книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Дуглас Хьюлик

Легенда о Круге. Книга 2. Клятва на стали

© А. Смирнов, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

© Серийное оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Посвящается Джейми, проведшей, быть может, больше бессонных ночей, чем я. Спасибо за выдержку, превосходящую все мыслимое в браке.

А также спасибо моему издателю Энн, воплощенному терпению. Пусть романисты, которые будут после меня, окажутся меньшим злом.

Краткое примечание по поводу использования жаргона в книге

Создавая воровской жаргон, которым пользуются персонажи, я вдохновлялся материалами и записями из разных исторических эпох и мест – от елизаветинской Англии до современной Америки. Я не слишком строго придерживался изначальной формы и содержания понравившихся мне слов, приспосабливая их к миру романа. Иногда я произвольно изменял употребление или определение термина, а в других случаях оставлял все как есть. А иногда мне приходилось попросту выдумывать какие-то жаргонные словечки.

Одним словом, на страницах этой книги вы встретитесь с подлинным и выдуманным, оставленным в неприкосновенности и подогнанным под мои нужды жаргоном. Если кто-то не знаком с тайным наречием лондонских воришек девятнадцатого века, да расцветет для него эта история дополнительными красками. А если знаком, то я также надеюсь, что мое обращение с ним не покажется излишне вольным.

Ниже воспроизводится фрагмент афиши для комедии, поставленной лишь единожды: «Принц-Тень: Джанийские приключения в трех актах, изложенные Тобином Теспесом». Пьеса была разыграна во дворе гостиницы «Дубы-близнецы» на окраине Илдрекки и длилась половину акта, пока исполнителей не попросили со сцены под угрозой ножа. Ни одного ее экземпляра до сих пор не найдено.

Действующие лица

Дрот — вор и наушник низкого происхождения, сумевший благодаря небольшому умению и великому везению достичь в своем воровском Круге благородного ранга Серого Принца (к своему собственному смятению).

Бронзовый Деган – член легендарного отряда наемников, известного как орден Деганов. Некогда дружный с Дротом, был предан Серым Принцем и скрылся из империи в неведомые края.

Птицеловка Джесс – пылкая и зачастую неуравновешенная спутница Дрота. Ее работа – «стоять Дубом» (присматривать), покуда Принц отдыхает.

Джелем Хитрый – джанийский мошенник и колдун, или Рот, живущий в Илдрекке. Оказывает магические услуги тому, кто больше заплатит.

Кристиана Сефада, вдовствующая баронесса Литос – бывшая куртизанка, ныне – игрок при Малом имперском Дворе. Намекают на ее связи, а то и на кровное родство с криминальным миром, но это не более чем слухи.

Императоры Маркино, Теодуа и Люсиен — Вечный Триумвират: циклически чередующиеся воплощения бывшего императора Стефана Дорминикоса, основателя Дорминиканской империи. На троне восседает старый и дряхлый Маркино.

1

Я сидел в темноте, слушал биение волн о борт лодки и наблюдал за надвигавшейся Илдреккой.

Даже своим ночным зрением я не мог охватить морскую гладь, раскинувшуюся с этого бока имперской столицы. Она простиралась во всех направлениях, сколько хватало глаз, пока мое волшебное видение не сдавалось перед ночным мраком. Город казался огромным нескладным массивом: неровная черная линия на звездном горизонте. Город, куда мне теперь приходилось возвращаться тайком.

Мой город.

Я снова перевел взгляд на людские фигурки и лес шпилей, выраставших будто прямо из вод Нижней Гавани. Среди этих мачт дрожали и качались огоньки, похожие на морские блуждающие – ходовые огни кораблей на легком ветру.

– И все равно тебе следовало его убить, – сказала Птицеловка Джесс.

Я оглянулся через плечо. Птицеловка съежилась посреди лодки и щерилась, как недовольная кошка, на воду, окружавшую узкий каик. Она вцепилась в планширы, как будто надеялась силой воли не дать суденышку перевернуться. Зеленая плоская шляпа сидела плотно, но это не мешало ветру трепать ее светлые локоны, а я, будучи зрячим в ночи, видел янтарно-золотой ореол. При ее тонких чертах и ясных глазах картина могла быть колдовской, когда бы не грязь, пыль и запекшаяся кровь на лице и воротнике. Ладно, еще синяки под глазами от недосыпа и нескольких дней изнурительной езды.

Я и сам был не в лучшей форме. Бедра и задница уже три дня не ощущали ничего, кроме боли.

– Проехали, хватит, – сказал я, рассеянно погладив длинную парусиновую скатку в ногах. В пятый раз убеждаясь, что сверток никуда не делся.

– Да, проехали, – отозвалась она. – А ты как был не прав, так и есть.

Я глянул на лодочника, что стоял позади нее на корме и медленно, непринужденно орудовал длинным веслом. Он бормотал под нос Девять Молитв на Восхождение Императора: отчасти для ритма, отчасти из желания показать, что не подслушивает. Лодочники, нанимавшиеся пересекать Корсианский пролив ночью без носовых и кормовых огней, предпочитали не рисковать и оставаться глухими.

– Отлично, – произнес я, подавшись вперед и понизив голос до подобавшего шепота. – Допустим, я сделал бы по-твоему и загасил Волка. Дальше что? Что будет, когда пройдет слух о том, что я нарушил уговор? И люди узнают, что он выполнил свою часть сделки, а я – нет?

– Обещание бандиту и слово, данное другому Серому Принцу, – большая разница, черт возьми.

– Ой ли?

– Пошел к дьяволу! Как будто не знаешь!

– В хорошие времена – возможно, но как быть нынче? – Я указал на юг, на ту сторону Корсианского пролива, на огни крохотной бухты у Кайдоса и холмы, темневшие позади грязным пятном, в направлении Барраба с его бедой, которой мы избежали. – Три дня, как оставили труп Серого Принца с моим кинжалом в глазу? И я был последним, кто видел его живым, последним из Круга!

Я покачал головой и еле сдержался, чтобы не содрогнуться. Меня до сих пор мутило при мысли о новостях из Барраба, спешивших по Большой Имперской дороге.

Я снова погладил парусиновый сверток с мечом. Оно того стоило, не могло не стоить.

– Никто, кроме нас, не подумает, что Волк причастен к убийству Щура, – напомнил я. – Улица узнает вот что: два Серых Принца встретились, один ушел. Я. Что из этого следует?

– Но с Волком ты всегда мог бы…

– Нет, не мог. Потому что, если я убью его, это будет выглядеть так, будто я заметаю следы. Если на улицах узнают, что я замочил бандита, который вывел меня из Барраба мимо людей Щура, то будет не важно, что я скажу или сделаю, история готова: Дрот кончил Волка, поскольку тот слишком много знал. Тогда я могу повесить на себя и смерть Щура, все одно пропадать. – Я откинулся на сиденье. – Нет, как бы ни было тошно, а Волк сейчас полезнее мне живым, чем дохлым.

– Значит, пусть себе здравствует?

– Пусть себе здравствует.

Птицеловка выразила свое мнение, плюнув за борт.

Я развернулся и проследил, как основание городской стены Илдрекки растворилось во мраке Нижней Гавани. Пару веков назад там было светло и шумно даже в такой поздний час; причалы заваливали бочками вина, зерном и специями, пока они не начинали стонать; воздух полнился возгласами, глухими ударами грузов и торговым ажиотажем. Но это было до того, как империя решила расширить свои границы на северной и восточной сторонах полуострова, где находилась Илдрекка; теперь самые богатые суда огибали городской мыс, направляясь к Малым Докам, Сваям и торговой пристани, которая была добавлена к имперским морским докам и названа Новой Верфью. Нижняя Гавань, некогда бывшая центром илдрекканской коммерции, стала пристанищем для торговцев древесиной и рыбаков, искателей затонувших ценностей и для барж с нечистотами. И разумеется, для Круга.

Исправному коммерческому использованию подлежало едва две трети доков Нижней Гавани, и остальное досталось нам. Контрабандисты, шпионы и случайные мелкие пираты вкупе со всеми людьми и промыслами, которые к ним прибились, являлись товарным достоянием кордона, названного Мутными Водами.

Я не пользовался этим маршрутом, когда шел на встречу со Щуром, и всяко не собирался прибегнуть к нему, чтобы тайком вернуться в город, который считал своим домом. Но я и не думал, что меня подставят и обвинят в убийстве. Только не после Мирной Клятвы Принцев, которую я дал, как и он, пообещав во время встречи держать клинок в ножнах, а людей – на приколе. Преступный мир империи не очень верил Серым Принцам и их обещаниям, но это не касалось соблюдения Мирной Клятвы. Без нее не стало бы ни перемирий, ни границ, ни переговоров, ни усмирения клановых войн. Мирная Клятва Принцев удерживала прославленных вожаков Круга от взаимного истребления на редких сходках, а это, в свою очередь, не позволяло улицам погрузиться в кровавый хаос. Она не облагораживала нас, но хотя бы делала осторожнее.

Главным же было то, что она не давала пустить события на самотек. Когда такое случалось, Круг привлекал внимание императора. А этого никто не хотел.

Наш лодочник затих, мы приблизились к лестницам, нисходившим в гавань. Не успел я разобрать шуршание киля по камню, как Птицеловка уже вскочила, перевалилась через меня и метнулась к ступеням. Каик закачался, лодочник выругался. Птицеловка тоже. Я сгреб сверток и последовал за ней.

Мигом позже, чуть лодка успокоилась, Птицеловка устремилась по лестнице на причал.

Я полез в кошель, вынул пару серебряных соколиков, прикинул, добавил еще три и проверил, все ли целы. Лодочник шагнул вперед легко и уверенно, как посуху, и я вложил ему в горсть недельный заработок. К его чести, он кивнул и не сказал ни слова, кладя в карман свалившееся с неба богатство.

Я повернулся и оценил осклизлые ступени, качку и парусиновый сверток в руках. Встал на колени, сделал вдох…

– Подбросить?

– Что? – Я моргнул и оглянулся.

– Сверток, – пояснил лодочник. – Ступени скользкие, вам будет трудно с занятыми руками.

– Это понятно, – ответил я и повернулся к причалу.

Главное, угадать момент…

– Он удержится на плаву?

– Что такое? – Я снова обернулся.

– Я спрашиваю, потонет он или поплывет, если уроните? И к вам относится, если на то пошло.

– Послушайте… – начал я.

– Я не хочу, чтобы ваша подруга спустилась и покоцала меня за то, что дал вам утонуть. И от вас не хочу того же, если оброните груз, сходя с моей лодки. По-моему, лучше забросить его наверх, когда доберетесь.

Я вновь оценил ступени, лодочника и водную гладь. Потом завернутый в парусину меч.

– Я не дурак, – сообщил за спиной лодочник. – Надуть такого, как вы, – последнее, что мне надобно.

– Последнее, что надобно мне, – это быть надутым, – произнес я негромко и больше обращаясь к себе.

– Дрот! – прошипела сверху Птицеловка. – Какого черта? Чего ты копаешься?

Я поднял меч Дегана, чувствуя больше, чем просто тяжесть стали, кожи и парусины. Там покоилась история, долг, кровь. Не говоря о нарушенных обещаниях и воспоминаниях.

Дегана я уже потерял, и это не могло повториться с мечом. Не после того, как я нашел его у Щура. И не после того, как чуть не убил за него.

Я протянул завернутый клинок лодочнику. Даже если сбежит, я скорее найду его, чем добуду меч со дна бухты.

Я изменил позу, пойдя супротив мышц спины и ног, и стал ждать, пока каик опять ткнется в лестницу. Когда это произошло, я наполовину шагнул, наполовину метнулся корпусом и оступился в воду только одной ногой.

Обернувшись, я увидел, что лодочник подогнал каик вровень со мной. На секунду он завис над длинным свертком, после чего швырнул его через полосу воды. Прежде чем я успел заволноваться, клинок описал дугу и упал мне в руки. Я прижал его к себе и перевел взгляд на лодочника. Тот уже отчаливал.

– Эй! – позвал я.

Он повернул голову, но грести не перестал.

– Забыл спросить – не слышали ли вы нынче о чем-нибудь примечательном?

«Например, о смерти Серого Принца», – мысленно добавил я.

– Проверяете?

– Именно.

Он ненадолго задумался.

– Нет, не слыхал. – Во мраке сверкнули зубы. – Но много ли я слышу?

Я улыбнулся и стал отворачиваться.

– Эгей! – окликнул он.

Я оглянулся.

– Проверьте клинок. – Короткая пауза. – Ваше высочество.

Его смешок еще звучал над водой, когда я вскинул меч, но все тревоги улеглись, едва я увидел, что сделал лодочник. К мечу Дегана была привязана истертая веревка, тянувшаяся от завернутой в парусину крестовины до участка под острием так, что получилась импровизированная петля.

Лодочник успел превратиться в янтарную кляксу, но я все равно поднял руку в знак благодарности. В ответ донесся не то смех, не то плеск воды.

Я просунул в петлю сначала левую руку, затем голову и перебросил меч за спину. Ощущение было странным, но вышло удобно. Я взобрался по лестнице, хлюпая левой ногой на каждом шагу.

Птицеловка ждала наверху. Ее походный плащ был отброшен назад, являя взору темно-зеленый дублет и ездовую юбку с разрезом. Ссадина стоял рядом, свесив ручищи вдоль тела. Его лицо выражало не больше, чем грубо вырубленный кусок гранита. Губа рассечена. Птицеловка послала его вперед прочесать доки и обеспечить тайный проход в Илдрекку. Мне не было дела до результата, который выдавало его лицо.

– Неприятности? – осведомился я, достигнув верха.

– Недоразумение, – сказал Ссадина.

– Насколько крупное?

Ссадина пожал плечами, намекая на диапазон от сломанных ребер до свернутой шеи у визави.

– Это не станет помехой на пути к Воротам?

– Не советую обращаться к Зануде Петиру.

Мы с Птицеловкой переглянулись. Зануда Петир был в Мутных Водах за одного из мелких паханов, ведал наемщиками, крадеными товарами и обирал скромных судовладельцев. Он также контролировал доступ к старейшему и главному тайному ходу по эту сторону Илдрекки – Воровским Воротам.

Я указал на губу Ссадины.

– Петировы ребята? – спросил я, надеясь на лучшее.

– Сам Петир.

– Послушай, Ссадина… – Я взялся за переносицу.

– Он обозвал тебя дешевкой. Птицеловку обругал еще хуже. Вздумал на нас наехать. Засветил мне левой, когда я его послал.

Я вздохнул. Этого следовало ожидать. Разные паханы и Круг испытывали меня уже три месяца, с тех самых пор, как улица провозгласила Серым Принцем. Оказалось, что получить титул и сохранить его – не одно и то же, особенно когда ты меньше чем за неделю выбиваешься из уличных агентов в криминальную знать. Люди хотели увериться, что я вознесся не случайно, не благодаря тупому везенью.

Неважно, что это и было везением, – главное, возвыситься над удачей. Горстке Петировых бугаев меня не сломить, особенно если я пошлю «потолковать» с ним своих ребят, как только окажусь в городе. Но нынче ночью, всего с двумя подручными, да на его земле, когда городские ворота заперты до рассвета, а за мной поспешают опасные слухи? Не время и не место для обид.

Увы, начинало казаться, что Ссадина держался иного мнения.

– И ты проглотил? – произнес я. – Когда Петир показал зубы, ты ведь остался стоять и все проглотил?

Ссадина глубокомысленно потер костяшки на левом кулаке и не ответил.

– Я правильно понял?

– Когда бьют, раздумывать некогда. Бывает, приходится…

– О, ради Ангелов!

Я отвернулся, убоявшись, что сам врежу Ссадине. Прошел два шага по пристани, остановился, сделал глубокий вдох, потом еще два.

Клинок беспокоил мне спину сквозь ткань, пока я вспоминал его владельца. Губу раскроить? Черта с два. Деган не дал бы Петиру к себе прикоснуться – тот бы и дернуться не успел. Бой завершился бы, не начавшись. Он бы, зараза, и не начался. Будь здесь Деган…

Нет. Довольно. Мечты и прочие фигли-мигли. К тому же я от души наплевал в этот колодец. Пути назад не было.

Я развернулся и пошел обратно под предостерегающим взглядом Птицеловки. Я кивнул. Ссадина был ее человеком, а не моим, ей и оценивать последствия. Если я подниму на него руку, то буду иметь дело с Птицеловкой и мне это не понравится. Колодец еще и наполнился горечью.

– Сильно досталось Петиру? – Я вперил взор в Ссадину.

– Челюсть я вряд ли сломал, если ты об этом.

– Ты вряд ли – что? – Я повторил глубокий вдох. – Как ты ушел? Петир налегке не разгуливает.

– Бросил в него стол и сбежал, – пожал плечами Ссадина.

Я открыл рот, чтобы сказать еще кое-что, но передумал и повернулся к Птицеловке:

– Воровские Ворота отпадают.

– Думаешь? – Она оглядела пристань. – Нам нельзя тут торчать. Сломана челюсть или нет, а люди Петира обыщут все Воды.

Я кивнул. Мутные Воды представляли собой узкую полоску суши между городской стеной Илдрекки и Корсианским проливом. Параллельно стене шла главная магистраль, которая называлась либо Дорогой Угря, либо Склизью – в зависимости от того, с кем общаться. Внизу, в Нижней Гавани, на ней умещалось три фургона; здесь, в Водах, добро если две телеги могли разъехаться и только соприкоснуться ступицами. Большую часть дороги занимали люди, бочки, ветхие лачуги и мусор, оставлявшие извилистый проход, который порой пересекали боковые улицы и проулки. Обходные пути были еще хуже.

Весь кордон представлял собой скопление потайных нор и «малин», но я знал его плохо. Лучше бежать, чем прятаться, если сумеем.

– Нам придется держаться Склизи, если хотим отсюда выбраться, – заметил я, отходя от пристани.

– Насколько я понимаю, друзей у тебя здесь нет? – спросила Птицеловка, пристроившись рядом.

– Нет, – подтвердил я, оглядывая улицу. Что там мелькнуло в подъезде – тень? – Но это не главное.

– Не главное?

– Нет.

– А что же главное?

Тень, решил я, была чем-то новеньким, как и четверо, только что вывернувшие из-за угла на другой стороне. Все они приближались к нам. Быстро.

– Главное – выяснить, далеко ли до границы территории Зануды Петира, – произнес я, извлекая рапиру и боевой кинжал. – Потому что, если ответом будет не «чертовски близко», нам предстоит долгий и тяжелый бой.

2

Я быстро свернул за угол – так проворно, что поскользнулся на кучке рыбьих потрохов у входа в проулок. Мне удалось на бегу удержаться за ящик и сохранить темп. Я собрал целую горсть заноз, но это было лучше общения с парой Петировых Резунов, отставших на квартал.

Я лавировал между бочками и бревнами, не зная, благодарить ли за этот хлам. Он мог сокрыть меня и запутать след, но также и не давал разогнаться. Если я позволю им заметно сократить дистанцию, то никакие горки и помойки в мире не остановят моих преследователей.

Я вырвался из проулка на то, что канало в Мутных Водах за площадь, – большей частью пустырь неправильной формы с прачечной на одной стороне и таверной на другой. Из последней лился чахлый свет, озарявший потертые столы и лавки на неровном патио, сооруженном из случайных досок на голой земле. За столами сидели люди. Двое глянули, когда я миновал их, шатаясь; мои глаза уже жгло от слабого света. Никто не шелохнулся и не вмешался.

Мелкие радости.

Я пересек большую часть площади, направляясь к проему между домами на дальней стороне, когда позади раздался победный вопль.

Ребята Петира. Больше некому.

Я удвоил усилия, вовсю работая усталыми членами и битыми мышцами. Исход из Барраба и засада на пристани подорвали мои силы, но так как альтернативой был бой и, скорее всего, поражение, я устремился в проулок и призвал небеса не посылать мне новых препятствий.

Только бы найти удобное укрытие, или Кроличий Ход, или Воровскую Лестницу, ведущую…

Вот оно. Сами Ангелы послали мне подарок за поворотом: высокую, покатую кучу мусора прямо по курсу. Если я успею забраться на нее и допрыгнуть до нависавшей сзади водосточной трубы, то, может быть…

Едва я наддал, спину пронзила боль. Я должен сказать спасибо за то, что вообще шевелюсь. На пристани меня вытянули по хребтине аккурат перед тем, как нас заставили сделать ноги, и полоса огня протянулась теперь от лопатки и через ребра до бедра. Я так и не знал, рассечение там или здоровый синяк, – ладонь стала красной, когда я завел руку проверить, но кровь могла быть не моя. Я понимал одно: меня разрубили бы надвое, не защити мою спину меч Дегана.

Впрочем, мне было не прыгнуть, будь я располовиненный или целый.

Я обогнул мусорную кучу, споткнулся о меховой ком, ранее бывший кошкой или собакой, и грохнулся. Колено ударилось обо что-то твердое, и я ахнул. Затем поднялся и опять побежал, но далеко не ушел. Через тридцать шагов проулок уперся в тыл здания.

Я огляделся. Должно быть, восточнее занимался рассвет, но здесь, в трущобах Мутных Вод, в глубокой тени городских стен, было достаточно темно для моего ночного зрения.

Я изучил проулок, полный багровых и золотистых огней, и упал духом. Деревянная стена передо мной рассохлась и обветшала, но это не означало, что она легко поддастся. До появления преследователей дыру не проделать. Высоко справа виднелось одинокое окно, но оно было забрано досками.

Сзади донеслись голоса, беспорядочный топот и нечто более зловещее – скрежет стали о камни. Они приближались.

Я шагнул в сторону мусорной кучи. Может, если успею быстро зарыться…

Стоп. Можно придумать получше.

Зазор возле кучи было бы слишком щедро назвать нишей. В лучшем случае это был участок нестыковки двух зданий сразу за вонючей горой, надежно сокрытый в тени домов. То, что я поначалу его прозевал, свидетельствовало в его же пользу; еще лучше, что и ночное зрение не помогло. Если я не увидел, то Резунам с обычным зрением, висевшим у меня на хвосте, было и вовсе не разглядеть.

Хотелось на это надеяться.

Я шагнул к щели, извлек из сапога длинный нож и втиснулся, как сумел, в тесный проем. Было не пошевелиться, особенно с притороченным сзади мечом Дегана, но я был не в том положении, чтобы жаловаться.

Втискиваясь, я потеснил и распугал какую-то мелкую живность. Что-то сильно торкнулось в бок, а что-то пробежало по голени и соскочило с колена. Мои правая нога и часть таза остались торчать на виду.

Я притих и стал прислушиваться, гадая об успехах Птицеловки и Ссадины. Если они вообще еще живы.

Поединок вышел уродливый даже по меркам Круга. В самом начале Ссадина вырубил пару ребят Петира, а Птицеловка уложила еще одного, но мы так и не приобрели превосходства. Едва я опрокинул одного Резуна в бухту, подтянулись другие. Сталь и стратегия быстро уступили место кулакам и ярости, а после, в злобном дурмане, – локтям, зубам и кое-чему похуже. Когда мне наконец удалось оторваться от типа, который пытался раскроить мне спину, – я кончил тем, что протолкнул его глазное яблоко в череп вместе с четырьмя дюймами перекладины от гарды, – моему взору предстала Птицеловка, оседлавшая своего Резуна: она обхватила его талию ногами, а в грудь вонзила кинжал. У меня на глазах ее начала теснить с фланга другая баба, а Ссадина, находившийся в дюжине ярдов и слева, весь залитый кровью, пятился и размахивал мечом, как косой, пытаясь отразить атаку трех громил, прижимавших его к штабелю бочек.

Резунов было слишком много и на причале, и на подходе. Этот участок Мутных Вод принадлежал Зануде Петиру, и тот не скрывал готовности опустошить его – лишь бы расправиться со мной. Пора было сматываться, коли жизнь дорога.

А если я интересовал их в первую очередь…

Отступая, я наделал изрядного шума. Я орал, топотал, стучал рапирой по кинжалу и призывал Птицеловку и Ссадину бежать. Затем, выждав достаточно долго, чтобы удостоиться яростного взгляда от Птицеловки и далеко не таких страшных – от Резунов, я задал стрекача.

За мной погнались трое, еще трое остались. Хотелось большего, но выбирать не приходилось. По крайней мере, Птицеловка и Ссадина получили возможность прорваться и уйти окольными путями или по крышам. Я на это надеялся.

Так или иначе, когда я побежал по улице и нырнул в переулок, до меня донеслись зловещий вопль и всплеск. Голос был вроде бы Птицеловки, но расстояние и топот собственных ног не позволили мне судить наверняка. Если повезло, то звуки означали, что это она одолела нападавших и сбросила в гавань, а не наоборот.

Хруст щепок под кожаным сапогом вернул меня к действительности, и я вжался в мое убежище. Мгновением позже из-за мусорной кучи показался человек. За ним второй. Третий налетел на табурет, который мне удалось подбросить на дорогу, и приложился башкой к лошадиной поилке. Я понял это, благо он подобрался достаточно близко, чтобы, сверзившись, окатить меня водой, и не только. Резвый гад, ничего не скажешь.

Оба оставшихся Резуна сбавили скорость, присматриваясь к теням и выслушивая стихшие звуки, сопровождавшие мое бегство. Я дал им пройти. Темно ли, светло, но еще десять шагов – и они достигнут конца проулка. После этого повернут и пойдут обратно. И пусть мое укрытие было надежным, я не сомневался, что они отыщут меня, как только откажутся от погони и займутся поисками.

Поэтому придется разобраться с ними до того, как они развернутся.

Я присел в моей маленькой расселине и стал считать шаги.

Один… три… пять…

Достаточно далеко.

Я крадучись выдвинулся, используя ночное зрение, чтобы не задеть мусор и хлам и не выдать себя. Рукоятка ножа в правой ладони стала липкой от пота, и я внезапно возблагодарил проволочную обмотку. Мне придется туго и без забот об оружии, способном выскользнуть в самый неподходящий момент.

Чтобы прирезать кого-нибудь без затей в переулке, достаточно подойти сзади и сыграть в Швеца-Торопыгу. Однако имелись две серьезнейшие причины, по которым у меня сейчас этот номер не прошел бы. Во-первых, на Резуне был дублет, и не какой-нибудь, а от мундира нобля. О, разумеется, красивая отделка и пуговицы были отпороты и проданы сто лет назад, но не о них я беспокоился, нет. Даже отсюда мне было видно, что поношенная парча держала форму, а это означало подкладку из конского волоса или шерсти. И то и другое легко отводило кинжальный удар, а то и останавливало. С подходящим клинком – не беда, помог бы хороший стилет или даже заточка ассасина, но у меня их не было. Вместо этого я сжимал широкий листовидный кинжал, больше пригодный для уличных драк, чем для тонкой работы врачевателя сталью.

