Джон Локк

Летальный исход

Личное послание Джона Локка читателям

Я люблю писать книги! Но еще больше я люблю получать отзывы моих читателей. Если вам понравился этот роман или любая другая моя книга, для меня будет иметь огромное значение, если вы пришлете мне короткое сообщение по E-mail, представитесь и просто скажете «Привет!». Я всегда сам отвечаю своим читателям.

Я также хотел бы включить вас в свой список рассылки, чтобы вы получали уведомления о выходе моих новых книг, обо всех новостях и конкурсах. Просто кликните по этой ссылке и представьтесь, чтобы я имел возможность лично поблагодарить вас за то, что вы прочли мою очередную книгу.

ДЖОН ЛОКК,

Автор бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс»

Первый среди авторов бестселлеров на «Амазон Киндл»

Пролог

Пожар в подвальном помещении под домом Грега и Мелани начался сразу после полуночи, и огонь быстро и бесшумно поднялся вверх по лестничной клетке, словно хищник, преследующий очередную жертву.

Грег никогда не видел соответствующую статистику, иначе знал бы, что домашние пожары могут стать смертельно опасными буквально за две минуты, а шансы вовремя проснуться обычно выходят три к одному.

Точнее, один против трех.

Но они с Мелани все же успели проснуться. Может, потому, что она закричала? Грег был не совсем уверен. Но вот теперь она точно кричала. Сонная, потерявшая всякую ориентацию, заходящаяся в кашле. Грег, пошатываясь и спотыкаясь, добрался до двери. Подобно миллионам других, он, конечно, видел фильм «Обратная тяга», и хотя событие, запечатленное в этом фильме, правильно нужно было называть «вспышкой», а не «обратной тягой», но он узнал из этого фильма вполне достаточно, чтобы сперва прикоснуться тыльной стороной ладони к верхней филенке двери, к дверной ручке и к щели между дверью и дверной коробкой, прежде чем распахнуть эту дверь настежь.

Пока он предпринимал все эти действия, Мелани откатилась на край постели и схватила свой сотовый телефон, вырвав его из подставки-зарядника на прикроватной тумбочке. Набрала 911 и прикрыла микрофон согнутой ковшиком ладонью. Теперь, когда Грег начал двигаться и действовать, Мелани чувствовала себя гораздо лучше и увереннее – как часть команды, а уже не как армия, состоящая из одного-единственного солдата. Всего пару минут назад Мелани впала было в панику и выплеснула этот приступ на безжизненное тело вроде как впавшего в коматозное состояние Грега, толкая его, колотя, щипая и вскрикивая в попытке его разбудить. Когда он в конце концов зашевелился, она сильно, несколько раз ударила его по лицу.

И вот теперь они действовали вместе. Молча оценили ситуацию и взяли каждый на себя конкретную роль, словно следуя не высказанному вслух плану. Он вытащит детей; она вызовет пожарных.

Мелани не слышала ничего в динамике телефона и даже решила, что неправильно набрала номер. Она отменила звонок и набрала номер снова. Внезапно налетевшая струя горячего воздуха подсказала ей, что Грег сумел открыть дверь. Мелани подняла взгляд, и их глаза встретились. Она секунду удерживала его взгляд, и ей показалось, что время остановилось, пока между ними произошел какой-то безмолвный обмен мыслями. Это длилось всего долю секунды, но они успели вместить в этот обмен все восемь лет своей совместной жизни.

Грег стиснул зубы и кивнул ей ободряюще, словно сообщая, что уже увидел, что творится за дверью, и что все будет хорошо.

Но Мелани на это не купилась. Она знала этого человека с первой недели учебы в колледже, отлично знала все его приемчики. То, что она увидела в его глазах, было полной беспомощностью. И страхом.

Грег отвернулся от нее, прикрыл лицо и бросился во вздымающееся пламя. За ревом огня она не слышала голоса оператора службы 911, но слышала, как Грег с топотом взбирается вверх по лестнице и громко зовет детей.

– Я люблю тебя! – выкрикнула она, но ее слова потонули в реве пламени.

Обжигающий жар терзал ее и без того воспаленное горло. Мелани прикрыла ладонью рот и вернулась к телефону. Услышали ли ее на том конце? Она уронила руки на колени, обхватила пальцами микрофон и еще раз прокричала в него свое сообщение, как можно четче, надеясь, что диспетчер ее слышит.

И тут она услышала грохот – такое впечатление, что в холле упали поддерживающие перекрытие балки. Мелани решила, что следующей рухнет лестница.

Комната детей располагалась прямо над нею. Мелани инстинктивно взглянула вверх, уже собираясь прочесть молитву, и тут увидела мощное, крутящееся облако дыма, повисшее у потолка. И издала долгий, пронзительный вопль. В голове сразу мелькнула жуткая мысль, пытаясь пробиться к сознанию. Мелани с усилием отогнала ее прочь. И снова пронзительно закричала – взывая к дочерям, взывая к Грегу, – и так и кричала, несмотря на то, что рот и легкие заполнил обжигающий жар, стараясь ее прикончить.

Но Мелани вовсе не желала умирать. Во всяком случае, не здесь, в собственной спальне. И без своей семьи. Кашляя, задыхаясь, она поползла, постепенно продвигаясь к дверному проему.

Теоретическое предположение, что воздух тем чище, чем ближе к полу, по всей вероятности, не относилось к пожарам, начавшимся в подвале. Толстенные серые потоки дыма пробивались наверх сквозь половые доски. У Мелани жутко пекло в легких, они словно протестовали против того, что жар и пламя увеличивали ее потребность в кислороде. Кровь тяжело и сильно стучала в ушах и на шее. Холл, располагавшийся всего в двенадцати футах от нее, стал недосягаем сразу после того, как Грег оставил ее здесь, бросившись наверх. В течение этих нескольких секунд пожар резко усилился, пламя поднялось еще выше и начало еще интенсивнее пожирать все вокруг, поглощая из воздуха и сжигая столько кислорода, что она едва могла сохранять сознание.

Когда Мелани наконец добралась до двери, окно спальни взорвалось с громким грохотом, обрушившись внутрь. Разогретые осколки стекла вонзились ей в голову и в верхнюю часть торса, словно заряд из дробовика, раздирая ей лицо, шею и плечи кристаллической расплавленной шрапнелью. Удар отбросил Мелани, она упала на бок, вскрикнула от боли и инстинктивно свернулась клубочком, стараясь защититься. Кожа, прежде обтягивавшая ее нежное лицо, исчезла, а плоть как будто зажарилась в яростном пламени.

Этого вполне хватило бы, чтобы прикончить Мелани, если бы она боролась только за собственную жизнь, но она сражалась и за Грега, и за близнецов, так что сдаваться отнюдь не собиралась. Она снова вскрикнула, на этот раз злобно. Приподнялась, встала на четвереньки, пробралась сквозь дверной проем, подползла к подножью лестницы и посмотрела вверх.

Лестничная клетка превратилась в пылающий ад, нижняя половина лестницы уже практически исчезла. У Мелани упало сердце. Она снова закричала, зовя Грега и детей, и прислушалась, ожидая ответа. Ответа не было.

После этого – словно ангел что-то шепнул ей на ухо – Мелани осенило. Она поднялась на ноги и направилась в ванную. Открыла краны и намочила полотенца, предназначенные для гостей. Шатаясь, выбралась обратно и подошла к лестнице, туда, где прежде были нижние ступеньки. Собрав последние силы, закричала: «Грег!» и сильным броском швырнула мокрые полотенца вверх, во вздымающееся пламя, в направлении детской.

Услышал он ее? Ответил ли на ее зов? Этого она так и не узнала.

Пожарные и спасатели прибыли на место всего через четыре минуты после того, как служба 911 зарегистрировала вызов. Соседи, заслышав вой сирен, собрались на улице, в ужасе наблюдая за огнем.

Позднее, восстанавливая последовательность событий в доме, пожарные установили, что Грег добрался до комнаты детей, открыл окно и вывесил наружу простыню, чтобы дать знать спасателям, где они находятся. У него еще хватило сообразительности и присутствия духа, чтобы прижать к себе обеих девочек, уложить их на пол и прикрыть собственным телом, прежде чем он перестал дышать.

Пожарные даже удивились, когда вошли в детскую и обнаружили, что лица детей прикрыты мокрыми полотенцами. Именно это и спасло их в ту ночь, поняли они, хотя одна из близняшек позже умерла, уже в больнице.

* * *

– Сукин ты сын! – заявил Огастес Куинн. – Какой же ты крутой сукин сын! Уж это-то я должен признать! – Да, это вам не какая-нибудь шекспировская драма. Крид к этому моменту уже должен был быть мертв, а он не был. – Ладно, на этом закончим. Ночь уже на исходе, – добавил Куинн.

Они стояли по разные стороны тюремной решетки, в шестидесяти футах под поверхностью земли. Донован Крид с трудом поднялся на ноги – на это у него ушло довольно много времени – и занял выгодную позицию, откуда теперь, улыбаясь, глядел на этого жуткого на вид гиганта, управлявшего пыточным устройством.

– Сколько я продержался? – спросил Крид. – Восемь секунд?

Неуклюжий гигант кивнул в ответ.

– А теперь пусть будет десять.

– Помрешь ведь, – сказал Куинн. Хотя эти двое уже много лет работали бок о бок, он произнес это предупреждение совершенно равнодушным тоном, без каких-либо признаков заботливости или теплоты.

Как полагал Крид, для Куинна все это было всего лишь очередным делом. Донован платил своему приятелю за то, что тот подвергал его испытаниям на этой пыточной машине, а Куинн лишь выражал свое отношение к мысли о продолжении этих испытаний. Вряд ли он станет сильно расстраиваться, если Крид и впрямь умрет нынче же ночью. Над этим соображением Донован раздумывал целую минуту.

Установка под названием АДС была создана в ходе войны в Ираке в качестве средства против гнусной практики террористов использовать гражданское население в качестве живого щита. Оружие это эффективно работало на расстоянии до четверти мили, испуская невидимый луч, который был способен проникнуть в тело человека сквозь кожу и во мгновение ока довести до точки кипения все содержащиеся в его теле жидкости. Идея была простая: наведи это оружие на толпу, щелкни выключателем, и все тут же падают на землю от жуткой, мучительной боли. Потом отключи подачу тока, убери установку и начинай выбирать террористов из кучи упавших людей. Через несколько минут все они придут в норму. К сожалению, в ходе проверочных испытаний вдруг появилось сообщение о некоторых солдатах, у которых возникли неизлечимые травмы – пострадало сердце или разорвалась селезенка. Когда в дело вмешались организации, озабоченные защитой прав человека, взрыв возмущения в обществе был настолько громким, что о практическом использовании этого оружия пришлось забыть.

Донован Крид был одним из первых, кто испытал на себе действие АДС, но не получил при этом никаких серьезных телесных повреждений. Впервые проверив его действие, он понял, что у этого оружия огромный потенциал, что его можно использовать как полевое пыточное устройство – при условии, конечно, что его можно будет усовершенствовать, модифицировать, доведя до таких размеров, чтобы им удобно было пользоваться одному человеку. С этой целью Крид убедил командование забыть про один из первых испытательных прототипов на достаточно долгий период времени, чтобы дать ребятам из его команды – большим прохвостам и любителям всяких жутких устройств – возможность попытаться превратить его в нечто вроде карманного радиопередатчика.

Оружие, в настоящий момент нацеленное на Крида сквозь прутья тюремной решетки, было одним из трех экземпляров, изготовленных к нынешнему времени. Другие два были заперты в укромном шкафу в двадцати футах отсюда. Эти три экземпляра были последним поколением, и это означало, что они гораздо меньше размерами, чем оригинал, но не такие уж небольшие, какими станут в конечном итоге, чтобы соответствовать целям Крида. И тем не менее, каждый этап их совершенствования требовал испытаний на человеке.

– Ты ж сам не веришь, что я помру, – сказал Донован. – Ты просто проголодался.

Куинн проигнорировал это замечание.

– Две сотни солдат прошли испытания с этой штукой, – провозгласил он. – Сорок шесть из них – с боевым опытом…

Крид лишь отмахнулся.

– Это давно известно, – заметил он.

Куинн повернулся лицом к видеокамере.

– Я хочу, чтобы мое предупреждение было записано. Я советую тебе прекратить это.

– Не говори вздор, – сказал Донован. – Даже если ты смоешься, я найду способ проделать это самому, без твоей помощи.

– Я что хочу сказать, – ответил Огастес, – если я уйду, а ты тут скопытишься, то кто отключит луч?

Крид изучающим взглядом смотрел в темные, словно мертвые глаза гиганта, пытаясь отыскать в них пресловутые признаки доброты и человечности.

– Ты что это, – спросил он наконец, – тебе меня жалко стало?

Куинн не ответил, и Донован понял, что если и имелся какой-то ответ на его вопрос, прочесть его в глазах Куинна было невозможно. Глаза Огастеса отнюдь не были воротами в его внутренний мир, в его душу. Это было скорее такое место, где могла найти гибель любая радость, любое веселье.

– Видишь ли, – сказал Куинн, вроде как пытаясь прояснить вопрос, – если я буду продолжать держать его включенным, все ассасины, все спецподразделения профессиональных киллеров и половина вооруженных сил страны тут же начнут старательно вбивать меня в землю.

– Ох, черт побери, Огастес, да эти парни пытаются убить меня всякий раз, когда изобретают новую подобную игрушку. Не забудь, мне за это дерьмо очень неплохо платят.

– Надеюсь, авансом?

Повернувшись к камере, Крид сказал:

– Если я сегодня умру, отыщите этого паскудного ублюдка и прикончите его, как бешеную собаку. Он вообще-то и есть бешеная собака.

Затем Донован подмигнул своему уродливому приятелю и встал поустойчивее.

