиотов. Вариант Е – 17,5 %, – для того, чтобы отсеять всех остальных, подлежащих отсеву. Джулиан внимательно прочитал пошаговые инструкции для учителя, объясняющие проблему Инесс, придумал еще два варианта – хотя ни один из них не отражал того метода, которым бессознательно пользовался сам Джулиан, – и открыл вербальные задания.

Естественно D. Ответ был так же очевиден, как если бы рядом с ним стоял жирный восклицательный знак. Джулиан уже представлял себе ту скуку, которую он будет испытывать, объясняя – он сверился со своими записями – Брэндону, почему А и Е неправильные ответы. Оставалось надеяться, что не придется разбирать подробно В или даже – только не это! – С.

Джулиан затянулся последний раз и затушил сигарету, от которой оставалось еще чуть больше дюйма. Сигарета, выкуренная до самого конца, – это отвратительно. Так по-свински поступают только заядлые курильщики. Джулиан написал на чистом листе блокнота:

В этих двух строчках скрывалось стихотворение. О чем оно? Какая строка будет следующей? Джулиан склонился над блокнотом. Думай… Думай… Ничего. Настроение, еще минуту назад такое хорошее, – Джулиан мельком взглянул в окно, но скворцы уже улетели, – испортилось. Он встал и пошел в свою крошечную ванную.

Прежде всего Джулиан сбрил бороду – это был каприз, который он и сам не мог объяснить. Борода была густой и скорее подошла бы какому-нибудь дровосеку, или хиппи, или даже раввину. Улыбнувшись этому тройному сравнению, Джулиан достал опасную бритву фирмы «Игл» – он всегда пользовался только такими – и точильный камень. Встав перед зеркалом, он начал осторожно сбривать волосы, позволяя длинным мягким прядям свободно падать в раковину. Один за другим, как в головоломке, открывались участки чистой кожи. Наконец, когда остался только под нижней губой маленький пучок волос, Джулиан остановился. Он прекрасно знал, что большинством такая крошечная бородка рассматривалась как глупая и бессмысленная показуха, но все равно не мог заставить себя ее сбрить. Она ему нравилась. Кроме того, на таком характерном лице, как его, бородка не казалась вульгарной. Скорее она напоминала диакритический знак[9] в каком-нибудь древнем языке… У Джулиана возникло ощущение, что это символ чего-то… очень особенного.

Джулиан развернул карту: он твердо верил, что хорошая карта – вещь первой необходимости, и, приезжая куда-нибудь, сразу же покупал подробную карту местности. Найдя нужную улицу – Робин-роуд, – Джулиан обнаружил, что она расположена очень далеко от его жилища: слишком долго идти, а так как времени мало, придется брать велосипед. Машины у него не было, так как временами у него пропадал слух, но Джулиан от этого совершенно не страдал. Гибкость и легкость – вот ключи к умению адаптироваться, а адаптация – это ключ к власти.

Пока он одевался, небо затянули облака. Джулиан наблюдал, как они становились все больше и темнее – хороший знак: он не любил слишком яркие вещи. Внезапно он почувствовал чье-то присутствие. Джулиан выглянул в окно: во дворе, глядя на его окно, стояла хозяйка дома. Среднего возраста, слегка полноватая. На ней был фланелевый пиджак в черно-красную клетку и джинсы, на ногах – резиновые сапоги. Она увидела Джулиана и помахала рукой. Еще и улыбается. Зубы у нее великолепные, и она прекрасно это знает. Джулиан помахал в ответ, но улыбаться не стал. Женщина жестами показала, чтобы он открыл окно. Джулиан потянул старомодную латунную защелку, которая совсем потемнела от времени, и распахнул окно.

Письмо? Это невозможно. Джулиан внимательно оглядел двор: кроме женщины на тропинке, ведущей к зданию, которое она называла «большим домом», никого не было. В отдалении сиротливо темнели брошенные скворцами рощицы. Все выглядело совершенно обычным. Джулиан вышел из своей крошечной комнатки – в бывшем каретном сарае она была единственным помещением, пригодным для жилья, – и спустился по старой лестнице. Скрип. Скрип. На улице было холодно. Джулиан просто отметил про себя этот факт, потому что был нечувствителен к переменам погоды.

Хозяйка пошла Джулиану навстречу. Ее губная помада была того же оттенка, что и красные клетки на пиджаке.

Сегодня утром Джулиан уже один раз ответил на этот вопрос – идиотский и надоедливый одновременно.

– Просто Гейл. Мистер Бендер не появлялся здесь со времен администрации Рейгана.

Он заметил, что у нее приятный голос: так обычно говорят образованные люди с хорошим чувством юмора. Однако в данный момент его интересовало только письмо. Гейл расстегнула пиджак, вытащила письмо и протянула ему – конверт был еще теплым. Джулиан медленно, с безразличным видом, взял письмо. Первым делом он взглянул на обратный адрес: «А-Плюс. Курсы подготовки». Его работодатель. Безразличие Джулиана немедленно стало искренним. Очень интересное ощущение – эта перемена, которая происходит с человеком, когда притворное чувство становится настоящим.

Она рассмеялась. В ее взгляде читалось сразу несколько эмоций, все очень неоднозначные.

– Спасибо, что принесли письмо, Гейл. На будущее нам нужно будет придумать какой-нибудь другой способ доставки, менее отвлекающий.

– Мне не трудно, – сказала она, не поняв, что Джулиан имел в виду.

В конверте была дюжина визиток с эмблемой «А-Плюс» и записка от Марджи, руководителя курсов, написанная ровным круглым почерком: «Мы рады, Джулиан, что Вы теперь в нашей команде. Пока что просто напишите свое имя на карточках, а через неделю или две пришлем отпечатанные специально для Вас». Джулиан положил визитки в карман, закрепил зеленую папку в корзине своего велосипеда – точнее, не своего, а просто относительно нового и стильного горного велосипеда, который он нашел в одном из затянутых паутиной углов каретного сарая, – поехал по тропинке до Транк-роуд и свернул направо.

Как хорошо! И ветер дует почти в спину. Нельзя сказать, что это имело какое-то значение, – Джулиан был очень силен. Мускулатура ног, спины и рук была развита равномерно. Все его тело было пропорциональным: никакой бычьей шеи, никакой неуклюжести в движениях. Джулиан ехал, а перед ним развертывались фермерские поля. Вокруг не было ни души. Затем внезапно пейзаж сменился: он въехал в город. Джулиан оказался в Олд-Милле на десять минут раньше, чем рассчитывал.

Он зашел в кафе, заказал эспрессо и развернул перед собой карту. Внимательно ее изучив, он нашел гораздо более короткий путь до Робин-роуд – нужно было только срезать по городскому лесу. Конечно, на карте не были отмечены лесные дороги, но кто-нибудь хоть раз слышал о лесе, в котором не было тропинок? Джулиан заказал бриошь к кофе и раскрыл блокнот на странице, на которой были написаны строки:

Что же дальше? Джулиан чувствовал, что за этим двустишием скрывается настоящее стихотворение. Поэзия, которая сможет изменить образ мыслей читателей, строки, которые будут цитировать. Но, что бы ни было в этом стихотворении, оно отказывалось проявляться. Джулиан заплатил и ушел, оставив на столе недоеденную бриошь. Она все равно была не очень вкусной – не то что настоящая французская выпечка. Зато его идеальное произношение совершенно очевидно поставило в тупик молоденькую официантку.

Как только Джулиан въехал в лес, ветер исчез, как будто его кто-то выключил. Конечно же, он сразу нашел тропу. Она была не слишком удобной – кое-где из земли торчали толстые корни и камни, – но велосипед катил по тропе с легкостью. Место было хорошее, Джулиан сразу это почувствовал, – тихое, полное теней, которые создавали странные искривления пространства. Где-то глубоко в сознании Джулиана слово «обманет» начало притягивать к себе разные ассоциации. Но тут Джулиан отвлекся на сложенные на обочине банки и пластиковые бутылки – очевидно, здесь занимались уборкой, – и слово немедленно исчезло, не оставив после себя никаких мыслей.

Дорога пошла вверх. Поднявшись на небольшой холм, Джулиан увидел невдалеке голубую полоску воды. Налетел ветер, и через секунду вода покрылась рябью. Джулиан направил велосипед вниз, прекратил крутить педали, позволив ветру себя подталкивать. Кругом было тихо, и Джулиан чувствовал, как его сознание сливается с тишиной, лесом и ветром. Справа от себя он опять увидел воду, еще большую полосу, чем в первый раз. Озеро было почти полностью окружено деревьями. Джулиан услышал голос. Детский голос.