А во-вторых, они были Резунами. Прозвище дано неспроста: они зарабатывали на жизнь, размахивая клинками. Если я задержусь, гася одного, второй просто зайдет с другой стороны и пырнет прежде, чем я успею сократить расстояние.

Нет, мне придется действовать скрытно, а под скрытностью я понимал скорость. Быстрый и четкий удар куда дотянусь, пусть даже объект на две головы выше меня. Например, в мягкое место чуть ниже правого уха. Чисто, красиво и тихо. Я туда и ударил.

Почти.

Не то он услышал меня, не то вдруг что-то почуял, но, так или иначе, решил обернуться в тот самый миг, когда я прыгнул. Его это не спасло, слишком поздно, но получилось неряшливо.

Может, сумел бы бывалый Клинок – пырнул, поймал, уложил, одновременно переключаясь на следующего. Я видел, как профессиональные убийцы обходились меньшим. Но я не был Клинком и всяко находился не в форме, чтобы ловить такого лося.

Поэтому я просто предоставил уроду валиться и хапать воздух.

Второй Резун, когда я выдернул кинжал из его дружка, уже разворачивался. Я не медлил: истошно заорал, чтобы не думать, и бросился на него в надежде, что мое тело проворнее его меча.

Мы сшиблись и хрюкнули в унисон. Я ощутил, как мой кинжал ужалил. Я вытащил его, сунул, выдернул, сунул. Еще. Потом опять. И еще. И снова. Пока не осознал, что он держится лишь силой моей руки, которой я не помнил когда обхватил его за спину.

Я уронил руку и отступил. Резун рухнул. Этот хоть был без дублета.

Я наклонился, уперся окровавленной ладонью в колено и глубоко, прерывисто вздохнул. Все болело. Все члены налились тяжестью.

Простите, Ангелы, но я устал.

– Молодцом, – сказали сзади.

Я резко развернулся, выставив нож и оскалив зубы.

«Пожалуйста, – взмолился я, – пусть он будет один. Меня хватит только на одного».

Их оказалось двое.

Тот, что был больше, а под «больше» я разумею неизмеримо «шире», вскинул руки. У него были толстые пальцы и курчавая черная борода.

– Но-но! Полегче, приятель. Мы пришли просто посмотреть.

– И мож, похлопать, – добавил второй. Он был копией первого, только выше и стройнее, с таким же носом крючком и рубленым акцентом. Без бороды.

Братья?

Я наспех припомнил всех местных убийц, каких знал. Единственными братьями, исправно работавшими в Илдрекке на пару, были Суставы, то есть не эти. Не то чтобы я с ними вообще встречался, но улица отлично знала, что Сустав Крой предпочитал работать в парике и юбке с фижмами, а на стоявших передо мной не было и женской сорочки.

Значит, не Суставы.

Тогда кто?

– Чуток аплодисментов не помешает никогда, – согласился здоровяк. Он смерил меня взглядом и дважды хлопнул в ладоши, после чего яростно ими потер. – Ну что, Езак, двумя заботами меньше?

– Сальдо становится в нашу пользу, – отозвался длинный.

– Самую малость, братуха. Самую каплю.

– Сальдо? – повторил я.

– Сальдо мщения, конечно. – Первый расплылся в улыбке.

Я уставился на обоих. Неплохо одеты, хотя и в чужие обноски – то есть в одежду хорошую, пусть и подержанную. Несколько прорех, что я заметил, были аккуратно залатаны тканью, специально подобранной в тон. Оружия видно не было, и это еще сильнее насторожило меня.

Значит, не Резуны. Во всяком случае, не Петировы, если судить по лежавшим на земле.

Я медленно нагнулся и вытер о рубашку человека, распростершегося в ногах, сначала нож, потом руку. При этом я не спускал с парочки глаз. Оба одобрительно закивали.

– Сечешь, Езак? – произнес тот, что был шире. – Самоуверенный и в то же время сторожкий. Ах, как жаль, что не видит Амброз!

– Он научился бы за пару минут тому, на что уходит две недели учебы, – согласился Езак.

– А над его «Капитэном» еще пахать и пахать.

– «Луна-красотка шлет лучи, а я крадусь под ней в ночи», – продекламировал Езак. – Во веки веков.

Ах, это актеры.

Я расслабился и выпрямился.

– Рад, что подправил вам сальдо, – сказал я, не зная и не заботясь о том, что они имели в виду.

Я попытался протиснуться мимо них. Отвлечься на пару Лицедеев – последнее, чего я хотел.

Пухлая лапа легла мне на плечо.

– Постой, приятель, – произнес первый. – По-моему, мы можем пригодиться друг другу.

Я застыл и воззрился на его руку. Та, помедлив, убралась с моего дублета.

– Я не нуждаюсь в ваших услугах, – ответил я. – И сам не расположен их оказывать.

– Конечно, конечно. В конце концов, даром ничего не бывает. Но я просто думал…

– Не надо думать.

– Да, разумеется, – улыбнулся толстяк. – Ты деловой человек. Я вижу сразу.

– Учти, братуха, – обратился он к Езаку, когда я отошел на четыре шага, – я отдам половину вечерней кассы, только бы посмотреть, как он пройдет через городские ворота. Там решат, что он побывал на бойне.

– Особенно если учесть, что ребята Зануды Петира прочесывают улицы отсюда до Нижней Гавани, – подхватил Езак. – Жаль, что не мы одни видели, как он несся мимо таверны. Боюсь, что найдутся желающие его сдать.

– Да, это риск. Но о чем я говорю? Любой, кто способен управиться с двумя такими быками, пройдет и через Воды, и через Ворота. – Он щелкнул пальцами. – Какой я молодец, что не предложил ему переодеться и не подсказал, как незаметно проникнуть в город! Не хотел бы я оскорбить такого героя.

– Никогда не оскорбляй братское сердце, – посоветовал Езак.

– Твои слова да Ангелам в уши, братуха.

Я почти услышал, как он театрально кивнул.

Сделав еще два шага, я остановился. Свел пальцы в кулак, и те стали липкими от крови Резунов на ладони; другая кисть пульсировала от боли, полная заноз, а ноги, стоило прервать ходьбу, затряслись. Я знал, что портки испачканы грязью и кровью и то же самое случилось с дублетом и безрукавкой. Можно было раздеться до рубашки, но я полагал, что на спине все равно будет кровь, уже моя собственная.

Ночью, закутавшись в плащ, я мог бы миновать патруль Крушаков, но у портовых ворот, при свете дня? С поддельным паспортом или без него – с такой наружностью меня немедленно запрут, если не хуже. А снова дожидаться ночи мне было некогда; приходилось поспешать вперед новостей, не говоря уже о том, что люди будут искать Птицеловку и Ссадину.

Что касалось бригады Петира… этот конфликт не мог радовать.

Я обернулся. Здоровяк изобразил удивление, Езак откровенно улыбнулся.

– Ладно, – сказал я. – Дайте мне чистую одежду, покажите путь в город, и я обдумаю ваше предложение.

– Вы либо принимаете его, сударь, либо не получаете ничего. Нет денег – нет спектакля.

Я выразительно посмотрел на дорогу, которой пришел.

– Если постоим здесь еще, то наш единственный спектакль будет для ребят Петира. Уведите меня с улицы, дайте чего-нибудь пожевать, и мы потолкуем.

– Договорились! – Борода разошлась от широкой ухмылки. – Ибо «на то и звезды шлют лучи, чтоб не было беды в ночи».

Актеры. Да помогут мне Ангелы.

Мы, члены Круга, особый народ. Еще до того, как двести лет назад Исидор сколотил из нас более или менее прочное преступное сообщество, имперское дно уже веками именовало и определяло себя. За каждой аферой, каждым орудием и разновидностью преступника был закреплен особый термин. Жаргон есть у всех – у плотников, у рыбаков; у нас он тоже имеется и называется «арго» – наречие дна, позволяющее обсуждать дела быстро, просто и скрытно. Если услышите про «Жухло», которое «катает лангреты», то знайте, что речь идет об игре в подложные кости. Если малого называют «тертым Говоруном», то держитесь от него подальше, пока не «заговорил» все ваши соколики. «Спецухи» – метки, «Кидалы» – шулеры и профессиональные нобли, на них залипающие, а «шалман» – таверна, где они встречаются и делят добычу.

Актеры, напротив, болтаются где-то между светлым миром Светляков и темной вотчиной Круга. Одинаково развлекая ноблей и чернь, Лицедеи, однако, не входят в приличное общество: у них нет постоянного места жительства, они не производят ничего ценного, живут и работают странно и как получится. Они совершенно не те, кем кажутся на подмостках; порой говорят на малопонятном языке – почти арго, и часто сочетают в себе высокое и низкое. У большинства есть некоторый опыт кентовской деятельности, что-нибудь простенькое – шулерство или сбыт краденого (странствующие труппы могут прихватить барахло в качестве «реквизита» в одном городе и толкнуть в другом, никто и не заметит), а может статься, расширенное участие в «осуществлении» местной бандой Закона Барнарда. Но кое-что можно утверждать наверняка: актеры не настоящие члены Круга. Они бывают обаятельны и умны, капризны и эгоцентричны, находчивы и неутомимы, но в первую очередь – ненадежны.

Об этом я без устали напоминал себе, когда сидел с кружкой крепленой медовухи и слушал здоровяка, который уже заканчивал рассказ.

– И в этом, сударь, если вкратце, и состоит наше затруднение, – заключил тот.

Я посмотрел на окружавшие меня лица. Актеров была дюжина: семь мужчин и пять женщин. Большинство лучилось надеждой, некоторые вели себя осторожнее и сохраняли нейтралитет, а минимум двое испытывали сомнения. Старуха, штопавшая вывернутую наизнанку рубаху, смотрела и вовсе враждебно, если вообще удостаивала меня взгляда.

Я был склонен с ней согласиться.

Это было безумием.

Я оторвал взгляд от труппы и воззрился на человека передо мной.

– И чем я могу тут помочь?

Тобин – тот из моих знакомых, что был пошире, оказавшийся вожаком труппы – раскинул руки. Мы находились на сеновале извозчичьего двора. Тобин арендовал его как ночлежку и зал для репетиций. Мне, в честь надежды, которую я воплощал, выделили единственный стул.

Они не поняли ни кто я, ни что, а я не стал говорить. Пусть считают меня очередной Отмычкой. Это упростит дело и умерит чаяния.

– Я видел, как мягко ты шел, – молвил он. – Ты Щипач, если я в этом хоть что-то понимаю. И никакой не друг Зануде Петиру, если я правильно рассудил. Друг вражий – враг и мне, но дай кому-то выйти на того, кто вышел на меня, и я навеки…

– Брось этот монолог, или как ты там называешь эту дьявольщину, – вмешался я. – Если я нашпиговал сталью пару ребят Петира, то это еще не значит, что я пойду против него ради тебя.

– Говорил же, что он нас пошлет, – буркнул кто-то сзади.

– Разве я сказал, что позвал нашего друга сразиться с мучителем? – воззвал Тобин к публике и повернулся к Езаку. – Разве я позволил хотя бы намек?

– Ни в коем случае.

– Видишь! – обратился он снова ко мне. – Ничего подобного, сударь мой. Нет, я просто прошу в обмен на нашу щедрую помощь и гостеприимство вернуть нечто, принадлежащее нам и забранное неправильно – куда там, неправедно! – Он улыбнулся улыбкой ценой в три соколика удачным вечером. – По-моему, это сущий пустяк.

Их «щедрость» пока успела выразиться в тазе воды, чтобы я вымылся сам и промыл рассечение на спине, бинтах, чистых рубашке и куртке, а также обещании провести меня в город. Взамен они просили ощипать Зануду Петира.

Петир, похоже, расширил дело: теперь он занялся «хранением» и «страхованием» имущества, проходившего через его склады. Тобин с труппой высадились в Мутных Водах неделю назад, после выступления перед монаршим лицом в столице, которая называлась Хренапомнитьеёполис. К несчастью, большая часть их вещей, включая все пьесы, попала в руки Петира.

Реквизит можно было заменить, а костюмов наделать из утиля, но только не пьесы. Труппа собирала их годами: уникальные рукописи – подлинные и скопированные, купленные и даже краденые, все для единоправного использования труппой. Характерная роль могла кормить труппу годами, а удачная новая пьеса притягивала покровителей и даровала успех, еще сезоном раньше казавшийся недостижимым. Если актеры были слаженным, неистовым, блистательным сердцем труппы, то пьесы – ее душой. И без души труппе было не выжить.

Беда, если отбросить недавние личные счеты с Петиром, заключалась в том, что у меня не было ни времени, ни средств, чтобы вломиться к Карликовому Боссу и умыкнуть сундук, набитый бумагами. Не в смутный период, когда из Барраба летели вести о Щуре даже сию секунду, пока я сидел.

Но было не менее ясно, что Тобин не потерпит отказа, располагая тем, в чем я нуждался.

Я бросил в рот зерно ахрами. Дождался, когда оно размякло под языком, пустило сок и впиталось в кровь. Пусть попотеют, соображая, что им делать, если я откажусь. Я ощутил прилив бодрости и легкости, прислушиваясь к шарканью их ног по соломе.

Наконец я приходнулся и встал. Труппа невольно раздалась, ширя круг. Не шелохнулся только Тобин.

– Сунуться в осиное гнездо никакой не пустяк, – проговорил я медленно. – Петир хоть и в Мутных Водах, но власть. Он не оставит дверь нараспашку для гостей вроде меня – для меня особенно, если учесть, что я сделал с его людьми.

– Но ведь наверняка… – начал Тобин.

– Я не закончил. – Вскинув руку, я огляделся и обеспечил общее внимание. – Если вы дадите мне время, несколько дней или неделю, я верну вам сундук. – («С башкой Петира, в зависимости от того, кому я это поручу».) – Но прямо сейчас, за столь короткий срок, мне не справиться.

– Мы не собирались задерживаться в Водах, – озлился Тобин.

– А я не собирался смывать с себя кровянку бычар – одни Ангелы знают, сколько их было, не говоря уже о том, чтобы платить за проход в Илдрекку компании Лицедеев, однако пожалуйста. Я играю, как умею. Полагаю, вы занимаетесь тем же.

– Откуда нам знать, что ты вернешься и сдержишь слово? – произнес кто-то сзади полным сомнения голосом.

– Вы могли сдать меня Зануде Петиру в обмен на имущество. – Я не сводил глаз с вожака. – Может, выручить и побольше, чем пьесы. Вы этого не сделали.

Тобин прищурился. Он утопил подбородок в складках, давая понять, что думал об этом и воздержался.

– Это было бы просто, но позорно, – добавил я. – Не в моих правилах забывать о таком. Вы можете поверить моему слову.

Старуха фыркнула.

– Слову вора, – буркнула она, не отрываясь от штопки.

В помещении вдруг прекратили дышать. Я больше ощутил, чем увидел, как взоры всех, кроме Тобина, метнулись сначала к старухе, а после снова ко мне.

Я медленно вздохнул и выдавил улыбку:

– Почти такому же лживому, как актерское?

Уголок ее рта дрогнул в легчайшей улыбке.

Собравшиеся расслабились.

– Значит, по рукам! – объявил Тобин. – В обмен на помощь и поддержку славный Щипач добудет наше добро не позднее седьмого дня.

Он простер руки и помог мне подняться. От резкого движения я немного поплыл, но не стал противиться. Когда я утвердился на ногах, он облапил меня другой рукой – спасибо, не тронул раны – и привлек ближе.

– Но помни, вор, – шепнул он мне на ухо, едва шевеля улыбчивыми губами. – Я доверил тебе благополучие труппы. Не сумеешь – мне по сараю, я добуду рукописи иначе, если понадобится. Но если ты подвергнешь моих людей опасности или скажешь Петиру, кто тебя послал, то я постараюсь, чтобы ты поплатился. Пусть мы братья, но у меня есть родня поближе, и у них тоже найдутся длинные ножи.

– Иного я и не ждал. – Я улыбнулся, обняв его в ответ. – Даже не было в мыслях.

3

Я простился с Тобином и его людьми в трех кварталах от городских стен на площади Шестнадцати Ангелов.

Верный слову, руководитель труппы беспрепятственно провел меня не только через городские ворота, но и по Мутным Водам и Нижней Гавани. Я так и не проникся необходимостью высветлить волосы золой и превратить мою эспаньолку в полноценную бороду при помощи овечьей шерсти и клея, не говоря о ходулях, которые называют «сапогами великана» и дополняются длинными портками и фальшивыми ступнями, – но был не в том положении, чтобы спорить. К тому же Тобин справедливо указал, что люди Петира будут искать чернявого коротышку с хитрыми глазами и бородкой, а вовсе не старика с негнущимися коленями, который откровенно нуждается в помощи при ходьбе. Будьте спокойны – участие в параде актеров, растянувшихся на полквартала вперед и распевавших и выделывавшихся по ходу, нисколько не задело моего самолюбия, когда речь пошла об отводе глаз от моей особы.

Не скрою, мне пришлось нелегко. Спроси меня на полпути, стоила ли игра свеч, и я бы ответил, что предпочел бы пробиваться с боем через Мутные Воды и половину Нижней Гавани, чем сделать еще один шаг в этих проклятых колодках. Но зато теперь я стоял на земле в родных сапогах, смыв грим в ближайшем фонтане. По-моему, жертвы себя оправдали.

Однако при наличии выбора я все же выбрал бы бой.

– Об уговоре не забудешь? – спросил вожак, когда я убрал с лица мокрые волосы.

Поверх его плеча я глянул на небольшой отряд Крушаков, отиравшихся в тени здания; красные кушаки выдавали в них городскую стражу. Они были слишком далеко, чтобы услышать, но достаточно близко, чтобы причинить неприятности, если Тобин вздумает устроить скандал.

– Получишь ты свои пьесы, – заверил я. – Не волнуйся.

Тобин приуныл. Было ясно, что теперь он жалел о решении провести меня в Илдрекку. Журавль в небе против синицы в руке, и так далее.

– Да, конечно, – ответил он, – но я все-таки…

Я перестал выжимать волосы и подступил к нему. Даже изобразил улыбку. Это далось непросто, так как он усомнился в моем слове. Дважды.

– Не парься, Лицедей. Я выполняю обещания.

Тобин перевел взгляд с моего рта на глаза. Увиденное его не утешило.

– Да, будем надеяться, что это так.

Я кивнул ему напоследок, вернул лоскутный плащ, которым меня укрыли, чтобы спрятать оба клинка, и удалился.

На ходу я вытягивал шею и радовался тому, что снова видел стены Илдрекки изнутри. Они нависали, вырастая из тени в солнечный свет, а темный кирпич и бежевый камень с рассветом делались красными и кремовыми. Поверх стены вдалеке что-то сверкнуло – острие копья, шлем или доспехи, не разобрать; стену обходили дозором. Я прикинул, видно ли меня оттуда, или я выгляжу неразличимым пятнышком. Наверно, чем-то средним, насколько можно было судить по шкурам освежеванных преступников, набитым сеном и повешенным под парапетом. Сегодня их было четыре. Две недавних, судя по кружившим воронам.

Я опустил глаза и отвернулся. Трупы служили наглядным уроком возмездия за несоблюдение имперских законов, но мне они всегда представлялись напоминанием о цене беспечности. В этом городе она оборачивалась смертью или поимкой, и я не утруждал себя мыслями о чем-то другом.

Не это ли произошло в Баррабе? Не потерял ли я бдительности? Я так не считал, но опять же – спохватываешься, когда уже поздно. А Щур, безусловно, застал меня врасплох, так что не исключено…

Это было очередной встречей, еще одним заходом ко мне с целью умаслить авторитетных повелителей Круга. Еще одним медленным танцем слов и угроз. Будучи новоиспеченным Серым Принцем, я представлял собой неведомую потенциальную угрозу – вдвойне, ибо никто, даже сам я, не ждал моего возвышения. Но стоит убить легенду вроде Тени, дотла спалить кордон, остановить войну и надуть империю, как улица начинает видеть в тебе человека, который знает, что делает. Тебя называют Принцем. А кто поспорит с улицей? Только не я. Не Нос, которому повезло достигнуть высот. И не другие, как мне казалось, Принцы – во всяком случае, не сразу и не напрямик.

Желание оспаривать глас улиц Илдрекки проходит с опытом. Это относится к членам Круга, вдобавок не лишенным ума.

А Щур был умен. Умнее, чем я считал. В отличие от горстки других Серых Принцев, с которыми я познакомился, он предпочел не выглядеть напыщенным индюком, не нацепил маску ментора, не попытался предостеречь меня от представителей моего нового круга. Он просто предложил поговорить о делах как контрабандист с контрабандистом. И я пошел, приняв во внимание его связи не только в южной трети империи, но и в далеких королевствах. Не без опаски, разумеется, но пошел. Мне были нужны эти связи, нужна эта сеть. Без денег организацию не создашь, а ради них мне предстояло толкать не только то, что я умел, – священные реликвии.

Щур, безусловно, все это знал. Но ведал и большее: ему было известно, как ко мне подступиться. Потому что Щуру, как и мне, повезло.

Дело было в том, что Щур нашел меч. Меч Дегана.

Я хорошо запомнил шок, который испытал, как только Щур воздел почерневший клинок. Когда я видел этот меч в последний раз, Деган швырнул его в огонь, охвативший здание, – отправил на погребальный костер моих ошибок заодно с нашей дружбой. Ради меня он рискнул всем, во что верил и чем являлся, а я отплатил ему предательством. Казалось правильным оставить меч на месте: кто я такой, чтобы дотрагиваться до символа Дегановых потерь?

И вот он мало что в чужих руках – у Щура! И тот угрожает им мне? С намеком на то, что я был не один, когда умер Тень? Что я подрядил для этого Дегана? Что ж, это никуда не годилось. Ни его угрозы, ни то, конечно, что он при этом держал меч Дегана.

Этим клинком мне мог угрожать только один человек, и это был не Щур.

Поэтому я извлек свой и отобрал у Щура меч Дегана.

И угодил прямо в его силки.

Птицеловка, естественно, поняла это первой. Я был слишком зол, чтобы думать о последствиях; чересчур сосредоточен на мече, чтобы заботиться о нарушенной Мирной Клятве. Но Щур, как указала Птицеловка, моими стараниями уже не нуждался в мече Дегана, чтобы подкрепить свой рассказ, – он разжился кое-чем получше. Я обнажил клинок, нарушил слово и угрожал ему смертью – то есть совершил именно то, чего мы оба поклялись не делать.

И я повелся на это не задумываясь. Щур подставил меня, а я отплатил гаду тем, что изобразил его честным Серым Принцем.

Будь оно проклято.

В конечном счете у меня не осталось выбора: я должен был извиниться. И вот, собрав моих людей и наступив на горло собственной гордости, я отправился через Барраб к месту встречи в надежде найти Щура и уладить дело.

Порядок, я нашел его – мертвым, с моим кинжалом в глазу и в окружении троих его людей, распростершихся вокруг.

После этого мне не оставалось иного выбора, как только покинуть Барраб и обогнать спешившие в Илдрекку новости. Волк, азаарский бандит и контрабандист, который провел нас через холмы, оказался в этом смысле бесценным подспорьем. Остальные подручные Щура, находившиеся в Баррабе, каким-то образом пронюхали о наших планах, и наше путешествие оказалось опаснее, чем представлялось. Пока мы не удалились от города на приличное расстояние и не углубились в холмы, я был лишен удовольствия задуматься о местонахождении Волка во время моей встречи с Щуром и осознать, что он не показывался, пока мы не нашли трупы. При этом я помнил, что Волк хорошо разбирался в ножевом бое, а Щур был убит коротким клинком.

Впрочем, когда я это понял, было поздно: Волк уже исчез.

Дорога домой стала невыносимой из-за нытья Птицеловки на тему «я же тебе говорила».

Я всячески старался держаться проездов и улиц Илдрекки. Кружным путем было быстрее, но я не настолько разбирался в поворотах и тупиках, чтобы вполне воспользоваться его преимуществом. Вдобавок я знал, какого рода события случаются в незнакомых переулках, и мне было некогда в них участвовать.

Я вновь задался вопросом о судьбе Птицеловки и Ссадины, не зная, живы ли Птицеловка и ее подручный. Несмотря на спешку Тобина и бдительность Езака, я наскоро обыскал соседние кварталы, включая отрезок Склизи. Я надеялся найти не столько Птицеловку, сколько горку камешков или знак, нацарапанный на стене или дверном косяке, – ее воровскую метку, которая сообщила бы мне, что та жива и пребывает на улицах. Но знаки все были не ее, а несколько субъектов, с которыми я рискнул переговорить, ничего о ней не слышали. Все, что я мог сделать, – поставить свои метки под парой-тройкой подоконников и приладить к косяку трактирной двери пучок голубиных перьев, дабы уведомить, что я ее искал.

Я вышел из кордона Пяти Колоколов и пересек угол Иголок. День был базарный, и я уклонился от главной площади с ее древними каменными столбами. Вместо этого я пригнулся и зашагал второстепенными улочками мимо телег с грузом шелка, шерсти и льна, не обращая внимания на оклики торговцев и их зазывал. Слабая вонь золы и несвежей мочи – следы, оставленные красильным процессом и не вполне выветрившиеся, – перебивалась более густым запахом пота людей и мулов, томившихся на летней жаре.

Я почти выбрался, когда уловил новый – кардамона и тмина с толикой цитруса, покоившийся на волне густого, дразнящего аромата жареного мяса. Желудок ответил на зов, и я осознал, что, с тех пор как покинул каик, не ел ничего, кроме пары яиц в мешочек и крепленого вина у Лицедеев.

Глотая слюну, я пошел на запах, и он привел меня к уличному торговцу, колдовавшему над грубой металлической решеткой поверх рифленой жаровни, полной углей. Он обосновался по соседству с узким переулком неподалеку от следующего перекрестка. Вокруг собралась небольшая толпа, смотревшая и ждавшая, в то время как он ловко извлекал из котелка с приправленным специями йогуртовым маринадом нарезанное кубиками мясо барашка, пронзал его тростниковым шампуром и выкладывал на решетку. Затем по готовности насаживал на острие половину молодой луковицы, быстро обжаривал и с виртуозной небрежностью подавал.

Я заказал два, прикинул и в последний миг заменил на четыре. Тот спокойно добавил мяса на гриль. Поскольку кордон был не мой и я не хотел привлекать внимание, я дождался своих шампуров, вместо того чтобы взять первую четверку готовых, как поступило бы большинство Кентов.

Держа по два шампура в каждой руке, я дошел до соседнего переулка и привалился к стене, чуть сместившись так, чтобы меч Дегана не терся о повязку. Сняв губами горячую луковку, я аккуратно положил два шампура на плошку разместившегося рядом нищего.