Куинн пожал плечами.

– Я всегда могу стереть эту запись, – сказал он, еще секунду выдерживал взгляд Крида, потом проверил свой секундомер и щелкнул выключателем.

Десять секунд спустя Донован валялся на полу, на спине, без признаков жизни, хотя эхо его воплей еще продолжало звучать, отражаясь от тюремных стен.

Огастес Куинн, человек совершенно не отягощенный никакой сентиментальностью, оставил Крида лежать там, куда тот свалился, и достал видеокарту из видеокамеры. Завтра он отошлет копии записи в Агентство национальной безопасности, в ЦРУ и в Департамент внутренней безопасности.

Куинн сунул карту в карман, но в этот момент замер, услышав некий слабый звук. При отсутствии полной уверенности он предпочел бы не протискиваться в узкую дверь тюремной камеры – это ведь все-таки был Донован Крид, так что Куинн неохотно вошел в камеру, опустился на колени и взял Крида за руку, пытаясь нащупать пульс. Так его и не обнаружив, он пристроил голову мертвого в свою гигантскую ладонь и приложил ухо ко рту Донована.

И услышал хриплый шепот:

– И это все, на что ты способен?

Куинн резко отшатнулся.

– Ты настоящий сукин сын! – заявил он, уже во второй раз за эту ночь.

Когда-нибудь, в один прекрасный день, когда он будет выпивать в каком-нибудь баре с байкерами или висеть на крюке для мясных туш на какой-нибудь бойне, кто-нибудь непременно задаст ему вопрос, кто был самым крутым парнем из всех, кого он когда-либо встречал в своей жизни. И он ответит.

Он ответит, что это был Донован Крид, и приведет дюжину примеров того, каким крутым был этот Крид, не забыв про вот эти последние события. И перескажет их в точности так, как они происходили нынче ночью – нет никакой нужды что-либо приукрашать, – и закончит рассказ, процитировав вот эти последние слова Крида: «И это все, на что ты способен?». И парень, выслушав его историю, непременно улыбнется, потому что последние слова Крида – сущее золото.

Однако, как оказалось, это были вовсе не последние слова Крида.

– В следующий раз, – заявил он, – дашь мне двенадцать секунд.

Огастес тяжко вздохнул.

– Надо было мне с собою сэндвич сюда захватить.

Куинн не боится никого, ни человека, ни зверя, за исключением мужчины, который сейчас лежит у его ног. И особенно он боится той паскудной гадости внутри этого мужчины, которая заставляет его ночевать в тюремной камере всякий раз, когда он оказывается в их штаб-квартире в Вирджинии, или даже – во всех прочих случаях – на чердаках или в иных жутких помещениях, куда можно забраться только ползком, в домах, владельцами которых являются какие-то странные, никому не известные личности. Никак не может Куинн измерить и оценить запасы того топлива, которые питают безумное желание Крида всячески усиливать свою устойчивость и сопротивляемость пыткам, устраивая эти жуткие ночные сеансы, чтобы самому играть в них роль подопытного кролика, испытывая самые последние новинки смертельного боевого оружия, какое только успели разработать и создать на сегодняшний день.

Куинн идет обратно к двери и вставляет видеокарту обратно в девайс. Потом заглядывает в видоискатель и нажимает кнопку записи.

На экранчике – голая тюремная камера размером шесть на девять футов. Узкая откидная койка с голым матрасом висит на левой стене, отделенная от унитаза раковиной из нержавейки. Усиленные стены из шлакобетонных блоков и голый бетонный пол выкрашены в обычный серый цвет, как и положено. Стальные прутья диаметром в два дюйма отделяют камеру от коридора. Центральную секцию этой решетки можно сдвинуть в сторону, чтобы войти в камеру или выйти из нее. Потолок высоко, к нему прикреплены флуоресцентные лампы, защищенные решеткой, предназначенной для того, чтобы отбить у узника охоту швырять вверх пищу или одежду с целью обзавестись осколками стекла, которые можно использовать в качестве оружия.

Решетка превращает свет ламп в зеленоватое сияние, которое несколько искажает фигуру человека на полу в центре тюремной камеры… а он между тем с трудом снова поднимается на ноги.

Глава 1

Я проснулся от собственного крика, резко, рывком сел, потом спрыгнул с койки, словно подо мной горел матрас. Клетки моего головного мозга трещали и что-то бессвязно мне сообщали, перегруженные испытанной болью и паническим страхом. Я с трудом, шатаясь, сделал три шага и уткнулся в стальные прутья своей камеры. Ухватился за них и вцепился в железо так, словно от этого зависела моя жизнь. Мне потребовалась целая минута, но в итоге я все же вспомнил, как провел предыдущую ночь, играясь со смертельным лучом АДС-установки.

Зазвонил мой мобильник. Я проигнорировал его, прошел к унитазу и выблевал все, что было внутри меня, включая, возможно, и собственную селезенку. Звонки прекратились задолго до того, как я почувствовал себя в состоянии проверить, кто это мне звонил. Мой номер знают всего девять человек во всем мире, но это был не один из них. Впрочем, кто бы это ни был и чего бы он ни хотел, все это может подождать.

Отсюда, из моей тюремной камеры в Бедфорде, штат Вирджиния, добраться до рабочего места очень легко – надо лишь войти в лифт и нажать нужную кнопку. И как только я это проделал, то тут же сунулся в душ, и обжигающие струи воды в полную силу замолотили по мне. Через несколько минут этого блаженства я понял, что мое тело отнюдь не намерено восстанавливаться и омолаживаться самостоятельно, так что вышел из душа и вытряс из пачки с дюжину таблеток «Адвила».

Потом глянул в зеркало. Обычно, когда я себя чувствую так же скверно, как сейчас, мне нужно накладывать швы, много швов. Я оперся локтями на край раковины и опустил голову в ладони.

Этот тип оружия, АДС, было все, на что я мог надеяться, даже больше того. Я понимал, что в ближайшие несколько недель сумею отладить эту проклятую штуку и приспособиться к ней, но пока что она буквально вышибает мне мозги. Интересно, эти типы в строгих официальных костюмах из Департамента внутренней безопасности будут радоваться или же плакать, когда узнают, что я выжил после первого сеанса?

Когда комната наконец перестала крутиться и вертеться, я проглотил таблетки «Адвила». Потом побрился, натянул на себя кое-что из одежды и звякнул Лу Келли.

– Надыбал что-нибудь на Кена Чапмена? – осведомился я.

Возникла короткая пауза. Потом Лу ответил:

– Целую кучу всякого надыбал. Хочешь получить прямо сейчас?

Я вздохнул.

– Ага, тащи.

Я распахнул дверь своего кабинета, чтобы Лу мог войти без помех. Потом протащился в кухню, бросил несколько кубиков льда в блендер и плеснул туда воды. Потом добавил белкового порошка и горсть покрытых шоколадом орехов миндаля, после чего настроил блендер на максимальную мощность и нажал кнопку включения. К тому моменту, когда Лу явился ко мне, я уже наливал получившуюся жуткую смесь в высокий пластиковый стакан.

Лу держал в руке толстую папку из манильской бумаги.

– Спорим на сотню, не угадаешь, какая нынче у нас погода? – И положил папку на кухонную стойку прямо передо мной.

– И какой у меня выбор?

– Гроза, метель, облачно или солнечно, – ответил Лу Келли.

Мой кабинет расположен над землей, но окон у меня нет – через окно человека нетрудно застрелить, – так что от них я отказался. Стены кабинета имеют толщину два фута, они абсолютно звуконепроницаемы, так что я не в состоянии исключить ничего, даже грозу. Но сейчас у нас начало февраля, и я вчера был на улице. Я отпил немного этой своей белковой смеси. Вчера было ясно и солнечно.

– Пожалуй, я скажу «облачно», – сказал я ему.

Лу нахмурился.

– И зачем я с тобой связался?

Он достал из кармана две пятидесятидолларовые купюры и положил их рядом с папкой.

– Нет ничего хуже дебила, любящего заключать пари, – сообщил ему я.

Лу ткнул пальцем в папку.

– Можешь пока что воздержаться от окончательных суждений и выводов по этому поводу, – сказал он и два раза стукнул указательным пальцем по папке, словно подчеркивая сказанное.

Лу Келли – мой лейтенант, мой заместитель, моя извечная прислуга за всё. Мы уже пятнадцать лет вместе, включая наши совместные выступления в Европе под эгидой ЦРУ. Я отпил еще глоток своей смеси и уставился на папку.

– Давай, излагай самую суть.

– Твоя дочь была права, этому малому доверять нельзя, – сказал Лу.

Я кивнул. Я знал это с той минуты, когда неделю назад ответил на телефонный звонок и сразу понял, что что-то тут не так, не в порядке. Обычно Кимберли верно оценивает людей, особенно когда дело касается бойфрендов ее матери, и тут ей понадобилось сообщить мне о некоем весьма любопытном происшествии. «Нынче вечером, – сообщила она мне, – Кен разбил стакан, сжав его в руке. Вот только что держал стакан с выпивкой в руке – и в следующую секунду у него вся ладонь в крови!» И продолжила свои объяснения, рассказав, что ее мамочка (моя бывшая жена, Джанет) выдала какое-то злобное и язвительное замечание, которое должно было вызвать сокрушительный ответ ее нынешнего жениха. Но Чапмен вместо этого лишь заложил руки за спину и уставился в пространство. И ничего ей не ответил. А когда Джанет в ярости вылетела из комнаты, Чапмен с такой силой сжал в руке стакан, что он разлетелся на мелкие осколки. Кимберли сидела рядом и наблюдала за всей этой сценой. «С этим парнем что-то не так, папа. Он какой-то слишком… – Она поискала подходящее слово. – Ну, не знаю. Пассивно-агрессивный? С резко меняющимися настроениями? Что-то с ним не так».

Я согласился с нею и сказал, что разберусь с этим.

– Маме не говори, что я это тебе сказала, окей? – попросила Кимберли.

Стоявший передо мной Лу Келли прочистил глотку:

– С тобой все в поряде?

Я хлопнул ладонями.

– Я в прекрасном состоянии! – сказал я. – Ну, послушаем, что ты там надыбал.

Лу с минуту изучающе смотрел на меня. Потом сказал:

– Кен и Кэтлин Чапмен уже два года как развелись. Кену сорок два, он живет в Чарльстоне, штат Западная Вирджиния. Кэтлин тридцать шесть, она живет в Норт-Бергене, штат Нью-Джерси, а работает на Манхэттене.

Я махнул рукой, отмахиваясь от этой пустой информации.

– Суть давай.

Лу Келли нахмурился.

– Суть в том, что наш парнишка Чапмен имеет в прошлом серьезные проблемы, связанные со вспышками гнева и злобы.

– Насколько серьезные?

– Он считался законченным садистом. Избивал свою жену.

– Считался? – уточнил я.

– Есть свидетельства, дающие основания полагать, что он исправился.

– Какого типа свидетельства? – спросил я. – Эмпирические или медицинские?

Лу смотрел на меня, как мне показалось, очень долго.

– Ты давно держал в голове эти слова, дожидаясь момента, когда их можно будет пустить в ход? – наконец осведомился он.

Я улыбнулся и ответил:

– Богатый словарный запас есть верный признак интеллектуального превосходства.

– У тебя в башке теперь, видимо, полно свободного места, после того, как ты их из себя выпустил, – с кислой миной парировал он.

– Давай продолжим, – сказал я. – У меня башка трещит.

– А чего бы ей не трещать? – заметил он. Потом все же продолжил: – Судя по письму, которое его мозгоправ прислал в суд, Чапмен, как ему представляется, сумел справиться со своей агрессивностью.

– Наладил химический баланс в организме? – предположил я.

– В общем, все сводится к этому, – сказал Лу.

Я отдал парню обратно его деньги и потратил пару минут, просматривая содержимое папки – полицейские фотографии и рапорты о случаях домашнего насилия. Фото Кэтлин Чапмен в любом случае и по любым меркам вполне можно было счесть жутко отвратительными, но насилие и жестокость – это мои постоянные компаньоны, так что я видал картинки и похуже. И, тем не менее, я, к собственному удивлению, обнаружил, что все больше проникаюсь странным сочувствием по отношению к ее ссадинам и ушибам. Я то и дело возвращался к двум фотографиям. И у меня, кажется, начала возникать некая связь с этой несчастной женщиной, у которой два года назад хватило мужества предстать перед полицейским фотоаппаратом и пустым взглядом смотреть в его объектив.

– Что бы ты мог сказать женщине с фонарями под обоими глазами? – спросил я.

Лу пожал плечами.

– Ну, не знаю. А ты что мог бы сказать женщине с фонарями под обоими глазами?

– Ничего, – ответил я. – Все, что можно сказать, ей уже сказал ей муженек.

Лу покивал. Мы с ним частенько пускаем в ход черный юмор, чтобы как-то отрешиться от гнусности и жестокости своей профессии.

– Впечатление такое, что он тоже поспорил с нею на сотню.

Я извлек эти две фотографии из папки и провел указательным пальцем по лицу Кэтлин. И тут меня осенило. Я передал фото Лу.

– Вели нашим прохвостам убрать с ее лица на этом фото все ссадины и синяки, и путь они на компе состарят ее, чтоб представить, как она выглядит сегодня.

Лу с подозрением посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– Потом сравним ее вот с этой леди. – Я открыл свой мобильник, кликнул несколько раз, пропустив пяток фото, пока не дошел до того, которое было мне нужно, и передал телефон Лу. – Как тебе кажется?

Он взял мой телефон правой рукой, а в левой зажал фотографии более молодой Кэтлин. Его глаза перебегали туда и обратно, с телефона на фотографии и назад. Потом он сказал:

– Они вполне могут быть близнецами.