Джулиан слез с велосипеда, взобрался на огромный валун, оставшийся здесь с ледникового периода, и огляделся вокруг. Перед ним лежало почти идеально круглое озеро – еще один свидетель движения ледников. Примерно в сотне футов от Джулиана на замерзшей земляной глыбе стояла девочка, одетая в голубую куртку с желтой отделкой. Куча под ее ногами тряслась, разбрызгивая вокруг себя воду. Сцена почти как на картине Нормана Рокуэлла,[10] хотя освещение в этом лесу было слишком слабым для Рокуэлла и, кроме яркой куртки, вокруг почти не было цветных пятен.

– Зиппи! – Девочка – на ней была странная для этих мест шляпа – безрезультатно размахивала руками.

Только по одному этому жесту и пискливому голосу Джулиан понял, что девочка родилась и всю жизнь живет в этих местах. Она кинула палку в воду, но собака не бросилась следом. Они оба – девочка и пес – стояли на берегу и смотрели – скорее, даже глазели – на круги, которые расходились по воде от того места, куда упала палка. Как же им было скучно, и какими же скучными были они! Понадобился бы совсем другой Норман Рокуэлл, привыкший работать с темными красками, чтобы сделать произведение искусства из этой чепухи. И даже тогда картина не стала бы жизнерадостной. Джулиан назвал эту воображаемую картину «Дитя и глыба». Он снова сел на велосипед и в полной тишине покатил дальше по лесу.

Деревья. Деревья. Как же приятно чувствовать себя единственным обитателем планеты (если не считать девочку и собаку). Как восхитительно позволять ветру везти себя: Джулиан хотел, чтобы это длилось вечно. Он позволил своему мозгу полностью расслабиться и до окончания поездки не думал ни о чем. Лес закончился внезапно: пропали деревья, зато появился настоящий равнинный ветер, который с силой дул в лицо. Джулиан обнаружил, что заехал на чей-то задний двор. Он остановился. Настоящий двор, только не обнесенный забором. Поленница, качели, дюжина теннисных мячей, разбросанных на земле и похожих на грязные желтые цветы, небольшая беседка и кормушка для птиц. Кормушка была сделана в форме маленького домика, белого с черной отделкой. Чье-то представление об уюте. На крошечном крылечке стояла ворона: она не ела, а настороженно следила за Джулианом. За беседкой возвышался настоящий дом. Его внешний вид определенно вдохновил создателя кормушки: тот же белый цвет, та же черная отделка, тоже миленький и тоже уютный. Единственной отличительной чертой большого дома была высокая каминная труба, выложенная из ярко-красного кирпича. Настолько высокая, что она выглядела неустойчивой. Проходящий мимо великан мог бы обрушить ее одним взмахом ладони. Дорожка, выложенная плиткой, вела за угол дома, мимо скамейки, огибала садовый сарайчик и мусорные баки. Джулиан слез с велосипеда и, придумывая правдоподобную историю: лес, сбился с дороги, заехал на вашу территорию, – пошел по тропинке, ведя велосипед рядом. Ему нужно было выбраться на Робин-роуд. Идя вдоль дома, он услышал внутри шум – кто-то спустил воду в унитазе.

Но оказалось, что выходить на дорогу не нужно: уже очутившись на газоне перед входом, Джулиан увидел номер дома на почтовом ящике – 37. Он попал точно в цель, как какой-нибудь снаряд, выпущенный из оружия с оптической наводкой. Джулиан прислонил велосипед к фонарю у входа в дом, достал из корзинки зеленую папку и подошел к двери, выкрашенной черной краской. Несколько замков создавали впечатление массивности и неприступности. Джулиан вытащил из кармана одну из своих новых визиток, придал лицу уверенное выражение делового человека и позвонил. Ожидая ответа, он посмотрел себе под ноги и заметил коврик, на котором было написано: «Добро пожаловать!» Буквы были составлены из цветков маргариток. Маргаритки! Его настроение, испорченное неудачей – это была не неудача, какое глупое слово! – при попытке найти третью строку стихотворения, сразу улучшилось. Джулиан услышал шаги в холле и, решив, что уверенное выражение лица может испугать собеседника, чуть расслабил мускулы, добавив немного дружелюбия. С заднего двора донеслось громкое карканье вороны.

Линда открыла дверь. На пороге стоял высокий мужчина.

– Джулиан Сойер. Я с подготовительных курсов «А-Плюс». У меня сегодня должен быть урок с Брэндоном.

– Боюсь, она заболела и не сможет сегодня прийти. Так что сегодня я – как бы она. – Джулиан протянул женщине визитку с логотипом курсов.

Форма его кисти напомнила Линде фреску Микеланджело.

«Не слишком хорошее начало», – подумала Линда. Она выбрала «А-Плюс» прежде всего потому, что, по утверждению Марджи, руководителя курсов, эта Салли великолепно справлялась с трудными, не поддающимися ничьим уговорам мальчиками. Салли училась на третьем курсе в Тринити, была звездой своего колледжа в хоккее на траве, и у нее было пять братьев. А этот мужчина… Что с ним не так? Слишком стар, чтобы быть даже аспирантом, не то что студентом. Линда всегда представляла себе в роли репетитора студента, ну или, в крайнем случае, – пожилую школьную учительницу.

Но никак не это. Мужчина просто не выглядел как репетитор – дело не в том, что он выглядел не очень умным, совсем наоборот, – Брэндон, конечно, не воспримет его как настоящего преподавателя. В глазах Брэндона, который сидел в своей комнате и угрюмо слушал музыку, этот репетитор окажется просто неправильным.

– Я, конечно, ценю, что вы согласились заменить Салли в последний момент. – Линда взглянула на дорогу, надеясь увидеть машину этого репетитора, но увидела только горный велосипед, прислоненный к фонарю. – Проблема в том, что Брэндон не очень-то рад идее заниматься дополнительно.

– Да, верно… И Марджи думала, что раз у Салли…

В этом момент в холле появился Скотт, он держал пучок стрел Руби с голубым и желтым оперением:

– Это преподаватель с курсов, – сказала Линда, уже забыв имя заместителя. Первый урок был самым важным: как бы его отложить до выздоровления Салли, не обидев этого преподавателя?

– Она болеет. – Линда с легким удивлением заметила, что ее муж и репетитор были почти одного роста, Скотт чуть повыше, а это значило, что в мужчине не было и шести футов. – Проблема в том…

Громкий крик – крик Руби, – и Зиппи вылетел из-за дома, его поводок волочился следом.

В эту же секунду они увидели Руби, бегущую следом: волосы убраны в эту глупую дьявольскую прическу, куртка куда-то пропала. Зиппи бросился через дорогу, Руби бежала за ним, крича: «Зиппи! Зиппи!» Господи, неужели Руби… о нет! Девочка не остановилась, не посмотрела направо или налево. Линда испугалась так, как будто уже услышала визг тормозов, хотя машин на дороге в этот момент не было.

– Руби! – В следующее мгновение Линда уже сбегала по ступеням.

Зиппи выскочил на газон Стромболи и побежал прямо к розовым кустам. Гордость Робин-роуд, сейчас они были закрыты полиэтиленовой пленкой. Ни секунды не раздумывая, Зиппи яростно набросился на пленку.

– Зиппи! – Руби наконец-то удалось схватить поводок, и она пыталась оттащить собаку от цветов, но пес был сильнее. Зиппи разорвал полиэтилен.

– Зиппи! – закричала Линда, выбегая на проезжую часть.

Зиппи вцепился в стебли и начал тащить куст из земли, рыча и дергая головой из стороны в сторону. Дверь в доме распахнулась, и мистер Стромболи выскочил на крыльцо в ярко-розовом халате и тапочках. В руке у него была клюшка для гольфа. Он тоже бросился к кусту – на удивление быстро для человека его комплекции, – на бегу замахиваясь клюшкой. Руби, увидев хозяина дома, в ужасе закричала, дернула за поводок и, не удержавшись на ногах, упала. Зиппи, воевавший с розами, не видел ничего вокруг. Линда что-то кричала мистеру Стромболи, сама не понимая, что именно.