– Осторожно, – сказал я невнятно, лук мешал. – Горячо.

Попрошайка взглянул на подношение и неистово закивал, щерясь в улыбке. Он сотворил имперское благословение оставшимися тремя пальцами перебинтованной десницы, потом благодарно сложил ладони лодочкой. Он был воплощением жалкого нищеброда, признательного за свалившееся с неба изобилие.

Так было, пока я не посмотрел ему в глаза, где на мгновение уловил холодный расчет и жесткое сомнение, разбор плюсов и минусов, риска и шансов, обозначенных моим простым жестом. Чего мне нужно? Можно ли выклянчить еще? Не подстава ли здесь? Но все это лишь промелькнуло: нищий понял, что я смотрю – нет, вижу, – и поспешно скрыл свои чувства и отвел взгляд.

Но все равно знал, что я увидел его нутро.

Я проглотил лук и принялся за баранину, предоставив нищему смотреть в сторону и размышлять. Обугленная поверхность приятно сочеталась со сладкой влагой йогурта, пропитавшего внутреннюю часть.

Нищий потянулся и тронул шампур, но не взял.

Это была уловка. Я увидел, как другая рука скользнула в лохмотья. Нож? Дубинка с гвоздями? Или резиновая? Это было не важно. Я не собирался без надобности провоцировать Мастера-Чернеца на его родной территории.

Я проглотил кусок и показал на пузыри у него на ноге – мерзкие, изжелта-белые, мокнущие.

– Хорошая работа, – похвалил я. – Мыло и уксус?

Это был обычный рецепт в Сословии Увечных Сачков: намылить кожу, капнуть крепкого уксуса и щеголять «язвами».

Этот малый был не лишен известного дарования: похоже, он добавил в мыло какой-то краситель, придав пузырям зеленоватый оттенок. Результат впечатлял.

От моих слов с него слетела всякая скорбь. Он остро и пристально уставился на меня, одновременно сунув один шампур в лохмотья и поднеся ко рту второй.

– Чем промышляешь? – осведомился он, жуя для невнятности. – Нос, Шептун или еще кто?

– Еще кто, – улыбнулся я.

– Не знаю тебя.

– Не знаешь. Я просто шел мимо.

– Ну и ступай.

– Так и сделаю. Но я отлучался. Плавал. Решил надыбать местного спеца и послушать звон.

Он впился в мясо, оторвал и глянул по сторонам. Ищет помощи или боится быть застуканным за разговором с кем не положено? Если он Ухо для местного Носа, то его общение со мной, когда уйду, чревато неприятными вопросами.

– Чем промышляешь? – повторил он. – Чего ко мне прицепился?

– Старая привычка, – ответил я честно.

Меня не было в городе больше недели, и теперь я хотел – нет, испытывал потребность! – знать, что творилось на улице. Конечно, у меня были свои связные – люди, которые выполняли мою работу, – но здесь их не было, а я не хотел тратить время на поиски.

– Мне всего-то и нужно сориентироваться, – сказал я. – А лучше вас, Мастеров, ищеек нет.

Нищий долго смотрел на меня, затем толкнул свою плошку. Я бросил соколик и пять совушек – щедро за то, чего пока не получил. Он сгреб монеты, когда те еще плясали, и кивнул.

– По мелочи или вообще?

– Вообще. – Меня не интересовали кордонные пересуды, только городские. – Но сначала мелочь.

Он настороженно взглянул, но все же ответил кивком.

– Мне нужно узнать о некой Птицеловке Джесс, – продолжил я. – Ее не было в городе, но ночью или с утра она должна была проскользнуть. Невысокая, светлая. Горластая, когда злая.

– Из Круга?

Я кивнул.

– О невысокой злой женщине, горластой или нет, ничего не слыхать. – Нищий помотал головой.

– Как насчет типа с кликухой Ссадина?

– Тоже невысокий и горлопан? – На лице нищего появилась кислая мина.

– Все наоборот.

– Ничего.

Я подумал. Рискованно, но…

– Есть еще азаариец с погонялом…

– Я думал, тебе нужны общие новости, – перебил нищий, – а не дневная сводка приездов и отъездов. – Он снова побарабанил по плошке. – За бюллетень отдельно. Подумай хорошенько, чего ты хочешь.

– Ладно, – махнул я рукой. Пошлю людей, когда вернусь на дружескую территорию. – Давай вообще.

Нищий снял с шампура очередной кусок и принялся жевать, изучая меня. Прикидывая. Я притворился, что мне наплевать, и покусывал голый шампур.

– Щур мертв, – сообщил он наконец.

Я не подавился, но было близко к тому. Мне удалось обойтись кашлем, после чего я сглотнул и переспросил:

– Что?

– Щур. Серый Принц. Я слышал, его убили где-то на юге.

Уже? Так быстро? Я думал, что у меня есть еще минимум день даже после задержки, вызванной Занудой Петиром и Воровскими Воротами.

– Когда? – спросил я.

Должно быть, все только начиналось, и я был на переднем крае волны.

– Не знаю. Думаю, недавно. Иначе это не стало бы свежей новостью.

– Нет, – поправил я. – Не когда замочили Щура, а когда ты узнал?

– Хм.

Он уставился на улицу. Пальцы правой руки – даже те, которые были скрючены и скрыты под грязным бинтом, – зашевелились, отсчитывая часы.

– Четыре.

– Часа? – Я медленно выдохнул.

– Дня.

Дня? Это было невозможно. Четыре дня назад Щур был еще жив. Во имя Ангелов – я сам говорил с ним третьего дня!

– Ты уверен?

– В том, что Щур мертв, или в том, что узнал четыре дня назад?

– В том и другом.

– Насчет того, что его замочили… – Нищий пожал плечами. – Улица гудела, я поверил. А в первый раз услышал… да, четыре дня как.

Мать-перемать! Бессмыслица. Кто объявил его мертвым до того, как он умер?

Я сглотнул, не желая задавать следующий вопрос, но выбора не было.

– Кто его кончил?

– Новый Принц, Переулочник. Называл себя Дротом, что ли. Наверно, не терпится сделать имя.

Нищий покачал головой и не заметил моей гримасы на последнем прозвище, которое навесило на меня дно. Переулочник? Да неужели? Это было немногим лучше последнего, что я слышал перед отъездом, – меч Тени. Тьфу!

– Кто тебе сказал?

– Что? – вздрогнул нищий.

– Ты слышал.

– Отвали.

Понятная реакция. Он не знал меня, и это означало, что я перешел границы. Будь у нас общее прошлое, сиди он у меня на приколе полгода или год, я мог бы спросить об источниках и рассчитывать на ответ. Но обойтись немногим больше угроз и дармового завтрака?

Но мне все равно придется выяснить.

– Добро, – согласился я. – Давай так: не говори кто, скажи только где. Назови кордон, откуда это поползло, а дальше я разберусь.

– Пошел ты, Нос! Хочешь докопаться – рой сам.

Неправильный ответ.

Я был на корточках, он сидел. Мне не составило труда развернуться и навалиться коленями на его таз и бедро, прижав к земле. Не менее просто было врезать ему локтем в челюсть.

Его башка мотнулась от удара, смягчив отдачу, и правая рука взлетела. В ней был дорогой, отлично заточенный кинжал, который устремился ко мне. И замер.

Конец моего шампура первым уперся ему в горло. Я чувствовал под деревянным острием вкрадчивое биение шейной жилы. На шампуре осталось два куска баранины.

Мы так и устроились, взирая друг на друга: его нога была прижата моим весом, корпус привалился к стене, мой деревянный шампур приставлен к его шее.

– Будь умницей, – посоветовал я.

Он сделал вдох, глотнул и опустил свой клинок. Я ослабил нажим.

– Отлично, – произнес я, дыша прерывисто. – Расклад такой: я не хочу с тобой ссориться, не говоря о твоих братьях и сестрах…

– Слишком поздно.

– Но смирюсь с этим, если мне придется пойти на грубость ради кое-каких сведений. Мне не нужны твои лучшие шептуны, и я не прошу никого выслеживать. Мне нужно только выяснить, где ты услышал звон и где его услышали твои звонари.

– Зачем?

– Затем, что бо́льшую часть времени я продолжаю зваться Дротом.

Глаза нищего расширились.

– Теперь ты знаешь, на кого натравить свою гильдию, если захочешь. Последнее, что мне сейчас нужно, – разборки с илдрекканскими Мастерами-Чернецами, но ты видишь, в каком я положении. Мне нужно выяснить, как далеко это расползлось и откуда пошло.

Он кивнул.

– Где ты об этом услышал? – спросил я.

– Пошло из Ржавых Вод, как я понимаю. И может быть, еще из кордона Каменной Арки.

Я выругался. Мне приходилось действовать из Каменной Арки, когда она соседствовала с центром старой территории Никко. Теперь этот кордон поделила пара паханов. Один из них владел и Ржавыми Водами.

Шатун.

Мы не ладили с Шатуном, даже когда оба ходили под Никко, и в этом была ирония, ибо в итоге мы оба предали Туза. В нашу последнюю встречу Шатун катался по мостовой, выблевывая кишки, – в основном потому, что я пнул его в пах. Но по заслугам, так как до этого он приставил к моему горлу клинок.

С тех пор он ухитрился отчекрыжить приличную территорию и набрать достаточно быков, чтобы стать Тузом в своем праве. Да, я взлетел еще выше, но существует ступень, на которой можно загасить человека только за то, что он тебя раздражает. К несчастью, Шатун достиг этой ступени. На сегодняшний день.

Я отнял шампур от горла нищего. Он не воздел кинжал, когда я подался назад и встал, – лишь почесал, пялясь на меня, ногу. Я поправил на спине завернутый в парусину меч Дегана и бросил в плошку золотой сокол.

– Приношу извинения, славный Мастер, – молвил я. – Мне не хотелось обойтись с тобой столь неучтиво.

– А я не хотел послать Серого Принца, – ответил он. – Мы квиты.

Монета успела исчезнуть. А я даже не заметил, чтобы он хоть шелохнулся.

– Это ты сделал? – окликнул он, когда я уже поворачивался.

– Разве сейчас это важно? – Я остановился.

– Может быть. Для меня. Для нас.

На миг я задумался над его выбором слов, после чего произнес:

– Я был там, но не мочил его. Если на то пошло, это он на меня наезжал.

– Доказать можешь? – прищурился нищий.

– Не хуже, чем люди Щура докажут обратное. Но это не значит, что я лгу.

Нищий рассеянно поскребся сквозь рубище, вылавливая что-то незримое на груди.

– Щур всегда был гадом, когда доходило до знатоков нищенских понятий, – сказал он наконец. – Уже приподнялся, а все был жмот. И пнуть нашего брата всегда готовый. Я передам твои слова моей семье. Не знаю, поможет ли, но…

Он повел плечом.

Я ответил благодарственным кивком и пошел обратно на улицу.

Я знал, что меня подставили, но такого не ждал. Пустить слух о смерти Серого Принца еще до того, как это стало фактом? Прежде чем им доложился убийца? Тут нужно больше, чем яйца. Если бы Щур выжил и засветился в городе, будучи объявлен покойником, он стал бы легендой. А если бы я вернулся, поладив с ним? Что ж, сплетник приобрел бы двух недовольных Серых Принцев. Хорошего мало.

Я недоверчиво встряхнул головой. Нет, навернись хотя бы часть плана, накрылось бы все. Это означало, что люди, стоявшие за этим, не просто спланировали действо – они не сомневались в успехе. Только так и не иначе. Провал был не просто недопустим, но и вообще не рассматривался. Чем бы ни кончилась встреча в Баррабе – святые Ангелы, они и ее подстроили? – Щур был обречен на смерть, а я – на судьбу изгоя.

Сделано было мастерски. Не то слово, черт побери: почти безупречно. А потому заведомо не Шатуном.

Но это не означало, что он ничего не знал. Ни в коем случае.

4

Солнце едва пощупало западный горизонт, когда я наконец достиг вершины Пьяной улицы. Кривая улочка находилась под самым гребнем одного из пяти илдрекканских Старых Холмов, по соседству с тем, что раньше являлось центром города, а ныне превратилось в почти убогий кордон, имевший больше истории, нежели престижа. Попав туда в первый раз, после того как стал Принцем, я предвкушал свежий ветер, присущий возвышенности; сейчас, остановившись вытереть лицо и перевести дух, я вспомнил, почему предпочел кордон Каменной Арки. Быть может, моя былая округа снискала толику опасностей и затхлой вони, но мне не приходилось взбираться на холм всякий раз, когда я спешил домой, – а главное, не после полного дня работы на улицах.

Я шел через Илдрекку остаток утра и большую часть дня. Обычно это не занимало столько времени, но день был по мелочи праздничный: Торжественный Смотр Малого Воинства пришелся на праздник Тцемикля, ангела-хранителя алхимиков, и улицы центральных кордонов были забиты гуляками, участниками парада гильдий и теми легионерами, которым повезло вытянуть черную горошину и получить увольнительную. Даже в проулках оказалось людно. Мне было временами не протолкнуться между Лярвами, лепившимися к стенам, пьянчугами, извергавшими пиршественные дары на мостовую, и Щипачами, которые подкарауливали и чистили отбившихся и беспечных.

Все это затрудняло и сбор информации – еще одно дело, которым я занимался или, по крайней мере, пытался заняться по дороге домой. Вести о Птицеловке? Ни одной. Не слышал ли кто-нибудь, откуда пошел звон про Щура? Об этом не знала ни одна душа. Ничего, кроме быстрых пожатий плечами, понуренных голов и невнятного бурчания, похожего на ответы, но ни о чем мне не говорившего. Похоже, что улице было нечем со мной поделиться.

Да ей и не сильно хотелось. Я стал Серым Принцем, а Круг предпочитал говорить не с Принцами, а о них. Уличная мудрость гласила, что Принцы вездесущи и участвуют во всем; привлечь их внимание означало сделаться бездумным орудием в их руках. В контексте репутации это было заманчиво: никто не кантует и мало кто идет поперек. Но на практике? Уличная жизнь становилась подлинным наказанием, особенно если вы привыкли работать на дне.

В глубине души я надеялся, что окажусь исключением и мой недавний более низкий статус позволит навести мост через пропасть, лежащую между фраером и властелином криминального мира. Но ничего не вышло, и бо́льшая часть Круга не хотела испытывать судьбу. Несколько месяцев назад я принадлежал улице, но, едва я возвысился, это прошлое зачеркнули. Слухи и сплетни стали не про мою честь. Не для моих ушей.

И все это, черт побери, не помогало мне в поисках Птицеловки.

Я в очередной раз свернул и пошел по Стряпчей улице. По обе стороны неровными рядами тянулись переплетные и букинистические лавки, перетасованные, как на неряшливой книжной полке. Вот магазин Фахельтрагера, известный подбором эротики времен Второго Регентства и философии Четвертой Реформы; вот Фальконетто, лучшая в городе лавка древних руководств по боевым искусствам; слева – переплетное хозяйство Лазаруса, специализирующееся в фальшивой позолоте и тисненых обложках. Они, как и прочие, были главной причиной моего переезда сюда: я хотел поселиться ближе к поставщикам опосредованных знаний с их лежалым товаром. То, что я заходил в эти лавки реже, чем мне хотелось, не снижало очарования. Сам факт их существования оправдывал подъем на кручу по дороге домой. Как правило.

Я провел пальцем под перевязью вкупе с веревкой и поморщился. Под грузом Деганова меча они весь день напролет врезались в плечо, и его начало саднить. Я сбросил упакованный клинок и вздохнул. Несмотря на веревку, перехватившую его подле гарды и у кончика, тот все равно напоминал скорее длинную скатку материи, нежели меч.

Я взвесил оружие на ходу. Что дальше?

Не то чтобы я собирался вернуть его Дегану. Он наглядно продемонстрировал свой настрой, когда три месяца назад швырнул меч на пол и вышел из горящего склада. Не мог я и спросить, не передумал ли он. Деган, действуя в своей исконной манере, исчез с улиц – он растворился, как часто бывало в прошлом, но только дело было не в афере и не в работе по найму. И я знал, что теперь – навсегда.

Конечно, мне хотелось для спокойствия совести пуститься на поиски, но я этого не сделал и предпочел уважить его волю и не соваться не в свое дело. С учетом зла, которое я ему причинил, это казалось меньшим из того, на что я мог пойти.

Мне удавалось держаться, пока Щур не извлек меч Дегана и не помахал им перед моим носом.

Да будь он проклят, косоглазая сволочь!

Я переложил наследство Дегана в левую руку и ускорил шаг. До дома осталось пять кварталов. Всего-навсего пять, пройдя которые я смогу перевести дух, выспаться и, может быть, поразмыслить.

Я прошел всего два, когда меня крепко взяли за шею и направили в дверной проем. Было бы не так скверно, будь дверь открыта.

– Что… – начал я, но приложился к ней башкой, да с рикошетом.

Я отпрянул, и процедура повторилась. На сей раз невидимая кисть осталась на шее, тогда как ее подружка сгребла мою правую руку и заломила за спину. Плечо взорвалось. Меч Дегана глухо ударился оземь.

– Кто здесь? – гаркнули за дверью.

– Привет, Дрот, – произнес голос над ухом. Женский голос. – Ну что, Нос? Не так уж трудно тебя найти, как ты думал?

Я все еще силился выяснить, что, черт возьми, происходит, когда меня дернули назад и развернули. Мне было впору ожидать клинка, приставленного к горлу, но вместо этого меня впечатали в каменную стену.

Запястный нож мгновенно скользнул в мою ладонь.

Его выбили не менее проворно.

– Ай-ай, – произнесла женщина, отступив на шаг, – мы остались без железок.

Из-за двери послышались возня и брань.

– Проклятье, Сирил, это ты? – окликнул голос.

Мы с женщиной не ответили.

Я моргнул, восстанавливая зрение после общения с дверью. Фигура, стоявшая передо мной, оставалась размытой тенью, нечетким силуэтом в свете дня. Одна из приближенных Щура? Боевичка из прежней организации Тени, не слышавшая о прекращении вендетты? Или кто-то совершенно посторонний?

Так ли это важно?

Я бросился вперед.

Женщина посторонилась, поймав луч света на отделанную медью гарду меча. Деганского меча.

Паскудство. Дело грозило принять нехороший оборот.

Медная Деган отразила мою атаку почти небрежно, отступив в сторону и одновременно шлепнув меня по виску смуглой ладонью. Я пошатнулся, взмахнул руками и грохнулся.

Позади отворилась дверь.

– Клянусь возродившимся императором, Сирил, тебе было сказано… ох!

– Проваливай, – велела Медная Деган. – Живо.

Дверь захлопнулась, и почти сразу громыхнул засов. Жаль, что я не по ту сторону.

Поднявшись кое-как, я обернулся. Медь стояла надо мной со скрещенными руками и выражением легкого презрения на лице. Или, может быть, скуки. Мы были недостаточно знакомы, чтобы различить.

Прохожие уже перестраивались, обходя нас стороной.

– Значит, это не светский визит? – спросил я, утирая нос.

Крови не было. Я провел тылом кисти по лбу. Есть, но немного. Спокойствие.

– Иди за мной.

Медная Деган повернулась и зашагала по улице, не утруждаясь проверкой, послушался ли я, и не боясь показать мне спину. Да и с чего бы? Она была членом одного из лучших в империи ордена наемников, и если я сунусь, то это кончится только большей кровью – исключительно моей. Что касалось побега, тот обещал завершиться тем же, но к крови добавится пот.

Я подобрал нож, проверил меч Дегана в свертке и поспешил за ней.

Медь свернула в ближайшую боковую улочку. Миновав пять дверей, она шагнула в проем между лавками торговца чернилами и продавца целебных мазей. Я устремился туда же.

– Для сведения, – произнес я, дотронулся до лба и показал ей окровавленную ладонь. – Это даром не пройдет. Даже Дегану.

– Если надеешься расплатиться – попробуй.

Я смерил ее взглядом – больше для понта. Мне было ясно, что я с ней не справлюсь. Она была выше меня, но не каланча и, против ожидания, субтильна. Темные волосы туго уложены. Медная Деган не выглядела похожей на мечницу. Когда бы не увесистые ножны на боку и собственно меч – отделанный медью, разумеется, и с гардой, похожей на каскад резных чешуек, которые защищали рукоять. Единственным намеком на ее мастерство были широковатые плечи. Да еще глаза. Вполне под стать ее ремеслу: холодные, суровые и отрешенные – очи, необходимые для работы, которая сводится к размахиванию сталью в служении чужим целям. Глаза, говорившие, что их обладателю на многое начхать, особенно на тебя.

Я глянул в них и отвернулся. Чертовы Деганы.

– В другой раз, – сказал я.

– А, – обронила она, не сильно встревожась. – Нам нужно поговорить.

– О чем?

– А ты как думаешь?

– Послушай, я уже говорил твоему ордену… – Я вздохнул.

– Я здесь не по велению ордена, а по собственной воле. – Она подалась ко мне и понизила голос: – Потому что ты солгал.

– Солгал? – Теперь я выдержал ее взгляд. – Я был единственным посторонним в помещении, набитом Деганами, и отвечал на вопросы о мертвом Дегане и о пропавшем Дегане. Мне не придумать места хуже для лжи. По-твоему, я совсем недоумок?

– Ровно столько, сколько тебе нужно. – Ее палец уперся мне в грудь и ткнул. Ощутимо. – Мы оба отлично знаем, что ты наплел ордену сплошной чуши. Член Круга, убивающий Дегана? – Она покачала головой. – По-твоему, я тоже полный недоумок?

– Я плохо тебя знаю, чтобы судить о степени. Может, подскажешь?

Палец ткнулся опять, мало чем отличаясь от клинка. Я поморщился и отступил на шаг.

– Что случилось с Железом, Кент?

– Тебе уже сказано. – Я отвел ее руку. – Железного Дегана убил Тень. Как еще объяснить меч Железа на трупе Тени в Десяти Путях? Он замочил Железо и принялся за меня. Я видел этот проклятый меч у него в руках.

– И ты ухитрился убить человека, который, по твоим словам, сразил моего собрата по оружию? – Она еще раз смерила меня взглядом. – Это ты-то?

– Мне повезло, – пожал я плечами.

– Так повезти не может.

Конечно, она была права: я солгал. Внаглую. Я пережил свидание с Тенью лишь потому, что Деган в последний миг отвлек Серого Принца и дал мне возможность убить того. Другое дело, что я не собирался сообщать ей об этом, потому что не хотел выдавать Бронзового Дегана и доводить до сведения ордена, что Деган сразил Железо единичным, точным выпадом; мне было нужно сохранить от них в тайне то, что это я положил меч Дегана на останки Тени. Будь я проклят, если сдам его Меди и остальным, рассказав правду, так как иначе они затравят его за гибель Железа.

– Послушай, – произнес я. – Хочешь верь, хочешь не верь – мне наплевать. История не изменится, сколько ни прикладывай меня лбом о дверь. Я думал, что ты уже сообразила.

Медь отступила и скрестила руки с видом опасной женщины, ведущей неприятный внутренний диалог.

Она была первой, кто начал допрашивать меня о Дегане, а после она же приволокла меня на встречу с пятью представителями ордена. Им не понравился ни мой рассказ, ни то, что не осталось живой души, которую можно было бы обвинить в исчезновении Дегана, не говоря уже о смерти Железа. Этого «не понравилось» хватило, чтобы после «беседы» с ними я неделю мочился кровью. Правда, Медная Деган меня не тронула, но было ясно, что она не разделяет выводов, к которым пришли ее товарищи.

Это-то меня и встревожило. Настораживают как раз хладнокровные. Всегда.

Наконец она вздохнула и уронила руки.

– Ладно, Кент, – изрекла она утомленно, – раз мы здесь, то, значит, проехали.

Я позволил себе расслабиться.

– Хорошо, потому что я…

– Постой, – перебила она меня, положив руку на то плечо, которое натерла веревка, и я поморщился. – Это не отменяет того факта, что Бронзы так и нет, а я по-прежнему тебе не верю. Поэтому нам придется еще какое-то время побыть вдвоем. – Она сдавила плечо, и я крякнул. – Итак, мы займемся следующим…

– Ты займешься тем, что отпустишь моего босса и выставишь руки перед собой, – послышалось позади Медной Деган, и та застыла, расширив глаза.

Знакомый голос. Я улыбнулся.

Я стряхнул руку Меди и заглянул ей за спину. Там обнаружилась Птицеловка, приставившая длинный нож к участку чуть левее хребта. Волосы ее превратились в воронье гнездо, одежда измялась и отвердела от сушки на теле, под глазами залегли тени. Но все это не имело значения. Важнее были блеск запавших глаз и нижняя губа, выпяченная над чумазым подбородком. А также то, что она была жива. И то обстоятельство, что позади нее маячила пара Дубов.

Не разделяй нас Медь, я бы расцеловал Птицеловку, и к черту последствия.

Медь оглянулась. В профиль я увидел оскал.

– Трое? – проговорила она. – Ты думаешь, пташка, что я не справлюсь с троими?

Птицеловка склонила голову набок и отозвалась ухмылкой на ухмылку.

– Я знаю, что справишься. Поэтому я и послала весточку Рису Синему Плащу с его ребятами, прежде чем вмешиваться. – Впервые за все время она посмотрела на меня, заглянув за Медь. – Прости, что задержалась.

– Бывает, – пожал я плечами.

Могло показаться странным, но я не контролировал ни Пьяную улицу, ни окрестные кордоны, совокупно известные как Бумажный Холм. У Серых Принцев это было не принято. Мы управляли не территорией, а людьми. Мы влияли на них, манипулировали ими, покупали и продавали их, направляли и подталкивали – так, что большинство об этом не подозревало. Серый Принц был опасен не тем, что мог наслать на противника своих людей, а тем, что мог использовать его собственных. Имея дело с Серым Принцем, приходилось стеречься не только врагов, но решительно всех.

Во всяком случае, так гласила теория. Я еще не успел разобраться во всех тонкостях кукловодства, а потому был вынужден полагаться на другие орудия, одним из которых был Рис Синий Плащ. На мое счастье, Рис был местным Тузом. А также ходил подо мной. И если я не контролировал округу, то уж он-то держал ее в кулаке.

Медь, разумеется, все это знала, как помнила и о том, что Рис, когда появлялся, приходил не один. Пусть она Деган, но я подозревал, что полный проулок до зубов вооруженных амбалов способен даже ей испортить день.

Если Деган и потратила время на оценку шансов, то ничем этого не показала. Она просто кивнула и медленно отступила в сторону, держа руки на виду. Мне досталась хладнокровная улыбка.

– Значит, в другой раз, – сказала она.

– Ага, – улыбнулся я в ответ.