– Согласен, – сказал я, забрал у него телефон и начал вводить кое-какие команды, нажимая на кнопки.

– Кто это? – спросил он. – Та, что на фото в твоем мобильнике.

Я пожал плечами.

– Знакомая. Приятельница.

– Наши прохвосты могут начать задавать вопросы по поводу этого задания.

– А ты просто скажи им, что мы пытаемся внедрить некую конкретную девицу в террористическую ячейку.

Он еще некоторое время поизучал фото Кэтлин.

– Подстава с двойником?

– Точно. И еще одно, Лу.

Он поднял взгляд:

– Да-да?

– Скажи нашим прохвостам, что мне это было нужно еще вчера.

Лу вздохнул.

– Вечно одно и то же!

И повернулся, собираясь выйти.

– Погоди минутку, – сказал я. – А что, если Кэтлин – не первая жертва Кена Чапмена?

– Думаешь, он еще и налево ходил, даже будучи женатым?

– Возможно. Или, может быть, встречался с кем-то уже после развода, до того, как познакомился с Джанет. Можешь поискать?

– Понял. Уже ищу, – ответил Лу.

Когда он ушел, я снова вернулся к своим досье. Пока знакомился с подробностями, занесенными в полицейские рапорты, в голове продолжала вертеться все та же мысль: Если я не предприму никаких мер, через пару лет на месте Кэтлин вполне может оказаться Джанет, и даже Кимберли.

Я все никак не мог поверить, что Джанет собралась замуж за этого кретина.

И тут вспомнил, что мне месяц назад говорила Кимберли, когда сообщила о помолвке матери. Она тогда сказала, что не верит, что мама любит этого Чапмена.

– Тогда зачем она выходит за него, если не любит? – спросил я.

– Думаю, мамочка предпочитает скорее быть несчастной, нежели одинокой.

Глава 2

Здание законодательного собрания штата в Чарльстоне, Западная Вирджиния (оно тоже именуется Капитолий), построено из светло-желтого известняка, доставленного из штата Индиана. Его купол поднимается на высоту 293 фута и позолочен. Крыша в виде золотых листьев, золото высшей пробы, 23,5 карата[1]. Я стоял в ротонде, прямо под этим куполом, уставившись на статую сенатора Роберта С. Берда, когда услышал легкий перестук ее высоких каблучков.

Элисон Дэйвид.

– Зовите меня Элли, – сказала она, протягивая мне руку.

Я пожал ей руку и представился.

– Ну, – сказала она, – что вы думаете по поводу нашего Капитолия?

На Элли Дэйвид был темно-синий жакет с рукавами три четверти и гармонирующая с ним стильная юбка. Глубокий вырез атласной блузки подчеркивал изящную шейку и предлагал роскошный вид на потрясающую ложбинку между грудками. Мне потребовалось сделать над собой усилие, чтобы не устроить смешное представление, восхищаясь ее умением одеваться.

– Впечатляет, – ответил я. – Вот только меня несколько смущает эта статуя.

– Почему это?

– Ну, понимаете, я знаю, что в Западной Вирджинии куда ни плюнь, непременно попадешь в дом с мемориальной доской в честь этого сенатора, – ответил я. – Только мне казалось, что надо умереть по меньшей мере лет пятьдесят назад, чтобы тебе поставили такой памятник.

Она улыбнулась и подмигнула мне.

– У нас, жителей Западной Вирджинии, заключен пакт с сенатором Бердом. Он присылает нам свинину, а мы позволяем ему давать имена свиньям.

Элисон Дэйвид была из тех карьерных служащих женщин, кто – не говоря и не делая ничего необычного – создает впечатление, что она – создание с повышенной сексуальностью. Интересно, это естественный феномен или же некое качество, которое она культивирует намеренно?

– А вот скажите, это лишь мое ощущение, или же ваш замечательный сенатор действительно указывает рукой прямо на мой карман?

Она заставила себя слегка улыбнуться, но я уже понял, что упустил ее. Вежливые беседы ни о чем – тут я не силен.

– Итак, – сказал я, – куда вы поведете меня на ланч?

– Куда-нибудь неподалеку, – ответила она.

Я молчал, ожидая, что Элли сообщит какие-то подробности, но она предпочла этого не делать. Не способный сказать что-нибудь остроумное, я остановился на том, что заметил: «Звучит неплохо», что вызвало у нее странную реакцию – она чуть приподняла одну бровь и бросила на меня непонятный взгляд.

Мы прошли квартал и вошли в небольшой японский ресторан «Геза», который оказался более милым и приятным, нежели можно было предположить, если судить по его бездарному, обезличенному внешнему виду. Внутри на ярко-красных стенах повсюду висели отличные японские гравюры. Свет был приглушенный, но достаточно яркий, чтобы свободно читать меню. В центре зала возвышалась барная стойка, ламинированная и украшенная бронзовыми завитушками; она отделяла готовящих суши поваров от посетителей, а холодильники со стеклянными передними стенками, громоздящиеся над баром, демонстрировали аккуратно расставленные образцы красочных блюд из даров моря. В зале оказалось два свободных столика, покрытых белыми льняными скатертями. Элли выбрала один из них, и мы уселись за него.

– Что такое «геза»? – спросил я.

Элли опустила взгляд и улыбнулась мне, и то, как она это проделала, заставило меня предположить, что «геза» вполне может означать нечто похабное.

– Геза, – ответила она, – это очень популярное блюдо в японской кухне. Этакие жареные «пальчики», похожие на маленькие сосиски, но с разной начинкой. Многие заказывают с мясной или из даров моря. А я предпочитаю овощную, вегетарианскую.

Появилась официантка, и Элли и в самом деле заказала вегетарианскую гезу. А я спросил, хорош ли у них ролл «Спайдер», «Паук» то есть.

Официантка несколько смутилась и сказала:

– Он очень остро! Очень-очень остро! Да, очень остро рулет!

– «Спайдер», – подтвердил я.

– Да, да! – сказала она. – «Спайдер» очень остро.

Я притворился шокированным.

– Вы хотите сказать, что у него внутри действительно паук?

Элли Дэйвид обвела глазами зал, чуть улыбнулась официантке, и они обменялись типично женским взглядом, словно мой вопрос подтвердил какие-то умозаключения на мой счет, к которым они уже пришли.

– Наверное, мне нужно пояснить, – сказала Элли.

– Пожалуйста, поясните, – сказал я.

– Ролл «Спайдер» готовится из особого вида крабов, у них мягкий панцирь. Из их мяса делается «темпура» – это японское блюдо, его готовят из овощей или даров моря, окунают их в жидкое бездрожжевое тесто и обжаривают на сильном огне, – сообщила она.

– Вот так, значит, он готовится, – сказал я.

– Именно так.

В ее голосе можно было заметить нотку легкого раздражения.

Но Элли еще не закончила свои пояснения.

– «Спайдер» – это всего лишь название ролла, – сообщила она далее. – И не более того. – Потом, словно не в силах остановиться, добавила: – Почему вам пришло в голову выбрать именно его?

Я пожал плечами.

– Угорь – это угорь, не так ли? А тунец – это тунец, верно? Ну, а паук – это паук.

Элли Дэйвид посмотрел на часы.

– Не хочу показаться невежливой, но у меня ровно в час дня встреча, а сейчас уже четверть первого. Вы ведь хотели поговорить о Кене Чапмене?

– Да, хотел.

Я не мог оставаться бесчувственным по отношению к тому факту, что наша официантка продолжает терпеливо ждать, когда я сделаю заказ.

– Пожалуй, я попробую… – Я торопливо еще раз просмотрел меню.

– Это можно сделать в любое время, – сказала Элли.

– Думаю, я все же попробую… ролл «Спайдер», – сказал я.

– О Господи! – сказала Элли.

– Очень, очень острый, – предупредила наша официантка. – Не рекомендуют, – добавила она.

– Но он же есть в меню, – заметил я. – Стало быть, люди его заказывают.

– Да, да, – сказала она. И указала на толстого мужчину, сидевшего в одиночестве рядом с суши-баром. – Он уже заказали. Я ему принести очень скоро.

Я улыбнулся.

– Тогда я уверен, что все будет отлично, – сказал я.

Она кивнула и убежала, чтобы передать заказ на кухню.

– Вы всегда такой… – Элли поискала нужное слово, сдалась и попробовала снова: – Неужели вы и впрямь такой тупица?

Я пожал плечами и посмотрел на нее, но она опустила глаза и притворилась, что ее вдруг страшно заинтересовали интерьеры ресторана. Желая нарушить молчание, я спросил:

– Вы встречались с Чапменом до того, как он окончательно оформил развод?

Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

– Нет. Кен уже был официально в разводе, когда мы познакомились.

На столе перед нами стояли тонкие и изящные фарфоровые чашечки и черные лаковые суповые миски. Я взял свою чашечку и перевернул ее, надеясь увидеть на донышке надпись «Made in China». Ее там не оказалось.

– И сколько времени вы, ребята, так встречались? – спросил я.

Элли подняла взгляд, оторвавшись от изучения интерьера, и уставилась на меня.

– Вы можете мне еще раз объяснить, какое отношение мои свидания с Кеном имеют к национальной безопасности?

– Как я уже сообщил вам по телефону, мы просто хотим составить полный портрет этого человека, – ответил я. – Мистер Чапмен в настоящее время помолвлен с женщиной, чей бывший муж является бывшим оперативным сотрудником ЦРУ.

Элли сделала большие глаза и, понизив голос до нарочито-придушенного шепота, спросила:

– А это разве противозаконно? – Потом она закатила глаза и уставилась на меня, точно так, как это делает моя дочь Кимберли. Вот только Элли не злилась, а насмехалась надо мной.

– Противозаконно? Нет, никоим образом, – сказал я, и это прозвучало как-то слишком патетично, даже на мой вкус.

– И тем не менее, – продолжала она, – просто в силу того, что Кен встречался со мною и теперь помолвлен с другой женщиной, он умудрился стать угрозой национальной безопасности! Вероятно, мне следует позвонить в офис сенатора Берда и поднять тревогу.

Все шло совсем не так, как я это себе представлял. Элли пыталась задаваться и явно преуспела в этом. Она была умнее, остроумнее меня, а я ненавижу подобные ситуации. Оставалось только одно: перехватить инициативу. И я пошел с козырного туза, подаренного мне самим Господом, – уставился прямо в вырез ее блузки.

– В течение того времени, пока вы бегали на свидания к Кену Чапмену, – сказал я, глядя прямо в ее буфера, – он вас никогда не бил?

– Нет.

– Точно?

– Конечно!

– Но вам ведь известна его прошлая история?

Элли вздохнула.

– Перестаньте туда пялиться, извращенец!

Я неохотно поднял взгляд, сфокусировал его на ее лице, и она сказала:

– Кен рассказал мне о жалобах Кэтлин на то, что он ее избивает, вскоре после того, как мы начали встречаться.

– И что?

– И объяснил мне, что произошло на самом деле.

Я ждал продолжения.

– Полагаю, вам неплохо было бы выслушать его версию событий, – сказала она.

– Именно для этого я и проделал весь путь до Чарльстона, – сказал я.

– А не для того, чтобы попробовать ролл «Спайдер»?

Я улыбнулся и покачал головой.

– И не полюбоваться ротондой нашего Капитолия?

– Как ни трудно в это поверить, нет.

Явилась наша официантка, неся тяжелый поднос, который она установила на подставку рядом. Разлила по чашкам исходящий паром ароматный зеленый чай, а такой же исходящий паром суп «мисо» – по нашим суповым мискам. Элли взяла белую керамическую ложку и начала помешивать суп. Я отпил глоток чаю, и меня тут же сразил его ужасный вкус. Я оглянулся по сторонам в поисках чего-нибудь, куда можно было бы выплюнуть эту тухлую жидкость, но в итоге сдался и проглотил ее. И скорчил жуткую рожу, чтоб продемонстрировать свои чувства по отношению к этому чаю. Элли снова закатила глаза, еще раз подтвердив то, что я уже и без того отлично знал в смысле собственных чар: хотя они крайне заразны для особ женского пола, им все же требуется некоторый инкубационный период – для разгона.

Вдруг зазвонил мой сотовый телефон. Я глянул на высветившийся на экране номер и сунул трубку обратно в карман, где он продолжал звонить.

– А вы можете здорово раздражать, – сказала Элли. – Вам об этом уже говорили?

Тут я напомнил ей, что она, кажется, собиралась изложить свою версию печальной саги Кена Чапмена. Элли опять закатила глаза. Тяжко вздохнула. Нахмурилась. Но в конце концов все же заговорила.

– Кен был женат на ней примерно с год, когда обнаружил, что Кэтлин страдает истерическими припадками. Они как-то раз поссорились, долго ругались, и он ушел из дому и ночевал в гостинице. А на следующий день, когда вернулся домой, намереваясь извиниться, то обнаружил, что она вся в синяках, ссадинах и в крови.

– Он потом заявил, что не помнит, как ее бил, да?

– Она сама нанесла себе эти повреждения.

– Простите?

– Это у нее был такой способ наказать себя за то, что она его разозлила.

Я достал из кармана пиджака несколько фотографий, разложил их на столе и спросил:

– Разве это выглядит так, словно эта женщина сама себя изуродовала? Разве женщина может сама такое с собой сотворить?

Элли старалась не смотреть на фотографии.

– Я не эксперт, – призналась она. – Но подобное объяснение представляется вполне вероятным; к тому же, это ведь был не единственный такой случай. Кен неоднократно в течение всего периода их брака возвращался домой с работы и обнаруживал, что его жена снова нанесла себе побои – по самым разным причинам. Когда он пытался заставить ее пройти курс лечения, она отправилась в полицию и заявила там, что Кен на нее напал и избил. И это у нее приобрело постоянный характер, превратилось в систему. Выдавая его полиции или просто угрожая этим, она пыталась контролировать их отношения и манипулировать ими в свою пользу.