Внезапно оказалось, что репетитор уже стоит перед домом Стромболи. Никто не видел, как он бежал. Он просто оказался прямо на лужайке, футах в двенадцати от Зиппи. Он сказал:

Зиппи немедленно замер. Потом поднял голову, увидел стоящего недалеко репетитора, подбежал к нему, встал рядом и завилял хвостом. Все: Линда, Руби, мистер Стромболи – замерли. Воцарилась странная тишина, какая обычно бывает, когда выключают отбойный молоток. Репетитор помог Руби подняться и сунул ей в руку поводок. Затем встал на колени рядом с розами, немного поворошил землю – Линде казалось, что она слышала шорох, с которым его пальцы перебирают комочки земли, – расправил вырванные корни и присыпал их землей. Затем он прикрыл куст разорванной пленкой и встал. Репетитор подошел к мистеру Стромболи, сказал что-то, что Линда не расслышала, мистер Стромболи ответил, репетитор кивнул. Они пожали друг другу руки. Стромболи пошел обратно в дом. Миссис Стромболи уже спешила к ним – тоже в халате, хотя и без клюшки. Муж взял ее под руку, и они ушли в дом.

Она не знала, что сказать. В первую очередь потому, что не помнила, как его зовут.

Брэндон – на голове наушники, в ушах Унка Дет – сидел за обеденным столом и наблюдал за тем, как репетитор проверяет его работу. «Зови меня Джулиан», – сказал он, а потом добавил какую-то шутку, которую Брэндон совершенно не понял, про парня со странным именем Измаил или что-то в этом роде. Джулиан – имя точно для голубого, но этот репетитор не выглядел геем. Его даже нельзя было так назвать просто для метафоры, или как там этот термин называется. После того, как представился, он почти ничего и не говорил: сидел себе тихо на папином стуле, стоящем во главе стола, и ждал, пока Брэндон напишет тест. Только смотрел на что-то в своем блокноте, ручку держал в руке, но так ничего и не написал. Потом встал и начал рассматривать фотографии, которые висели на стене, рядом с буфетом. В основном там были Руби, Брэндон и Адам, когда еще были детьми. Новых фотографий не было. И почти на всех они играли в теннис. Потом он принялся рассматривать винные бутылки в баре. Там он и стоял – как раз у Брэндона за спиной, – когда внезапно сказал:

Брэндон аж вздрогнул, а тот просто подошел и забрал книжечку с заданиями.

Унка Дет был великолепен. А клип вообще потрясающий. Та девушка, например, в золотых шортиках и седом парике, как у старухи! Он думал о ней каждую ночь.

Fuck you, good as new, all we do, then it's through the Job you got, the brains you spew. You horn-hoppin' momma just about…

Брэндон внезапно обнаружил, что губы репетитора движутся и он водит пальцем по книжке с заданиями, которая лежит перед ним. Брэндон стянул наушники и повесил их на шею, чтобы тихонько продолжать слушать рэп.

– …общие выводы, – говорил Джулиан. – В этот раз ты написал тест по математике немного лучше, и примерно то же самое количество баллов получил по вербальной части.

Ого! Да у него под нижней губой, оказывается, есть маленькая бородка. Круто!

– Хочешь знать, сколько у тебя всего баллов?

Да и голос у него классный, прямо как у актера.

– Математика – шестьсот, вербальный – пятьсот. В общей сложности – тысяча сто.

Тысяча сто. Звучит неплохо. Как его там зовут? Джулиан, но он не гей. Брэндон ожидал, что сейчас репетитор скажет что-то вроде: «Неплохо» или «Хорошая работа».

Джулиан ничего не сказал. Он открыл свою зеленую папку, пролистнул несколько страниц. Брэндон смог прочитать заголовок, хотя бумаги и лежали вверх ногами: «Вопросник».

– Ну тогда, какой предмет вызывает меньше отвращения, чем остальные?

Брэндон задумался. Все в школе было до отвращения скучным. Практически на каждом уроке хотелось спать.

– Лучшая книга из тех, что ты прочитал в этом году?

– «Неразбериха». – На самом деле, это была единственная прочитанная им в этом году книга – он нашел ее в гараже у Дэви.

– Она про убийства, которые совершила «семья» Мэнсона.[11]

Джулиан как-то странно взглянул на него, будто собирался рассмеяться, но даже не улыбнулся:

Казалось, Джулиан ждет продолжения, но Брэндон больше не мог ничего придумать.

– И наконец, – Джулиан вернулся к вопроснику, – планы относительно будущей карьеры?

– В таком случае я напишу, что ты интересуешься серийными убийствами?

Это было так неожиданно, что Брэндон сразу даже не уловил, о чем идет речь. Но тут же понял шутку и рассмеялся. Джулиан улыбнулся:

– Думаю, Салли удивится, когда придет на следующий урок.

Брэндон расхохотался еще громче и выключил плеер. Джулиан склонился над бумагой и что-то написал.

Брэндон пожал плечами: тогда Джулиан развернул папку и подтолкнул ее к мальчику. В графе «Карьерные планы» стояло: не определился.

– Не стоит пугать Салли, – сказал репетитор. – Я оставлю ей записку, чтобы она больше времени уделила аналогиям.

– Ага, – именно это слово и вертелось у Брэндона на языке. Но когда Джулиан его произнес, оно прозвучало очень странно, почти так же непонятно, как в тот раз, когда сам Брэндон услышал его впервые.

– Вот здесь. «Месть относится к кровопролитию как…» Ты обвел ответ С – «печаль к смерти».

Джулиан обошел стол, сел рядом с ним и развернул книжку с тестом так, чтобы им обоим было видно.

Брэндон смотрел на задание, он чувствовал себя слишком уставшим, для того чтобы разбираться с этим вопросом, у него даже не было сил думать о том, что значит каждое слово. Интересно, какой засранец придумал эту идиотскую систему вопросов с вариантами? Брэндон почувствовал на себе взгляд Джулиана.

– Почему бы не использовать причину и следствие?

– Да, как метод. Например, месть ведет к кровопролитию точно так же, как нож ведет к ране?

Пока Брэндон раздумывал над этим, Джулиан продолжил:

– Совет номер один: исключи все, что относится к категории «вроде того». Электричество к свету?

– Конечно, – сказал Брэндон, хотя был совсем не уверен.

Джулиан вытащил из кармана спичку. Не целый коробок, а всего одну спичку. Смотря Брэндону прямо в глаза, он зажег ее о ноготь большого пальца. Что он хотел этим сказать? Что мы можем получить свет без электричества? А, понятно!

– Сострадание к лечению? – продолжил Джулиан.

– По-моему, это то, что нужно. Это сравнение можно сказать и наоборот.

– Сказать наоборот? – Джулиан, глаза которого как будто освещались изнутри маленькой лампочкой, внимательно смотрел на Брэндона.

– Смерть вызывает печаль? – сказал Джулиан. – А кровопролитие – месть?

– Совсем нет. – Джулиан задул спичку и теперь оглядывался вокруг, пытаясь найти, куда ее можно было выкинуть. Но ничего не обнаружил. В доме никто не курил, кроме Брэндона, который временами покуривал травку. Джулиан положил обгорелую спичку в карман. Лампочка в его глазах потухла. – Твоя проблема в том, что приемная комиссия не ждет, что абитуриент будет аргументировать свой ответ в тесте.

– В таком случае… – медленно начал Джулиан.

– В таком случае, Брэндон, тебе придется научиться думать, как думают они.

– Ну, не все так плохо. Если подумать, то все совсем даже не плохо. Представь себе людей, которые формулируют эти вопросы. Как ты думаешь, они гении?

– Они умны, но они не гении. Они слушают «Битлз?» Или они слушают Унку Дета?

Брэндон был потрясен. Унка Дет ведь появился совсем недавно. Джулиан выглядел слишком старым для того, чтобы хоть что-то знать про рэп. Хотя он не был таким же старым, как мама и папа, – у него на лице не было морщин, и волосы у него были густые, а живот – плоский. Освещение изменилось, или Джулиан просто чуть повернул голову, но его глаза буквально на секунду стали похожи на два маленьких блестящих зеркальца. Брэндон понял, что сидит, уставившись на репетитора, что было не совсем вежливо, и поспешно отвел свой взгляд в сторону.

– Ты, несомненно, знаешь кого-нибудь в школе, – сказал Джулиан, – кто – этот человек не обязательно должен быть твоим другом – всегда пишет тесты правильно.