Медная Деган повернулась и, не удостоив взгляда ни Птицеловку, ни ее подручных, зашагала прочь.

Птицеловка смотрела ей вслед. Когда Медь удалилась на полквартала, она кивнула Дубам. Те устремились вдогонку; один растворился в толпе так ловко, что я с трудом выделял его уже в десяти шагах; второй направился на боковую улицу, где мог пойти параллельно пути Меди либо по крышам, либо проулками. Я знал, что они не прекратят слежки, покуда Деган не окажется далеко за пределами Бумажного Холма.

– Что же, Рис Синий Плащ и правда придет? – спросил я, провожая их взглядом.

– Шутишь? – отозвалась Птицеловка, пряча свой длинный клинок. – Когда ты в последний раз видел Риса до захода солнца? Да у него, гада, при свете дня глаза ссохнутся.

– Спасибо за… – Я кивнул на удалявшуюся Деган.

– Пошел к гребаной матери!

– Прошу прощения?

Птицеловка повернулась, положила мне обе руки на грудь и толкнула.

– Пошел к гребаной матери, тебе сказано! – гаркнула она, когда я попятился. – О чем ты думал после высадки, черт тебя побери?

– Я…

– Заглохни. Я скажу о чем. Ты считал себя умнее всех. Вообразил, будто должен спасать мою задницу. Ты захотел быть смышленым, прытким и сыграть героя. – Она подступила и снова толкнула, но на сей раз я устоял. – Ты думал, как долбаный Нос!

– Я решил, – ответил я, делая шаг вперед, – что силы неравные и нам нужно рвать когти. Или тебе хотелось дождаться побольше людей от Петира?

– Скорее, того, чтобы ты предоставил заботиться мне. Если кто и умеет отвлечь Резунов, то это я. Ты больше не посмеешь так рисковать.

– Но ведь сработало?

– Это не разговор.

– Именно это и разговор. Если бы мы остались, то были бы мертвы. Ты была занята тем, что убивала одного и сдерживала другого, а Ссадину загнали в угол; сыграть для них зайца мог только я. Вот и помчался.

– И кончил тремя Резунами на хвосте.

– Лучше у меня на хвосте, чем у тебя на шее.

Я не успел перехватить руку Птицеловки. Эхо затрещины разлетелось по всей округе.

– Не смей! – пригрозила та. – Не смей притворяться, будто моя жизнь ценнее твоей, а я не имею права выбора. Я отвечаю за твою безопасность – мне и присматривать за тобой.

– Присматривать не означает…

– Чего? Вмешательства? Того, что мне не наплевать? Пошел к черту! Я сама решу, чего стоит моя жизнь.

– Только не в случае, когда она обменивается на мою.

– Именно в нем – когда ты занят превращением в упрямую, близорукую, эгоистичную скотину!

– Иными словами, бо́льшую часть времени.

– Да, зараза, совершенно верно, большую ча… О, сволочь! – Птицеловка отвернулась, пряча улыбку. – Сукин сын! Это не честно – смешить меня.

Я улыбнулся в ответ и заставил себя расслабить плечи, которые уже чересчур напряглись.

– Честность здесь ни при чем. Ты еще не поняла, что я теперь Серый Принц? – Свой титул я произнес с уморительно зловещей интонацией.

Птицеловка заржала, затем перевела дух. Когда она вновь повернулась ко мне, ее пыл если не иссяк, то, по крайней мере, остыл.

– Твоя правда, – сказала она. – Честность тут сбоку припека. Но я о том и говорю: Серому Принцу, Дрот, нельзя рисковать так глупо. Увести из уличного поединка трех мечников – наша работа, и это наша задача – выдерживать натиск стали, пока ты не скроешься. Дело не только в том, чтобы ты превзошел умом прочих Кентов, а в том, чтобы выжил. Оставь уличное дерьмо нам и сосредоточься на большем.

– Я действую иначе, и ты это знаешь, – покачал я головой.

– Иначе, но придется именно так, потому что в противном случае неважно, нападет ли на тебя Принц или дешевый Олень, которому повезет в переулке, – ты все равно будешь мертв, потому что не сумел расстаться с улицей. И будь я проклята, если продолжу терять людей, ради того чтобы ты и дальше разыгрывал из себя Носа вместо Принца.

– Окажи мне хоть небольшое ува… Постой. – Я осекся, усваивая услышанное – вернее, то, чего она не сказала. Потом глянул мимо нее, изучая улицу. – Где Ссадина? Его замочили?

Птицеловка издала лающий звук, который в любых других обстоятельствах сошел бы за смех. Сейчас он показался страдальческим.

– От тебя ничего не скроешь, да?

– Как он?..

– Какая разница? Он, в отличие от тебя, выполнял свою гребаную работу. – Она отвернулась будто бы сплюнуть, но вместо этого сняла шляпу и запустила пальцы в спутанные, сальные волосы. – Люди гибнут за тебя, Дрот. И намерены продолжать. Мои люди, твои – Кенты, которых ты даже не знаешь. И ты этого не остановишь. Все, что тебе остается, – быть достойным этого. – Она надела шляпу и тронулась с места. – Постарайся быть достойным, ладно? Хотя бы для меня.

Я стоял и смотрел ей вслед, пока ее не поглотили утренние толпы.

Я приказал отяжелевшим стопам шагать и двинулся обратно по направлению к Пьяной улице. Сон вдруг перестал быть заманчивым, и все из-за трудов, которые, как я знал, ожидали меня после.

Быть достойным. Да помогут мне Ангелы.

5

Меня разбудила поздняя летняя гроза. Казалось, по мощеному дворику лупит не дождь, а потоки щебенки. На миг остатки сна зацепились за край сознания – память о розах, и реках крови, и коридорах, устланных коврами, – но после вторглась ночная действительность и вытеснила их прочь.

Я сменил позу и прислушался к шуму.

Я не успел привыкнуть к внутреннему двору, тем более достаточно просторному, чтобы туда заливал дождь. Самыми похожими на него за всю мою жизнь были улицы, тянувшиеся за ставнями, большей частью настолько узкие, что дождь едва просачивался в зазоры между зданиями. А еще раньше, в юности, он шумел средь деревьев, но это было совершенно другое дело.

Я сел в темноте, которая не была темнотой, и посмотрел на окно. Дождь не коснулся его и не попал внутрь благодаря крытой дорожке вдоль трех сторон дворика. Я нарочно не запер ставни, чтобы испытать себя. Проверить, засну ли с открытыми. Мне это удалось, но я подозревал, что исключительно от усталости.

Когда я в последний раз оставлял окно открытым на время сна? Когда в последней раз мне хватало доверия или отваги хотя бы попробовать? Я не помнил, и уже это говорило о многом.

Я взял из чаши подле кровати зерно ахрами и положил в рот. Покоя мне больше не видать – не сейчас. Не в дождь, не при распахнутом окне и не с моими нервами.

Я встал. Это далось нелегко.

Болело все – от стоп до ссадины на лбу, а то, что находилось между ними, – вдвойне. Я потянулся так, изогнулся этак и огласил пространство проклятиями и утробными стонами. Затем надел свежую рубашку, блаженно натянул чистые штаны и мягко, держась как аршин проглотив, вышел из спальни и миновал коридор. Я остановился в тени дверного проема, открывавшегося во дворик.

Ливень стоял стеной и так грохотал, что я на шаг отступил. Там, где двор бывал виден насквозь – каменная скамья и деревья в кадках, железные ворота и входная беседка, – теперь низвергался янтарный водопад. Меня, способного видеть во тьме, ослепила льющаяся вода.

В каком-то смысле я был доволен тем, что не видел, по крайней мере, внешних атрибутов моего высокого положения. Я до сих пор нервничал, когда просыпался и обнаруживал покои, и внутренний двор, и небо над головой. Почти столь же долго, сколько я прожил в Илдрекке, их заменяли нависавшие стены, горластые соседи и, может быть, подернутая дымом полоска синевы меж домов. Даже после того, как я дорос до обладания личными апартаментами, те находились в темных, сырых и тесных закутках столицы. Скученность радовала, шум вселял ощущение безопасности, запахи умиротворяли. Но здесь?

Это место не выглядело надежным даже с ребятами Птицеловки, которые совершали обход и стояли Дубовую стражу; я все равно чувствовал себя не в своей тарелке. О да, я понимал, почему легче караулить особняк, чем комнаты над лавкой или в многоквартирном доме, и знал, насколько разумным казалось фигурам вроде меня отгородиться от Кентов и Светляков, но это не означало, что я обязан полюбить такой расклад.

Идея, конечно, принадлежала Келлзу. Когда-то мой босс, а ныне вассал, он стал моим ближайшим советником, едва я сделался Серым Принцем. Именно Келлз первым сообщил мне, что улица называет меня Принцем, равно как первым присягнул мне Замко́м и помог создать мою нынешнюю маленькую организацию. Он являлся отменным руководителем, и я был очень доволен нашем союзом.

Или был бы, не будь он заодно моим Длинным Носом в операции, которую проводил другой Серый Принц. Я не собирался отряжать его шпионить за Одиночеством, но та уже взяла Келлза под крыло, когда он обратился ко мне по этому поводу. Последние месяцы мы обсуждали возможность его ухода от нее, но Келлз опасался, что это насторожит Одиночество в отношении других членов его бывшей организации, прибившихся к ней. В некоторых случаях ее подозрения стали бы оправданными, так как в стане Одиночества на меня уже трудилось пять человек, но в большинстве остальных – нет.

Я проработал на Келлза в качестве Длинного Носа семь лет, пока судьба не поменяла нас местами, и знал, что такое зарыться по уши в чужую организацию, когда неосторожное слово или недостоверное сообщение остаются единственной преградой между тобой и очень долгой, очень мучительной смертью. Мне не хотелось лишь ради собственного удобства подвергать риску его людей.

И мы сносились тайком, прибегая к шифровкам, закладкам и редким, тщательно обустроенным встречам. Его советы оставались бесценными, бывая важнее даже поставлявшихся сведений, но поступали слишком редко и, как правило, слишком поздно, чтобы на что-то влиять.

Нет, меня это не устраивало. Та же история, что с домом: я был приучен к простору в общении с Кругом. Больше места для маневра, больше воли для ошибки, больше возможностей притянуть удачу и катастрофу.

Я сел на крыльце и вслушался в дождь, утешаясь тем, что в данный момент я был равно слеп с глазами как открытыми, так и закрытыми.

В конце концов я уснул.

– Ты меня звал?

Я отвлекся от тарелки и поднял взгляд на Бетриз, стоявшую надо мной со шкодной улыбкой. Эта улыбочка была у нее неизменной и, как правило, обоснованной. Мне просто не нравилось, когда она адресовалась мне.

Это было спустя два дня после моего возвращения в город, и я сидел на открытом воздухе за столиком при таверне «Ощипанное Перо». Она находилась в трех кварталах от моего нового дома, процветала и отличалась превосходным меню. После второй трапезы я поставил эту харчевню на скромный процент.

– Присаживайся, – указал я на место напротив.

Она села и закинула длинную ногу на стул, вместо того чтобы просто вытянуть. Затем Бетриз уперлась локтем в стол, уткнулась подбородком в ладонь и изучила меня ясными карими глазами.

– Ты понимаешь, что ответ по-прежнему отрицательный, – молвила она. – Так?

Я улыбнулся, берясь за лепешку. Та еще не остыла.

– Ты даже не выслушала предложение.

– Неважно. Меня не проведешь, и даже великий Дрот напрасно подбивает клинья.

– Прошу тебя. – Я издал губами непристойный звук. – Будь я «великим», я бы не просил работать на меня, а приказывал.

– А я бы все равно отказалась.

– Именно поэтому я продолжаю предлагать.

Бетриз сверкнула непринужденной улыбкой и отломила от моей лепешки. Я не стал возражать.

Бетриз была Носом, и неплохим. На улицах ее уважали за то, что она никогда не подписывалась на всякую парашу и привыкла доводить дело до конца. Я уже два месяца заманивал ее в мою организацию, но ей было по нраву ремесло Широкого Носа – добытчицы сведений на вольных хлебах – и не хотелось на привязь. Я не мог ее винить, так как на заре карьеры испытывал то же самое. Пока я не угодил под Келлза, мне и в голову не приходило работать сугубо на одного пахана, да и это случилось лишь потому, что Келлз, по моему мнению, слыл легендой среди Тузов. Я мог быть Серым Принцем, но и близко не подошел к тому, чтобы заслужить такую наивную преданность – во всяком случае, с точки зрения Бетриз.

– Так что за мухлеж? – Она подалась вперед, буквально сияя от ликования. – Что-то связанное с недавней засадой Зануды Петира?

Я покачал головой. По настоянию Птицеловки я отрядил людей присмотреться к Петиру, не говоря уже о том, чтобы вернуть пьесы Тобина и его труппы. Карликовый Босс наверняка похвалялся содеянным, а от актеров потекли бы жалобы, не принеси я им обещанного, и мне не хотелось затягивать дело. Но это не означало, что я был готов привлечь к нему Бетриз. Последнее, в чем я нуждался, – самостоятельная шныра, осведомленная о моих долгах.

– Не парься насчет Петира, – ответил я. – Все, что мне от тебя нужно, – небольшая слежка.

– А своими людьми тебе не воспользоваться, потому что?..

– Потому что их могут связать со мной. Не хочу рисковать.

– Значит, есть шанс, что меня засекут.

– Он всегда есть. Мы оба это знаем.

Бетриз положила в рот кусок лепешки и принялась жевать.

– Кто? – спросила она.

Я тоже оторвал от лепешки, собрал с тарелки остатки молодого козьего сыра и положил сверху жирной колбасы. Последняя была приправлена кардамоном и анисом, которые вкупе с изрядной добавкой черного перца сглаживали кислый вкус сыра. Я прожевал, проглотил и перебил специи большущей черной виноградиной.

Бетриз терпеливо снесла все это, понимая, что медлил я неспроста.

– Шатун, – произнес я наконец.

– Ха! – Она села поглубже, потом потянулась к моей тарелке за виноградом. – Ха! – повторила она.

– Что такое?

– Я типа слышала, что он тоже искал желающих походить за тобой.

Меня это не удивило, тем более в свете других его дел последнего времени.

– И что дальше?

– Он все еще воображает себя при деньгах. – Бетриз скривилась. – Предложил мне слишком мало за тебя. Пацану придется усвоить, что люди рассчитывают на солидный нал, когда речь заходит о слежке за Тузом, не говоря о шпионаже против Серого Принца.

– Я растроган твоей верностью своим правилам.

– Девушке без них никуда. – Виноградина отправилась в рот. – Итак, что тебе нужно?

– Немного. Всего лишь время и место, где я сумею подобраться к Шатуну и дать ему просраться.

– Что, и все?

– Да, это все.

Бетриз покачала головой и угостилась кофе из моей чашки.

– Вот поэтому, Дрот, я никогда не заключу с тобой Замо́к.

– Это почему же?

– Потому что если ты поручаешь мне такую хрень, то страшно подумать, какие будут задания, когда нам не придется торговаться.

Я улыбнулся и заказал новую чашку.

6

Я присел, затаившись в сгущавшихся сумерках за выступами каменной резьбы, которая тянулась по краю крыши, и выглянул из-за тыловой части какой-то нимфы. По спине поползла струйка пота. Даже на высоте трех этажей воздух был влажен и неподвижен.

Внизу, во дворике перед борделем, звучали голоса двух крутых ребят, обращавшихся к третьему. Парочка попеременно шутила и взывала, пытаясь проникнуть к Лярвам. Охранник был глух. Он твердил опять и опять, что бордель откроется через час после захода солнца, но эти двое не воспринимали отказ.

Так и было задумано.

– Это глупо, – буркнула Нийян.

Я стиснул пальцы, уставился на крышу напротив и промолчал.

– То есть в натуре глупо.

– Нийян, заткнись.

Нийян Красные Ногти пошевелилась за своей нимфой, вкрадчиво зашуршав тапочками по черепице. Будучи Тузом, Нийян не привыкла шастать по крышам и укрываться от Ворон, но не привыкла и к тому, чтобы к ней постучался Серый Принц и привлек к совместной вылазке на чужую территорию, предстоявшей меньше чем через четыре часа. Сказать, что она не обрадовалась при виде меня, значило ничего не сказать, а заявить, что после знакомства с моим планом она не пожелала выпотрошить меня и вышвырнуть за порог, было бы откровенной ложью. Тем более что Нийян была права: получалось глупо. В натуре глупо.

Бетриз управилась быстрее и лучше, чем я ожидал. Поводив носом всего один день, она вернулась с уловом. Оказалось, что Шатун обзавелся привычками – во всяком случае, когда заходила речь о его вложениях, и нынче пришла пора наведаться в бордель, чтобы снять процент, а заодно и пробу.

– Ты уверен, что он там? – спросила Нийян.

– Уверен.

– Потому что если кончится моей войной с этой сукой, а его там даже не окажется…

– Я уверен. – Я отвел взгляд от крыши и обратил его на Нийян.

Она пристально взирала на меня, и ее выпученные синие глаза смахивали в умирающем свете на фонари. Она была в медно-коричневом, короткие темные волосы торчали пиками. Кисти и щеки были изрисованы хной, и обезумевшие узоры плелись и вились, как словеса забытого языка. Чистыми остались лишь ногти, и только затем, чтобы ни у кого не возникало сомнений в ее кликухе. Ее прозвали Красными Ногтями не за их цвет; она была Красными Ногтями за медные штыри с широкой шляпкой, посредством которых она осаживала – или возносила – людей, когда они вызывали ее раздражение.

– Ладно, – сказала она. – Пусть он там. Но я все равно не понимаю, почему было не прихватить еще Резунов на случай, если…

– Потому что чем больше Резунов, тем больше шума. А нам сейчас совершенно не нужно, чтобы нас засекли.

Нийян глухо выругалась и снова выглянула, устремив взгляд на крышу.

Мне было трудно ее винить: мы глубоко проникли на территорию Туза-конкурента, готовясь наехать на его собственность. Лучше способа затеять войнушку не существовало. Добавьте к этому тот факт, что нас было меньше – возможно, непоправимо, – а ближайшая подмога скрывалась в подвале за два квартала от нас, и было чудом, что Нийян вообще согласилась.

И все же она находилась здесь из-за единственного слова: Шатун.

Восстав из руин организации Никко и сделавшись Тузом, Шатун не прекращал расширять свои владения. Мелкий рэкет там, выкрутить руки банде помельче сям – и он вдруг превратился в проблему, которая неуклонно росла. Такой передел не был редкостью в Круге, особенно после большой войны, когда неопределенность преображалась в шанс приподняться, но в случае с Шатуном он состоялся в ущерб Нийян. Не настолько, чтобы начать полномасштабные боевые действия, но достаточно, чтобы изойти на гной и хвататься за нож при первом упоминании его имени.

Я вновь переключился на крышу борделя. Теперь там соткались сплошные тени, образованные декоративными кадками, статуями и плющом, – ничего не видать. Утешало лишь то, что наши статуи и крыша точно так же скрывали нас самих.

Я сунул в висевший на шее кисет согнутый палец и выудил пару зерен ахрами. Сунул их в рот, едва ли заметив. Они не укрепили нервы, но я и не надеялся. Мы давно миновали этот этап.

– Сколько они еще провозятся? – спросил я.

– Дай им время. Они не могут устроить бучу с бухты-барахты.

– Издеваешься надо мной?

– Не могут, если ты хочешь, чтобы они отвлекли. – По голосу было слышно, что она улыбается. – Стремщик сообразит, если сделать слишком быстро или с нуля. Спокойнее, мой Принц. Аккуратнее.

Я раздраженно сгрыз зерна и полез за новыми. Тут я заметил тень, шевельнувшуюся на противоположной крыше.

– Есть, – прошелестел я. – Вон наша Ворона.

– Где?

– У третьей урны, сразу за статуей бабы с поднятой рукой…

– Вижу. – Пауза. – Ты уверен?

Конечно, я был уверен. Стемнело достаточно, чтобы мое ночное зрение начало сообщать предметам янтарные контуры. Еще пять-десять минут – и мне не понадобится всматриваться в тени, я рассмотрю всю панораму. Но вслух я сказал:

– Просто выжди. Раз тебе видно, как твои ребята занимаются делом, усмотришь и как шевелится Ворона.

К шуму внизу добавился новый голос. Как и было задумано, к первым двоим присоединился третий человек Нийян и принялся подзуживать остальных, нагнетая напряженность и неопределенность. Гвалт усилился.

– Вижу! – прошипела Нийян.

Я глянул и улыбнулся. Почти непосредственно против нас из тени урны высунулась голова, которая теперь заглядывала через кровлю.

Нийян, как и я, не была коренной илдрекканкой. Но если я пришел из лесов, то она была дитя равнин, привычное к лошадям, табунам и луку. Она впервые заявила о себе, когда занялась браконьерством в Имперском Заповеднике на северо-западе от Илдрекки, а собственно в городе приспособила таверну для пирушек, которые устраивались исключительно для членов Круга. Это давно осталось в прошлом, но время от времени она еще устраивала акции, напоминавшие людям о том, что дразнить Нийян не следовало даже издалека.

Рядом послышался слабый звук, и я обернулся вовремя, чтобы увидеть, как Нийян поднимает из тени лук, кладет стрелу, натягивает тетиву и выстреливает – все одним безупречным плавным движением.

Когда я глянул через проем в очередной раз, голова исчезла. Я не стал оскорблять Нийян вопросом о попадании в цель.

– Идем, – позвала она. – Мои ребята не могут держать их вечно и не пролить кровь. Я предпочитаю добраться до Шатуна, когда придет срок.

Я выпрямился и мягко пошел по крыше, на ходу заводя руку за спину и поправляя меч Дегана. Мне удалось разжиться перевязью и заменить ею веревку, которую дал мне лодочник, но я пока не нашел подходящих ножен. Правда, я обернул парусину более плотной тканью, и стало если не изящнее, то удобнее.

Нийян, со своей стороны, при виде свертка изучила сперва его, потом меня и покачала головой. Мешал он мне или нет, я не хотел его потерять, даже если меч затруднял передвижение.

Мы обогнули площадь по линии крыш, заскакивая на невысокие уступы стен и огибая освинцованные шпили, затем перепрыгнули через узкий сточный проулок и очутились на крыше борделя.

Когда-то там был разбит садик. Деревянные лотки для цветов и трав, ныне выгоревшие и сгнившие, были сдвинуты к одному краю крыши. Несколько фруктовых деревьев еще уцелело в кадках, и корни дыбились над почвой и лезли в трещины, которыми пошла державшая их керамическая твердь. Над стадом забытых стульев и обеденных кушеток высились выветренные колонны. Я так и видел, как ночами при правильном освещении и достаточной дозе крепленого вина это место приобретает флер изящной запущенности – самое подходящее настроение, чтобы наутро у Светляков просветлели и кошельки. При том условии, конечно, что те сначала избавятся от трупа мужчины, распростертого на крыше со стрелой Нийян в голове.

Теперь на улице стоял крик – там бранились и спорили. Сталь пока не звенела и не свистела, и это было хорошо. Нам требовалось, чтобы внимание как можно дольше оставалось прикованным к парадному входу; потасовка закончилась бы слишком быстро и не в нашу пользу. Пока же складывалось впечатление, что молодцы Нийян делали именно то, что мы хотели.

Закат стал немногим больше мазка на горизонте, и тени на крыше сгустились еще сильнее. Я огляделся и отметил, что янтарные силуэты обозначались с большей готовностью.

– Как же мы спустимся, черт возьми? – рыкнула Нийян. – Я не вижу даже проклятого Стремщика!

Я изучил местность в поисках люка, которым могли бы пользоваться не только клиенты, но и сами шлюхи, когда им хотелось поспать или поесть под звездами.

– Туда.

Я подвел Нийян к прямоугольному отверстию, видневшемуся в крыше за парой колонн. Сам остался сзади, предоставив ей откинуть дверцу, как потому, что был Принцем, так и потому, что не желал лишиться недавно проснувшегося зрения под действием внезапного света. Дверь со скрипом распахнулась, исторгнув слабое мерцание, но даже его хватило, чтобы обжечь мои глаза.

– Похоже, она ведет в комнату, – негромко сообщила Нийян.

Она отложила лук и вынула длинный кривой нож, после чего шагнула в проем и сошла внутрь здания.

Я сморгнул остатки слез и подошел к проему. В бордель вела лестница с крутыми и узкими ступенями. Нийан ждала у подножия.

Я наполовину сошел, наполовину втек в гостиную. На буфете горела одинокая сальная свеча, освещавшая пару вытертых кресел и вазу с остатками мертвых цветов. Буфет и пол были усеяны лепестками.

Нийян приблизилась к единственной двери и приоткрыла ее. Хвала Ангелам – петли едва застонали.

– Коридор, – доложила она и повернулась ко мне. – Что дальше?

– Дальше спускаемся на один этаж.

– А потом?

– Посмотрим и послушаем, – пожал я плечами.

Я скользнул мимо Нийян, и та поймала меня за руку:

– Постой. Ты хочешь сказать, что даже не знаешь, где засел Шатун?

– Мне известно, что он на третьем этаже.

– И все? Мы прошвырнемся и заглянем ко всем прошмандовкам, пока не найдем?

– Примерно так. – Мне приходилось годами довольствоваться меньшим. – Сейчас здесь никого нет, и это будет нетрудно.

– Вот, значит, как ты работаешь? – Нийян уставилась на меня. – И что, удается?

– Ты удивишься.

Я распахнул дверь полностью, и Тузовка фыркнула:

– Не знаю, разочароваться мне или впечатлиться.

– Бывает, и сам не пойму, – улыбнулся я.

Мы крадучись миновали несколько дверей и спустились по главной лестнице в центральную часть здания. С цокольного этажа снова донесся шум, голосов прибавилось. Я заглянул через перила и увидел множество голов и плеч, тянувшихся рассмотреть происходившее внизу. На наше счастье, местные дамы стеклись для лучшего обзора на второй этаж и ниже, оставив третий пустым.

Обстановка здесь была поприличнее, если таковой можно назвать ветхое плетеное кресло, настенное зеркало и вытертую ковровую дорожку. В канделябрах вдоль стены горели свечи, и свет отражался от натертых латунных пластин, вмонтированных позади.

Нийян взглянула на меня и вопросительно вскинула бровь. Я указал налево – главным образом для солидности.

Двери здесь располагались почти впритык, как и этажом выше. Это были кутки, где Лярвы зарабатывали основную сучью мзду, впуская и выпуская мужчин и женщин с поразительной скоростью. Апартаменты попросторнее, предназначавшиеся для знатных гостей и периодических оргий, находились ниже, поближе к улице и деньгам.