Я сидел, смотрел на нее и ничему этому не верил. У меня даже челюсть отвалилась, и, думаю, рот оставался открытым все то время, пока она произносила этот монолог.

Элли вытянула губы и попробовала суп «мисо» – самым сексуальным образом, словно намеревалась поцеловать ложку взасос. Это просто поразительно, что она могла изобразить своим ротиком, едва прикасаясь к ложке с супом. Вот посадите двоих женщин рядом друг с другом и попросите их отведать какого-нибудь супчику. Вторая женщина может быть хоть в два раза более страстной, чем Элли. Но из ста парней девяносто выберут Элли. Гарантировано.

– Вы сейчас с кем-нибудь встречаетесь?

– Вы это спрашиваете в интересах национальной безопасности?

– Это личный вопрос, – сказал я, выдав при этом свою самую высоковольтную улыбку – для пущей важности.

– Ну, в таком случае, да, я встречаюсь с одним человеком.

Она явно старалась меня оскорбить, или, по крайней мере, делала вид, что старается. Говоря по правде, она мне даже не нравилась, и я, несомненно, не собирался назначать ей свидание. Чего я действительно хотел, так это просто убедиться, что могу его ей назначить. Ну что тут можно еще сказать – вероятно, это просто обычная мужская уловка; но вот то, что она проделывала с этим супом, было потрясающе.

– И каково же нынче положение с этими вашими свиданиями, – продолжал я гнуть свою линию, – их можно классифицировать как серьезные отношения?

– Да, можно, – ответила Элли. – Только я не была в этом уверена вплоть до нынешнего момента.

– Ну, что же, тогда примите мои поздравления, – сухо сказал я.

– Ну, спасибо, – ответила она таким же тоном.

Тут толстяк, что сидел возле суши-бара вскочил со своего табурета и заорал: «Мать вашу так!». Потом ухватился за горло и закрутился на месте, словно его левая нога была прибита к полу гвоздями. «Матерь Божья! – продолжал он выкрикивать, выплевывая что-то на пол – нечто, я был полностью в этом уверен, что ранее было роллом “Спайдер”. Он подпрыгивал и подскакивал – это напоминало какие-то предсмертные конвульсии, – кашлял и тряс руками. – Я ж на вас в суд подам, ублюдки! И отсужу у вас все до последнего цента!».

Официантка выскочила из кухни, поглядела на него и сказала:

– Очень острый, да?

Он бросил на нее испепеляющий взгляд.

– Да уж, острый! Жутко, жутко острый! Много острый! И я помню, ты говорила, что его не рекомендуют. Но тут у нас, в Америке, существуют законы против того, чтобы в ресторанах вам подавали аккумуляторную кислоту! К тому времени, когда я с тобой разделаюсь, ты будешь жалеть, что вообще уехала из своего Китая!

Официантка и повар суши-бара посмотрели друг на друга.

– Мы японские. Не китайские.

Разъяренный посетитель задрал голову к потолку и снова заорал: «Мать вашу за ногу!». После чего пару раз врезал себе по физиономии, издал лающий звук и вывалился из зала, яростно топая ногами. Большая часть посетителей ресторана уже вовсю хохотала. Но не Элли. Так что я перестал ржать и сменил тему разговора.

– Стало быть, полиция поверила жалобам Кэтлин и не стала слушать Кена, – сказал я. – По поводу этих избиений.

– А вы бы кому поверили?

– Ей бы и поверил, если по правде.

Я попробовал суп – вылил в рот одну ложку. Интересно, а слово «мисо» по-японски случайно не означает пропотевшие носки, которые неделю не снимали?

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказала Элли. – Но у меня были причины верить Кену и тому, что он рассказывал.

– Какие, например?

– Он никогда меня пальцем не тронул. И никогда меня не обижал, и не оскорблял словом.

– И это всё?

– Я ни разу не видела, чтобы он потерял над собой контроль, за все время наших отношений. И даже при том, что Кэтлин продолжала обвинять его в домашнем насилии, он так ее и не бросил.

Я поднял брови и стал наблюдать, как пунцовеют ее щечки. А они таки порозовели, пусть и чуть-чуть. Она ведь, по сути дела, только что признала, что встречалась с мужем Кэтлин, когда та все еще была за ним замужем. И мы оба это поняли, но улыбнулся этому разоблачению только я один.

– Послушайте, мистер Крид, – сказала Элли. – Хотите вы этому верить или нет, но Кен – порядочный человек. Он всегда был готов помочь своей жене, поддержать ее. Он предпринимал все возможные меры, чтобы убедить Кэтлин пройти лечение.

Я снова поглядел на фотографии и заметил:

– Как мне кажется, он весьма убедительно действовал в этом направлении.

Элли хотела было что-то сказать, но не стала, а вместо этого отправила в рот еще супу. Потом взглянула на меня и покачала головой. Кажется, ей было сейчас вполне комфортно в воцарившемся молчании, но мне-то было еще более удобно. Когда она наконец заговорила, то голос ее звучал твердо и спокойно.

– Вы можете решить, что я глупая, мистер Крид. Или слишком легковерная. Но все дело в Кэтлин, не в Кене. Вы бы и сами это поняли, если бы были с ним хорошо знакомы.

Что я теперь знал – благодаря Элли, – так это то, что именно Кен Чапмен может сказать Джанет, если я предъявлю ей эти фотографии и полицейские рапорты. Не мог я поверить в то, что этот подонок сумел состряпать такую историю, чтобы выставить жертвой самого себя! И более того, я не только не мог поверить его версии, но не мог поверить и в то, что она все же сработала. Но она таки сработала, и это поставило меня в затруднительное положение. Если я не могу воспользоваться полицейскими рапортами, то как мне не допустить, чтобы Джанет вышла замуж за этого мерзавца?

Конечно, я могу просто его убить, в любой момент. Но я же не могу его убить! Я что хочу сказать, мне бы очень хотелось его убить, но Джанет сразу поймет, что это сделал я, и никогда мне этого не простит. Нет, надо скомстролить иначе. Печенка подсказывала мне, что именно Джанет должна все узнать насчет этого Чапмена. Ей придется все это узнать таким образом, чтобы он уже никоим образом не мог ее потом провести, как провел Элли Дэйвид.

Официантка принесла заказанные нами основные блюда. Элли хитренько улыбнулась и промурлыкала:

– Ну, давай, врубайся, Спайдермен! Покажи всем, какой ты крутой!

Я посмотрел на стряпню, лежавшую в моей тарелке. Все ее отдельные компоненты были весьма ярких цветов, но эти цвета смотрелись в тарелке совершенно неуместными и некоторым образом напоминали мне боевую раскраску Тэмми Фэй Беккер[2]. Я повозил палочками какие-то кусочки по тарелке и, кажется, заметил слабые следы дыма. И решил вместо этого сосредоточиться на супе.

Когда мы вышли из ресторана, Элли сказала, что мне вовсе нет никакой необходимости провожать ее обратно, до этой их ротонды. Я уселся на ближайшую лавочку и долго смотрел ей вслед. Шагов через двадцать после того, как мы расстались, она, не оборачиваясь, подняла руку и помахала мне. Интересно, что это придало ей такой уверенности считать, что я все это время буду продолжать пялиться на ее задницу?

Некоторое время я сидел там и думал о свой бывшей, о Джанет. Было ясно, что мне придется придумать что-нибудь новенькое, дабы помочь ей понять, какую огромную ошибку она собирается совершить, решив выйти замуж за Кена Чапмена. У меня была одна смутная идея, и я обыгрывал ее в уме, но прежде чем изложить все это на бумаге, мне придется потратить некоторое время на бывшую супругу Кена Чапмена, на Кэтлин.

Кэтлин в настоящее время проживала в Норт-Бергене, буквально рядом с городом Нью-Йорк. Лу Келли проверил ее кредитную историю и выяснил, что она недавно подала в местный банк заявку на кредит с целью покупки дома или квартиры. Заявку в банке пока что не рассмотрели и никакого решения не приняли, и Лу предложил мне выступить в роли сотрудника этого банка, занимающегося займами и кредитами, и использовать этот предлог, чтобы встретиться с нею и побеседовать. Конечно, я могу просто пригрозить ей, сказал Лу. Я поблагодарил его за совет и объяснил, что мне вовсе не нужно пользоваться какими-то угрозами или убогими легендами прикрытия. Правда, честность и пропасть внешнего обаяния – вот мои верные союзники.

Я набрал ее номер.

– Хэлло, – ответила Кэтлин Грэй.

– Кэтлин, меня зовут Донован Крид, я сотрудник Департамента внутренней безопасности из Бедфорда, штат Вирджиния. Мне бы хотелось побеседовать с вами о вашем бывшем супруге, Кеннете Чапмене.

Связь оборвалась.

Ну, это не проблема. Я в любой момент, хоть прямо завтра, могу полететь в Нью-Йорк, высадиться в аэропорту Ла Гуардия и нежно уговорить ее поужинать со мною. Поскольку телефон уже был у меня в руке, я решил позвонить этому таинственному незнакомцу, этому надоедливому типу, у которого никак не должно было быть моего номера.

Я набрал цифры и стал смотреть на экран, наблюдая за тем, как осуществляется связь, – не испытывая при этом никаких предчувствий того, какое влияние это простое действие окажет на мои жизнь и судьбу.

Глава 3

«Ми…стер Крид… спа…сибо, что… отве…тили… на мой зво…нок».

Сперва я решил, что это шутка. Голос на том конце был металлический, прерывистый, словно у этого парня на лице был респиратор или, может быть, он недавно подвергся трахеотомии и теперь был вынужден с усилием пропихивать воздух сквозь клапан, вшитый ему в гортань.

– Откуда у вас мой номер? – спросил я.

– Саль…ва…то…ре Бон…а…делло, – ответил он.

– И сколько он с вас за это содрал?

– Пять…де…сят ты…сяч дол…ла…ров.

– Слишком много за один телефонный номер.

– Сал… гово…рит, что вы… самый луч…ший.

В этом тонком металлическом голос не слышалось даже намека на какие-нибудь эмоции. Каждый обрывок каждого слова произносился с жуткой монотонностью, и это дико меня раздражало. Я даже обнаружил, что мне здорово хочется его передразнить, но я подавил это желание.

– И что вам нужно? – спросил я.

– Я хочу… на…нять вас на вре…менную ра…боту, как это де…лает Сал.

– Каким образом я могу убедиться, что могу вам доверять?

– Вы мо…жете ме…ня пы…тать, если хо…тите.

Он предложил мне назвать ему определенные имя и фамилию, и снова сообщил, что я могу пытать его, пока не смогу убедиться, что он никогда и никому их больше не сообщит. Это вроде как должно было доказать, что он впоследствии никому меня не продаст, даже если что-то в нашем с ним деловом предприятии пойдет не так. Парень был явно не в себе, съехал с катушек, а это означало, что он в весьма значительной мере такой же, как все другие, с кем я имел дело.

– Прежде чем пойдем дальше, – сказал я ему, – скажите, как мне к вам обращаться.

– Вик…тор.

– В вашем плане имеется одна неувязочка, – сообщил я ему. – Пытка это лишь один из многих способов заставить вас говорить. А что, если кто-то похитит вашу жену или детишек или вашу герлфренд? Если некто пригрозит взорвать детский садик, в котором трудится ваша сестрица? Поверьте мне, Виктор, это очень трудно – позволить, чтобы ваши родные и близкие погибли ужасной смертью, когда вы можете спасти их, просто выдав чье-то имя.

Возникла длинная пауза. Потом он сказал:

– Я при…кован к ин…ва…лидному кре…слу. У ме…ня из близ…ких ни…кого нет. Ког…да мы вс…третим…ся, вы все са…ми пой…мете.

Я обдумывал это с минуту, после чего решил, что я уже все понял, и сказал:

– Я бы предпочел пока что ограничить наши взаимоотношения телефонными переговорами. Я вообще-то и впрямь верю, что вы никому ничего не расскажете. У меня есть серьезные подозрения, что вы будете лишь приветствовать пытку и, возможно, даже смерть.

– Вы очень про…ни…ца…тель…ны, мис…тер Крид. Итак, ког…да вы мо…жете на….чать?

Я не очень беспокоился насчет того, можно ли мне свободно говорить по моему мобильному телефону. Те немногие люди, что способны пробить защиту моей сотовой связи, уже давно знают, чем именно я зарабатываю на жизнь.

– У меня сейчас три клиента, – сообщил я ему. – Если хотите меня нанять, можете стать четвертым в этой очереди. Каждый контракт стоит пятьдесят тысяч долларов, плюс расходы. Оплата авансом.

– Мо…гу я сам ре…шать, ка…ким обра…зом бу…дут вы…пол…няться мои за…казы?

– В пределах разумного.

Виктор сообщил мне детали касательно первой цели. А после этого поразил меня условием, с которым я никогда раньше не сталкивался: он желал переговорить с жертвой за пару минут до ее смерти, до убийства. Я заявил ему, что для этого жертву придется сперва похитить, а это для меня дополнительная нагрузка и трудность. Это означает, что придется взять с собой еще одного человека, это займет больше времени и увеличит риск быть опознанным. И пытался отказаться от этого условия до тех пор, пока Виктор не предложил удвоить мое вознаграждение.

Виктор продолжил объяснять, что именно ему требуется, чтобы я сделал. И почему. И пока он продолжал говорить этим своим скрипучим металлическим голосом, я все больше осознавал, что, несмотря на то, что не раз встречался лицом к лицу с самыми мерзкими, самыми гнусными проявлениями зла, какое только может родить этот мир, я все же никогда прежде не сталкивался с человеком, столь же чудовищно низким и отвратительным. И в итоге пришел к мысли, что мне пришлось бы выскрести зубной щеткой все самые темные и скверные закоулки ада, если бы мне выпало разоблачать план, такой же чудовищно злобный и порочный, как этот.