Сэм. Конечно, не в его собственной школе, в Андовере. Но Сэм идеально подходил под это описание.

– Только во время теста. Никто никогда ведь не узнает.

Брэндон усмехнулся. Джулиан был почти забавным, но в то же время каким-то скользким.

– Что ж, занятие закончено. – Он встал и принялся собирать свои бумаги. – Конечно, только на сегодня.

Брэндон тоже встал из-за стола, потирая глаза и пытаясь вспомнить, были ли занятия единственным наказанием за поездку в Нью-Йорк или он еще посажен под домашний арест. Неплохо было бы выяснить вопрос до вечера, потому что в лесу намечалась небольшая вечеринка. Можно будет покурить. Выглянув в окно, он увидел, как Руби садится в мамину машину: в руке лук, на поясе – колчан. Джулиан тоже смотрел на нее.

– Твоя сестра занимается стрельбой из лука?

У Руби не получилось уместить лук в машине, и она высунула его в окно. Похоже, мама на нее кричит. Судя по жестам, Руби тоже кричала в ответ.

– Не спрашивайте меня. От нее одни неприятности, если вы понимаете, о чем я.

– У вас была младшая сестра, когда вы были подростком?

В комнату, натягивая на себя рубашку-поло, вошел отец. На нем уже были шорты, в которых он обычно играл в теннис.

– Да, – Джулиан на секунду задержал взгляд на животе Скотта.

– А это небольшая добавка. – Он приложил к чеку пятидолларовую купюру. – Хорошая работа, Брэн.

Джулиан внимательно смотрел на чек, как будто пытался на нем что-то прочитать, затем сложил его несколько раз и положил в карман, в котором уже лежала обгоревшая спичка, и протянул руку Брэндону:

Они пожали друг другу руки. Ладонь Джулиана была теплой, почти горячей.

– Совет номер три: приемная комиссия любит хороших детей.

Брэндон проводил Джулиана до двери, постоял на пороге, глядя, как тот садится на велосипед. Джулиан проехал по тропинке до проезжей части, остановился и оглянулся:

– Забудь о «Неразберихе» во время теста. Только «Битлз», «All you need is love».

Затем он выехал на Робин-роуд. Его велосипед не шел ни в какое сравнение с велосипедом Брэндона – которым тот уже давно не пользовался, – и все равно, Джулиан ехал очень быстро и скоро скрылся из виду.

Суббота всегда была днем для спорта: футбол, бейсбол, волейбол, баскетбол, фигурное катание, софтбол и даже (на целых пять минут) хоккей. Но, слава Богу, все это разнообразие было сведено к двум видам.

Теннис, по какой-то непонятной причине считавшийся их семейным спортом. Игра, в которой нужно было бегать взад-вперед по нарисованным на земле квадратам и прямоугольникам, раздражаясь и выбиваясь из сил, выкрикивать набранные очки на каком-то ненормальном языке, размахивать рукой, сердиться и промахиваться каждый раз, когда Кила посылала мяч низко над сеткой. А еще был Эрик, чьи светлые волосы кучерявились сзади на шее и цеплялись за воротник рубашки-поло. Его загар – такого же оттенка, как бежевая кожа папиного дипломата, – держался круглый год, отчего глубоко посаженные глаза казались выпуклыми.

И стрельба из лука, которая была ее личным видом спорта. В стрельбе никто не раздражался, не спорил, не пыхтел, не посылал низких ударов. Да и само слово было одним из ее любимых. Теннис звучал как название какой-то болезни, а слово стрельба – с самого начала это слово заворожило Руби и заставило заняться именно этим видом спорта. Она прочитала его в книге греческих мифов и легенд, которая была у Руби в детстве, на странице, где была нарисована Диана Охотница – голубая туника, золотые волосы. Очень спокойное слово, похожее на звук чего-то. И потом, эта двойная дуга: сначала – дуга выгнутого лука, затем – дуга, по которой летит выпущенная стрела. И другие слова: зарубка, оперение, колчан. Не то что скучнейшее аут или отвратительнейшие провал, двойной провал.

Руби шагнула на линию, глубоко вдохнула воздух, медленно выдохнула – точно так, как учила Джанет. Руби любила все: правой рукой зацепить зарубку стрелы за тетиву, только не слишком глубоко, потом проверить перья – желтое и голубые, захватить дугу лука левой рукой; затем – натянуть: ладонь, запястье, плечо – все составляет одну прямую линию со стрелой, наконечник стрелы лежит на костяшках левой руки, тетива легко касается кончика носа и губ, ноги крепко стоят на земле. Руби с легкостью могла составить список того, что она любила только в этом одном этапе стрельбы.

Первое. Силу натянутого лука в руках за секунду до выстрела. Лук казался живым существом.

Второе. Как кончики пальцев у зарубки объединяют лук и стрелу, делая выстрел возможным.

Третье. Вокруг все спокойно, а стоящая в отдалении мишень – самое спокойное место в этом мире.

Четвертое. Центральный кружочек мишени – золотой, как золото гнома в горшочке у подножия радуги.

Пятое, и самое лучшее, – легкий прощальный поцелуй, которым тетива прикасается к губам в момент, когда стрела взмывает в воздух.

Руби отпустила тетиву. Просто отпусти ее, дай тетиве самой выполнить свое дело. Этот момент тоже нравился Руби.

Стрела взлетела, голубой и желтый в оперении смешались: голубое для неба, желтое для солнца, – вот почему она выбрала для себя эти цвета, не то чтобы самые любимые, а как у средневековых рыцарей – цвета герба. Полет стрелы – это тоже здорово. Когда она отрывалась от лука, уже ничего нельзя было изменить, происходило то, что должно было произойти. Однажды в новогоднюю ночь, еще до того, как она родилась, когда Брэндону было четыре года, Адам бросил ему теннисный мячик в самую последнюю секунду старого года, а Брэндон поймал его в самую первую нового. Полет стрелы был чем-то на это похож.

Тванк. Конечно, Руби не могла слышать это тванк, когда стрела втыкается в цель, в сорока ярдах впереди, но вот она – ее стрела, – в золотом кружке. В золотом! Ура! Конечно, ближе к наружной его стороне, совсем рядом с красным, но совершенно определенно полностью в золотом! Руби взглянула на свою мишень: вот они, шесть последних выстрелов. Одна в черном круге, одна в голубом, две в красном, две в золотом, причем одна – почти в самом центре.

Джанет вела занятия для детей в клубе лучников. Однажды Руби своими глазами видела, как она, стоя на отметке семьдесят метров, прострелила яблоко у мужчины на голове.

Дети собрались у дальнего конца поля, вытаскивая свои стрелы из продырявленных мишеней. Джанет тоже была там со своим пикапом – она грузила в багажник освободившиеся мишени, захватывая сразу по две штуки. Потом она сказала: «Запрыгивайте». Все запрыгнули в пикап, и Джанет повезла их к стоянке, где ждали машины родителей: в каждой сидят чьи-то мама или папа, моторы гудят, печки включены.

– Для стрельбы никогда не бывает слишком холодно, правильно, Рубистер?

– Никогда! – Руби поудобнее устроила колчан на коленях. Джанет – это была еще одна хорошая вещь в занятиях стрельбой – захлопнула за Руби дверцу машины.

Мама взглянула на Джанет и вздрогнула от холода. Машина уже тронулась, когда Руби увидела огромную стаю черных птиц, которые сначала низко-низко пронеслись над опустевшим полем, а потом взмыли высоко в небо. Руби знала, что никогда не сможет выстрелить в птицу или в какое-нибудь другое живое существо, но это не мешало ей мечтать, что когда-нибудь она сможет подбить птицу прямо в полете. Она тренировалась, делая это в уме: навести стрелу на птицу, вести следом за ней, отпустить тетиву, тванк… и перья медленно падают на землю.

– Ничего. – Господи помилуй! Она что, произнесла это вслух?! Руби искоса посмотрела на маму, но та думала о чем-то своем и уже забыла о нечаянной реплике дочери. Стая птиц почти скрылась, осталось лишь крошечное облачко, темнее, чем остальные облака на небе, и двигающееся гораздо быстрее. Эти перья, падающие на землю, – это совсем не смешно: она бы никогда не смогла выстрелить в живое существо.