Однако Бетриз сообщила, что Шатун предпочитал брать номер здесь, и я не понимал почему, пока не дошел до широкой двери в конце коридора. Она была забрана алой камкой, преобразившись в пышный кровавый прямоугольник. Латунная ручка в форме стоячего члена была отполирована до блеска и сверкала в свете свечей.

– Не чересчур? – пробормотала Нийян.

– Для притона-то?

– Резонно.

Я приник к двери. За ней звучали голоса. И смех.

Нийян ощупала нож. Я извлек рапиру. Сюрприз – штука славная, но я убедился, что лишние три фута стали между тобой и человеком, к которому ты вламываешься, не помешают никогда.

Я взялся левой рукой за латунный хрен, повернул и толкнул.

Не скрою, я рассчитывал узреть задницу Шатуна, трудящегося над девкой. Это было бы удобно не только в смысле нападения из засады, но и в качестве унижения – получился бы милый штрих. Впрочем, я не особенно удивился, застав обоих одетыми и сидевшими за ужином со стаканами в руках. Когда речь заходит о наезде на вражескую малину, приучаешься не париться из-за таких нестыковок.

Зато меня удивил третий, расположившийся с ними. Личность, известная мне с похода в Барраб и не только. Человек, которого я надеялся разыскать, но совершенно не ожидал встретить.

Волк.

Я оказался более прав в своих предположениях, чем даже рассчитывал: Волк был человеком Шатуна. Как-то, каким-то образом Туз все-таки стоял за случившимся. Мне оставалось выяснить, в каком смысле.

Не будь клинок в руке, я бы извлек его сейчас. Коль скоро он там был, я уронил в левую ладонь боевой кинжал и посторонился, пропуская Нийян. За столом не шелохнулись.

Волк удивил меня, заговорив первым.

– Прошу тебя, – произнес он, не поднимая глаз от тарелки, – не оскорбляй меня и не маши сталью, как будто собираешься ею воспользоваться.

Волк подцепил на вилку кусок жаркого из барашка. Он выглядел так же, как на тропе, только чище. После того как смылась дорожная пыль, его шевелюра и борода стали иссиня-черными. Напротив, кожа, задубевшая от солнца и ветров, без грязи посветлела до темно-медного оттенка. Исчезли выгоревшая туника и бурнус для странствий по холмам; взамен он облачился в серебристо-серую рубаху с шитьем и такие же портки до лодыжек. Поверх был надет полосатый халат, наглядно обозначавший племя и клан для глаз более сведущих, чем мои.

– Я обращаюсь не к тебе, о Принц. – Волк сунул кусок в рот и начал жевать.

Я моргнул и на миг смешался, пока не сообразил. Затем повернулся, чтобы целиком охватить взором Нийян. Она мрачно смотрела на азаарийского бандита. Еще она походя прятала нож.

Проклятье! Неудивительно, что у ее ребят не дошло до драки с людьми Шатуна, – они были заодно.

Я заново оценил ситуацию. Трое на одного, не считая девки. Справлюсь? Ясное дело, справлюсь. В конце концов, клинок был у меня одного.

Вдобавок я угодил в чертовски серьезную передрягу.

Я изменил позу и малость перенаправил кинжал к столу. До едоков было футов семь, и они все сидели. Нийян зачехлила оружие. Если снять ее быстро и чисто, проход освободится. Даже если я не успею захлопнуть дверь, ее тело…

– Не советую, – заметил Волк, накалывая очередной кусок. – Не выйдет.

– Думаешь?

– Знаю.

Волк положил вилку и встал.

Когда я познакомился с Волком, он носил кинжал, с которым не расставался ни по дороге в Барраб, ни в самом городе, ни даже на обратном пути. Иным людям свойственно хранить верность кинжалу, или мечу, или чему-то еще. Волк был поклонником кинжала.

Вот только сейчас при нем обнаружился меч. С посеребренной гардой на повидавшем виды стальном основании. Меч, который, насколько я знал, изготовлен из лучшей стали Черного острова с одинокой слезой, встроенной на стыке клинка с гардой.

Я знал это, благо видел похожий меч тысячу раз, а также наблюдал, как им рубали одинаково Кентов и Белых Кушаков, и еще потому, что его спеленатый собрат покоился у меня за спиной. Волк был Деганом.

И это означало, что меня поимели.

Без лишних церемоний я бросил рапиру и кинжал на ковер. Если бы Волк желал моей смерти, то давно бы прикончил меня в пути. Угроза таилась не в наших клинках, а только в том, что я вошел в комнату.

– Ножи тоже? – спросил я, подняв левую руку и указав правой на сапог.

– Не вижу надобности, – ответил Волк.

Ай-ай.

Никто из нас ни словом не обмолвился о мече у меня за спиной.

– Как прикажешь тебя называть? – осведомился я. – Волком или Серебряным Деганом?

– Как угодно, – пожал плечами Волк.

Я прислонился к стене и скрестил руки, пытаясь выглядеть Серым Принцем и украдкой вытереть взопревшие ладони о дублет. Я посмотрел на Нийян и скорбно спросил:

– Сколько?

Нийян помотала головой.

– Ты думаешь, я сделала это ради денег? – Она свела ладони и сделала жест, как будто бросила что-то в мою сторону, тем самым показывая, что расторгает наш союз и наш Замо́к. – Ты не Серый Принц, Дрот, хотя и казался им пару месяцев назад. Страховать тебя очень быстро стало довольно накладным делом. Мне это ни к чему, коли он шарится по моим границам.

Она указала большим пальцем на Шатуна, который по-прежнему сидел тихо с девчонкой на коленях.

У меня засосало под ложечкой. Я всегда ценил Нийян выше прочих Тузов. Она, как я сам, начинала без всяких связей среди Кентов и сумела выбиться в люди благодаря таланту и решимости. Нийян была умна, когда доходило до улицы, и ее мнение имело вес. Если она сочла, что моя звезда закатывается, то мне не хотелось думать о том, чем это обернется для меня в ближайшие месяцы.

Правда, ей я ответил бесцветным выражением лица и словами:

– Значит, моя голова в обмен на тишину на границе? Я дал бы тебе намного больше за много меньшее.

– О нет, я предложил щедрее, – подал голос Шатун.

Второсортный Туз поднял бокал, и кольца негромко звякнули о стекло.

– Но Нийян отказалась. – Он пригубил и удовлетворенно улыбнулся, хотя мне показалось, что это не имело никакого отношения к вину. – Два месяца назад я посулил ей половину кордона за твою голову на блюде, но она сказала…

– Твои неудачные попытки подкупа никого не интересуют, – мягко вмешался Волк, отрезая новый кусок мяса. – Хочешь погавкать, кобелек, – ступай на улицу, а иначе заткнись.

Непринужденная улыбка Шатуна исчезла, сменившись мрачной миной. Что до девицы, та неприметно соскользнула, пересекла комнату и устроилась на постели в дальнем углу.

Умница.

– Это мое лежбище, – произнес Шатун, подавшись вперед, – и моя организация. Ты находишься в моем доме, Серебро, и даже не думай, что если повесил меч, то вправе указывать, что мне делать, а тем более говорить. – Шатун ткнул пальцем в мою сторону. – Не коснись меня, ты не загнал бы в угол это дерьмо так легко и просто. Я…

– Не учи волка охотиться, – перебил его Деган. – Если бы я не воспользовался тобой, то нашел бы другую шавку, столь же полезную.

– Я никому не шавка, ты, надутое азаарийское отродье!..

Меч Волка молниеносно покинул ножны и уперся в горло Шатуна. Вдали взвизгнула девка. Шатун оцепенел.

– Мой народ, – холодно сообщил Волк, – чрезвычайно чувствителен к родословной. Мы не жалуем тех, кто ставит ее под сомнение, а тем паче чернит. Особенно когда это делают так называемые цивилизованные илдрекканцы, которые не в состоянии выбраться из каньона, имея карту и недельный запас воды. – Волк чуть шевельнул рукой, и острие впилось Шатуну в шею. Я невольно отметил, что оружием Волку служила кривая кавалерийская сабля. – Ты понимаешь меня?

– Я… понимаю, – выдавил Шатун.

– Тогда усвой еще и следующее: пока я не освобожу тебя от остатков Клятвы Железа, ты принадлежишь мне. За нити, которые смерть вырвала из его рук, теперь дергаю я. Я предъявил на них право и буду использовать тебя столько и так, как и сколько сочту нужным. – Очередной проворот клинка. – Понятно ли это?

Я замер, прижавшись к стене. Это меняло дело.

Я шел сюда с мыслью о том, что кукловодом Волка был Шатун, тогда как на деле мой старый соперник мог оказаться не командующим, а исполнителем. Мне было не представить, что Шатуну хватило бы яиц замочить Щура и подставить меня, но я легко видел его на пару ступеней ниже того, кто мог.

Однако теперь, когда Волк напомнил о Клятве Деганов и натянул поводок, на котором держал Шатуна, мне пришлось пересмотреть мои умопостроения. Дело было не в том, что Волк заключил соглашение с Тузом, а в том, что потребовал исполнения Клятвы, которую тот дал Железному Дегану. Для Деганов Клятва была окончательным контрактом. Принести ее означало не только приобрести одного из лучших наемников в империи – что немало, если учесть, что иные Деганы тратили годы на исполнение Клятвы, – но и то, что поклявшемуся предстояло ответить Дегану тем же. Долг взыскивался в любое время и для любой службы. Рассказывали, что столетия назад люди предпочитали убить родных и близких, нежели нарушить Клятву; ныне же самая серьезная опасность заключалась в преследовании со стороны разгневанного Дегана, что было достаточно скверно, если вспомнить всех Деганов, которых я знал.

Впрочем, самый безрадостный пункт договора, который заставил меня помедлить, когда я давал Клятву Дегану, гласил, что в случае смерти твоего Дегана исполнения Клятвы мог потребовать любой другой. Я понятия не имел, откуда Волк узнал о сделке между Шатуном и Железом, и мне было ясно лишь то, что если он сумел докопаться до Шатуна, то мог разузнать и о нашей с Деганом Клятве, которую я так и не выполнил.

Означало ли изменение статуса Дегана возможность предъявить претензии, я тоже не знал и не спешил выяснять.

– Конечно, – продолжил Волк, не отнимая клинка от шеи Шатуна, – ты всегда волен нарушить Клятву.

Он шевельнул запястьем ровно столько, чтобы острие лишь кольнуло горло Шатуна, и вернул клинок в исходное положение до того, как Туз сподобился на что-то большее, чем судорожный глоток воздуха. Тонкая красная линия на коже Шатуна засочилась кровью.

– Ты этого хочешь, песик?

Я буквально услышал через комнату, как скрипнули зубы Шатуна.

– Нет.

– Хорошо. – Волк отвел клинок и протер его чистой салфеткой. – Если это утешит, то наши дела почти закончены.

– По мне, так они слишком затянулись. – Шатун взял свою салфетку, прижал к шее, отнял и хмуро оценил кровавое пятно. – Ты мог бы многому научиться у твоего покойного собрата по оружию в смысле общения с людьми. Он владел словом почти так же отменно, как мечом.

Волк закончил полировать клинок и улыбнулся.

– Возможно, но, как бы я ни любил Железо, мне трудно не отметить, что я жив, а он лежит в могиле. – Он бросил салфетку на стол. – Теперь покиньте нас все. Мне нужно побеседовать с Серым Принцем наедине.

Шатун, снова прижавший салфетку к шее, в последний раз свирепо взглянул на Волка и вылетел вон. На меня он даже не посмотрел. Девица мимоходом подцепила последнее пирожное и устремилась за ним.

Нийян, в свою очередь, сделала шаг за порог, остановилась и встретилась со мной взглядом.

– Это не потому, что твои дела плохи, – произнесла она. – Я не стала бы шакалить.

– Тогда почему?

– Спроси у него. – Она оглянулась на Волка.

Затем она вышла и притворила за собой дверь.

– Итак? – Я посмотрел на Волка и выгнул бровь.

Тот указал на стол, предлагая присесть. Я остался где был, у стены.

– Нийян – умная женщина, – молвил он, улыбнувшись моей осторожности. – И договариваться умеет.

– Она недолго прожила бы в Тузах, если бы не умела.

– Скорее всего. – Волк поднял рифленый кубок и вдумчиво пригубил вина. – Итак. Ты хочешь знать, что я ей предложил?

– Совершенно верно.

– Тогда расскажи мне сначала, что стряслось с Железным Деганом.

– Похоже, моя история нарасхват. – Я скрестил руки.

– Тем легче слетит с языка.

– Как я уже сообщил ордену, меч Железа находился у Тени, когда…

Латунный кубок глухо звякнул о стену рядом со мной, отбив штукатурку и плеснув мне в лицо вином. Я вздрогнул и мысленно выругал себя за это.

– Меня не интересует байка, которую ты выложил ордену, – ответил Волк и потянулся через стол за кубком Шатуна и графином, еще наполовину полным. – Совет закрыл дело. Меня интересует, что случилось с Железным Деганом на самом деле и как это связано с внезапным исчезновением нашего… – тут Волк помедлил, глянув на меч за моей спиной, – общего друга.

Я глазом не моргнул на эту отсылку. Волк слышал в Баррабе мой разговор с Птицеловкой о мече Дегана и видел сверток, когда мы бежали из города, и я не удивился его осведомленности. Однако на меня произвела впечатление ловкость, с которой он до сих пор скрывал свою заинтересованность.

– Какое тебе дело до исчезновения Дегана? – спросил я.

– Я Деган. – Волк покатал кубок в руке, отпил. – Бронза – мой брат по оружию. Во многих смыслах мы одного племени. С моей стороны естественно о нем беспокоиться.

– Херня. Ты не стал бы убивать одного Серого Принца и подставлять другого лишь потому, что пару месяцев не получал весточки. Тебе что-то нужно из того, что у меня есть или о чем я знаю, и это, наверное, чертовски важно, раз ты готов повесить на меня смерть Щура.

– Я не убивал Щура, чтобы повесить на тебя.

Значит, это работа Волка. Не то чтобы я удивился, но знать не помешало.

– Тогда зачем ты его загасил?

Волк посмотрел мне в глаза впервые с тех пор, как я вошел в комнату.

– Чтобы тебе показать, понятное дело. Убедить, что я дотянусь даже до Серого Принца.

Кровь застыла у меня в жилах. Если речь об угрозах, то эта была знатная.

– А что за слухи ты поручил распускать Шатуну? Зачем это делать, если ты просто хотел показать мне, что способен замочить Серого Принца?

– От чужой смерти легко отбрехаться, но на своем пороге? – Волк пожал плечами. – Это гораздо труднее. Не безнадежно, но труднее. Вдобавок тебе следовало знать, что у меня имеются связи в твоей среде.

Я долго изучал Волка: непринужденную позу, издевательскую улыбку, уверенный блеск в глазах. Мне стало ясно, что он переиграл меня еще до нашего знакомства. Что он дурил мне голову неделями, если не дольше. Что якобы поимел меня.

К черту.

Я нагнулся и подобрал оружие.

– Если тебе нужны ответы, – произнес я, зачехляя сталь, – приходи преклонить колено или сделай предложение, как и подобает уличному головорезу. – Я повернулся и взялся за дверную ручку, отметив, что с этой стороны она была обычной. – Я давным-давно не пою под угрозами.

– Ты говоришь так, будто у тебя есть варианты. Как человек, имеющий выбор. Здесь выбираю только я.

– Что именно? Замочить ли меня или дать уйти?

Ручка провернулась под моей рукой. Замок щелкнул.

– Нет. Я выбираю, облегчить ли тебе жизнь или серьезно осложнить. Ты думаешь, что я уложу к твоим ногам мертвого Принца и успокоюсь? Или двух? Может быть, трех? А если я прикончу пару-тройку Белых Кушаков? Да присобачу к их гибели Келлза. Или Птицеловку. Как скоро, по-твоему, на тебя набросятся власти? Успеют ли они раньше Круга, когда он рассудит, что лучше убить тебя, чем оставить в живых?

Я рассмеялся, пусть и не так убедительно, как хотелось.

– Кучу Серых Принцев? Тройку Кушаков? – Я оглянулся через плечо. – Деган ты или нет, это чересчур. Даже для тебя.

Губы Волка изогнулись в убийственной улыбке, почти ленивой и тем более опасной.

– Ты слишком много общался с моими окультуренными собратьями. Не все мы шляемся ночами по илдрекканским канавам. – Он сел прямо. – Я Серебряный Деган и родом из Азаара. Я оставлял за собой выжженные поля и села, истребляя по ходу целые племена. При звуке моего имени воины бранятся, а вдовы рыдают. Что мне угрозы принцев из подворотни с их шпаной, обученной поножовщине?

Я закусил губу. Хорошая речь – и, вполне вероятно, правдивая. Даже если Волк не будет громоздить трупы, как обещает, он может здорово мне насолить. С тем, что он знал и кем был, Волк менее чем за месяц мог ввергнуть меня в войну с половиной Круга. Ему достаточно просто настроиться на эту мысль.

О том, чтобы выйти или не выйти отсюда, речи не было: Волк потратил на западню слишком много времени и сил, чтобы просто меня прирезать. Нет, настоящим вопросом было, уйду ли я с неповрежденной организацией или обзаведусь новой мишенью на спине.

– Мне нужно знать одну вещь. – Я закрыл дверь.

– Да?

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем подстава? К чему расспрашивать меня о Железном Дегане? Откуда этот внезапный интерес к Бронзе?

– Откуда? – с искренним удивлением переспросил Волк. – Мне казалось, что это очевидно: я должен найти Бронзового Дегана. И мне понадобится твоя помощь.

7

– Черта с два! – Язык сработал вперед головы.

Я повернулся, распахнул дверь и выскочил в коридор.

– Постой!

Позади громыхнул стул и послышались быстрые шаги.

Я достиг лестницы и выхватил рапиру, одновременно выполнив разворот. Волк остановился меньше чем в футе от острия, нацеленного в левую половину груди. Я с удовольствием отметил, что кончик даже не дрогнул.

– Ты этого не сделаешь, – сказал Волк.

Он говорил не то о моем уходе, не то об угрозе сталью. Я полагал, что о том и другом.

– Может быть, и нет, но лучше разорюсь или сдохну, чем помогу тебе травить Дегана.

– Он так тебе дорог? – вскинул брови Волк.

– Я так ему должен.

– Значит, я правильно выбрал тебя.

– Пошел к чертям со своим выбором!

– Как скажешь. – Волк пожал плечами и указал на лестницу. – Что насчет Шатуна и людей Нийян? Как ты пройдешь мимо них?

– Сейчас меня тревожат не они.

Да и крыша никуда не делась.

– А, – отозвался Волк и посмотрел на острие моей рапиры, потом на меня. Этой сволочи, похоже, было все нипочем. – В таком случае мне следует, наверное, поберечь мою репутацию?

Прежде чем я успел шевельнуть острием, левая рука Волка уже скользнула под клинком, огибая его и обвивая змеей. В мгновение ока мое оружие угодило в полон, а ткань одеяния Волка докончила дело, одновременно защитив его кожу от лезвия. Делая так, Волк шагнул вперед и ладонью правой руки ударил меня в грудину.

Я опрокинулся с пустыми руками и не в силах вздохнуть, оставив у него клинок.

Гребаные Деганы!

Я все еще хапал воздух, когда Волк сунул руку мне под мышку и помог встать. Он вбросил мою рапиру обратно в ножны.

– По-моему, нам будет лучше под открытым небом, – заметил он. – Идем.

Я не спорил. Если на то пошло, я и не шел по-настоящему, пока мы не миновали второй этаж и не достигли главного. Когда мы направились к двери, мне удалось стряхнуть руку Волка и зашагать самостоятельно.

Как он и сказал, снаружи собралась изрядная толпа Резунов, которые слонялись по двору и больше были заняты рассматриванием друг друга, нежели нас. Там были и Нийян с Шатуном, разошедшиеся по бригадам. Шатун при виде нас рыкнул на своих людей и направил их внутрь; Нийян просто кивнула и развернулась.

– Итак, во сколько же она обошлась? – спросил я, проводив ее взглядом. Сказать, что в моем голосе не прозвучала горечь, было бы ложью.

– Не суди ее слишком строго, – ответил Волк, проследив за моим взглядом. – Да, она сдала тебя мне, но только когда уверилась, что я тебя не убью. Она очень жестко настаивала на этом условии.

– Прикажешь радоваться по этому поводу?

– Учесть пределы ее измены. Да, Нийян нарушила ваш договор, но это все ее прегрешение. Много ли ваших Кентов без единого вопроса приняло бы предложение Шатуна или сдало тебя мне? С тобой опасно связываться, а ей хватило смелости совершить это не таясь. Ты должен уважить ее пиетет к тебе. Шакалы питаются чем придется; Нийян Красные Ногти не шакал.

– Из этого мне все равно не ясно, сколько она запросила.

– Да, – согласился Волк, трогаясь с места. – Это верно.

Я шагнул вперед и глянул на улицу, где Нийян и ее люди уже сворачивали в проулок. В последний миг мне померещилось, что изрисованное хной женское лицо обернулось в мою сторону. Затем она скрылась.

Может быть, это и была цена? Сохранение территории за Нийян и жизни за мной?

Мне вдруг захотелось догнать ее и спросить, насколько далеко зашла бы она, не подставь меня Волк с гибелью Щура; сыграло бы роль, разделяй нас месяц или десять? В душе мне хотелось верить, что да.

Волк вел меня к центру площади. Мостовая почернела от угольной пыли, от грязи кузнецов, населявших Ржавые Воды. Воздух загустел от железа, воды и сажи. В сочетании с жаром, причиной которого были погода и близость неустанно работавших кузниц, могло показаться, что мы идем через копи. Я глянул для верности вверх и различил над головой ползучие кляксы средь звездных россыпей. Тучи, катившиеся на северо-восток из степей и принесшие зной, но ни капли дождя.

В Илдрекке стояло лето. Скверное время для жизни в городе. Стены подвальных таверн покрываются испариной, покуда Кенты сидят в сырости, пьют, точат клинки и лелеют свои обиды. За слово, которое двумя неделями раньше аукнулось бы косым взглядом, мужчины и женщины теперь готовы убить, а ненадежнейший слух обретает силу факта. Больше трупов в проулках – больше поводов Крушакам ставить Круг под свои дубинки.

Плохая пора для спасения организации; идеальное время для ее потери.

Волк остановился у ряда низких деревянных ящиков с землей, поставленных посреди площади. Цветы, поливки и Ангелы знают что еще – лишь бы умерить зной и оправдать существование общественного сада. Волк поставил ногу на угол одного.

– Я должен взглянуть на меч, – изрек он.

– Нет. – Я завел руку за спину и положил на парусину.

– Как брату Бронзы по оружию мне полагается…

– Как человеку, которого подставили, мне полагается послать тебя к гребаной матери. Я бился за него с другим Серым Принцем и не собираюсь отдавать тебе.

– Я хочу просто посмотреть.

– Ты не заслужил этой привилегии.

– Привилегии? – Волк глухо топнул в землю. – Я Деган! Если кто-то имеет право увидеть клинок Бронзы, не говоря уже о том, чтобы нести, то это я!

– Хочешь взглянуть? – Я приставил палец к груди Волка и приблизил лицо. – Подержать? Тогда не просто попроси, а скажи, зачем все это устроил – возню, подставу, шантаж, и я подумаю. Потому что без очень серьезной причины у тебя столько же шансов получить мою помощь и взять этот меч, как у меня – стать императором.

Волк, не отводя от меня глаз, сграбастал мой палец. Я приготовился услышать хруст, сопровождающийся дикой болью. Взамен он оттолкнул и его, и меня целиком.

– Я не просил взглянуть, потому что не мог быть уверен в ответе. И потому что подозревал, каким он будет.

Он выпустил мою руку. У меня осталось впечатление, что в иных обстоятельствах он оторвал бы ее и многое другое.

– Ты выискивал Дегана после пожара в Десяти Путях, – продолжил Волк. – Потом перестал. Мне это говорит о том, что ты либо потерял след, либо решил по нему не идти. Так или иначе, я знал, что с учетом ваших отношений просьбы о помощи будет мало – мне придется завладеть твоим вниманием.

– И замочил для этого Щура?

– Но ведь сработало? Иначе мы вряд ли стояли бы здесь и беседовали.

С этим я не мог поспорить.

– Ну и зачем тебе понадобился Деган? – Я подошел к ближайшей клумбе и присел на угол.

– Я ответил на твой вопрос, зачем я убил Щура. – Волк покачал головой. – Теперь показывай меч. После этого отвечу на остальные.

Секунду поколебавшись, я снял сверток и положил на колени. К моменту, когда я развязал веревку и начал разворачивать парусину, Волк уже нависал надо мной. Как только я снял последний лоскут, он задержал дыхание.

– Во имя звезд, – пробормотал он, – что с ним случилось?

Я провел пальцами по лому, когда-то бывшему мечом Дегана. Закопченный, обугленный, тот выглядел хуже, чем был, и потерпел серьезный ущерб. То, что когда-то было изящным клинком лунной стали, превратилось в нестоящую железку, брошенную в темном проулке после поражения в поединке. О да, меч оставался ровным, и режущая кромка казалась острой под всеми наносами, – в конце концов, то была сталь с Черного острова, для порчи которой необходимо нечто большее, чем просто пожар, однако никто не принял бы его за оружие Дегана с первого и даже второго взгляда. Я не узнал в нем знакомую вещь, пока не различил следов бронзовой отделки на изуродованной гарде, пока не стер с основания клинка грязь и не увидел одинокую слезу, вытравленную на стали. И даже после этого сомневался, покуда Щур не объяснил, где и как раздобыл его.

– Он побывал в том самом пожаре в Десяти Путях, – сказал я. – Я думал, что он потерян или, не знаю, может быть, найден и возвращен ордену. В любом случае я не искал его.

– Потому что?..

– Потому что решил: такова была его воля.

– И все-таки Щур завладел мечом Дегана, – возразил Волк. – Как?

– При помощи ума, везения и оказавшись в нужном месте в нужное время.

– А почему хотел?

– Он хотел не его, а вот это.

Я похлопал по рапире Тени. Сужавшаяся полоска стали с Черного острова, которую Птицеловка выудила из тлевших углей, починила и подарила мне. «Клинок принца для новоиспеченного Принца» – так она выразилась, отлично понимая, что будет значить мое обладание этой вещью. Я не знал тогда, выругать ее или расцеловать; так и не понял, если честно.

– Для Круга, – пояснил я, – этот клинок намного важнее и символичнее, чем меч Дегана. Щуру понадобилась рапира, но кое-кто его опередил. Однако по ходу поисков он наткнулся на оружие Дегана.

– А после?

– А после, будучи смекалистым Серым Принцем, он размышлял, и строил планы, и выгадывал время, когда можно будет использовать его против меня.