И я сказал ему, что сделаю это.

Глава 4

– Прежде чем вы встретитесь с ними лично, вам нужно будет посмотреть на них издали, – сообщила Кэтлин Грэй, занося мою фамилию в журнал регистрации посетителей. – Это сделано для детей, им вовсе не нужно, чтобы вы вдруг расплакались или отшатнулись в ужасе.

Ожоговый центр Уильяма Рэндолфа Херста[3], расположенный в помещении Нью-Йоркской пресвитерианской клиники и объединенной с медицинским колледжем Корнеллского университета, – это самый крупный и самый загруженный ожоговый центр в стране. Он принимает на лечение более тысячи детей ежегодно. Эту и еще кучу всякой прочей информации я почерпнул из брошюры в вестибюле центра, пока дожидался появления бывшей жены Кена Чапмена. Я позвонил ей на работу и объяснил, что мне необходимо встретиться с нею лично, прежде чем рассматривать ее заявку на кредит.

– Чушь собачья! – сказала она мне. – Вы тот парень из Внутренней безопасности, который вчера мне звонил. И не думайте это отрицать; я ваш голос сразу узнала!

Тем не менее, Кэтлин согласилась встретиться со мною после работы в этом ожоговом центре, где она работала волонтером – по два часа каждый вторник. Она повела меня через вестибюль и дальше по длинному коридору.

– Что вас заставило работать с жертвами ожогов? – спросил я.

– После развода мне больше всего хотелось убраться из Чарльстона и завести себе новых друзей, вот я и переехала сюда и нашла новую работу. Я никого здесь не знала. А потом однажды мое начальство предложило нам билеты на благотворительный концерт, и я взяла билет, просто чтоб было куда пойти. Думала, может, с кем-нибудь там познакомлюсь.

– И что?

– И вот я здесь! – Она засмеялась. – Да, вы, конечно, лжец, но, по крайней мере, симпатичный малый. И вся ваша внешность прямо-таки вопит: «Я – холостяк!».

Мы свернули влево и пошли еще по одному коридору. От него отходили еще несколько коридоров, и я все пытался запомнить путь, которым мы сюда пришли, на тот случай, если придется выбираться отсюда самому. Мимо проходили врачи и медсестры, двигаясь целеустремленно и торопливо. Одна сестра – короткого роста и пухленькая, в синем лабораторном халате, – когда мы проходили мимо нее, подмигнула Кэтлин и издала чмокающий звук поцелуя. Мы прошли еще несколько шагов, я склонил голову набок и сказал:

– Могу спорить, за этим что-то кроется!

– Ох, замолчите вы! – сказала она.

Я поднял брови, она захихикала и сказала:

– Даже и не думайте!

Я и не думал.

– А отчего вы решили, что я холостяк? – спросил я.

Она рассмеялась.

– Ох, пожалуйста, не надо!

Мы прошли мимо окна. Снаружи уже темнело, и налетающий порывами ветер издавал шуршащие и скребущие звуки, когда атаковал наиболее разболтанные детали оконной рамы. Кэтлин пришла в больницу в толстом пальто и теперь сняла его и повесила на деревянную вешалку возле двери, ведущей в одну из палат. Потом ткнула пальцем в серебристый кружок на стене, и двери распахнулись.

– На этом благотворительном мероприятии я ни с кем особенно не сблизилась, – сказала она. – Но меня очень тронул видеофильм. И еще я в тот вечер прочитала брошюру об этом центре, от корки до корки прочитала, и это меня окончательно зацепило.

– И вы просто заявились сюда, и они взяли вас на работу?

– Ага, в основном именно так и было. До того момента моя жизнь, в сущности, катилась по спирали вниз. Мне было очень себя жалко, я чувствовала себя настоящей жертвой после этой истории с Кеном. А потом познакомилась с этими детишками, пострадавшими от ожогов, и меня просто сразил их оптимизм и желание выжить и поправиться.

– Звучит так, словно вы оказались в родном доме.

Она улыбнулась.

– Да, именно так. Я тут же приняла решение, и это изменило всю мою жизнь.

– И теперь вы каждый вторник приходите сюда?

– Ага. Каждый вторник, после работы, на два часа.

Кэтлин взяла со стола блокнот с записями. Пока она изучала их, я воспользовался случаем, чтобы получше рассмотреть ее лицо и фигуру. Я пришел сюда, рассчитывая увидеть робкую, сломанную женщину, но развод явно пошел Кэтлин на пользу. Она была привлекательна, у нее были большие глаза и волосы медового оттенка, всего на дюйм не доходившие ей до плеч. Я решил, что она натуральная блондинка, потому что волосы она причесывала на пробор, и я не углядел никаких темных корней. На лбу, высоко, у самой линии волос можно было различить легкую россыпь веснушек. И на переносице они тоже были рассыпаны. Тело спортивное, тренированное, манеры свободные и легкие, ничем не напоминавшие о ее трудностях в прошлом, засвидетельствованном на полицейских фото. И голос совершенно уникальный. Ее можно было заслушаться, особенно когда она рассказывала про свою волонтерскую деятельность. Мы уже намеревались пройти в лечебную зону ожогового центра, и, невзирая на мои опасения насчет того, что меня может ожидать за следующей дверью, я обнаружил, что ловлю каждое ее слово.

– Боль, которую эти дети испытывают постоянно, – нечто такое, чего мы с вами не можем себе даже представить, поскольку сами с таким не встречались, – говорила она. – А это малыши, едва научившиеся ходить – Бог ты мой! – никто не в силах удержаться от слез, когда видит таких в первый раз! На них лучше сперва взглянуть сквозь одностороннее зеркало, прежде чем с ними знакомиться, потому что самое худшее, что вы можете сделать, это показать им, что вы их жалеете. Это отрицательно сказывается на их уверенности в себе и усиливает их опасения, что они превратились в монстров, непригодных для жизни в обществе.

Я восхищался ее мужеством, но мне совсем не хотелось смотреть на ужасно обожженных детишек. Кэтлин это почувствовала и сказала:

– Если вы хотите поговорить о Кене, вам придется поучаствовать в нашей работе.

– Почему это для вас так важно, чтобы я тоже этим занялся?

– Потому что хотя вы выглядите как настоящий головорез и убивец, кто может поручиться, что вы не окажетесь в числе тех, кто в конечном итоге полностью переменился?

– Предположим, я не из этой категории людей. Тогда что?

– Если вы действительно из Департамента внутренней безопасности, то, как я догадываюсь, по большей части людям не доверяете. Я могу придумать кое-что похуже, чем знакомить вас с некоторыми просто замечательными детьми, заслуживающими сочувствия, дружбы и всяческой поддержки.

– Дружбы? – переспросил я.

Кэтлин улыбнулась.

– И такое может случиться, – подтвердила она. – И если случается, то полностью изменяет две жизни – их и вашу.

– Но…

– Просто держите ум открытым, воспринимайте все без предубеждений, без предвзятости, – сказала она.

Кэтлин провела меня через двойные двери в комнату для наблюдения, которая напомнила мне такие же помещения в полицейских участках – только вместо того, чтобы соседствовать с комнатой для допросов, эта смотровая в ожоговом центре выходила в игровую комнату. Она спросила, готов ли я. Я набрал полную грудь воздуху и кивнул. И она раздвинула занавески.

В игровой находилось с полдюжины детей. Мы несколько минут смотрели, как они возятся с игрушками и друг с другом, а потом я в какой-то момент повернулся и обнаружил, что Кэтлин Грэй уставилась на меня. Уж не знаю, что она обнаружила у меня на лице, но что бы это ни было, оно, кажется, ее очень обрадовало.

– Ну, Донован, – сказала она, – да у вас совершенно естественные реакции!

Я так понял, что она имеет в виду мою безразличную реакцию на жуткие уродства этих детишек. Конечно, Кэтлин никак не могла знать, что моя профессия предполагает частые встречи с чем-то подобным, не говоря уж о моей тесной дружбе с Огастесом Куинном, человеком, чье здорово изуродованное лицо было гораздо более пугающим, нежели все, что можно было увидеть здесь, в игровой.

Кэтлин взяла меня за запястье и сказала:

– Ну, хорошо. Пошли знакомиться с ними.

Я имею слабость по отношению к детям и редко дохожу до необходимости их убивать. Но помимо этого я в целом чувствую себя неудобно в детском обществе, так что, полагаю, в игровую я вошел каким-то скованным и неуверенным.

Но эти дети были совсем другими. Они были просто счастливы меня видеть. Или, может быть, они были счастливы видеть кого угодно. Они смеялись гораздо больше, чем я мог ожидать; им, кажется, страшно понравилась моя физиономия, особенно жуткий шрам у меня на щеке, доходящий до середины шеи. Все шестеро поводили по нему пальчиками. Они производили поистине поразительное впечатление, все они.

Но, конечно же, среди них была одна особенная.

Эдди было шесть лет. Вся в бинтах и повязках, а помимо этого на ней были еще и какие-то накладки из блестящего материала цвета лимонной корки. И пахло от нее вовсе не леденцами «Джолли Ранчерс» и не баббл-гамом, а коллоидной мазью.

Я уже знал, что с нею. Еще в смотровой я успел прочесть об этом – ожоги третьей степени поражают ткани под самыми нижними слоями кожи, включая мышцы, связки и кости. Вот, значит, такое и случилось с Эдди.

Если не считать глаз. Глаза повреждены не были, глаза были огромные и очень выразительные.

Хотя ее родственникам сообщили, что Эдди и ее сестра-двойняшка Мэдди не выживут даже после оказания им первой помощи, они, ко всеобщему удивлению, выжили. Это были самые обычные дети, которым бы сейчас бегать где-нибудь во дворе, играть в догонялки или прятки, но жизнь иногда сдает вам совсем дерьмовую карту. На второй день их пребывания здесь, около полудня, когда состояние Эдди стабилизировалось, положение Мэдди вдруг ухудшилось. Всю вторую половину дня она то впадала в кому, то выходила из нее, пока целая команда врачей и сестер героически боролась, не давая ей умереть. Кэтлин тогда в центре не было, но ей потом рассказали, какой особенной, какой храброй девочкой была Мэдди.

Но в конечном итоге ее хрупкое тельце не выдержало и сдалось. Одна из медсестер говорила, что в первый раз в жизни видела, как доктор заплакал, и когда он начал голосить и завывать, вся команда потеряла последнюю надежду. Их всех очень тронула, просто восхитила та борьба, которую вели эти две маленькие близняшки, эти два ангелочка. И все утверждали, что никогда таких не встречали, да и не думают, что снова когда-нибудь встретят.

– Хочешь посмотреть, какую картину я нарисовала? – спросила Эдди.

Я посмотрел на Кэтлин. Она кивнула.

– Очень хочу, – сказал я.

Но прежде чем показать мне свою работу, Эдди решила мне кое-что объяснить.

– Все наши фотографии, мои и Мэдди, сгорели в пожаре, вот я и нарисовала портрет Мэдди, чтобы все мои новые друзья увидели, какой она была до того, как мы погорели.

И она протянула мне нарисованный пастельным карандашом рисунок – лицо девочки.

– Это Мэдди, – сказала она. – Правда, она красивая?

Я не был уверен, что меня не подведет собственный голос, так что просто кивнул.

Когда мы вышли из игровой, Кэтлин сказала:

– Я всех их люблю, но Эдди даже заставляет меня молиться.

– Что с ней произошло? – спросил я.

Кэтлин глубоко вздохнула, прежде чем начать рассказывать.

– Примерно две недели назад у них дома случился пожар. Ее родители – Грег и Мелани – погибли в огне, пытаясь спасти своих девочек.

– Эдди может говорить на эту тему?

Кэтлин кивнула:

– Мелани еще успела позвонить в службу 911. По всей вероятности, она застряла внизу, на первом этаже. Грег сумел добраться до комнаты девочек на втором и успел прикрыть им лица мокрыми полотенцами, чтобы те могли дышать, пока не прибудут пожарные.

– Это он здорово придумал насчет полотенец, – заметил я.

– Эдди вначале считала, что мокрые полотенца прилетели в их комнату сами по себе. Когда ей объяснили, что это ее мама забросила полотенца в их комнату, она почему-то решила, что мама куда-то убежала.

Мы некоторое время помолчали.

– В этом браке была большая любовь, – сказал я.

– Сама я никогда с таким не встречалась, – сказала Кэтлин, – но всегда верила, что в хорошей семье, в крепком браке, особенно когда появляются дети, мужья и жены нередко совершают настоящие подвиги, просто чудеса героизма, которых общество по большей части не замечает.

– И в таком по-настоящему крепком браке, – добавил я, – когда один супруг выходит из строя, другой тут же берет на себя его обязанности.

Кэтлин бросила на меня взгляд, который можно было бы назвать любопытным, а, может, просто выражавшим искреннее расположение.

– Вы меня удивляете, Крид, – сказала она.

Глава 5

– Эти маленькие бомбочки содержат по четыреста девяносто калорий каждая, – заметила Кэтлин Грэй.

Я посмотрел на жалкий кусочек у себя на тарелке.

– Вы их переоцениваете, мне кажется.

– Можете мне поверить, – сказала она. – Я работала в таком заведении в Чарльстоне.

Было без четверти восемь вечера. Мы сидели в «Старбакс» на углу Третьей и Восточной Шестьдесят шестой улиц. Особого аппетита мы не ощущали, но Кэтлин заявила, что всегда угощается клубничными пирожным после работы в ожоговом центре. Она уже откусила от него кусочек, сообщив:

– Вкуснятина. С чисто технической точки зрения, это просто клубнично-лимонный овсяный пирог. – Она склонила голову набок и оценивающе поглядела на меня. – Вы точно не хотите попробовать?