Субботняя игра пара на пару – это единственное, на что у Скотта теперь хватало времени. Еще он иногда играл с Брэндоном, примерно раз в месяц. С Руби он больше не играл, с того случая, когда она бросила игру и убежала с корта. Если будешь подбрасывать мяч при подаче так высоко, ты можешь однажды просто забыть, чем играешь. Дети иногда ведут себя так неуважительно, оба. Возможно, Брэндона нужно было просто хорошенько выдрать, но никто этого ни разу не сделал, и Скотт сомневался, что сам когда-нибудь займется сыном настолько вплотную. Что касается Руби… Он все еще пытался закончить эту мысль, когда Том кинул ему мячи и сказал:

Субботняя игра пара на пару: Скотт и Том против Эрика и того, кого Эрик приглашал. Обычно они самозабвенно играли полтора часа, временами обмениваясь шутками, иногда – покрываясь потом, затем сидели в парной, иногда шли выпить пива, которое оплачивали проигравшие. Сегодня все было немного по-другому, потому что, во-первых, Скотт собирался поторопить Тома с «Симптоматикой»; во-вторых, потому что игроком, которого в этот раз пригласил Эрик, был Микки Гудукас.

Почему? Эрик никогда раньше не приглашал Гудукаса, и, хотя Скотт ни разу не играл с ним, он достаточно видел его на корте, чтобы понять, что Гудукасу далеко до уровня, на котором велись субботние игры. Нельзя сказать, что они были такими уж великолепными игроками: и Скотт, и Том играли в колледже, а Эрик как-то раз разговорился и признался, что однажды входил в шведскую сборную, выступавшую на кубке Дэвиса. Хотя позже Сэм проверил в Интернете списки участников кубка за двадцать пять лет и не смог найти Эрика. Однако все трое играли очень хорошо, конечно, не идеально, даже в лучшие моменты игры, но слишком хорошо для Гудукаса.

Это была одна проблема. Другая: лысый левша, который постоянно заступает за линию. Том всегда очень серьезно относился к правилам поведения на корте. Скотт поймал мячи, отошел к задней линии и сказал:

– Играйте честно, джентльмены. – Было понятно, что намек адресован Гудукасу.

– И хорошо повеселитесь, – добавил Эрик. У него это прозвучало довольно забавно: поффесельтесь.

Гудукас, стоявший у задней линии со своей стороны, промолчал. Он выглядел немного напряженным для обычной субботней игры: чересчур сгруппировался, отчего стало заметно, что он надел тесные шорты. Солнце освещало его лысую макушку и капельки пота, которые уже появились на усах. И потом, он слишком наклонялся влево. Так обычно поступают игроки, у которых слабый левый удар: они всегда оставляют больше пространства справа от себя, вынуждая противника бить мячом туда. Отлично! Старик, еще до того как они с Томом начали играть серьезно, преподал им несколько уроков. Один из них гласил: если видишь у противника слабое место, зачем бить куда-то еще? Скотт послал мяч Гудукасу под левую руку. Хороший мяч, день определенно будет удачным.

– Нет, – сказал Гудукас, даже не шевельнувшись.

Мяч попал в линию. Не просто задел за нее, а приземлился точно на белую полосу. Скотту даже не пришлось следить за мячом – он все понял, взглянув на спину брата, который стоял у сетки. Не отбить мяч было еще хуже, чем послать его на линию. Лицо Эрика, естественно, ничего не выражало: он отбивал любой мяч, до которого мог дотянуться, – привычка, сформировавшаяся у него во время тренировок со сборной Швеции, а может, и вообще впитанная с молоком матери.

Скотт сильно размахнулся и послал мяч в середину площадки, как раз туда, куда Гудукасу было нужно. Обычно Скотт старался не делать глубоких замахов из-за своего плеча, и в этот раз удар немедленно отдался сильной болью. Игра была самой обыкновенной, но Скотт все равно чувствовал себя почему-то взвинченным.

Гудукас взмахнул ракеткой, но промахнулся. Пятнадцать – ноль.

– Gott in Himmel! – воскликнул Эрик. – Второй круг. Наверное, всем лучше пойти прямо в душ.

Том подошел к брату и протянул мяч. Их глаза встретились.

– Не знаю, – ответил Том. – Меня больше пугает душ.

Скотт расхохотался. Том тоже. Это было по-настоящему смешно. Все-таки теннис был важной частью их жизни. Что там сказала Руби? Как математика? Неужели она вырастет одной из тех, кто не понимает, что значит настоящее веселье? Такой, как Линда. Такой, какой его жена стала в последнее время. Скотт заставил себя выбросить все мысли из головы и подал мяч в сторону Эрика. Эрик бросился к мячу и отбил его прямо под ноги Скотту, которому пришлось почти расстелиться по корту, чтобы подцепить мяч ракеткой. Скотт направил мяч точно в ракетку Гудукасу. Отбить было легче легкого, но Гудукас принял мяч не струнами, а косточкой ракетки. Он ударил слишком сильно, как будто хотел пробить в Скотте дыру. Том бросился через площадку к брату, отбил мяч и послал его влево от замешкавшегося Гудукаса.

Тридцать – ноль. Подавал Гудукас. Эрик скорчил рожу, как будто пытался сказать: «День будет утомительным». Скотт, думая о «Симптоматике», решил, что в следующем сете будет посылать Гудукасу мячи полегче. Он отбил мяч. Гудукас сделал шаг назад, размахнулся и изо всех сил ударил по мячу. Что-то случилось. Мяч должен был лететь влево, но вместо этого он со скоростью пушечного ядра полетел вправо. Кто-то вскрикнул. Том не успел сориентироваться. Мяч попал ему прямо в лоб.

Гудукас поднял руки вверх, показывая, что он сделал это не нарочно.

Том повернулся к нему лицом, вытащил из кармана шорт мяч, бросил его Скотту и сказал: «Тридцать – пятнадцать». У него на лбу было круглое белое пятно. Он даже не взглянул на Гудукаса, а спокойно вернулся на свою позицию у сетки.

Оба – и Скотт, и Том – промолчали. Несколько мгновений все, в том числе и жизнь, было очень простым. Они были братьями, они – на одной стороне, вместе, и теперь они собирались размазать Микки Гудукаса по корту. Том подал сигнал: бей в сторону Эрика, я отобью его подачу. Скотт подбросил мяч в воздух, завел руку с ракеткой назад.

Затрезвонил мобильный. Скотт резко опустил руку, что опять отозвалось сильной болью в плече. Гудукас закричал: «Минуточку!» – и принялся судорожно вытаскивать телефон из кармана своих слишком узких шорт.

Повсюду в центре – у стойки регистратора, в раздевалках, на дверях кортов – висели таблички: «Пользоваться мобильными телефонами в здании запрещено». Заступы, неуклюжая игра, не отбитый мяч, а теперь еще и это – возникало впечатление, что Гудукас использует все средства, чтобы вывести Тома из себя и окончательно похоронить любые разговоры о «Симптоматике».

Гудукас говорил по телефону. Скотт, Том и Эрик собрались у сетки: Эрик задумчиво подкидывал ракетку, Скотт отбивал в воздухе мячик, подражая Борису Беккеру, Том просто стоял, прижимая ракетку к груди. Гудукас относился к тем, кто говорит очень громко по телефону, как фермеры в старых фильмах. Они слышали: «Черт, ты что, смеешься?» и «Мать вашу, никогда бы не поверил!» Гудукас бросил взгляд на партнеров по игре – Скотт и Эрик быстро отвернулись, Том с самого начала стоял к нему спиной.

– Один из старшеклассников уже приглашен в Стэнфорд, а еще один – в Дьюк.

– В Стэнфорде хорошая теннисная команда, – сказал Эрик. – Я знаю Билли Миксера.

– В восемьдесят девятом мы играли в парном финале в Эстроли. Мальчишка, который поступает в Стэнфорд, – номер один в школьной команде?

– Идет к тому, что этой весной он станет вторым.

– Думаю, я могу позвонить Билли. Замолвить словечко.

– Думаешь, Сэм сможет играть за Стэнфорд? – спросил Том. Он выглядел одновременно и удивленным, и польщенным.

Эрик задумался. В наступившей тишине они опять услышали Гудукаса: «Вот придурок!»

«Вот как свершаются большие дела, – подумал Скотт. – Все просто».

– Эй, парни! – крикнул Гудукас. – У меня там сплошная лажа. Нужно идти. Как раз тогда, когда мы разыгрались. Нужно будет повторить. Спасибо за приглашение, Эрик! Скотт, увидимся. Приятно было познакомиться, Томми!