– Шантаж?

– Более или менее.

– Странно, что я застал его в живых, чтобы убить.

– Зачем мне это? – Я завернул клинок Дегана в парусину и подвесил на перевязь. – На его месте я поступил бы так же. Конкуренция есть конкуренция. Вдобавок нас связывала Мирная Клятва, и я никак не мог его кончить.

– Даже из-за клинка? – вскинул брови Волк.

– Я слова не нарушаю.

Сказанное далось мне тяжело. Конечно, я нарушал слово, но только в серьезных случаях. Доказательство покоилось у меня на коленях. Но мне пришлось произнести это, дабы проверить, отреагирует ли Волк, – особенно когда между нами витало имя Дегана. Если он знал о моей Клятве и том, что произошло, то он не мог промолчать и не разоблачить меня. Помимо всего прочего, он был Деганом.

Закидывая меч Дегана за спину, я наблюдал за Волком: изучал янтарные круги под глазами в поисках мышечного напряжения, присматривался к багряно-золотистому абрису челюсти на предмет зубов, стиснутых в бороде; прислушивался в ожидании разъяренного вдоха.

Но Волк лишь проводил клинок взглядом и вздохнул.

– Ладно, – сказал я. – Ты посмотрел. Теперь твоя очередь: зачем тебе Бронза?

– Ты имеешь в виду, помимо того, что он убил Железо?

Я остро глянул на него:

– Я уже говорил ордену, что это Тень…

– А я тебе говорил, – перебил Волк, – что мне наплевать на твою ложь и их затейливую полуправду. Нам обоим известно, что Железо убил Бронза. У него не было другой причины исчезнуть, не сказав ни слова, и бросить свой меч. Меч Дегана – это и есть Деган, его душа. Бронза не сделал бы этого, если бы не почувствовал, что больше не вправе его носить.

– Ты так уверен в этом? – спросил я.

– Мы все уверены.

– Вы все? – Я чуть подвинулся на своем насесте.

– Мы знаем, что Серый Принц не убивал нашего брата. Он не сумел бы сделать это так чисто. Мы все-таки не глупцы.

Сказать по правде, я надеялся на обратное. Большинство людей предпочитает простые ответы, разрешающие все тайны. Но опять же: большинство не входит в орден Деганов.

– Значит, он из-за этого тебе нужен? – проговорил я напряженно. – Ты считаешь, что он замочил твоего брата по оружию, и хочешь рассчитаться?

– Нет. Другие – может быть, но не я.

– Стало быть, мне крупно повезло, что меня подставил Деган, не желающий Бронзе смерти.

– Думай что хочешь, но знай: я ищу Бронзу не ради мести.

– Тогда зачем?

– Потому что он нужен мне. – Волк посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом.

– Для чего?

– Не могу сказать.

– О, Ангелы! – Старая песня Дегана о Железе на новый лад. – Снова Деганы с их чертовыми секретами! Вы хуже придворных куртизанок.

– Это вопрос, относящийся к ордену… – В тоне Волка обозначились снисходительные нотки.

– Это связано с гребаным императором, скажи?

– Что? – Глаза Волка расширились.

– С императором. Да ты его знаешь – это человек, которому твой орден обещал служить, но только сейчас вы не можете разобраться, означает ли это защиту империи или его самого.

Волк вытаращился еще сильнее. Я буквально читал его мысли: засекреченная информация, которая предназначена только для Деганов и относится к внутренней политике ордена.

– Как… – начал он.

– А как по-твоему, черт побери?

– Пожалуй, – молвил Волк после короткой паузы, – тебе придется дословно передать мне все, что рассказал тебе об ордене Деган.

Это был не праздный вопрос. Причина нарушения мной принесенной Дегану Клятвы заключалась в том, что он решил передать старинный дневник Эталона императору, но не допустить, чтобы сведения, которые там содержались, оказались не в тех руках. К несчастью, я уже согласился отдать книгу Одиночеству и помочь ей свергнуть самопровозглашенного императора. Это не мелочь, и дело было не только в его императорстве, но и в другом: его убийство не означало, что он не вернется.

Последние шесть столетий Дорминиканской империей правил один и тот же человек – вернее, три повторявшихся воплощения одного лица: основателя империи Стефана Дорминикоса. Ипостаси императора – Люсиен, Теодуа и Маркино – поочередно возрождались каждые тридцать лет, наследуя друг другу более или менее исправно. Случались задержки, когда свое брали мятежники или упрямые регенты, но в итоге престол всегда возвращался к той или иной версии императора. В конце концов, разве не сами Ангелы избрали императора и разделили натрое его душу? Разве не справедливо, чтобы земной трон навеки оставался за Избранным Ангельского Сонма?

Справедливо.

Если не учитывать, что все это было собачьей чушью.

Из дневника Эталона я узнал правду: Ангелы не имели никакого отношения к разделению души и бесконечному правлению Стефана Дорминикоса. Единственная причина его неизменного возвращения была в том, что он поручил своим магам – Эталонам – раскрыть секрет бессмертия. Те не справились и предложили лучшее, что могли: циклическое возрождение.

История с Ангелами, избранием Вечного Императора и рождением Имперского Культа была выдумкой от начала и до конца. А хуже стало то, что затея медленно разваливалась. Не с точки зрения магии, благо колдовство работало исправно – по крайней мере, так казалось извне, – а с точки зрения перевоплощавшегося человека, то есть людей.

Ни для кого не являлось секретом то, что последние сто лет императорские ипостаси неизменно скатывались в безумие. Старея, каждый император впадал в паранойю насчет самых разных вещей, особенно остальных воплощений. Со временем это напитывалось все большей враждебностью. В настоящий момент расстройство было слабым, но, как отметила Одиночество, исход угадывался легко: рано или поздно одно воплощение открыто столкнется с другим и империя начнет воевать сама с собой. Это будет продолжаться вечно, ибо если император, в которого ты верил, не умирал, то живо было и его дело. Но я не мог сказать того же об империи, и это вселяло тревогу. Нет империи – нет и Круга, а мне не хотелось увидеть, как мое единственное достояние и окружение, родное почти как семья, отправится псу под хвост из-за религиозного блефа. Одно дело травить нас как преступников, но истребить из-за ошибки истории? Нет, благодарю.

Тут-то и возникла проблема. Деган разделял мнение той части своего ордена, которая считала, что защита империи подразумевала защиту императора. Если бы я разрешил ему последовать голосу совести и отдать дневник, то сползание к гражданской войне стало бы необратимым. Мне же было нужно, чтобы сведения из дневника свалили человека, которого Деган поклялся защищать. И потому я вырубил моего лучшего друга в тот самый миг, когда он повернулся спиной, и сбежал с записками Эталона, хотя и понимал, что этим губил жизнь Дегана.

Но если я предал Дегана однажды, то это не означало, что я был готов повторить. Если Волк принадлежал к другой части ордена, то будь я проклят, если стану ему помогать.

Тот, в свою очередь, небрежно отмахнулся от вопроса.

– Дела, существующие у ордена с императором, тебя не касаются.

– Касаются после твоей подставы. Поэтому или говори правду, или я просто уйду, соберу людей, и мы разберемся с твоим враньем.

Он вернул вес тела на пятки, но в остальном не шелохнулся.

– Любишь красочные угрозы? Ты делаешь из знания клинок. Отлично: я отступаю и остаюсь с орденом. Нет, – произнес Волк, предупреждая мои возражения жестом. – Не перебивай. Под этим я разумею, что мечтаю видеть объединение Деганов ради одной цели, как было на заре нашего существования. Я хочу посмотреть, на что мы способны без этой занозы в заднице, которая постоянно отравляет нам жизнь, гниет и разделяет нас. Ты хочешь знать, откуда мне известно о поединке Бронзы и Железа? Из его неизбежности. Не сразись они, сразился бы кто-то другой. У меня, как ты скажешь, нет ни доказательства, ни свидетелей, но это не важно. Один Деган пролил кровь другого из-за того, что понимается под служением империи. Если это деяние останется невыясненным, то орден пожрет сам себя. Я хочу предотвратить это, и потому мне нужен Бронза.

– Как поучительный пример? – спросил я. – Притащишь его к своим братьям на какой-то глумливый суд?

– Ты ничего не понимаешь.

– А чья, по-твоему, в этом вина?

– Как сделать пример из того, кто уже образец? – Волк вздохнул. – Когда наши спорили, ругались и даже меняли точку зрения, Бронза стоял непоколебимо, как скала. Для него это вопрос не оснований и намерений, а убеждений. Бронза в ордене на особом счету. Держась в стороне, он приобрел известный авторитет. Немалый подвиг – хранить молчание в помещении, набитом орущими, упрямыми мечниками. Бронза пользовался влиянием среди Деганов до гибели Железа и, может быть, сохранил его и сейчас. Именно поэтому он мне понадобился: мне нужен его авторитет, чтобы успокоить распри, пока не стало хуже. Пока мы окончательно не пойдем стенка на стенку.

– Но если его не слушали раньше, то почему послушают теперь? Ты сам сказал, что он совершил немыслимое: замочил Дегана.

– Именно поэтому и могут прислушаться.

– Это, конечно, не лишено какого-то дикого смысла, – я запустил пальцы в шевелюру, – но давай притворимся, будто я не Деган, не думаю, как Деган, и не имею понятия о Стае, Клятвенниках, Страждущих или как там, к дьяволу, называется скопище Деганов – ладно? Просто объясни, чтобы я понял.

Волк подался вперед, положив левую руку на рукоять меча, и указал правой на клинок Дегана за моим плечом.

– Усвой главное: уже столетия не было случая, чтобы Деган обнажил – причем всерьез – сталь против другого члена ордена, убийств же не было со времен основания. Деяние Бронзы – не мелкий проступок. Если между двоими нашими возникают столь фундаментальные разногласия, что дело доходит до поединка, то это подрывает основы нашего служения. И то, что это совершено таким уважаемым человеком, как Бронза, усугубляет положение. – Волк с сомнением покачал головой. – Нет, если кто и может пошатнуть орден, то исключительно он: человек, проливший кровь брата и после нашедший в себе силы избавиться от клинка.

– И что же, они просто позволят ему вернуться и передумают?

– Ну нет, не совсем.

– Что значит – «не совсем»?

– Я не уверен, что его пустят в Казарменный зал.

– И почему?

– А ты как думаешь?

Да, об этом-то я и думал.

– Пошел к черту! – Я встал.

Тяжелая рука легла на мое плечо.

– Послушай меня. Это может выгореть.

– Черта с два оно выгорит. Если ты думаешь, что я собираюсь…

– Я думаю то, – сказал Волк, – что в настоящее время у ордена нет надежды большей, чем Бронза, а у него, в свою очередь, большей, чем я. Если кто-нибудь из моих братьев и сестер найдет его раньше, то дело наверняка кончится кровью. Мы не склонны прощать. Но выйдет он победителем или нет, будет поздно: орден может смириться с трупом одного Дегана, если я встану за Бронзу, но с двумя? Или больше? – Он помотал головой. – Нет. Если ты хочешь спасти Бронзу, а я – орден, то мне придется найти его раньше других.

– Как же ты поможешь ему вернуться? По-моему, ты сейчас сказал, что даже не уверен, пустят ли его в этот, как его, – Казарменный зал?

– Это ближайшее подобие зала заседаний, какое у нас есть. Ты прав: вернись он сам, это будет все равно что броситься на собственный меч. Но у меня есть это. – Волк похлопал по эфесу своего меча. – И еще это, с твоего и его разрешения. – Он указал на клинок Дегана. – Имея то и другое, я обладаю правом ходатайствовать за него. Я могу напомнить старые традиции ордена и попытаться защитить его от суда, пока он не получит возможность высказаться.

– И что он скажет? – Я вспомнил Медь и холод стали в ее глазах, когда она спрашивала о Дегане. – Чем ему оправдать убийство Железа?

– Не знаю, – покачал головой Волк. – Но я считаю, что у него должен быть шанс предстать перед орденом и изложить свою версию случившегося. Я думаю, он вправе просить о мире и ознакомиться с мнением своих товарищей, стоя с ними лицом к лицу. По-моему, он должен раз и навсегда уяснить, останется его имя в наших списках или покроется позором. Но прежде всего я считаю, что он заслуживает возможности выбрать между искуплением и проклятием. – Волк посмотрел на меня сверху вниз. – Ты согласен?

Мне было не ответить: пересохло во рту. Не возразить, что Деган покинул Илдрекку по собственной воле и знал, что делает, с того момента, когда спас мне жизнь и вышел из горящего склада. Не крикнуть о его единственном желании – чтобы его оставили в покое.

Я промолчал, ибо не был уверен, что это правда. Потому что понял: все названные мной причины, по которым я позволил Дегану уйти, являлись оправданиями моего нежелания ни пойти за ним, ни разыскать его. И потому что Волк, черт его побери, был прав.

Но этого было все-таки мало.

– Почему я должен тебе верить? – спросил я. Не самый сильный довод, но другого у меня не осталось. – Откуда мне знать, что вопреки всему сказанному ты просто не пропишешь Дегану стальное лекарство, как только увидишь?

– Ты и не должен, – просто ответил Волк. – Мне нечем тебя заставить, кроме как пригрозить уничтожить вместе с твоей организацией. Разве что попросить. И дать мое слово в том, что я ищу Бронзу не ради отмщения.

– В одной руке меч, в другой обещание? Такое сочетание не слишком способствует спокойным размышлениям.

Волк вскинул брови.

– Хочешь, чтобы я присовокупил второй? – спросил он, барабаня пальцами по эфесу сабли.

Мне было незачем уточнять, о чем шла речь: я знал. Волк спрашивал, не хочу ли я принять Клятву, которая привяжет меня к нему, а его ко мне в гармонии однократного служения.

Я помотал головой – возможно, чуть поспешнее, чем следовало. Я видел, к чему это могло привести, и не хотел задумываться о цене, которую стребует с меня Волк. Нет, его предложения Клятвы хватило, чтобы просто продемонстрировать мне серьезность его намерений.

– Не стоит заходить так далеко.

– Значит, мы договорились? – Волк коротко улыбнулся.

Я кивнул, еще не успев толком принять решение. Затем, раз начал, продолжил словами:

– Да, мы договорились.

Я собирался найти Дегана.

Но не для Волка и не для ордена. И даже не для моих людей и не для себя. Я намеревался сделать это ради Дегана, так как он заслуживал лучшей доли – намного лучшей, чем уготовил ему я.

Теперь мне оставалось лишь понять, как это сделать.

8

Я ушел с площади примерно через час, имея меньше планов и ответов, чем хотелось. Несмотря на то что Волк едва не подставил двух Серых Принцев с их организациями, он не сумел сообщить мне никаких сведений о человеке, которого в действительности разыскивал. Казалось, что для собратьев Деган канул в небытие точно так же, как для меня. Это не слишком удивляло с учетом того, что те хотели его убить, но все же казалось, что члены ордена должны были иметь какое-то представление о возможных путях его отхода.

Как бы не так. Одновременно я был уведомлен, что Волк не собирался использовать те немногочисленные источники, которыми располагал. Он возразил, что расспросы о Дегане возбудят подозрения у его товарищей. Он уже несколько месяцев старательно избегал этой темы. Внезапный интерес лишь вызовет ненужное любопытство. И он заверил меня, что неожиданное внимание прочих Деганов к нашим делам – последнее, что нам нужно.

Мы сошлись, по крайней мере, в этом пункте. Мне хватало одного Дегана, дышавшего в спину, – благодарю покорно, больше не требуется.

Дышал и Волк. Он дал ясно понять, что чем скорее мы найдем Дегана, тем лучше, – вплоть до того, что рассчитывал на мои наводки уже через неделю, а в идеальном случае и раньше. Я попытался объяснить, почему надеяться на это почти не приходилось – что след остыл, Деган обладал навыком маскировки и дьявольски трудно найти того, кто не хочет быть найденным и имеет три месяца форы, – но Волк не впечатлился. Он заявил, что нельзя терять времени. На что оно, в свою очередь, будет потрачено – на поиски Дегана или на разбирательство с трупами, которые начнут громоздиться у меня на пороге, – это предоставлялось моему усмотрению.

Наглая сволочь.

Я свернул в переулок Сапожного Гвоздя и начал медленно подниматься в гору, оставляя позади самую копоть и жар кузниц. Чутье подсказывало мне немедленно начать окучивать улицы: искать намеки и отслеживать слухи, но я слишком вымотался и издергался, чтобы преуспеть в том и другом. Я счел за лучшее поизносить сапоги и повитать мыслями по ходу выполнения поручения, которое откладывал с момента возвращения в город. Улица никуда не денется и завтра будет, где была.

Я даже чуть не поверил себе.

Впрочем, это не означало, что я должен провести всю ночь в размышлениях на пустой желудок. Я остановился у первого чайного лотка и взял чашку ночного крепкого перечного чая, который не то чтобы освежил меня, но помог успокоиться. Приятно было и то, что торговцу хватило ума хранить чай в больших глиняных горшках, благодаря чему жидкость была прохладнее, чем летний воздух вокруг.

Я вздохнул, добавил монет и повторил.

В конечном счете я решил не рассказывать Волку про Медь. Часть меня понимала, что мне следовало выложить все, поскольку тот уже выразил беспокойство насчет других членов ордена, которые могли нами заинтересоваться, но бо́льшая часть решила, что пусть он отвянет. Волк уже несколько месяцев морочил мне голову, и я не собирался сливать ему все лишь потому, что он припер меня к стенке. Мы могли «договориться», но это не означало, что я доверял гаду. Если сокрытие заинтересованности Меди могло дать мне хоть крохотный перевес, то игра стоила свеч. В конце концов, чем побить Дегана, как не другим Деганом, хотя бы и косвенно?

Что касается Серых Принцев с их возраставшим интересом ко мне, то я не мог отделаться от чувства, что Волк рассказал мне не все. Он заверил меня, что у него был план на сей счет и он разберется с проблемой, как только мы найдем Дегана, но не раскрыл подробностей. Это не удивляло, но чертовски бесило. Под нажимом он все-таки признался, что подготовился снять с меня обвинение и повесить на кого-то еще, – ему было достаточно молвить слово и оставить на улице пару трупов. Волк не сказал этого, но я заподозрил, что мнимым виновником, который упокоится на мостовой, станет Шатун.

Это я мог пережить.

Я бросил торговцу чаем лишнюю медную совушку и снялся в ночь.

По смерти Щура и в перспективе возвращения Дегана я начинал думать, что затаиться – не такая плохая мысль. Первоначально я собирался перебить болтовню о Щуре своей, но волна обогнала меня – спасибо новому партнеру, – и этот перехват стал почти невозможным. Всякий успех становился временным, а байки, которые я распускал, представали либо оправданиями, либо топорными попытками переложить вину. Я начинал понимать, что улица уже обзавелась своим мнением. Если я хотел оспорить его, мне предстояло предложить больше, чем я имел на данный момент.

Из этого следовало, что лучшей стратегией было вообще не рыпаться или хотя бы делать вид, что не рыпаешься.

Частично это достигалось уходом из Илдрекки. Да, это могло показаться бегством, но если я останусь, то репутация пострадает не меньше. Вдобавок чем дальше я окажусь, тем легче будет улице переключиться на что-то другое. Я пока не знал, на что именно, но понимал, к кому следует обратиться, чтобы отвлечь всеобщее внимание. Зачем еще, в конце концов, нужна мне труппа актеров-должников, если я не могу призвать их к толике вдохновения, чтобы Круг пялился на левую половину сцены, пока я буду покидать правую?

Я покинул кордон Ржавые Воды и углубился в Галереи. Оттуда я отправился по крышам и аркам, обходя стороной границу кордона Госпожи Роз – недавно там разгорелась свара между двумя местными уличными паханами, и мне не хотелось угодить в излишне бдительную засаду, – и направился к ночному рынку в Укрывищах.

Рынок, как явствовало из названия, работал от заката до рассвета и кормил всех – от Кентов и ночных пьянчуг до ранних пташек. Он охватывал добрую дюжину взаимосвязанных, но не всегда смежных кварталов. Рынок скорее был извилистой тропой, которая шла по боковым улочкам и проулкам Укрывищ, а каждая лавка была обозначена стоячим или навесным зеленым фонарем. Иные торговцы кучковались так тесно, что мне казалось, будто я шествую по морском дну и вот-вот увижу рыбину, плывущую в воздухе; другие оборачивались долгой и нудной прогулкой от одного зеленого маяка до следующего. В этих темных закоулках шастали патрули местной банды, довольно удачно именовавшей себя Зелеными Тенями. Они высматривали гастролеров – мелкое ворье и жулье, которое в противном случае потрошило бы местных и подрывало процветавший рэкет Теней.

Лавка, которую я искал, находилась в конце особенно длинного темного перехода, и, когда я шагнул в лужицу зеленого света, мое ночное зрение уже пребывало на грани пробуждения. На массивном сосновом столе перед входом стоял толсторукий и лысоватый кожевенник, державший наготове свои ножи, ножницы и колотушки. Он медленно выкраивал кружева из распяленной шкуры.

– Тырц у себя? – спросил я.

– На задах, как всегда. – Тот даже не взглянул.

Я кое-как перебрался через штабеля шкур в заднюю часть лавки. Там в неверном свете сальной плошки сидел Тырц. Я постарался не замечать смрада ветоши, горевшей в емкости с растопленным жиром, и уселся на кипу обрезков перед его низким верстаком.

– Да? – произнес Тырц.

Ему было лет тридцать, но недоедание и хвори состарили его вдвое. Череп прикрывали жалкие остатки шевелюры – грязно-серые поверх кожи, которая была немногим розовее. Его щеки неделю не знали бритвы. Глаза ничего не видели уже годы.

– Это Дрот, – назвался я и протянул руку.

– А, королевская особа. – Он принял ее, пожал и криво улыбнулся. – Если бы тебя объявили как положено, я велел бы слугам выставить веннантское стекло. – Он повел плечами. – Что тут поделаешь?

Я улыбнулся в ответ и отнял руку.

– Есть работенка, – сообщил я.

– Будет стоить тебе.

– Работа срочная.

– Цена повысилась, только и делов.

– И чтобы молчок.

– Еще подскочила. – Он потер пальцами. – Что за работа?

Я снял со спины меч Дегана, положил сверток на колени и стал разворачивать.

– Мне нужны ножны. – Я вынул меч из его грубого кокона и провел пальцем по чистому участку на лезвии, где была вытравлена одинокая слеза. – Защитить клинок и меня, пока я его ношу.

– Ну так ножны для того и существуют? – Тырц протянул руки. – Дай пощупать, что за вещь.

Я вручил ему меч Дегана, придержав закопченную сталь чуть дольше необходимого. Пальцы Тырца со знанием дела прошлись по клинку, знакомясь не только с длиной, шириной и весом, но также с режущей кромкой и общим контуром.

– По-прежнему ровный. Это хорошо. Погнутый клинок не след совать в ножны – потом не вынуть. – Он постучал по стали ногтем, затем извлек медный молоточек и повторил: – Черный остров?

– Черный остров.

– Второй за четыре месяца. Впечатляюще. – Его руки прошлись по гарде, задержались, потом быстро ощупали металл. – Огонь?

– Да.

– Гм. – Большой палец Тырца поскреб основание клинка, где сталь была отмечена слезой. Я заметил, что его руки помедлили долю секунды, после чего как ни в чем не бывало продолжили исследование. – Я слышал, что несколько месяцев назад в Десяти Путях был знатный пожар.

Я промолчал. Тырц читал тишину, как умеют только слепцы.

– Почту за честь соорудить новый дом для этого клинка, – произнес он серьезно. – Как скоро он тебе нужен?

– Как можно скорее.

Тырц снова ощупал сталь.

– Сию секунду у меня нет ничего подходящего, но много времени это не займет. Я верну его…

– Куда я, туда и меч. Мы неразлучны.

Дипломатическая пауза.

– Мне нужен меч, чтобы изготовить ножны.

– Ты достаточно искусен, чтобы работать по меркам.

Кивок.

– Да, но будет быстрее, если…

– Быстрее будет и с тройкой моих Резунов, которые начнут тут отираться и мешаться, не говоря уже о том, что ненароком распугают всех твоих клиентов.

– Что правда, то правда.

Тырц положил руку на небольшую стопку тонких деревянных планок различной ширины и толщины. Он начал проворно ощупывать кончики.

– Я полагаю, тебе некогда ждать, пока я наскоро изготовлю макет клинка? – проговорил он, вытянул одну планку, пробежался по ней пальцами и с недовольной миной сунул обратно. – Даже на деревянную болванку уйдет… ага, вот эта сгодится.

Он выудил светлый брусок из горной сосны и взвесил на ладони.

– Сколько это займет? – спросил я, выглянув из лавки в ночь.

– Недолго. Может быть, час или чуть больше.

Я всматривался во тьму и размышлял. Даже если уйду, то до рассвета все равно ничего не улажу. Мне было нужно поговорить с людьми, отдать распоряжения и справиться об утраченных пьесах, которые уже, наверное, были вызволены из Мутных Вод. Все это требовало времени. Но если отложить все это, остаться здесь и подогнать ножны, то мне будет некогда беспокоиться о перечисленном. Взамен я смогу ознакомиться с расписанием светских событий и даже, возможно, выбрать момент, когда баронессы Литос Кристианы Сефады не будет дома. Обыскивать дом намного проще в отсутствие хозяйки, особенно когда ищешь частную переписку, которая может подсказать, где обретается твой бывший друг – по совместительству новый воздыхатель баронессы. Деган и моя сестра томились друг по другу с первого знакомства. Меня это всегда беспокоило – и продолжало беспокоить, если на то пошло. Мне никогда не улыбалась перспектива того, что мой лучший друг сойдется с моей же сестренкой, не говоря уже о том, что та подослала ко мне пару наемных убийц. Деган понял; что же касалось Кристианы – ну, одним поводом больше негодовать на меня; не сказать, чтобы она нуждалась в дополнительном.

Но я заключил, что, коль скоро между нами с Деганом все было кончено, препятствия к их союзу исчезли. Наверняка я, понятно, не знал, но это казалось весьма вероятным, особенно с учетом того, что в две последние наши встречи сестра пребывала в хорошем – нет, приподнятом – настроении. А если учесть, что, помимо Дегана, немногое могло наполнить ее таким счастьем…

Да, мне определенно следовало выяснить, когда сестры не будет дома.

– Ладно, – сказал я, усаживаясь напротив Тырца. – Час у тебя есть.

– Мудрое решение, – отозвался тот, укладывая меч и деревяшку на колени и берясь за костяное стило. – Поверь, ты не пожалеешь.

Я улыбнулся и не ответил. Когда предстояло досадить сестрице, я меньше всего думал о сожалении.