Я не хотел, и так ей и сказал.

– Тут имеется еще одно соображение, – добавил я.

– И какое именно? – спросила она.

– Сокращенно это называется КЛОП.

Я отпил глоток кофе и велел себе запомнить тот факт, что уже повстречался с тремя женщинами Кена Чапмена, и две из них одна за другой откомментировали мое поведение как странное. Третьей женщина Чапмена была моя бывшая жена, Джанет, и ее мнение обо мне уже не подлежало никаким пересмотрам.

Кто-то толчком распахнул входную дверь, и порыв ветра внес внутрь добрую порцию дождя, сразу понизив температуру в помещении градусов на десять. Или мне просто так показалось. Кэтлин что-то увидела за моей спиной и захихикала.

– Бариста[4] там с кем-то разговаривает и указывает на вас, – сообщила она. – Думаю, это имеет какое-то отношение к слову «венти».

Я нахмурился и с отвращением замотал головой, буркнув:

– Бариста…

Кэтлин захихикала еще громче. И сделала гримаску – надула губки.

– Какой вы все-таки ворчун! – заявила она.

– Да это просто полное идиотство! – заметил я.

Тут она уже вовсю расхохоталась. А я продолжал свои тирады.

– Все эти модные ресторанчики, они ужасно претенциозные! Только вчера я видел парня, который чуть не помер, отведав какого-то экзотического японского кушанья. А здесь, – я махнул рукой в сторону кофеварочного аппарата, – надо выучить целый новый траханый язык, чтобы просто оправдать свое желание потратить четыре доллара на чашку «джо»[5].

Она засмеялась еще громче.

– Джо? Ох, Боже мой, вы действительно сказали джо? Вы, что, только что выбрались из машины времени, что принесла вас сюда из сороковых годов?

Я подумал, что ей просто понравилось слово «джо», потому что она его целых два раза произнесла, продолжая неудержимо смеяться.

Остальные посетители уже начали на нас оглядываться, но я еще не кончил выступать.

– Гранде! – продолжил я. – Соло! Венти! Доппио![6] Кто такой, черт побери, доппио – один из семи гномов?!

– Да нет же, – почти простонала она. – Это Ворчун – один из семи гномов! – Смех Кэтлин уже прошел точку невозврата – она никак не могла остановиться. Ее щечки стали пунцовыми, глаза превратились в узкие щелочки.

Я снова нахмурился и стал пересказывать ей свой разговор с этой «баристой».

– Все, что я ей сказал, было: «Мне кофе». А она спрашивает: «Какую порцию»? «Обычную», – говорю я. «У нас есть гранде, венти, соло, доппио, короткий и длинный», – говорит она. – Вот вы сказали «четыреста девяносто калорий». Да там же, черт возьми, всего два квадратных дюйма!

Кэтлин ухватилась за стол.

– Перестаньте! – закричала она. – Я сейчас описаюсь!

Когда последний взрыв ее смеха наконец утих, она заявила, что это очень здорово – вот так посмеяться после двух часов, проведенных с больными детьми. Я понял, что она имела в виду. Как бы скверно ни протекала ее жизнь с Кеном, она по-прежнему испытывала чувство вины за то, что ей все же живется лучше по сравнению с ними.

– Мне очень не хочется портить вам настроение, – сказал я, – но мне все же необходимо задать вам несколько вопросов о Кене Чапмене.

Она нахмурилась.

– И это прямо сейчас, когда мы так хорошо тут сидим!

– Я понимаю. Но тем не менее.

– Мне, правда, совсем не хочется про это говорить.

– Я понимаю.

Кэтлин посмотрела на меня и вздохнула.

– Окей, Департамент внутренней безопасности. Давайте, спрашивайте. Что вы хотите узнать?

И мы почти целый час беседовали о ее браке с Кеном Чапменом. Ей было тяжело об этом вспоминать, и к тому времени, когда она высадила меня у гостиницы, где я остановился, мне было отлично видно, что она эмоционально опустошена. Я не стал приглашать ее выпить со мной «стаканчик на сон грядущий», и Кэтлин сама тоже ничего такого не предложила, хотя и спросила, не хочу ли я встретиться с нею на следующий день.

– Завтра День Святого Валентина, – сказала она.

Я ответил, что мне нужно будет кое с кем встретиться, что было истинной правдой. Вообще-то, мне нужно было собрать вещички и ехать в аэропорт, прямо нынче вечером, и это тоже было истинной правдой. Она рассеянно кивнула, словно уже слыхала это и раньше, да и ожидала от меня именно такого ответа.

Чего я ей не сказал, так это того, что у меня был контракт на убийство, который следовало выполнить на следующее утро. Что я ей сказал, так это то, что прилечу завтра же обратно, после этой назначенной встречи, и приглашу ее куда-нибудь на ужин. Когда я ей это сказал, лицо у нее вспыхнуло, как-то осветилось, как у ребенка, получившего рождественский подарок, и она сильно хлопнула меня по плечу.

Тогда я сказал:

– Я позвоню вам завтра на работу где-то около полудня, и мы обговорим все детали.

Час спустя, переодевшись, я уже устраивался на переднем сидении машины. А еще десять минут спустя я уже спал без задних ног. Но перед тем, как заснуть, успел подумать, что Кэтлин Грэй, видимо, самое замечательное человеческое существо, которое мне когда-либо встречалось.

Глава 6

Моника Чайлдерс вовсе не собиралась умирать.

Был Валентинов день, только рассвело, и мы находились к северу от Джексонвилла, штат Флорида, на лесном курорте «Амелиа Айленд Плантейшн». Келли расположилась возле девятой лунки поля для гольфа, где главная дорога пересекается с проселочной.

Моника – не террорист и не представляет никакой угрозы для национальной безопасности, но я уже согласился ее убить, так что вот вам, приехали. Эти сторонние контракты означали денежки в мой карман. Хотя это весьма благородное занятие – притворяться, что моя основная работа заключается в том, чтобы по заданию правительства убивать подозреваемых в терроризме, оно платит мне не наличными, а тем, что предоставляет в мое распоряжение разнообразные ресурсы и возможности. Конечно, предполагается, что эти ресурсы будут использоваться исключительно для выслеживания или преследования террористов. Но Дарвин, выступающий в качестве моего связника с правительством, прекрасно знает, чем и как я зарабатываю себе на хлеб с маслом. Он редко жалуется, потому что убийства гражданских лиц в свободное от основной работы время держит меня в форме, заставляет быть сосредоточенным и внимательным. Ну, по крайней мере, он так полагает.

Дарвин оказывает мне огромную, ни с чем не сравнимую помощь и поддержку. Один его звонок – и передо мной распахиваются все двери, на юридические процедуры можно наплевать, а все «нет» магическим образом превращаются в «да». При том, что я всегда очень хорошо действую на месте преступления, изредка все же возникает элемент угрозы моей собственной жизни. В тех редких случаях, когда что-то идет не так, на Дарвина вполне можно положиться: он выручит, пришлет чистильщиков, чтобы увезти мертвое тело, убрать все улики с места преступления или прикрыть мой отход. Он даже имеет в своем распоряжении некий секретный отдел государственной службы, который обеспечивает мне и моей команде двойников. Конечно, эти двойники и понятия не имеют, что работают на нас, но они пребывают в полной безопасности, пока мы в них нуждаемся. Дарвин присматривает за этим. У него есть группа ребят, которая втайне их опекает и прикрывает. В первый год после того, как я ушел из ЦРУ, я и сам прикрывал и оберегал одного такого двойника. И, вероятно, снова займусь этим, если мне станет скучно, когда я выйду на пенсию. Нет, вы только послушайте! Выйду на пенсию! Смех один!

Около 70 процентов моих доходов поступает через Сала Бонаделло, криминального босса. Большую часть остального я получаю за то, что испытываю для армии новые образцы оружия. Но теперь в мою жизнь вошел этот Виктор-Инвалидное Кресло, пообещав кучу «контрактов на всю жизнь» – контрактов таких простых, которые легко выполнить, которые может заделать даже новичок. Моя типичная цель и жертва – это обычно птица высокого полета, такой заказ часто требует многодневного планирования и подготовки, что иной раз растягивается на несколько недель. По контрасту с этим те «уколы», что требовались Виктору, можно спланировать, подготовить и осуществить буквально за несколько часов. Тут только надо быть осторожным, чтобы не переусердствовать с обдумыванием и планированием.

Виктор сказал, что Моника не сделала ему ничего плохого, и захотел узнать, не создает ли это для меня каких-то проблем.

– Ну, она же наверняка что-то натворила, – ответил ему я, – иначе вы не стали бы на нее охотиться. Для меня этого вполне достаточно.

Что-то в моем ответе явно его зацепило, какую-то струну, и она отрезонировала двусмысленным требованием: «Объясните подробнее».

Я и объяснил:

– Мы – те, кто убивает людей, чтобы заработать себе на жизнь, – избегаем личных суждений относительно наших жертв. В случае с Моникой, я отнюдь не ее адвокат. И не ее судья. И не компания присяжных. Мне платят вовсе не за то, чтобы я устанавливал ее невиновность. Мне платят за то, что я вершу справедливость. Кто бы мне это ни заказывал – вы, Сал, Департамент безопасности или Капитан Кенгуру[7] – все, что мне необходимо знать, это то, что кто-то где-то и почему-то счел Монику Чайлдерс виновной в чем-то и приговорил ее к смерти. Моя же работа заключается в том, чтобы привести этот приговор в исполнение.

Виктор сообщил мне, где найти Монику и каким образом он хотел бы, чтобы она умерла. Он сказал, что она бегает каждое утро и будет бегать, даже находясь в отпуске, на отдыхе на курорте «Амелия Айленд Плантейшн». Так что Келли ждала Монику у девятой лунки, наряженная в обтягивающий спортивный костюмчик фирмы «Найк» последней модели. Дополняли этот ее ансамбль обычные спортивные туфли и специальные часы для таких бегунов – чистый хайтек. Когда она услышала топот Моники, то тоже начала бежать, так подгадывая свое сближение с нею, чтобы достичь перекрестка через несколько секунд после того, как Моника его минует. Обе эти дамы заметили друг друга и кивнули в знак приветствия. Келли свернула за поворот, прибавила скорости и побежала нога в ногу с Моникой.

– Не возражаете, если я побегу рядом? – спросила Келли.

Моника недовольно сжала губы.

– Вы же видите, что я бегу не слишком быстро.

– Да уж, вы не спешите, – сказала Келли. – Чтобы вас нагнать, можно бежать прямо как вареная сова, что я и проделала!

Моника наморщила нос.

– Вареная сова? Надеюсь, такого никогда не случалось, чтобы вдохновить вас на подобное выражение!

Келли захихикала.

– Ох, Боже ты мой, я тоже на это надеюсь!

Моника невольно улыбнулась.

– Для меня, – заявила Келли, – это вполне хороший темп. Плюс к тому, я терпеть не могу бегать в одиночку, особенно в незнакомом месте.

Этого было достаточно, чтобы между ними образовалась некая связь, как обычно бывает у бегунов. Ничего удивительного: встретились две очень симпатичные, модно одетые леди, разделяющее страсть к спортивным занятиям. Я представил себе, как он живенько бегут по лесной дорожке, и каденция их шагов добавляет человеческий контрапункт к утренним звукам, к пению птичек и жужжанию насекомых, населяющих этот остров.

Моника бросила завистливый взгляд на свою товарку по бегу.

– Какие у вас красивые ноги!

Келли, застигнутая врасплох, ответила:

– Как это мило с вашей стороны!

Моника сверкнула дружелюбной улыбкой и продолжила:

– Вы ведь модель, не так ли? Я почти ненавижу таких! – И, смеясь, добавила: – Вы на этом курорте отдыхаете?

– Мы – мой муж и я – вчера вечером приехали, – ответила Келли.

– Вы всегда так рано бегаете?

– Не всегда. Но скоро приедут родственники мужа, вот мне и захотелось немного побегать, прежде чем они тут появятся.

– О Боже! – сказала Моника. – Ох уж эти мне мужнины родственнички!

– Вот именно! – сказала Келли. – Кстати, меня зовут Келли Карпентер.

– Очень рада, Келли. А я – Моника Чайлдерс.

Они выбежали с территории парка и свернули влево, на шоссе А1А. Посмотрев вперед, Моника сказала:

– Давайте туда не побежим, там этот вэн стоит. Он нам совершенно ни к чему.

Келли согласно кивнула.

Они уже собрались направиться в противоположную сторону, когда Келли воскликнула:

– О Боже! Да это ж мои родственнички!

Моника замедлила бег.

– Что же, тогда до завтра.

– Пойдемте со мной! – вдруг выпалила Келли, сверкая глазами. – Я вас познакомлю. Это всего секунду займет, и вы сразу снова отправитесь бегать.

Как мы планировали, Келли тут же побежала вперед, не дав Монике времени ответить. Моника едва была с нею знакома, так что, несомненно, не стала бы ее останавливать, когда та рванула к своим родственникам. Но она вряд ли захотела бы показаться грубой и невежливой, и мы решили, что она непременно последует за Келли к вэну.

Так она и поступила.

Когда они приблизились, я сдвинул в сторону дверцу вэна и вышел наружу, широко улыбаясь. Одет я был в то, что, по моему мнению, смотрелось обычным нарядом для курортного побережья – белая рубашка с открытым воротом, светло-коричневые льняные слаксы и итальянские мокасины в тон. Когда я нынче утром подхватил Келли, она стала тыкать в меня пальцем и целую минуту смеялась. Даже сейчас я видел, как она ухмыляется, глядя на мое одеяние.