– Вы, ребята, играйте, – сказал Эрик. – А у меня еще миллион ракеток, на которых нужно подтянуть струны.

Том пошел к скамейке, на которой лежали их свитера, чехлы для ракеток, бутылки с водой. Скотт чуть понизил голос:

– А как с Брэндоном? – Большие дела, так просто.

– Брэндон? – Эрик и не подумал говорить тише.

– Он должен работать над своей стойкой. Но я подумывал о том, чтобы время от времени приглашать его на наши с вами игры.

– Колледж? – Как у всякого хорошего игрока в теннис, глаза Эрика были близко посажены. Сейчас Скотту показалось, что расстояние между ними еще уменьшилось. – Как Стэнфорд или Дьюк?

Названия колледжей – Стэнфорд и Дьюк – Эрик произнес с какой-то странной, немного презрительной интонацией.

– Может, колледжи, которые участвуют в играх третьего дивизиона, – сказал Скотт. Его голос прозвучал очень резко, хотя, возможно, причина была в акустике зала. – Мидлбэри или Тафтс.

– Мидлбэри… Тафтс… – Эрик облизал губы. – В наше время, Скотт, сложно поступить даже в колледжи третьего дивизиона.

Скотт взглянул на Тома: тот снимал налокотник и, казалось, ничего не слышал.

– Но кто знает? – Эрик похлопал Скотта по плечу. – Ладно, парни, почему бы вам не сыграть? Время еще есть.

Скотт пожал плечами. Что он имел в виду? Быстрый для кого?

– Подавай, – сказал Том. Его лысеющая макушка покраснела.

Они уже очень давно не играли друг против друга. Скотт раньше играл лучше Тома: в те годы, когда они входили в Ассоциацию теннисистов Новой Англии, он всегда стоял на несколько строчек выше брата, и в колледже он играл гораздо лучше, обыгрывая тех, кто обыгрывал Тома. Он был крупнее, сильнее, быстрее. Его подачи всегда были лучше. И тем не менее он никогда не мог обыграть самого Тома: ни тогда, когда они только начинали, ни в школе, ни в колледже. Когда они играли в последний раз, Скотту было двадцать один, это было его второе лето в Университете Коннектикута, а Тому было двадцать три, и он уже работал на старика. Они играли на рыжем песочном корте, таких теперь почти нет. Вокруг никого не было – слишком жарко. Том: 7–6, 6–7, 7–6 (13–11). Это был максимальный результат, когда-либо достигнутый Скоттом. Лучше сыграть он не мог. После матча они накричали друг на друга, даже подрались.

Скотт положил в карман два мяча, взял в руку третий. Том, в отличие от Гудукаса абсолютно расслабленный, ждал совсем рядом с задней линией, что страшно раздражало Скотта. Быстрый сет?

Скотт уже хотел сказать что-то вроде «Поффеселемся?», но прикусил язык, вспомнив тот давний матч. А он ведь не думал об этом уже лет десять, а то и больше. Скотт видел перед собой всю картину: он был уверен в своей победе, и вдруг посланный им мяч задел за сетку – Том уже дважды – дважды! – допускал эту оплошность – и упал на корт. На половину Скотта. «Чертовски не повезло», – думал Скотт, подбрасывая мяч. Невезение, судьба, Стэнфорд, Дьюк – что-то должно было произойти сейчас, все должно измениться. Большие дела, так просто. Скотт размахнулся и послал подачу изо всех сил.

Быстрый сет. Когда все закончилось, они пожали друг другу руки у сетки, старательно отводя глаза. Том сказал что-то успокаивающее, что-то о везении, хороших и плохих днях. Скотт не мог заставить себя говорить. Он весь горел – лицо, тело, руки. Он ушел, оставив ракетку на корте, там, куда он ее швырнул.

Том пошел в раздевалку, Скотт – в тренажерный зал, где принялся ожесточенно поднимать штангу, пытаясь прогнать мысли об игре. Он никогда не мог соперничать с Томом, так же как Брэндон не мог соперничать с Сэмом. Семьдесят пять процентов против девяносто девяти. Все было именно так. Девяностодевятипроцентные сливки, сливки Американской Мечты. Сладкая жизнь, сверху взирающая на остальное дерьмо. Эти девяностодевятипроцентные, возможно, даже и не знали, что жизнь – это соревнование. Неужели это будет продолжаться вечно? Вечное карабканье вверх по лестнице. Он подумал об Адаме. Адам, который без труда бы победил всех и каждого.

Мысль о сыне успокоила Скотта. Не то, как тот с легкостью прошел бы все тесты и поступил в университет, не то, что он мог стать лучшим, а просто – мысль об Адаме. Скотт встал со скамейки, разобрал штангу и убрал чугунные кругляши на место. Конечно, он любил всех своих детей одинаково, как и положено хорошему отцу. Но Адам…

В раздевалке он переоделся в плавки, накинул халат и, чувствуя, что еще не готов встретиться с братом, быстро прошел мимо двери в парную. В клубе была джакузи. Скотт открыл дверь в комнату с ванной, и ему навстречу хлынули клубы пара. Скотт быстро скинул халат и скользнул в горячую бурлящую воду. Том был там – сидел в дальнем конце ванной.

Они сидели, полностью погруженные в воду и пар. Окно выходило на городской лес, те же самые деревья, которые с другой стороны окружали Робин-роуд. Внизу стекло запотело, и деревья казались сплошной темной массой. Но в верхней части окна был хорошо виден кусочек голубого неба. Быстро промелькнула стая птиц.

Скотт пытался придумать какую-нибудь реплику, которая сгладила бы брошенную на корт ракетку, ругательства и все остальное. Расскажет ли Том обо всем, что произошло сегодня, Деборе?.. Или Сэму? Скотт не знал: иногда действия Тома были абсолютно непредсказуемы.

– Я думал, ты не любишь джакузи, – сказал Скотт. Раньше, много лет назад, в загородном доме Тома была такая штуковина, но он внезапно ее продал, а за счет освободившегося помещения увеличил детскую.

По лицу Тома пробежала какая-то тень, будто у него что-то вдруг заболело.

– Я и не люблю, просто в парной слишком много народу.

Том закрыл глаза. Тишину нарушал только шорох пузырьков воздуха, поднимавшихся на поверхность воды. Скотт смотрел на лицо брата и пытался представить, о чем тот мог думать. Теперь, конечно, не имело никакого смысла заводить разговор о «Симптоматике». Не сейчас. Скотту совершенно не хотелось сидеть в этой ванне наедине с братом. Нужно было просто попрощаться, принять душ, поехать домой и заняться настоящим делом, например наколоть дров – можно даже вместе с Брэндоном – или разобраться в гараже.

– Так как насчет «Симптоматики»? – совершенно спокойным голосом спросил Скотт.

Том открыл глаза. Выражение его лица заставило Скотта подумать: «Я должен был остаться в Бостоне, получить магистра, открыть собственный магазин – что угодно…»

– После того представления, что Гудукас здесь устроил? Ты что и правда хочешь иметь дело с кем-то вроде него? Да еще и втянуть в это наш бизнес? Маму?

Скотт промолчал. Только не начинай опять о том, что у нас обоих все просто отлично. Жены, дети, все.

Брэндон лежал на диване в гостиной и смотрел телевизор. Эта новая стереосистема была суперкрутой, особенно когда рядом не маячил никто из семьи. Звук, картинка – все просто отлично. Бриллиантовая коронка на переднем зубе Унки Дета сверкала каждый раз, когда он открывал рот. И впервые Брэндон услышал второго рэппера, читающего глубоким голосом «Where the sun don't shine» каждый раз, когда Унка Дет говорил «Fuck you».

Внезапно в комнату вошел отец и встал между Брэндоном и экраном:

Where the sun don't shine. Where the sun don't shine. И как можно было это пропустить? Сейчас-то он слышал. Унка Дет сидел за рулем своего «роллс-ройса», на коленях – голова девушки в золотистых шортах и седом парике.

– Это и есть твоя проблема: слишком много отдыхаешь. Что ты такое делаешь, что тебе требуется столько отдыха? – Отец выглядел действительно разозленным.

– Господи, но я же занимался сегодня с репетитором. Оставь меня в покое.