Ирония всегда мне сопутствовала: я сам налаживал охранную систему в илдрекканском доме сестры, и мне было проще других туда вломиться. Сестра, конечно, понимала это и с годами приняла меры предосторожности, однако чего-то да стоило знание о битой посуде, которая была вмурована не только поверх садовых стен, но и двумя с половиной футами ниже с обеих сторон так, чтобы осколки гармонировали с декоративной резьбой и в то же время могли поранить неосторожного взломщика. А еще замки, сплошняком от Котлоделов, – было бы легче пройти сквозь стены, чем отомкнуть. Или шпингалет на восточном окне второго этажа, четвертом от угла, где я поставил приблуду, которая позволяла без труда проникнуть внутрь ночью вроде нынешней.

Нет, ирония случая не забывала меня. Сейчас, например, когда пальцы ног втиснулись в карниз четыре дюйма шириной, а пальцы рук впились в еще более узкий оконный бордюр, и я обнаружил, что Кристиана сменила запор.

С моей сестрой никогда не бывало легко. Никогда.

Я уставился на стеклянную панель, пронизывая тьму ночным зрением. Чуть больше кисти и высокого качества: выдули и быстро раскатали, благодаря чему искажение было меньше, чем в большинстве городских стекол. Знай я, что придется драть зубы, то прихватил бы замазку, перчатки и щупы для удаления панелей, не говоря уже о том, что выбрал бы окно с подоконником пошире.

Безболезненно не прокатит.

Конечно, я всегда мог постучаться в парадную дверь, и Йосеф проводил бы меня в салон подождать, но я отлично знал, что проще было сбежать из имперской тюрьмы в Атаконе, чем выйти из этой комнаты незамеченным. Не грела и мысль о том, чтобы сидеть и слушать очередную лекцию Кристианы о том, почему мне непозволительно входить с парадного хода. Ей стоило великих трудов сохранять в тайне наше родство еще даже до того, как она вышла замуж за нобля, и я согласился с этим решением. Баронессе с братом, который глубоко укоренился в Круге, пришлось бы нелегко при дворе как в социальном, так и в политическом смысле; мне тоже не хотелось думать о том, что могло случиться, проведай кто-нибудь, что я назвал «сестрой» представительницу Низшего имперского Двора. Помимо шантажа (нас обоих), мне не хотелось даже думать о козыре против Носов, которым она снабдила бы моих врагов, а то и случайного Кента.

Все перечисленное вынудило меня остаться на карнизе со жжением в икрах и онемением в пальцах.

Я заново оценил панели. Ни морщинки. Должно быть, стоили целое состояние.

Ох, да ладно, – в конце концов, сама виновата, не надо было менять запоры.

Я вытряхнул запястный нож, повис на побелевших пальцах и сунул острие в свинцовую заливку. Немного поковырявшись, я добрался куда хотел и принялся медленно надавливать на стекло стальным рычагом. Меня вознаградил негромкий щелчок вкупе с парой длинных трещин, потянувшихся от угла к другому краю панели.

Я улыбнулся, очистив нижний угол от заливки. Висеть и ковырять зубье ножом, которым уместнее пырять, было ни весело, ни легко, но мысль о реакции сестры, когда та обнаружит взлом, побуждала меня продолжать. Равно как перспектива падения навзничь.

Высвободив нижний край панели на треть, я поддел фрагмент стекла и сбросил в сад, скривившись от далекого звона. Внизу засопели ночные сторожевые псы – Лазарус, Ринальдо и Ахерон, но мы были старыми друзьями с тех пор, как я подсадил их на ахрами. Втер его в ломтики ветчины, и ребята, стоило мне объявиться, не делали ничего, кроме как слюни пускали и виляли хвостами.

Второй кусок стекла поддался легко. Больше всего хлопот доставил третий. В итоге я порезал средний палец, но, когда дело было сделано, мне удалось просунуть руку и выщелкнуть шпингалет.

Окно распахнулось. Я проделал занятный гимнастический трюк, нырнув под отлетевшую створку, но проник в комнату без особых трудов, не считая пары красных мазков на стене и оконном переплете.

Очутившись внутри, я со стоном сел на пол. Помилуйте, мне уже годы не приходилось заниматься серьезными взломами. Бедра и икры дрожали, а пальцы левой руки до сих пор чувствовали, как впиваются в камень. Я ненадолго смежил веки, смакуя чувство избавления от надобности цепляться за свою жизнь, а потом вспомнил о пальце.

Я проник в помещение через окно музыкальной комнаты, а это означало, что здесь полным-полно бумаги. Под руку подвернулась первая страница «Чар дочери Первосвященника» за авторством Паулюса – вещи, которая, как я ни сомневался, произвела фурор при дворе. Она сгодилась, пока я извлекал кисет с травами и рылся в нем. Тот был заполнен далеко не так хорошо, как бывало во времена, когда я жил над лавкой Эппириса, но мне удалось найти пакетик с порошком из водорослей шерстянщика и длинный лоскут чистого полотна. Первый помог остановить кровотечение, а второй довершил дело, позволив мне вполне беспрепятственно пользоваться рукой.

Бросив на пол окровавленного и скомканного Паулюса, я подкрался к двери и приоткрыл ее.

Мрак. Тишина. Порядок.

Я быстро прикинул, не поискать ли внизу, и отверг эту мысль. Кристиана могла хранить там счета, расписки и документы, касавшиеся мелких измен и предательств, но то, что я искал, было более личного свойства. А для женщины, которая полжизни пробыла куртизанкой, секретность и приватность означали только одно место: спальню.

И все-таки отсутствие Кристианы не означало, что дом пустовал.

Я крадучись дошел до лестницы, немного спустился и прислушался. Из кухни доносился смех, а из-под двери в комнату дворецкого Йосефа за главной гостиной выбивался свет. Кот из дома – мыши в пляс. Не исключалось, что кто-то вздумает наведаться в покои Кристианы, когда я буду находиться там, – слуга или раскаявшийся супруг с вазой свежих цветов, явившиеся в неподобающее время, порушили больше афер, чем я мог упомнить, – однако тон и громкость беседы подсказывали мне, что в ближайшее время свидетелей ждать не придется.

На цыпочках я вернулся наверх и миновал коридор. Под дверью горничной было темно, но я скользнул мимо неспешно и бесшумно, после чего осторожно скрипнул следующими – двойными, кремового цвета и позолоченными. И сделал все правильно, так как горничная Сара находилась внутри. Она свернулась калачиком на сиденье возле окна в приемной Кристианы и негромко похрапывала.

Я застыл, затем медленно выдохнул. Затруднение.

Будь это лежбище какого Кента или даже крепость нобля, я мигом приставил бы к глазу горничной нож и сунул в рот кляп. Но это была служанка сестры в сестрином доме, и нанеси я ущерб имуществу – визгу не будет конца.

Вдобавок у девушки была милая улыбка. Я видел ее однажды, а дальше лишь краем глаза, но она наградила меня ею в разгар очередной тирады моей сестры, когда мне удалось ответить особенно удачно. Я счел, что такое сочувствие, не говоря об отваге с учетом возможных последствий, перехвати этот взгляд Кристиана, заслуживало известного уважения.

Поэтому взамен я извлек пузырек горланова масла, немного смочил тряпицу и аккуратно положил ей под нос. В достаточно мощной дозе дистилляты и травы, содержавшиеся в масле, могли вырубить бодрствующего мужчину, но для этого следовало хорошенько пропитать им платок и прижать к лицу как минимум на минуту, а то и дольше – мера, к которой я не хотел прибегать сейчас. В теперешнем применении горланово масло углубит девичий сон, и разбудить горничную удастся, лишь хорошенько встряхнув, и то не сразу.

Я присел на корточки и подождал сколько нужно, считая удары сердца и стараясь не отвлекаться на пораненный палец. Затем убрал тряпицу, отложил подальше на пол и принялся за работу.

Обыск комнаты может затянуться надолго или закончиться очень быстро; все зависит от опыта двух человек, один из которых прячет, а другой ищет. Моей сестре хватало умения прятать вещи, не предназначенные для чужих глаз, – об этом позаботился наш отчим Себастьян, но все ее тренировки – по крайней мере, на первых порах – были направлены против меня. Сначала в хижине в Бальстуранском лесу, а позже в хибарах Илдрекки мы с Кристианой играли в нычки, пряча друг от друга разнообразные предметы в местах, не требовавших специального обустройства, – как в типичных, так и в более продуманных. В конечном счете игра началась всерьез, особенно когда Кристиана пошла в куртизанки и обзавелась вещами, заслуживающими сокрытия. И даже впоследствии, покуда был жив ее супруг Нестор, у меня была масса возможностей потренироваться.

Нестор восторженно относился ко всему, что было связано с Кругом, и настоял, чтобы я научил его как прятать собственные документы, так и отыскивать чужие тайники. Конечно, нашим естественным объектом стала Кристиана, и мы с Нестором провели много дней и вечеров, переворачивая дом вверх дном, роясь в углах и поднимая плинтусы в поисках маргиналий его жены. Она подыгрывала довольно неплохо, заботясь даже о специальных посланиях и ложных следах, – пока наши труды не увенчались успехом в виде пакета бумаг, спрятанного за незакрепленной панелью узорного шкафа Кристианы.

Нашел его я, но ознакомился Нестор. Затем меня вежливо, но настойчиво выставили, и не успел я выйти за порог парадного входа, как начался крик. После этого Кристиана не разговаривала со мной несколько месяцев, а Нестора не стало через год. Мне оставалось лишь гадать, остался бы он жив, пропусти я ту часть панели.

Что сделано, то сделано, Дрот. Занимайся настоящим.

Письменный стол Кристианы был на виду, но я все же начал с него. Я решил сперва сосредоточиться на спрятанных бумагах и париться только по поводу света, который придется зажечь для чтения. Я мог читать и посредством ночного зрения, но плохо; вдобавок это сопровождалось головной болью и тошнотой.

Затем последовали секретер, шкаф, книжные полки и боковые столы. Залезть в сестринский гардероб было все равно что нырнуть в пещеру, полную кружевной паутины и шелковых сталактитов, если только бывают пещеры, где пахнет тальком и кедром. После этого я перешел к постельным принадлежностям, плинтусам, узорной резьбе и картинам, а также занавесочным швам.

Итогом моих трудов стали небольшая стопка бумаг и куча заноз. Я нашел у камина небольшую жаровню, поднес свечу к аккуратно уложенным угольям, сел на пол в изножье кровати и изучил добычу.

Ничего. Вернее, много всего для шантажа всех придворных подряд, но я пришел не за этим.

Я оценил закрытые двери и приемную позади. Сара не помешает обыску, но смысл? Кристиана не стала бы прятать что-то личное там, где искушенный посетитель мог заметить неладное. Если что-то и было сокрыто, то здесь. И я не сумел это найти.

Она меня превзошла, сомнений в этом не осталось.

Черт бы ее побрал.

Я встал, дошел до шнура звонка и дернул.

Коли уж я собрался дождаться сестру, пусть Йосеф принесет ужин и чего-нибудь выпить. Желательно покрепче.

9

Я добирал с маленькой тарелки последние куски свинины в приправленном специями уксусном соусе, когда в кухонной двери повернулся ключ. Секундой позже она распахнулась и вошла Кристиана.

– Так и сидишь, я вижу, – сказала она, притворив дверь.

Меня заперли после того, как я вызвал Йосефа; тот извинялся, но был тверд: мне предстояло остаться до возвращения госпожи. Тот факт, что Кристиана не привела с собой ни его, ни лакеев, показал мне, что на сей раз мы обойдемся без буфера.

– Мне не хотелось быть хамом и уйти, не доев, – отозвался я, кивнув не только на жаркое, но и салат из шпината, сладкого лука, оливок и нута, поданный Йосефом. – К тому же на кухне у тебя замки Сорокопутов. Пусть не Котлоделов, как снаружи, но все равно морока. Особенно на пустой желудок.

– У меня был хороший советчик насчет замков.

– Всегда пожалуйста.

– Кто сказал, что речь о тебе?

Ай-ай.

Кристиана снялась с места и покрыла остаток пути. Кухня была просторной по примеру других в этой части города и оснащена очагом, в котором я не сумел бы полностью выпрямиться. Настенные полки были заставлены банками и брикетами экзотических специй; еще имелись застекленный буфет, две небольшие мясницкие колоды и разделочный стол покрупнее, стоявший ближе к центру. С потолка свисала пара ламп; еще было расставлено несколько тонких свечей, отгонявших самую тень. Я сидел с одного конца стола, Кристиана остановилась у другого.

Вернувшись, она потрудилась переодеться: баронессы не ходят в свет в простой льняной накидке поверх сорочки. Впрочем, Кристиана оставалась верна себе и хоть сейчас могла идти на императорский бал. Ткань грациозно облегала ее стан везде, где нужно, выравнивая каждое движение с намеком на сокрытые тайны и прелести. Темно-каштановые волосы все еще были забраны в узел и подколоты парой гребней из нефрита и слоновой кости, изящными в своей простоте. На губах сохранились следы бордовой помады, дополнявшей насыщенный оттенок кожи.

Себастьян научил мою сестру многому, но навык преподносить себя наиболее выгодным образом был у нее врожденным.

Что же до напускной сдержанности, которая едва ей давалась сейчас, то она целиком была заслугой отчима. Я вспомнил, какой это был тяжкий и упорный труд.

Кристиана села на стул в дальнем конце разделочного стола, уперлась подбородком в ладонь и обратила на меня глаза, похожие на зимнее небо.

– Ты здорово погулял в моей комнате, – проговорила она. – Саре и Йосефу понадобится день или больше, чтобы навести порядок.

Я выкопал из нательного кисета послеобеденное зерно ахрами и бросил в рот.

– Ты прячешь все лучше и лучше, – похвалил я.

– Ммм… – Кристина потупилась и начала обводить двумя пальцами нож, покоившийся на дереве. – Знаешь, – сказала она, – мне сегодня хотелось потанцевать. Не словами, а с людьми, под музыку. Я побывала на редчайшем балу, где в кои веки было нечего выгадывать маневрами. Хозяин родом из провинциального городка Эстеров – достаточно бедного и достаточно далекого, чтобы при дворе не дали ломаного гроша за то, что он думает и кто бывает на его приемах. – Она слабо улыбнулась. – Милейший человечек, а жена у него – наседка и пышка, и еще пара наивных сынков-гомиков да дочка, которая поставит город на колени, если сообразит, каким награждена обаянием. Хотя и выйдет, наверное, за какого-нибудь захолустного рыцаря, который не поймет, как ему повезло, и в том его несказанное счастье. Они сняли участок с домом на сезон и пригласили на торжество половину Низшего Двора. Конечно, нас пришло всего пара десятков, но они все равно ликовали. И нам было хорошо. Потому что все это не имело значения.

Кристиана взглянула на меня, и ее улыбка угасла.

– Ты понимаешь, какая это редкость, Дрот? Чтобы я отправилась на бал и мне было все равно, что сказать, и над чьими шуточками смеяться, и с кем быть, и с кем не быть? Просто потанцевать?

– Ана, – произнес я, – я не…

– А ты понимаешь, каково бывает, когда тебя волокут прочь и тебе приходится извиняться из-за того, что твой сучара-братец вломился в дом и заказал обед? Ты понимаешь, каково вернуться домой с такого приема и обнаружить, что окно разбито, горничная отравлена, а в спальне разгром? После того, как ты на какую-то ночь отрекся от этой части себя? После того, как посмел надеяться, что тебе можно – всего лишь можно – расслабиться и пару часов искренне радоваться жизни?

Я вспомнил дни, прожитые над аптекой Эппириса, и мои разговоры с Козимой, его женой; вспомнил, как мы говорили про все на свете, кроме дел Круга; как я не нашел в себе сил встретиться с ней, не говоря о ее муже, после того как Никко искалечил аптекаря в попытке добраться до меня.

Я вспомнил, как здорово было возвращаться в лавку – какое редкое чувство свободы я там испытывал, бывая не Кентом, не Носом… просто Дротом. Мне никогда не приходило в голову, что моя сестра, вдовствующая баронесса, могла ощущать такое же бремя, тосковать о такой же поблажке хотя бы на ночь, хотя бы на один танец.

Да, я понимал, что это такое.

Я взялся за чашку и отпил медовухи. Крепленый к’уннан – то есть слаще, чем я любил.

– Я не знал.

– Ну теперь знаешь. – Кристиана какое-то время стучала костяшками по лбу и смотрела на угли, разворошенные Йосефом в очаге. – Тебе не пришло в голову попросить? – произнесла она наконец. – До тебя не дошло, что я могла сказать все, что ты хотел знать; дать все, что тебе было нужно, если бы ты просто попросил?

– Дошло.

– И что?

– Мне лучше знать.

– Ты ничего не знаешь. – Кристиана бросила на меня косой взгляд.

– Ладно! – Я грохнул чашкой о стол, заставив ее подскочить. – Хочешь скажу, почему я не попросил? Потому что работаю иначе. Я охочусь за сведениями; я приобретаю сведения; я использую сведения; я продаю сведения. Для меня это товар. Если я прошу кого-то о чем-то, то это значит, что прозвучит цена. Я уже просил, Ана, и мне не нравится платить по твоим счетам.

– По-твоему, я этого не понимаю? – Кристиана махнула в сторону кухонной двери и дома вообще. – Я неотъемлемая часть Низшего Двора и знаюсь с Высшим. Ты искренне считаешь, будто мне невдомек, что такое торговля секретами и ведение счета? О Ангелы! Это политика, Дрот, и я занимаюсь ею с тех самых пор, как стала баронессой. В этом вся моя жизнь!

– Мне известна твоя жизнь. Я перетаскал и взломал для тебя достаточно, чтобы понять значение слова «цена» в твоем мире. Оно даже наполовину не совпадает с моим.

Она побелела.

– Ты ничего не знаешь! – повторила она, на сей раз почти крича. – Ты понятия не имеешь ни что почем при дворе, ни сколько я заплатила! В канаве иначе, да? Чище? Как ты смеешь?..

Но ее прервал скрип кухонной двери, в которую сунулась голова Йосефа.

– Мадам?

Голос был извиняющимся и строгим одновременно: я здесь, если понадоблюсь, и не вздумайте меня отсылать, когда я буду вынужден вмешаться.

Кристиана на миг оцепенела, после чего вернула самообладание и закуталась в него, как в шаль. Она резко разгладила подол.

– Спасибо, Йосеф, все в порядке.

– Да, мадам.

Острый взгляд на меня – и дверь закрылась.

– Я подвожу тебя к мысли, Дрот, что я твоя сестра. – Кристиана глубоко вздохнула. – Ты мог попросить.

Тут я расхохотался ей в лицо. Не сдержался. И это говорит женщина, которая подослала ко мне как минимум двух убийц; которая шантажировала меня, ища моей помощи в сокрушении соперников при дворе; которая силком выставила меня с мужниных похорон. О да, наше кровное родство – поистине великое дело.

В ответ на мой смех Кристиана состроила кислую мину.

– Ладно, – произнесла она. – Как хочешь. Но только не говори мне, что отирался здесь в поисках пропитания и изысканной беседы.

Она подалась вперед и приняла самодовольный вид, отлично памятный мне с детства. Мне, как встарь, захотелось ее придушить.

– Ты не нашел в моих покоях того, что хотел, и решил поговорить. Тебе, – продолжила она почти напевно, – придется меня проси-и-ть.

Я помрачнел, поднес ко рту чашку и обнаружил, что разбил донышко и разлил всю медовуху. Беда. Если мне когда и не хватало меда во рту, то сейчас.

– Полагаю, с твоим приходом цена взлетела?

– Страшно подумать, какой она стала.

Я отпихнул посуду и утвердил локти на столе. Мне не хотелось с ней откровенничать – только не об этом.

– Я должен найти Дегана. Мне известно, что вы переписывались. Хочу взглянуть на письма. Мне нужно выяснить, где он.

Не знаю, чего я ждал – смеха, презрения, отказа, совета не соваться не в свое дело; все это было бы не особенно удивительно. Однако Кристиана побагровела.

– Чего-чего ты хочешь?! – вскричала она.

Я чуть не взглянул на дверь – не прибежал ли Йосеф, но передумал и счел за лучшее не спускать глаз с сестры. Устроившись поудобнее, я подался навстречу буре.

– Что слышала.

– А с чего ты взял, что я получала от него письма?

– Не оскорбляй меня. Прошу.

– Тогда и ты не оскорбляй меня просьбой на них взглянуть.

– Ана, я должен его найти.

– Зачем? – Она шагнула вперед. – Что такого важного стряслось, что тебе понадобилось увидеть его сейчас, через три месяца после того, как отогнал? Он задолжал тебе денег? Ты забыл о каком-то нужном тебе секрете, который он знает? – Кристиана надвинулась. – Или ты просто испытал внезапное, жгучее желание предать его снова?

С родней иначе не бывает: она умеет ударить побольнее. И все удары Кристианы попали в цель. До печенок.

Я медленно встал. Нас разделял стол, но Кристиана все же сделала шажок назад.

– Надеюсь, это твое гавканье, а не Дегана, – сказал я. – Он лучше.

– Ты даже не представляешь насколько, – отозвалась она с порочной улыбкой.

Я пропустил шпильку вместе с проклятыми картинами, которые она вызвала к жизни, и настойчиво продолжил:

– Не знаю, что он тебе сказал и что ты выдумала сама, но я не собираюсь ни объясняться, ни оправдываться перед тобой.

– Придется, если хочешь узнать, где он находится.

– Не дави на меня, Ана. Скажи и забей.

Кристиана скрестила руки и вздернула подбородок так, что воззрилась на меня по линии носа. Я знал этот взгляд: она окапывалась. Проклятье!

– Нет, – возразила она. – Я считаю иначе. Ты ничего не сумел выяснить сам, и я не думаю, что станешь связываться со мной, когда за дверью ждут Йосеф и лакеи. К тому же нам обоим известно, что при таком раскладе я все равно ничего не скажу. Такого никогда не было. И не будет.

– Ты забыла, что кое-какие письма я все же нашел, – отозвался я. – Мне достаточно шевельнуть пальцем, чтобы доставить тебе неприятности. Правильные слова в правильные уши – и твои секреты полетят ко двору не позднее завтрашнего полудня.

В глазах ее вспыхнула тревога, которую она сразу замаскировала. Кристиана пожала плечами, зашуршав одеяниями.

– Вперед, – пригласила она. – Твоя жизнь не станет легче, если ты осложнишь мою.

После этого мы долго пялились друг на друга через стол. Вернулись и хижина, и грязный пол, и спор из-за игрушки или правил игры. Тогда наша матушка могла вмешаться и восстановить мир или хотя бы развести враждующие стороны; впоследствии Себастьян предотвращал драки, благоразумно привлекая нас к учебе, работе по дому и тренировкам, неизменно отмеренным в дозах, которые почему-то наказывали нас обоих сильнее, чем выглядело порознь.

Но сейчас мы остались одни, и разрешить патовую ситуацию было некому. А я, нравилось мне это или нет, по-прежнему был старшим братцем.

Так или иначе, будь ты проклят, Себастьян, со своими уроками!

Я никогда не рассказывал Кристиане всей правды об исчезновении Дегана: о нашем споре из-за книги имперского Эталона и ее окончательной судьбы. Деган хотел вернуть ее законному, как он считал, владельцу – императору – в основном потому, что полагал это своим долгом, как Деган, поклявшийся защищать империю и тому подобное. Мне же эта книга была нужна, чтобы спастись от Тени, не говоря уже о защите Кристианы и Келлза от мести, которой Серый Принц пригрозил в случае, если я ее не доставлю. Ну и конечно, я уже пообещал эту книгу Одиночеству, с которой, черт ее побери, была совсем другая история.

Закавыка была в том, что Деган, помогая мне, пошел против своего ордена. Он знал, что в конечном счете наверняка схлестнется с другим Деганом – Железным, – и все-таки обменялся со мной Клятвой. К моменту, когда я хлестнул его по затылку переносным глиммером в форме веревки с узлами, Деган уже определил свою участь: принесет он дневник Эталона или нет, своими действиями он поставил себя вне ордена и стал изгоем. То, что я забрал книгу, лишь усугубило эту рану предательством, но даже после этого благородный мерзавец нарисовался в последний миг, чтобы спасти меня от Тени.

Затем он исчез. И в этом был смысл, если задуматься. Для прочих Деганов он сделался изгоем, дичью для травли. Именно поэтому я сочинил байку о Тени и мече Дегана – робкая попытка исправить содеянное, слишком жалкая и запоздалая.

Но это не было главной причиной его исчезновения – во всяком случае, на мой взгляд. Деган испарился потому, что у него не было оснований этого не сделать. Он пожертвовал всем ради дружбы и долга, а благодарный друг лишил его единственного шанса исполнить обет.

Мне не хотелось в этом признаваться, особенно перед сестрой. Тем более после того, как они с Деганом годами грезили друг о друге. Тем паче когда мне понадобилась ее помощь в его розыске.

Проблема заключалась в том, что это была Кристиана, которую не проведешь и не уломаешь подачкой меньшей, чем полная правда. Поэтому я рассказал ей все. О, я пускался в объяснения, и оправдывался, и сглаживал, как умел, острые углы, но в итоге лопнул, как Светляк под ножом. Да к черту – может, так и следовало сделать давно.

Неудивительно, что получилось скверно.

– Сукин сын! – прошипела она.

Я же тем временем употребил третье ахрами. Это упало почти неразжеванным.

– А что мне было делать, черт возьми? – спросил я. – Тень был готов замочить вас с Келлзом, если не завладеет имперской магией.

– Деган был твоим другом, – ответила Кристиана. По ходу моего рассказа она перешла на мою сторону стола и встала прямо передо мной. – Твоим лучшим другом! Он пожертвовал собой целиком, Дрот, и чем ты ему отплатил?

– На одной чаше весов были ты, Келлз и будущее империи; на другой – он. Я произвел подсчет. Он понял.

– Подсчет? – повторила Кристиана. – Подсчет? Ты погубил человека и оправдываешься цифрами?

– Ты оправдывала до хрена больше до хрена меньшим.

– Это двор. – Кристиана выпрямилась, как от удара. – Это другое дело.

– Да, другое, – подхватил я. – Не такое личное и гораздо мельче.

Рука Кристианы взлетела. Я перехватил ее прежде, чем она достигла лица, – с великим трудом.

– Может быть, – проскрежетала Кристиана. Она дернула руку, но я держал крепко. – Но что хуже: предать человека, который понимает, что это цена за его игры, или покинуть того, кто полностью тебе доверился?