Дожидаясь, когда ее представят, Моника провела пальцами по своим модно остриженным коротким волосам. Хотя я знал, что ей сорок один годик, выглядела она гораздо моложе. Она была в отличной форме и отлично смотрелась – глубоко посаженные выразительные глаза, гибкая фигура, способная похвастаться лучшими имплантантами из лучших салонов с Парк-авеню. Я бы не отнес ее к категории женщин, поражающих воображение, но она, несомненно, была хорошенькая, милая, возможно, даже очаровательная для своего возраста. Ей, вероятно, было бы крайне неприятно услышать от мужчины это выражение – «для своего возраста», – при описании ее внешности, но что есть, то есть, от него никуда не денешься.

Келли представила нас друг другу, добавив:

– Донован – красавец-мужчина, не правда ли? Обратите внимание на эту завлекательную улыбку и эти всепроникающие нефритово-зеленые глаза!

– Ох, перестань, пожалуйста! – сказал я, закатывая свои всепроникающие нефритово-зеленые глаза.

Моника вежливо улыбнулась. Что до меня, то Келли вполне могла бы уже отступить в сторону и дать мне возможность действовать, но ее продолжало нести.

– А какое одеяние! – продолжала она, подмигнув мне. – Какой стиль! – А потом спросила: – Моника, как бы вы назвали такую внешность?

– Э-э-э… континентальная?

– Обычная, повседневная для побережья, – сказал я.

Монике явно не терпелось вернуться к своим спортивным занятиям, но она ответила улыбкой на мою улыбку.

– Здравствуйте, Донован, – сказала она и протянула мне руку.

Я взял ее ладонь в свою и сделал медленный, нарочито претенциозный поклон, словно намереваясь ее поцеловать. Келли начала было хихикать, Моника оглянулась на нее и покраснела. Кажется, она хотела что-то сказать, но я еще сильнее сжал ее ладонь, и тут все в ее мире внезапно резко переменилось. Моника охнула и попыталась вырвать руку, но я переместил свой вес и ухватил ее другой рукой за предплечье. И прежде чем ее мозг сумел обработать и оценить происходящее, я швырнул ее в вэн с такой силой, что ее тело вмазалось в дальний его борт и с грохотом свалилось на пол.

В ужасе, с широко открытыми глазами Моника поползла к двери. Но я уже запрыгнул в вэн и перекрыл ей выход. Пораженная, онемевшая от внезапности этого взрыва насилия, она попыталась закричать. Но я схватил ее рукой за горло и так нажал, что она сумела издать лишь что-то вроде писка.

Глаза Моники судорожно метались в поисках Келли. Что это тут происходит, должно быть, недоумевала она. И почему Келли не приходит ей на помощь?!

Левой рукой я подпихнул Монику к торчащей из пола металлической скобе и прижал ее к ней, одновременно закрыв дверь вэна правой. Она попыталась вырваться из моего захвата, и я нажал посильнее, удерживая ее на месте. Потом услышал какой-то хруст и понял, что это треснул хрящ ее уха. Хрящ это был или нет, но это, кажется, лишило ее способности сопротивляться. Грудь Моники вздымалась, она дышала быстро и неглубоко, как ребенок, задохнувшийся после быстрого бега. Она издала низкий стон, как перепуганное животное, попавшее в капкан: слишком сильно напуганная, чтобы закричать, слишком потерявшая ориентацию, чтобы как-то реагировать.

Она, должно быть, слышала, как заработал мотор, видимо, почувствовала, как вэн дернулся, трогаясь с места. Какая-то часть ее сознания, пока еще действующая, как-то смогла понять и оценить ситуацию – все детали паззла сложились в картинку. Я понял это, потому что это было видно по ее лицу: Келли ведет машину, и возможности бежать не осталось никакой.

У нее в горле что-то переклинило, и это сработало как кляп – она не могла произнести ни слова. На щеке у нее собралась лужица – смесь слизи из носа и крови, – расползлась и повисла подобно распустившейся пряди веревки. Виктору бы это понравилось – то, в каком жутком положении Моника оказалась за столь короткий промежуток времени. Тут, словно по подсказке, у нее обильно полились слезы.

– Перестаньте, пожалуйста, перестаньте! Вы мне больно делаете! Больно! Пожалуйста! Отпустите меня!

Келли проверила шоссе впереди, затем глянула в зеркало заднего вида, прежде чем сбросить скорость. Потом резко свернула влево, на узкую, едва заметную дорожку, которую мы высмотрели заранее. И двинула вэн вперед, сквозь густые заросли, раздвигая ветви сосен и высокий кустарник, оплетенный ползучими растениями – они раздавались перед нами и тут же смыкались позади, эффективно заглатывая машину. Келли продвинулась вглубь зарослей ярдов на сто, а затем с большими усилиями развернула вэн передом к шоссе и врубила парковочный тормоз.

– Отлично проделано, – сказала она. – Мы молодцы.

Келли оставила двигатель на холостом ходу, чтобы могла работать печка. Потом наполовину развернулась на своем сидении, чтобы иметь возможность наблюдать за нами.

– Моника, – сказал я, – я сейчас вас посажу, если вы пообещаете не орать.

Она кивнула, насколько это было возможно, и я помог ей устроиться в сидячем положении. Она яростно уставилась на Келли. А та пожала плечами и пробормотала: «Мне очень жаль», а потом протянула мне какую-то тряпку, чтобы я передал лоскут ее бывшей товарке. Мы смотрели, как Моника промокает и вытирает лицо, пока оно не приобрело более или менее презентабельный вид, какой только возможен в подобной ситуации. Потом она осторожно приложила тряпку к уху, скривилась от боли и осмотрела запачканную кровью ладонь. Крови было немного, но достаточно, чтобы ее глаза вновь заполнились слезами. Она поморгала, и они по большей части повисли у нее на ресницах, лишь несколько скатилось по щекам. Я все это время наблюдал за нею, дожидаясь, пока она отдышится и придет в себя и, может быть, чуть расслабится. Кажется, так оно и происходило. Думаю, она обрела какую-то надежду и теперь ухватилась за нее. В конце концов, зачем нам предлагать ей тряпку, чтобы вытереться, если мы намереваемся ее убить, верно?

Я набрал номер Виктора, сообщил ему, что женщина готова разговаривать, и передал трубку Монике, а мы с Келли выбрались из вэна и закрыли за собой дверь.

– Ты заметил выражение ее лица, когда передал ей телефон? – спросила Келли.

Я кивнул. Выражение это было нетрудно разгадать: смесь шока, замешательства, надежды, страха. Мне такое встретилось впервые.

– Как думаешь, она попробует там запереться? – спросила Келли.

– Сомневаюсь. Она же понимает, что не может добраться до переднего сидения быстрее, чем мы откроем дверь.

Келли кивнула. Мы наблюдали, как эта бедолага сжимает в руке телефон и прижимает его к своему неповрежденному уху, пытаясь понять, что ей говорит этот отрывистый металлический голос. Я понимал, что она сейчас чувствует.

– Как у тебя дела с двойником? – спросила Келли.

– С твоим двойником? – уточнил я. – Я еще думаю над этим.

Келли рассмеялась:

– Готова спорить, что и впрямь думаешь.

– Это нелегкая задача – подобрать милую и добрую библиотекаршу, чтобы она была похожа на тебя.

– Библиотекаршу, да?

– Конечно, а почему бы нет?

– Последней моей «библиотекаршей» была Фифи, французская шлюха. У нее еще была татуировка на лобке: «Читай по моим губам!».

Я улыбнулся при этом воспоминании.

– Фифи, точно. Только я что-то не помню, чтобы она считала себя французской шлюхой.

Келли нахмурилась.

– Это библиотекарское выражение. Только она не первая шлюха-библиотекарша с татуировкой в промежности. Ты хоть помнишь, как звали другую?

Я помнил. Констанс была бы отличным двойником для Келли… если не считать татуировки у нее в промежности, гласившей: «Тебе тут, внутри, горячо, или это я тебя так грею?».

– Полагаю, что заслуживаю большей благодарности, – заметил я. – Это нелегко – найти для тебя двойника. Не говоря уж о том, какой тщательный осмотр я должен произвести, раз уж ты так капризна насчет тату и всего прочего.

– Ага, точно. Я верю, что когда дело доходит до проституток, ты подходишь к этому делу со всем пылом.

Между тем Моника, сидящая в заднем углу вэна, подтянула колени к подбородку. По ее щекам текли слезы, губы двигались, произнося слова, которых я не слышал. Потом она, кажется, некоторое время слушала, после чего снова начала тихонько плакать.

– Как ты думаешь, что он ей говорит? – спросила Келли.

Я не имел ни малейшего понятия, и мне было неприятно, что меня это так заботит.

– А эта следующая моя подмена, другой двойник, – сказала Келли. – У нее есть тату?

– Джанин? Пока не знаю.

– Но тебе не терпится выяснить.

– Мое извечное стремление к точности, к деталям и подробностям уже стало легендой, – ответил я. – Бессмертной легендой.

– Точно такой же бессмертной, как триппер, – заметила Келли.

Моника подняла взгляд и посмотрела на меня через окно вэна. И кивнула. Я открыл дверь. И услышал, как она благодарит Виктора. Интересно, что это означает? Она отдала мне телефон. Я приложил его к уху.

– Это Крид, – сказал я.

– Вы… зна…ете, что де…лать даль…ше, – сказал Виктор.

Глава 7

Да, я знал, что делать дальше, но меня разбирало любопытство по поводу двух вещей. И я спросил у Моники, знакома ли она с Виктором.

– Я слышала о нем, – ответила она.

– Это как?

– От моего мужа.

Я кивнул. Значит, Виктор желает ее убить, чтобы за что-то покарать ее мужа. Ну, по крайней мере, это имеет хоть какой-то смысл. Мне, правда, совсем не хотелось задавать уж слишком много вопросов. За вопросами обычно следуют ответы, а ответы ведут к сомнениям, а сомнения могут погубить хорошего киллера, работающего по контракту. Я посмотрел на Келли. Она, кажется, уже была готова взорваться от любопытства, так ей хотелось узнать подробности.

– Расскажите мне про Виктора, – сказал я.

– Не могу. Если я вам про него расскажу, вы меня убьете.

Мы с Келли обменялись взглядами. Келли уже не могла больше терпеть и сдерживаться.

– Этот парень, Виктор… вы полагаете, что он сказал вам, что мы вас отпустим, если вы будете молчать о вашем с ним разговоре?

Моника, кажется, была в затруднении.

– Это шутка? – спросила она.

Келли недоверчиво посмотрела на нее.

– Какой он все же траханый урод! – заметила она.

– Эй, поосторожней на поворотах! – сказал я. – Ты же говоришь о нашем работодателе!

Мы с минуту смотрели друг на друга. Я, конечно, мог бы силой заставить ее все мне рассказать, но мне не хотелось ее пытать. Можно было бы пустить в ход угрозы, но это потребует некоторых усилий, чтобы внушить ей ложные надежды, а это почему-то казалось мне неуместным и неправильным. И я решил больше не заниматься мотивами.

– Окей, Моника, – сказал я. – Вы ничего не рассказали нам о своем разговоре с Виктором или о том, что вас с ним связывает, и это правильно. Я больше не буду вас про это спрашивать. Но скажите мне вот что: почему у него такой странный голос?

– Он квадриплегик. И руки, и ноги парализованы.

Я кивнул.

– И все же, – сказал я, – это не все. Там еще что-то имеется, что-то очень странное.

Моника теперь чувствовала себя немного свободнее, уверенная, что ее вот-вот отпустят. Она перестала плакать, и голос звучал спокойнее и увереннее. Кажется, она даже несколько приободрилась.

– Это, вероятно, потому, что он очень молодой, – сказала она. – И он – карлик.

Мы с Келли поглядели друг на друга.

– Карлик? – переспросил я.

Моника охнула.

– Он очень маленького роста, – сказала она. – Извините. Я не хотела это говорить…

– Очень молодой? – спросила Келли. – Насколько молодой?

Моника посмотрела на меня, прежде чем ответить.

– Я не знаю, – сказала она. – Может, чуть больше двадцати…

– Ваш муж, должно быть, совершил какой-то ужасный поступок, раз он так разозлил Виктора, – сказал я.

Она кивнула.

– Да. Он спас Виктору жизнь.

Глава 8

Я осторожно опустил голову Моники обратно на пол и придержал ее в таком положении. Погладил ее по волосам, чтобы успокоить. И она на некоторое время успокоилась… пока не увидела у меня в свободной руке шприц. И ее глаза тут же расширились от ужаса. Она начала биться и дергаться, кататься по полу вэна. Потом потеряла контроль над мочевым пузырем. Слишком испуганная, чтобы думать об этом, она вся описалась. Я даже слышал, как моча прямо-таки бьет изнутри, из промежности, по ее одежде, горячая и пульсирующая струя, которая потом стекает по ее бедру. А поскольку мы с нею были тесно прижаты друг к другу, она ухитрилась даже намочить мне штанину. Я оглянулся на Келли, недовольный и раздраженный.

– Не обращай внимания, Донован, – сказала та. – Можешь мне поверить, это только улучшит твой курортный внешний вид.

Я нахмурился и слегка ослабил захват, совсем чуть-чуть, но вполне достаточно для того, чтобы на сей раз крик Моники раздался громко и пронзительно. Конечно, это не принесло никаких результатов в нашей ситуации – мы ведь торчали в глухих зарослях. Я снова прижал ее к полу, полностью подчинив себе, развел ей волосы на голове и вонзил острие иглы шприца ей в кожу сбоку черепа. Через несколько минут я открыл боковую дверцу и вытолкнул Монику наружу. Ее тело рухнуло в густые заросли, чуть прокатилось и замерло. Она еще сумела подняться на ноги и, спотыкаясь, сделать несколько шагов, прежде чем упала и больше не двигалась.