– Оставить в покое? Одно-единственное занятие погоды не сделает! Что значит фобия? Вероломный? Прозелит?

Он пошел к лестнице, но отец перекрыл ему дорогу:

Они стояли лицом к лицу. Брэндон уже был готов опять обозвать отца, но тут они услышали мамин голос: «Почему вы кричите?»

Она спустилась со второго этажа, в руке калькулятор, за ухом – карандаш. Отец сделал шаг назад.

– Что происходит? – Мама посмотрела сначала на одного, потом на другого.

Лицо отца покрылось красными пятнами, но он промолчал. Тогда Брэндон сказал:

Брэндон лежал на кровати, прижав телефонную трубку к уху, и наблюдал, как по небу движутся темные облака.

– Не понимаю, как ты мог ее не услышать? Это же Проблем, – сказал Дэви.

– Парень с тесаком на багажнике «роллс-ройса»?

– Это не «роллс», а «бентли». Ну что, сегодня придешь?

– Как за что? Твоя мама что, уже забыла про Нью-Йорк?!

– Давным-давно. Вы же заплатили половину, а деньги для нее – как прозак.[12]

– Значит, увидимся, если увидимся. Может, даже будет немного крэка.

Это было что-то новенькое. Конечно, не стейк на ужин, хотя ужинали они все вместе очень редко, но сам факт того, что его мнением поинтересовались.

Она оглядела комнату, подобрала с пола кроссовки, убрала их в шкаф и захлопнула дверцу, заметила, что у CD-проигрывателя открыта крышка, и закрыла ее. Вот черт! Теперь она точно пойдет к столу, на котором лежал тест по «Макбету» с огромной, обведенной кружком, красной отметкой F, – не заметить его было нельзя. С тем же успехом работу можно было вставить в рамочку и повесить на стену.

Брэндон встал, подошел к столу так естественно, как только мог, потянулся и сел на тест, скрестив руки на груди. Главное – выглядеть естественно. Мама как-то странно на него посмотрела:

– Расстроен из-за того, что сейчас произошло у вас с папой?

– Он хочет, чтобы у тебя все было хорошо. И я тоже.

– Я тоже хочу, чтобы у вас все было хорошо, мама. – Слова вырвались сами. Что за идиотизм! Брэндон почувствовал, что краснеет.

– Брэндон! – Мама обняла его и поцеловала в щеку. Лицо горело. Мама отстранилась. – Ты так вырос. – Ее взгляд затуманился.

В ее взгляде опять появилось что-то странное. Может, это из-за того, что его наказали сразу за несколько проступков?

– Не знаю, Брэндон. Как ты написал тест по «Макбету»?

Чем же они занимались? Брэндон ничего не помнил. Затем, к его удивлению, в памяти возникли три совета. Совет номер один: исключать все «вроде того». Совет номер два: думать, как Сэм, но только пока пишешь тест. Совет номер три: приемная комиссия любит хороших детей.

– Аналогии, – сказал Брэндон. – Например, горчица относится к хот-догу, как что-то относится к чему-то.

– Вот что, Брэндон, если ты сейчас продолжишь эту аналогию, сегодня вечером можешь пойти с друзьями куда хочешь.

Он что, цирковой тюлень? Единственное, что пришло ему в голову, было:

– Великолепно, Брэндон! А какой метод вы использовали?

Мама села на кровать и приготовилась к какой-то умной дискуссии, наподобие тех, что она обычно затевала с гостями. Метод? Брэндон не понимал, о чем она говорит.

– Джулиан просто дал мне несколько советов.

Она рассмеялась. Брэндон чуть пошевелился, и тест под ним зашуршал.

– Что ты думаешь о Джулиане? – спросила мама.

Мама кивнула. Брэндон чувствовал, как в ее голове шел мыслительный процесс. Всю свою жизнь он наблюдал за тем, как мама думала: она, несомненно, была мозгами семьи.

Брэндон подумал о мистере Монсоне и его кратких пересказах содержания книг.

Мама опять кивнула, с таким видом, будто все происходящее имело смысл.

– Может быть, нам стоит забыть об этой девушке Салли и пригласить Джулиана?

– Не начинай. Мы заключили соглашение. Кроме того, посмотри, ты добился успехов уже на первом занятии.

– Но ты хочешь, чтобы я позвонила в агентство и попросила Джулиана?

– В агентстве сказали, что Салли очень хорошо справляется с молодыми людьми. Она играет в сборной Тринити-колледжа по хоккею на траве. И у нее пять братьев.

– По-моему, это хорошее решение. По крайней мере, пока ты…

В комнату вошла Руби и протянула маме телефонную трубку:

– Он не слышит, я отключила звук. – Руби повернулась к брату: – Кто эта бедная девушка, у которой пятеро братьев?

Мама взмахнула рукой, прося их вести себя потише, и вышла в холл.

Метод Шерлока Холмса заключался во внимании к деталям. Тем же вечером Руби читала в кровати. Вся комната была погружена во мрак, и только круг света от маленькой прикроватной лампочки освещал книгу. Руби пыталась быть такой же наблюдательной, как Шерлок Холмс, надеясь раскрыть тайну «Пестрой ленты» раньше, чем это сделал детектив. Естественно, не подглядывая, – Руби никогда не подглядывала в конец книги.

Наблюдать, а не просто смотреть. Холмс всегда подчеркивал различие между этими действиями. Ватсон видел все то же, что и Холмс, но никогда не мог сложить факты вместе. Совершенно очевидно, что доктор Ройлотт плохой человек, – в том эпизоде с кочергой он сам сказал, что опасен. Значит, вопрос был в том, как он убил сестру испуганной мисс Стоунер? И как он планировал убить ее саму?

Что видел Холмс? Шнур от поддельного звонка и подозрительный вентилятор в комнате мисс Стоунер, блюдечко с молоком и собачью плеть в комнате доктора Ройлотта. Руби трижды перечитала то, что было написано про эту плеть. В конце концов она решила, что имелся в виду какой-то особый поводок. Его конец был завязан узлом. И что? Может быть, павиан каким-то образом пролез в дыру вентилятора? Или это мог сделать гепард? Руби вернулась на несколько страниц назад. На теле умершей не было никаких отметин. Она была напугана до смерти, и мисс Стоунер была уверена, что в этом виновата пестрая лента. Гепарды пестрые? Возможно, кто-то назовет их такими, и потом, гепард – это большая кошка, а кошки любят молоко. Но, и Холмс указал на это, гепард был большим животным, а блюдечко было очень маленьким. Руби зашла в тупик.

В стену вделан вентилятор, шнур ведет к звонку, который не работает, и спящая девушка умирает.

Ватсон не видел никакой связи. Руби, к своему большому раздражению, тоже. Холмс и Ватсон бодрствовали в абсолютной темноте спальни мисс Стоунер. В комнате Руби тоже было очень темно. Свет от маленькой лампы был и не светом даже, а, каким-то необыкновенным образом, частью книги. Руби казалось, будто она окружена вакуумом, такая тишина стояла вокруг.

Затем раздался тихий свист. Холмс резко вскочил на ноги и принялся стегать шнур своей тростью. Ватсон ничего не видел. Холмс был очень бледен. Они услышали жуткий крик в соседней комнате. Ледяная дрожь пробежала у Руби по спине, сердце забилось быстрее. Холмс и Ватсон ворвались в комнату доктора Ройлотта. Слова пролетали перед глазами Руби с такой скоростью, что она еле успевала их читать: турецкие туфли без задников, плеть. Застывшие глаза Ройлотта. Почему? Необычная желтая с коричневыми крапинками лента обвилась вокруг его головы. Такая же турецкая деталь, как и домашние туфли? И внезапно лента пошевелилась, и в волосах мертвеца показалась граненая головка и раздувшаяся шея ужасной змеи.

Руби вскрикнула, рывком подняла голову от книги и с ужасом огляделась. Вокруг была обволакивающая темнота, в которой что-то двигалось. Руби захлопнула книгу и села прямо. Она тяжело дышала и была близка к панике. Змея! Она ненавидела змей, не выносила ни их вида, ни даже крошечной мысли об этих мерзких животных.

Руби взяла книгу, вылезла из кровати и, держа книгу на вытянутых руках, как будто внутри и вправду спряталась змея, вышла из комнаты. Она осторожно положила книгу на пол. В доме было темно и тихо. Только за спиной Руби горела маленькая лампочка. Девочка крепко закрыла за собой дверь и вернулась в кровать, оставив свет включенным. Через минуту или две – она совершенно потеряла счет времени – Руби опять встала с кровати, открыла дверь в туалет и заглянула внутрь, проверила под кроватью, потом снова залезла под одеяло – голубое с желтыми солнцами – и накрылась с головой.