– Когда это тебя останавливало? – парировал я, подтянув ее ближе. – Когда ты в последний раз теряла сон из-за какой-то своей жертвы? Пять лет назад? Восемь? Больше? Не тебе меня учить, сестренка; за нами обоими тянется кровавый шлейф. – Я отпустил ее руку. Кристиана отступила. – Черт, да тебе было бы вообще наплевать, не гори ты таким желанием залезть к нему в штаны!

На сей раз плюха достигла цели.

– Убирайся, – велела она голосом прерывистым и холодным – холоднее, чем я слышал годами. Во всяком случае, со смерти Нестора. – Я не знаю, зачем тебе Деган, и мне все равно; мне известно одно: если он тебе нужен, то я не хочу, чтобы ты его нашел. Ему лучше держаться подальше.

Я стоял с горящей щекой и смотрел на Кристиану. По размышлении я решил, что мог управиться лучше: для начала сказать ей, зачем ищу Дегана. Но рассудок отвергал этот путь – только не с моей сестрой, только не при надобности выудить из нее информацию.

Скорбные старые привычки.

Настала пора перемен.

– Ана, – начал я.

– Проваливай.

– Я не прошу его искать.

– Позволь угадать, – сказала она. – В опасности либо ты, либо твоя репутация. Или твоя организация, или какая-то уличная мразь, о которой ты печешься. Но как бы там ни было, единственный способ исправить дело – найти Дегана. Я права?

– Нет. То есть да, но…

– Йосеф!

Дверь распахнулась. В проеме обозначился дворецкий Кристианы с выражением сдержанного неудовольствия на лице. Позади него маячила пара колонноподобных существ в дублетах: «лакеи» моей сестрицы.

Если и был у меня кто-то похожий на союзника в этом доме, то это Йосеф, но его гипотетическую симпатию ко мне легко перевешивала преданность госпоже. Ему не пришелся бы по душе приказ спустить меня с лестницы – в прошлом Йосеф неизменно извинялся за такое, – но он сделал бы это не раздумывая.

– Этого, – указала на меня Кристиана, – вон отсюда.

Йосеф посторонился. Лакеи снялись с места.

Нас разделял стол, но это помогло бы ненадолго. Я начал медленно отступать в сторону кладовки. Если придется драться, то лучшей позицией был дверной проем.

– Ана, я должен найти его, чтобы вернуть в Илдрекку.

– Просто уйди, умоляю, – откликнулась она. – Мне растаять от мысли, что он вернется? Я должна уступить, лишь бы только увидеть его? В начале беседы, Дрот, это могло бы сработать; сейчас только бесит. – Она обратилась к лакеям: – Не церемоньтесь, если нужно. Нет, по-любому не церемоньтесь.

Один кивнул, второй улыбнулся. Я вспомнил, что пару лет назад сломал ему нос. Дело оборачивалось скверно.

К черту все. Я обнажил клинок.

Лакеи остановились. Йосеф нахмурился. Кристиана выругалась.

– Проклятье, Дрот! – произнесла она, хотя и не так свирепо, как могла бы чуть раньше. Наемная подмога вокруг и все такое. – Просто уйди! Потому что, клянусь, если ты настолько…

– Ана, я могу это уладить! – перебил я, не сводя глаз с ее людей. Те следили за мной. – Понимаешь? Я могу привести его в город. Могу сделать так, чтобы Деган вернулся и стал прежним. Поправить дело. Может быть, я сумею поправить его самого.

Один лакей взял секач, взвесил в руке и кивнул. Второй немного подумал и остановился на скалке. Они возобновили движение.

Я скользнул в низкую стойку, угрожая клинком снизу и выставив кинжал на уровне глаз. Мне предстояло уложить их на подступах; если они минуют рапиру, то я в мгновение ока буду изрублен и раскатан.

– Стойте.

Лакеи замерли по слову Кристианы, но позы не изменили: корпус вперед, оружие наперевес, гранитной жесткости взор. Они были готовы ринуться на меня в любую секунду. Я ответил им тем же.

Кристиана подошла и встала за лакеем с покореженным носом.

– Как? – спросила она. – Как ты это «поправишь»?

– С помощью другого Дегана. Он говорит, что может изыскать способ вернуть Дегана в строй, но ему нужен я, чтобы найти его.

– Почему ты?

– Шутишь, что ли? – Я фыркнул и со значением потер нос тылом кисти, в которой держал кинжал.

– И ты ему веришь?

– У меня нет выбора. Но да, мне кажется, что он хочет возвращения Дегана целым и невредимым.

Я не знал, что задумывал Волк после этого, и ни на миг не поверил в его бескорыстные мотивы, но вряд ли стоило говорить об этом сестре.

Кристиана принялась накручивать на палец выбившийся локон. Она вздохнула, пожевала губу, вздохнула опять.

Когда она произнесла «проклятье», я понял, что дело в шляпе.

– Рано радуешься, – огрызнулась она при виде моей улыбки. – Усвой, что я буду считать тебя лично ответственным за его безопасность. Лично. И если он вернется урезанным больше чем на кончик ногтя, я пошлю к тебе людей.

– Усвоил. – Я сократил ухмылку до самодовольной мины и кивнул.

– Нет, не думаю.

Кристиана миновала своих лакеев, мою рапиру и даже мой кинжал, подступив ко мне достаточно близко, чтобы я учуял запах мыла от ее кожи и аромат лаванды от одежд. Она понизила голос до тренированного хриплого шепота, который вверг бы в соблазн кого угодно в любом ином случае, но для меня означал только угрозу.

– Когда я обещаю послать людей, – произнесла она, – я подразумеваю, что погублю себя. Если понадобится, я пойду на панель, чтобы ты получил по заслугам. Убийцы встанут за тобой в очередь – больше, чем ты сумеешь сосчитать, и лучшие, каких можно нанять за деньги. Потому что, если ты подставишь его снова и бросишь в беде, мне будет наплевать на наше родство, прошлое и чертову науку, которую вбил нам в головы Себастьян. Если ты причинишь вред Дегану, я обещаю постараться, чтобы ты страдал. И умер. Мы понимаем друг друга?

– Понятно, – ответил я, на сей раз без малейшего намека на улыбку.

Кристиана долго и пытливо смотрела мне в глаза, затем кивнула.

– Он в Эль-Куаддисе.

– В джанийской столице? – Я моргнул.

– Тебе известен другой?

– Какого черта он делает в Джане? – Я вбросил кинжал и рапиру в ножны.

Кристиана развернулась и пошла прочь, шурша подолом по надраенному камню пола.

– Понятия не имею, но надеюсь, ты сам у него спросишь, когда попадешь туда.

– В Джан? – повторил я.

До границы были недели пути, а до Эль-Куаддиса – еще больше. Одно дело залечь на дно, но исчезнуть на месяцы? Более чем достаточно времени, чтобы все пошло прахом.

– О, чуть не забыла. – Кристиана задержалась у стола. – При дворе поговаривают, что отношения с Деспотией ухудшились. Не удивлюсь, если скоро отзовут посла. Ангелы свидетели, что с ним обходились довольно дурно при тамошнем дворе. В конце концов, он дипломат, и представь себе…

– Кристиана, – перебил ее я.

– Что?

– Ты подразумеваешь под ухудшением отношений…

– Войну?

– Да.

– Лично я сомневаюсь, но как знать? – Она пожала плечами. – Я только хочу сказать, что у имперца могут возникнуть трудности с пересечением границы, не говоря о посещении Эль-Куаддиса. Но ты же умный мальчик, и я уверена, что ты справишься. Не делай ничего подозрительного, и все обойдется.

– Разумеется.

Во мне не было ничего подозрительного – ни в самом, ни в деяниях.

– И вот еще, Дрот. – Кристиана продолжила путь к выходу.

– Да?

– Будь любезен перед отъездом переслать деньги за окно и новый экземпляр «Чар дочери Первосвященника». Не хочу, чтобы это повисло на мне.

Я поделился моими соображениями на сей счет, пока сестра пересекала порог. Ответом стал звонкий смех, донесшийся из коридора.

Я наскоро прикинул, нет ли этой пьесы в собрании труппы Тобина и разрешат ли мне сделать копию. И не сочтет ли Балдезар переписку занятием ниже своего достоинства.

Позади меня деликатно кашлянули. Йосеф напоминал мне, что пора уходить, пока меня не вышвырнули.

Я покинул дом через черный ход. Само собой разумеется.

10

– Нет, – отрезал Джелем. – Категорически нет. Это невозможно.

– Да почему, черт возьми?

Мы сидели за столиком. Обдумывая мои слова, Джелем надолго приложился к латунному мундштуку шланга, соединенного с общим кальяном. Поначалу с нами сидело еще двое, но вскоре после моего прихода Джелем сказал им пару слов, и они пошли искать новое место. Остальные завсегдатаи внимали сказителю, который сидел в своем тесном алькове и для пущего эффекта то и дело ударял в пол латунным клинком.

Мы находились в уличном кафе в кордоне Раффа-Наир, джанийском районе Илдрекки. Помещение было наполнено серо-голубой дымкой, которая приглушала солнечный свет, вливавшийся через арочный фасад. Внутри стояло с десяток низких столиков, окруженных истертыми напольными подушками. Каждый был оборудован кальяном с тремя-пятью кишками без мундштуков. Посетители брали мундштук напрокат или приносили свой, как Джелем, и оплачивали дым по своему вкусу. Еще здесь был широчайший выбор вин, чая, кофе и сиканджубина, а также выпечки и блюд, которые ели руками и до которых были так охочи джанийцы на исходе ночи и на заре нового дня.

Джелем, в отличие от меня, выглядел свежим. Его полотняный бешмет и штаны были накрахмалены, на шерстяной безрукавке – ни пятнышка, щеки поверх бороды и горло чисто выбриты. Нет, это не означало, что он не бодрствовал всю ночь, однако судить об этом по виду не удавалось. Он воплощал джанийское самодовольство.

Что бесконечно бесило меня.

– В настоящее время возвращение в Джан для меня… неблагоразумный поступок, – молвил он наконец.

– Рискованный?

Джелем поднес ко рту мундштук.

– Смертельно опасный? – не унимался я.

Вода забулькала, и Джелем втянул дым. Мрачное выражение стерлось, но не вполне.

– Что-то между, – ответил он после паузы.

– Возможно, я сумею…

– Нет, ты вряд ли сумеешь, – перебил Джелем. – Но я ценю предложение. Это джанийские дела: политика, семья, магия – очень запутанные. Не думаю, чтобы ими обременился имперец, – не говоря о том, чтобы понять.

– Тем не менее, – настаивал я, – может быть, ты малость просветишь меня, раз уж я все равно там окажусь. – Я взял еще печенья. – Видишь ли, мне неохота накосячить и натворить бед похуже, будучи простым имперцем и не разбираясь в местных порядках.

Джелем фыркнул. Я знал его много лет. Для меня он всегда был джанийским Ртом, временным пропуском в Закур, сборщиком сведений и чертовски хорошим игроком. Иногда он бывал даже другом. Но все это время он ни разу не то что не открыл – не намекнул на причины, по которым жил среди исконных врагов своей родины. О да, конечно, слухи ползли – убийство, придворные интриги, тайная связь с наложницей деспота, – но все они плохо сочетались с хладнокровным, сметливым и наглым сукиным сыном, который сидел напротив меня и торговал своей магией и с имперцами, и с джанийцами. Его соотечественники тоже не собирались прояснять эту тему.

Поэтому его упоминание «политики, семьи и магии» явилось диссертацией в сравнении с тем, что мне было известно, а также причиной, по которой я поднажал.

Джелем выпустил краем рта клуб серого дыма.

– Похуже? – повторил он. – Нет, даже с твоими исключительными талантами я сомневаюсь, что ты отдавишь достаточно ног, чтобы сделать мне хуже. Куда ты нацелился в Деспотии?

– В Эль-Куаддис.

– Эль-Куаддис? – Он кашлянул. – Беру свои слова назад: ног наберется достаточно.

– Тем больше поводов тебе отправиться со мной и постараться, чтобы я не наступил.

Мне пригодился бы местный житель, а Рот уровня Джелема мог сыграть решающую роль, обернись дела скверно.

Джелем не клюнул.

– Почему Джан? – спросил он. – А главное, почему сейчас?

Я думал об этом, когда покинул сестру и выступил на ночную охоту в поисках Джелема, – о байках, которые мог наплести; о полуправде, которую мог обронить, и о вещах, о которых мог без потерь умолчать. После этого я решил, что для успеха перечисленного будет мало. Из множества людей в имперской столице, не считая сестры, Джелем знал о нас с Деганом больше, чем любая другая душа. Поэтому я просто ответил:

– Там Деган.

Мундштук не то чтобы выскользнул из его пальцев, но почти. Джелем умело скрыл это тем, что отложил шланг и взялся за чашку с сиканджубином.

– Деган. Вот как. Интересно. Есть мысли почему?

– Отчасти я затем и отправляюсь, чтобы выяснить.

– А еще зачем?

– Мне хвалили тамошние воды.

– Да, разумеется, – откликнулся Джелем. – Мы славимся нашими «водами» в пустыне.

После этого мы какое-то время пили в молчании; каждого подмывало вызнать, что известно другому, и не раскрыться самому из страха лишиться того или иного мнимого преимущества. Наконец, по завершении второго раунда тишины под кофе, сиканджубин и новый поднос со сластями, Джелем откинулся и отставил чашку.

– Я не могу пойти, – молвил он. – Родные будут рады свидеться, но дело кончится кинжалом под ребра. Но у меня остались союзники, которых можно уговорить помочь. Я пошлю весточку. Если повезет, они сумеют посодействовать тебе, как только окажешься в Старом Городе.

– Во что же обойдется эта помощь? – спросил я.

– Моя? Передашь посылку. Что касается моих друзей в Джане, то это вам решать.

– Что за посылка?

– Небольшая.

– Что в ней?

– Всякая мелочь.

– Какого рода мелочь?

– Письма. Ходатайства. Ничего, о чем тебе следует беспокоиться.

Я побарабанил пальцем по краю чашки, созерцая рябь на поверхности кофе.

– Когда я слышу, что мне незачем о чем-то беспокоиться, то это, как правило, оборачивается именно беспокойством. – Я поднял глаза и встретился взглядом с джанийцем. – Что в письмах?

– Извини, но запамятовал: зачем, говоришь, тебе понадобился Деган? – Джелем улыбнулся со всем обаянием змеи.

– Мне всего-навсего не нужны сюрпризы. – Я состроил гримасу. – И не хочу, чтобы таможенники выудили из моего кармана пакет секретных дипломатических бумаг и потребовали объяснений.

– Тогда я предлагаю спрятать их как можно лучше. К тому же ты знаешь, что я такими вещами не занимаюсь.

– Правильно, твои секреты наверняка гораздо опаснее.

– Опасность обитает в очах взирающих. – Джелем пожал плечами. – Но так и быть: я покажу тебе письма, перед тем как запечатаю. Устраивает?

Я изучил моего собеседника в попытке прочесть его мысли и решить, морочат ли мне голову и если да, то насколько серьезно. Беда была в том, что он был слишком искушенным жуликом, чтобы чем-то себя выдать, а я – слишком гордым, чтобы признать поражение.

– При условии, что ты запечатаешь их у меня на глазах, – сказал я наконец.

– Как угодно. – Джелем отпил кофе, всосал дым. – Но если тебе интересно мое мнение, то позаботься лучше о том, как проникнуть в Эль-Куаддис, потому что это намного серьезнее, чем мои письма.

– Документы я выправлю.

Для пересечения границ и посещения больших городов в империи и Джане требовались паспорта и подорожные. Имперским и деспотийным бюрократам, не говоря о сборщиках податей, всегда становилось легче на душе, когда они знали, кто, куда и зачем идет и сколько можно урвать на этом действе. Чем дальше ты направлялся и чем больше пересекал границ, тем хитроумнее становились требования, но у меня были для этого свои люди.

– Да, я не сомневаюсь, что Балдезар подделает тебе бумаги, – согласился Джелем. Он познакомился и поработал с главным писцом, которого я нехотя вернул в мою организацию, когда скрывался от Тени. – Их было бы достаточно, направься ты не дальше Вааса, Гешары-на-Заливе или какого другого торгового города. Но мы говорим об Эль-Куаддисе; для получения доступа в политические и религиозные центры Деспотии нужно больше, чем поддельный паспорт с фальшивым штампом о пересечении границы, особенно для неизвестного имперца, который странствует сам по себе.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе нужны проходные письма. А для них – покровитель.

Джанийский патронаж. Я слышал о нем, но никогда не сталкивался. В те считаные разы, когда я бывал в Джане, дело ограничивалось встречами с моими доверенными людьми или взиманием платы за имперскую реликвию из тех, что подороже, контрабандой которых я промышлял. Эти свидания происходили в какой-нибудь захудалой, иной раз безымянной пограничной деревушке или в торговом городе покрупнее, где удавалось беспрепятственно миновать ворота за пару монет и с обычным паспортом. Я никогда не имел надобности углубляться в Деспотию, а потому не нуждался в связях, о которых толковал Джелем.

– Насколько трудно организовать патронаж?

– Для почтенных купцов и дипломатов? Ерунда, обычно хватает нескольких отвратительно крупных взяток и пары посулов. Но для Серого Принца и Носа? – Он покачал головой. – Патронаж преследует двоякую цель: сохранить старые торговые монополии купеческих племен и отвадить случайных шпионов. Ни у кого из торговых шейхов нет никаких оснований за тебя поручиться, и я сомневаюсь, что ты найдешь знатного горожанина, готового подписаться под письмом, которое возложит на него ответственность за твои действия. Странствующее семейство свидетель – я не рискнул бы ради тебя моим состоянием.

– Да, но ты меня знаешь.

– Это верно, но мы сейчас не касаемся превратностей моей жизни. Мы говорим о твоей. И незатейливая правда в том, что тебе не войти в Эль-Куаддис без надлежащих проходных писем. Это во многих смыслах закрытый город, когда речь заходит о неизвестных или подозрительных имперцах.

– Вроде воров и бывших Носов.

– Именно так.

Я подался вперед и задел кофейную чашку. Из-за выпитого и зерен, которые я поглощал с того момента, как разыскал Джелема, мои руки мелко дрожали. Отходняка не будет еще часа два, но когда наступит, мне придется худо. За это время мне предстояло успеть как можно больше.

– А подделать нельзя? – спросил я с напускной беспечностью.

– Возможно. – Джелем вскинул брови, прикидывая в уме. – Но имей в виду, что мы, джанийцы, взираем на документы иначе, чем вы, имперцы. Особенно на неофициальные.

– Это как же?

– Для тебя важно то, что сказано в бумаге; то, что она позволяет тебе по вашим законам; для нас важнее личность подписавшегося и красочность документа. В Джане важные документы и выглядят важными; содержание в лучшем случае третьестепенно. Даже мелкие чиновники лезут из кожи вон, стараясь разукрасить свои грамоты и доклады. Что касается проходного письма… что ж, это сложное дело. У каждого дома и племени писцов существует собственный замысловатый свод правил. Орнаментация, раскраска и каллиграфия в таких документах – далеко не мелочь, и это вдвойне справедливо для письма, предоставляющего доступ в Эль-Куаддис. Позолоченные листы, хитроумные печати, драгоценные чернила и краски, даже спайка волокон самой бумаги – все это тщательно прописано для каждого покровителя. Письма суть произведения искусства.

– А искусство подделать трудно, – пробормотал я.

– Тем более на скорую руку.

– Сколько времени это займет?

– Многое зависит от покровителя, стиля росписи, цены и наличия материалов… – Джелем пожал плечами.

– Джелем, сколько?

– Если раздобыть все это быстро? Неделю; скорее всего, дольше.

Недели у меня не было – Волк дышал в спину.

– Должен найтись какой-то способ, – заявил я. – Ни один город нельзя запереть наглухо, тем более такой крупный, как Эль-Куаддис.

– Конечно нет, – согласился Джелем. – Но у Закура нет резонов оказывать радушный прием иностранному криминальному принцу, а у тебя нет связей, чтобы смазать другие шестерни. Наверно, дело было бы проще, не собачься империя с Деспотией так шумно, как это происходит сейчас, но если ты не войдешь с почтенным караванщиком или вдруг не освоишь барабан и не присоединишься к труппе менестрелей, то я не знаю легкого способа проникнуть в город.

– Вот зараза! – буркнул я и повернулся, намереваясь заказать свежий кофейник, но тут меня осенило. – Труппа менестрелей? – переспросил я. – Почему ей легко попасть в Эль-Куаддис?

Джелем пренебрежительно отмахнулся.

– Шестой сын деспота, падишах Язир, считает себя покровителем искусств. Он условился с отцом – скорее, сказать по правде, добился своим нытьем его молчаливого согласия – распространить покровительство падишаха на всяческих музыкантов, скульпторов и поэтов, облегчив им проход в город. Его посетило видение о превращении Эль-Куаддиса в рай для Новой культуры, как он выражается. Никто не знает, что это такое, но мои источники сообщают, что в настоящий момент там числятся в основном позеры и бродяги, которые пользуются покровительством падишаха, чтобы набить брюхо и опустошить его кошелек.

– И он просто раздает свое покровительство?

– Так мне сказали.

– Позерам и бродягам?

– В хороший день.

– Скажи, – произнес я, и на губах у меня заиграла улыбка, – как относится падишах Язир к актерам?

– Нет, – сказал Тобин. – Решительно нет.

– Да почему нет-то, черт побери?

– Джан? – переспросил руководитель труппы и указал широким жестом на якобы Джан. Я не стал париться с объяснениями, что он показывал на запад, а не на юг. – Джан? – повторил он снова. – Пустыни, сударь! Бандиты! Кочевники! Не говоря о джанийцах, которые изъясняются… по-джанийски. В отличие, смею добавить, от нас.

– Два года назад труппа Паллиаса совершила турне по Деспотии, – заметил Езак.

Он привалился к стене в дальнем конце сеновала и хладнокровно взирал на ясеневую палку, из которой выстругивал посох. Судя по горке тонкой стружки в ногах, его труд был близок к завершению. Между Езаком и нами на сене и на полу расселась остальная труппа, вертевшая головами по ходу беседы туда и сюда, как зрители на судебном разбирательстве.

– И что они получили за это? – вспылил Тобин. – Выпали на месяц, а после докатились до деревень и торговых городишек. А взятки! Даже не напоминай мне о взятках, которые Паллиас заплатил этому ворью, рядившемуся под деспотийских чиновников!

– И чем это отличается от некоторых наших туров по империи? – осведомился Езак.

Труппа загудела, разделившись на два лагеря.

– В империи есть вода, – огрызнулся Тобин. – И имперцы. Они хотя бы достаточно хорошо понимают нас, чтобы платить.

– Как правило, – уточнил Езак.

– Большей частью.

Езак пожал плечами и провел своим ножичком по палке, снимая тонкий завиток древесины.

– Суть в том, – подал я голос, – что я должен отправиться в Джан и мне нужно, чтобы вы пошли со мной.

– Нужно? – вскинулся Тобин, развернувшись. – Нужно? А в чем, позволь узнать, причина этой нужды?

Над ответом на этот вопрос я думал большую часть дня. С того момента, как расстался с Джелемом; затем по ходу беседы с Келлзом насчет отъезда из Илдрекки; потом по ходу поисков Птицеловки и посвящения ее в назревающий замысел – все это время я размышлял над тем, что скажу. Я перебрал угрозы, подкуп, сделки, шантаж, мошенничество – весь привычный арсенал Круга, и от всего отказался. Я собирался путешествовать с этими людьми в течение месяца, деля с ними воду, пищу и кров, а в конце путешествия опереться на них, чтобы проникнуть в Эль-Куаддис. И если выступить в путь мне без труда удалось бы при помощи лжи и угроз, то к моменту достижения цели положение могло полностью измениться. Месяц – долгий срок, чтобы держаться на лжи или страхе, и я не хотел рисковать разладом посреди Джана. Гораздо лучше рискнуть в самом начале, здесь, пока я не вложил в затею не только силы и время, но и надежду. Гораздо лучше выложить правду.

– Мне нужно попасть в Эль-Куаддис, – признался я. – Я должен там… кое с кем переговорить. Загвоздка в том, что у меня нет патронажного письма.

– Тащиться до Джана ради беседы? – спросил один актер. – Святые Ангелы, да напиши письмо, старина! Она не стоит того!

Раздались смешки. Я выделил этого типа, постаравшись запомнить имена.

– Заглохни, Лекало, – сказал Езак, перехватив мой взгляд.

– А как же мы поможем тебе попасть в Эль-Куаддис? – осведомился Тобин. – По мне, так станет даже труднее. Тебе понадобится не одно письмо, а десяток!

Я уже открывал рот, когда Езак оторвался от своего занятия и ответил:

– Принц Пьес.

– Что? – Тобин повернулся к своему братцу. – Пьес? Я думал, что это было в Ассираме.

– Ты путаешь с Беем, который платит серебряными чушками за лимерики. – Езак помотал головой.

– Уверен? – Тобин упер руки в боки. – Мне казалось, он был в Тиранде.

– Нет, – донеслось из труппы. – Это графиня, которой нравится нанимать актеров за…

– Дело в том, – вмешался я, повысив голос, чтобы они не пошли вразнос, – что один из сыновей деспота, падишах Язир, завел обычай покровительствовать людям искусства, которые ему нравятся, и этот патронаж включает доступ в Эль-Куаддис.

– Патронаж, говоришь? – Тобин повернулся ко мне. Теперь в его глазах зажглась неприкрытая алчность.

– И не только.

– Тебе же сказано: Принц Пьес, – повторил Езак, все еще обстругивая свою палку. – Сын деспота. Помнишь, Паллиас о нем говорил?

– Помню, – сказал Тобин. – Я только думал, что он был… Ладно, не важно. – Он смерил меня взглядом. – И ты считаешь, что нам удастся выиграть этот патронаж?

– Я склонен отправиться в Джан и выяснить.

– Это серьезное доверие, – заметил Езак. – Ты не видел ни одного нашего выступления.

– В настоящий момент я назвал бы это не столько доверием, сколько отчаянием, – возразил я. – Но с учетом того, что вы доверились мне, когда дело коснулось ваших пьес, мне кажется справедливым ответить тем же.

Тобин и кое-кто еще начали приосаниваться, услышав такие слова; затем престарелая матрона Муйресс, сидевшая в самой гуще, заперхала и выбила почву из-под моих ног.

– Пьес-то как не было, так и нет, – проворчала она, не отрываясь от своего шитья. – Ворюга.

Улыбки, расцветшие было на сеновале, увяли. Старая коза ухмыльнулась.

– Добрая Муйресс говорит правильно, – заметил Тобин. – Ты просишь о новой сделке, не выполнив старой. О сделке намного серьезнее. Что скажешь?

– Скажу, что она важна для меня так же, как ваши пьесы для вас.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.