Обычно для того, чтобы заснуть, Руби представляла себе что-нибудь хорошее. Ее любимой мечтой было притвориться, что она – пещерная женщина, которая сидит на полу в уютной сухой пещере. В тепле и безопасности. Лучше всего фантазировать получалось, когда Руби представляла, что за пределами пещеры идет снег. Руби начала представлять себе это: пелена белого снега, и она сама – в полной безопасности.

У Дэви была ампула – он ее всем показывал, но Брэндону было неинтересно, и он остался сидеть на бревне, которое лежало на берегу озера. Рядом с ним сидели еще несколько ребят и Триш. В лесу было темно и холодно, но никто не мерз, по крайней мере, Брэндон чувствовал, как внутри него разливается тепло. Они пустили по кругу две бутылки: одну с кока-колой, вторую – с ромом «Капитан Морган». В желудке напитки смешивались. Для того, кто знал Фрэнки Джи, достать спиртное было проще простого. Этим вечером, например, рома было сколько хочешь. Фрэнки Джи был капитаном школьной футбольной команды и сыном тренера. Он покупал ром и другое спиртное в местных магазинах и вечером в лесу перепродавал его подросткам по пять долларов за бутылку, а в придачу к этому бесплатную колу и другие безалкогольные напитки.

Триш не из тех девчонок, которых все считали крутыми. Сейчас она сидела на бревне рядом с Брэндоном, подтянув колени к подбородку.

– Блин! – На самом деле Брэндон был даже немного польщен.

– Ничего особенного. Мы были в баре в Сохо. Я и Дэви.

Сосед передал Триш бутылки. Она отпила большой глоток рома, но не притронулась к коле. Какой-то парень, сидевший рядом с Триш, зажег спичку, и на несколько мгновений ее лицо осветилось. Брэндон внезапно понял, что она очень симпатичная. Почти такая же симпатичная, как и большинство крутых девчонок, а может, даже и как все они. Когда это произошло? Она всегда была почти неудачницей: жила с родителями в квартире, а не в собственном доме, иногда подрабатывала кассиршей, как и ее мама, хотя, может, это была мачеха.

Брэндон взял обе бутылки и отхлебнул рома. Хотя Триш и не была одной из популярных в школе девочек, Брэндону было проще с ней разговаривать, когда внутри у него было немного «Капитана Моргана». Обжигающий ром побежал по пищеводу, от этого ощущения слегка закружилась голова, и Брэндон чуть дернулся, пытаясь усесться на бревне поудобнее. Бутылка колы выпала и покатилась в озеро. Но не утонула, а осталась на поверхности.

– Ого! – сказал парень, который сидел на дальнем конце бревна. – Вода совсем замерзла.

– Это не опасно, – уговаривал его Фрэнки Джи. – Я сегодня утром катался на коньках.

Фрэнки Джи вытащил двадцатку, скатал ее в комок и бросил на лед, футах в пяти от берега, так, чтобы ее нельзя было просто достать, протянув руку. Было уже очень темно, но облака отражали огни цивилизации и освещали ровный круг озера. Скомканную двадцатку было прекрасно видно. Парень встал; он учился в младших классах, и Брэндон не был с ним знаком. «Придурок, не делай этого», – подумал Брэндон, но промолчал. Мальчик осторожно поставил одну ногу на лед, затем другую. Он наклонился и потянулся за деньгами, и…

Лед треснул. Естественно, этот неуклюжий потерял равновесие и плюхнулся в воду, умудрившись вымочить даже волосы.

Все рассмеялись. Мальчик выбрался на берег. Его била дрожь. Смех усилился.

– Где двадцатка? – спросил Фрэнки Джи. – Ты называешь это прогулкой по льду? Ты должен мне двадцать баксов.

Брэндон заметил, что Триш не смеялась, и тоже прекратил веселиться.

Чуть позже, стоя вместе с Дэви у большого камня, Брэндон спросил:

– Триш Альмейда? Обыкновенная свинья. – Дэви взмахнул рукой, в которой держал трубку, набитую крэком. – Знаешь, с кем тебе надо встречаться? С Уитни.

– Уитни? – Брэндон оглянулся и увидел девушку, которая вместе со своими подругами сидела рядом с маленьким костерком. – Я думал, она с Фрэнки Джи.

– Что ты теряешь? И потом, девчонки думают, что ты симпатичный.

Дэви сделал глубокую затяжку и передал трубку Брэндону. Тот замотал головой, но трубка уже была у него в руке.

– Давай. Одна маленькая затяжка, и волшебное слово само придет к тебе.

– Ого, – сказал он. Может, не сразу, а через пару мгновений. Еще через несколько секунд он добавил: – Это и есть волшебное слово?

Дэви все еще смеялся, а Брэндон уже шел по направлению к костру, у которого сидела Уитни. Там собрались самые крутые девушки школы, некоторые уже учились в выпускном классе. У них тоже было спиртное, но еще у них были стаканчики, из которых они пили. Брэндон хотел сесть рядом с ними, но тут же понял, что для этого придется слишком низко наклоняться. Девушки смотрели на него. Они не улыбались, а скорее, просто ждали объяснения.

По крайней мере она не отвернулась. Первой проблемой было то, что «ого» в тот момент уже не казалось таким смешным, особенно если сказать это Уитни и ее крутым подругам. Вторая проблема состояла в том, что Брэндон не мог придумать ничего нового. И внезапно появилась третья проблема, которая была хуже двух предыдущих: Брэндон почувствовал, что его сейчас вырвет. Он развернулся и бросился прочь.

Когда Брэндон очнулся, он лежал на земле, уткнувшись лицом в бревно. Он сел и огляделся. Вокруг валялись бутылки, пивные банки, окурки, но людей не было. Брэндон был один, и ему было очень холодно. Он встал на ноги, и его опять вырвало. Он спустился к озеру, чтобы прополоскать рот: сел на корточки и попытался зачерпнуть воду ладонью, но его рука стукнулась о лед. Он и забыл, что все замерзло. Вроде бы кто-то падал в воду? Точно. Но все опять замерзло. Брэндон решил не обращать внимания на кислый привкус во рту.

Примечания

1

Общенациональный экзамен в США, который школьники сдают во время последнего года обучения в старшей школе. Тест делится на две части: языковую, которая проверяет словарный запас и умение пользоваться текстом, и математическую. Максимальное количество баллов за каждую часть – 800. Рассматривая заявления абитуриентов, колледжи и университеты США всегда обращают пристальное внимание на результаты SAT. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Общенациональный экзамен в США, который сдают примерно в возрасте 17 лет. Является своеобразной подготовкой к SAT.

3

В школах США отметки выставляют буквами от А до F. Высший балл – А, низший – F.

4

Персонаж комиксов.

5

Напиток, который восстанавливает баланс микроэлементов в организме после продолжительных занятий спортом.

6

Провиденс – столица штата Род-Айленд на северо-востоке США. Один из старейших городов США.

7

«Феррис Буллер» – фильм о школьнике старших классов, жизнь которого заполнена проделками и шутками. Он очень умен, и ему всегда удается выйти сухим из воды.

8

Улица в Лондоне, на которой много магазинов.

9

В лингвистике – знаки при букве, обозначающие произношение звука, отличающееся от произношения звука, обозначенного той же буквой, но без диакритического знака. В русском языке это, например, две точки над буквой ё.

10

Норман Рокуэлл (1894–1978) – американский художник. Был знаменит своими картинами с жанровыми сценами из жизни жителей ферм или маленьких городков.

11

Чарльз Мэнсон (р. 1934) – самопровозглашенный религиозный лидер. Организовал группу последователей, которых называл «семьей». В 1969 году в Лос-Анджелесе «семья» совершила жестокое убийство семи человек, среди жертв была актриса Шэрон Тейт.

12

Лекарство, помогающее избавиться от напряжения и навязчивых мыслей в период депрессии.

«Репетитор» » Питер Абрахамс » Триллер

Питер Абрахамс
Репетитор

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

«Репетитор» » Питер Абрахамс » Триллер

Питер Абрахамс Репетитор

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Питер Абрахамс
Репетитор