Келли врубила скорость и осторожно вывела вэн через заросли обратно на шоссе. Держась в пределах разрешенной здесь скорости, она поехала на юг, оставив позади место преступления.

– Настоящий боец эта дама, – сказал я, пробираясь к переднему пассажирскому сидению. – На меня произвело большое впечатление, как она сумела подняться на ноги.

Келли кивнула.

Шины вэна ритмично погромыхивали по выщербленному асфальту шоссе. Мы миновали поле для гольфа справа и весьма смелый, даже амбициозный строящийся жилой комплекс слева. Строительство было, кажется, брошено незаконченным. Несколько въездов на его территорию уже здорово заросли, и листва даже сейчас, в феврале, закрывала их очень плотно, как камуфляж. Интересно, невольно подумал я, что это за люди вложили в этот проект такие астрономический суммы, и с какой стати они готовы жить в этом комплексе в целой полумиле от берега, среди пауков и москитов, даже не имея перед собой вида на океан.

– У нее были просто роскошные волосы, – заметил я.

– Ага, очень стильная прическа, – согласно кивнула Келли. Потом с минуту помолчала, прежде чем спросить: – Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем ее там обнаружат?

– Так близко к лесным зарослям? Наверное, пара дней.

– Думаешь, кто-то заметит след от иглы у нее на голове?

– Мы с тобой кто? Следственная бригада, что ли? Сомневаюсь, что судмедэксперт его заметит.

– Почему?

– Я воткнул иглу в одну из ссадин у нее на голове.

Келли подумала и сказала:

– Она, видимо, ударилась головой о борт вэна, когда ты ее туда забросил.

– Я тоже так думаю.

Некоторое время мы ехали молча, занятые исключительно рассматриванием разворачивающегося перед нами пейзажа. Мы ехали по шоссе А1А и находились к югу от курорта «Амелия Айленд», где двухполосная дорога на протяжении пятнадцати миль напрямую прорезает нетронутый участок болот и зарослей кустарника. На этом участке шоссе царило какое-то допотопное спокойствие, которое, видимо, препятствовало буйной коммерциализации этого района, свирепствующей почти безостановочно от Джексонвилла до Саут-Бич. Проехав пару миль, мы миновали три креста и грубый самодельный плакат с надписью «Иисус умер за твои грехи!».

– Моника была очень милая женщина, – сказала Келли. – Немножко воображала, правда, но это, наверное, из-за своих больших денег. Или из-за нашей разницы в возрасте. И все равно, она мне понравилась. У нее были отличные манеры.

Я рассмеялся.

– Манеры?

– У нее было какое-то предубеждение против нашего вэна, – сказала Келли. – Но она не хотела меня обижать, поэтому все равно пошла за мной.

Я попытался сформулировать это чуть иначе, по-своему:

– Она была убита, потому что имела хорошие манеры.

– Она мне понравилась, – повторила Келли.

– Мне тоже, – сказал я. – Пока она на меня не написала.

Я положил две пачки денег на колени Келли. Она взяла одну, взвесила на ладони, и заметила:

– Это мне нравится еще больше.

Вэн мы оставили позади заброшенного сарая в паре миль за причалом для парома. Потом извлекли взрывчатку из ниши для запасного колеса в машине, взятой Келли напрокат, и разместили ее по всему вэну.

– И сколько тебе придется за него заплатить? – спросила Келли.

– Четыре штуки, – ответил я. – И платить буду не я, а Виктор.

И тут, словно по подсказке, зазвонил мой телефон.

– Вы за…кон…чи…ли? – спросил Виктор.

– Погодите минутку, – сказал я, забрался на пассажирское сидение, и Келли отъехала на четверть мили, прежде чем поставить арендованную машину на парковку.

– Мы достаточно далеко убрались? – спросил я.

– Если отъедем еще дальше, – ответила она, – то не увидим самого интересного.

Она вылезла из машины, набрала на своем мобильнике номер, и оставленный в отдалении вэн тут же взорвался. Келли оставалась снаружи, пока воздушная волна от взрыва не скользнула по ее лицу.

– Ты спятила, – сказал я ей.

– Дело сделано, – сообщил я Виктору.

– Хо…ро…шо, – сказал он. – У ме…ня есть для вас еще два за…ка…за.

– Уже? – Я достал из кармана записную книжку и ручку и записал выданную мне информацию. Имена, возрасты, занятия и адреса были такими разными, что, казалось, были выдернуты прямо из воздуха.

– Вы хотя бы знаете этих людей? – спросил я у Виктора.

– Это всё час…ти ос…нов…ного пла…на – ответил он.

Я прикрыл микрофон и сказал Келли:

– Я беру назад свои слова насчет того, что ты спятила.

Потом спросил у Виктора:

– А еще будут?

– Много, – ответил он своим жутким металлическим голосом. – Прав…да, мис…тер Крид, зло име…ется пов…сюду, и оно дол…жно быть на…ка…за…но.

Глава 9

– Я хочу увидеть здешнего Пикассо, – заявила Кэтлин.

– Значит, увидите, – сказал я.

– И метрдотеля, – сказала она. – У них ведь имеется метрдотель, верно?

– И в самом деле, имеется.

– А он надутый и сердитый? Надеюсь, что он невыносимо надутый!

– Будет надутым, если я ему чаевых не оставлю, – ответил я.

Мы сидели в лобби ресторана «Четыре сезона» в здании компании «Сигрэм» на Восточной Пятьдесят второй улице.

Она коснулась моей руки.

– Донован, это, правда, очень мило с вашей стороны, но нам вовсе необязательно ужинать здесь. Я не хочу, чтобы вы так на меня тратились. Давайте просто выпьем, посмотрим эту картину и, может быть, их мраморный бассейн. А потом съедим пиццу у «Анджело».

– Успокойтесь, – сказал я. – Я богатый.

– Правда?

– Правда.

Ресторан «Четыре сезона» знаменит и существует как бы вне времени, он вечен и непреходящ. Это единственный ресторан во всем Нью-Йорке, построенный как настоящая достопримечательность.

– Вы действительно хотите сказать, что богаты, или вы и впрямь богаты? – спросила она.

– Я достаточно богат, чтобы заказать вам все, что вам захочется.

Она рассмеялась.

– В таком случае, я хочу Пикассо!

Я уже говорил вам, что мне эта леди очень нравится?

Я сообщил метрдотелю свою фамилию и повел Кэтлин по коридору туда, где висел ковер работы Пикассо. Он висел там с самого открытия этого ресторана в 1959 году. Эта работа Пикассо высотой в двадцать два фута на самом деле создавалась как центральная часть занавеса, закрывавшего сцену. Он создал ее в 1920 году специально для первой постановки «Треуголки»[8] в Париже. Когда владелец театра разорился, он вырезал из занавеса эту центральную часть работы Пикассо и продал ее. А сегодня, когда экономика пришла в плачевное состояние, Кэтлин узнала, что ковер вроде как выставляют на аукцион с начальной ценой в восемь миллионов долларов. И нынче, видимо, для Кэтлин был последний шанс увидеть эту работу Пикассо.

– Ох, Боже мой! – воскликнула она вдруг охрипшим голосом. – Как она мне нравится!

– По сравнению с другими его работами цвета здесь довольно приглушенные, – заметил я. – Но, да, она и впрямь великолепна.

– Расскажите мне про нее, – попросила она. – Произведите на меня впечатление.

– Это темпера по холсту, – сказал я.

– Темпера? Это от слова «температура»?

– Именно так.

Она недоверчиво глянула на меня:

– Какая чушь!

– Ну, это пишется почти точно так же. Вообще-то, это подразумевает, что краски разводятся на клею, и он служит связующим элементом.

Она издала недовольное сопение:

– Какая скука!

– Окей, – сказал я. – Забудем про это. Вот вам то, что вы хотели узнать: Пикассо разложил холст на полу и писал картину кистью, привязанной к ручке от швабры. А для выписывания мелких деталей пользовался зубной щеткой.

Кэтлин захлопала в ладоши.

– Давайте дальше!

– У него ушло три недели на эту работу.

Она выжидающе уставилась на меня.

– При этом он ходил в ковровых шлепанцах, чтобы не смазать краску.

Я старался припомнить все, что когда-то читал об этой работе. Потом пожал плечами:

– Это все, что у меня осталось в памяти.

Кэтлин улыбнулась и прижалась ко мне.

– Вы отлично справились с этой задачей, – сказала она.

Мы выпили в баре. Среди посетителей, ожидающих свободного столика, Кэтлин разглядела Вуди Аллена, Барбару Стрейзанд и Билли Джоэла.

– Видите вон тех двух парней возле пальмы? – спросил я. – Это Миллард Филмор и Джеки Глизон![9]

Она фыркнула:

– По крайней мере, хоть двое знаменитых нью-йоркцев, о которых все врут, что они еще живы.

Беломраморный бассейн в центре обеденного зала окружали подходящие по сезону растения, и старший официант усадил нас под одним из них. Вдоль стен висели занавеси из крученой проволоки, они мягко и волнообразно колыхались под ветром от потолочных вентиляторов.

– Фантастика! – сказала она, оглядываясь вокруг. – Все тут такое элегантное, особенно это колыхающиеся занавеси. Они словно дышат!

– Ага, особенно они, – подтвердил я, залпом проглотил порцию бурбона и стал смотреть, как Кэтлин пьет свой мартини с гранатовым соком.

Официант принес напитки и покинул нас, дав время и возможность изучить меню. Теперь он вернулся, готовый принять заказ.

– Конечно, я никогда прежде здесь не бывала, – сказала Кэтлин. – Так что вам придется все заказывать самому, и для меня тоже.

Я кивнул и сказал:

– Начнем с жареных креветок…

– О, нет! Никаких ракообразных! – заявила Кэтлин.

– Извините, – сказал я. – А как насчет фуа-гра?

– Паштет из гусиной печенки? Ух ты!

– А как насчет куропатки под перечным соусом?

– Извините, нет, – сказала она. – Мясной продукт.

– Может, вы все же что-нибудь возьмете, просто поклевать? – спросил я.

Кэтлин, вероятно, уловила в моем голосе нотку раздражения. И от души рассмеялась.

– Да я просто дурака валяю, Донни! С удовольствием отведаю жареных креветок.

Мы с официантом обменялись понимающими взглядами.

– Она, весьма возможно, сошла с ума, – сказал я.

Кэтлин опять рассмеялась, потом сказала официанту:

– Вы с ним поосторожнее. Он в ресторанах всегда ворчит.

Официант ушел, чтобы передать заказ на кухню.

– Откуда взялся Донни? – спросил я, сделал вид, что обиделся, и она положила свою ладонь на мою.

– Окей, я не буду называть вас Донни. Но если уж мы намереваемся встречаться, мне хотелось бы придумать для вас какое-нибудь уменьшительное имя.

Мы посмотрели друг на друга, и я повернул ладонь, чтобы взять ее руку в свою. Она чуть склонила голову набок и приподняла бровь.

– Приходится признать, что вы очень особенная, – сказал я.

– О Боже! – воскликнула она и снова засмеялась. – Ну, хорошо, тогда никаких прозвищ и кличек!

А я пытался вспомнить, когда мы с Джанет смеялись вместе.

– Очень особенная, значит, – повторила Кэтлин. В ее глазах плясал веселый огонек. Она подмигнула мне и отпила немного коктейля. – М-м-м! – произнесла и прикоснулась ко рту салфеткой.

Можно собрать вместе все эти ее маньеризмы плюс прелестный внешний вид, но это никогда не составит понятия «великолепная» или «роскошная». Однако все же довольно скоро вы признаете, что она восхитительно прелестна, а для меня одного этого уже было вполне достаточно. Черт возьми, да я глаз от нее оторвать не мог!

– Давайте, – сказал я. – Спрашивайте.

– Спрашивать о чем?

– Вас что-то беспокоит. По глазам видно.

Она чуть скривила губы и вроде как слегка нахмурилась.

– Не хочется портить создавшуюся атмосферу.

– Атмосфера переживет.

– Окей, тогда держитесь.

Я выпустил ее руку и ухватился за края стола, притворяясь, будто крепко за них держусь.

– Валяйте! – сказал я.

Она набрала полную грудь воздуху.

– Вчера вечером в «Старбакс» вы рассказывали мне про то, что Джанет и Кен встречаются. И вы беспокоились насчет его буйного нрава, насчет того, что он может с нею сделать, если они поженятся.

Я молчал.

– Вы ее все еще любите?

– Нет. Но я не желаю, чтобы мать моей дочери вышла замуж за подонка, который бьет свою жену. – Она состроила гримаску, и я добавил: – Извините. Не могу себе представить, чем это было для вас.

На Кэтлин было то же самое теплое пальто, в котором она была вчера. Ей было холодно, и она не хотела оставлять его внизу, в гардеробе. Но сейчас она встала, сняла его, сложила и бросила на спинку своего стула. Под пальто оказались белая блузка, темно-коричневая замшевая юбка и широкий ремень с двумя золотистыми пряжками. Косметики на ней было немного, но, возможно, она просто не успела ее «освежить», поскольку пришла сюда прямо с работы. Кажется, это ее отнюдь не смущало, как смутило бы большинство женщин, окажись они в подобном положении. Кэтлин уселась обратно и тут удивила меня – взяла мою ладонь и поцеловала.

– Мне вовсе не хочется увидеть его мертвым или что-то в том же роде. Но Кен… – Она вздохнула. – Кен больше не часть моей жизни. Я хочу сказать, что я о нем почти не вспоминаю. И о тех ужасных вещах, которое он со мной делал. Однако… – Она сделала паузу и горько улыбнулась. И по ее лицу скользнула тень добрых воспоминаний. – Были у нас и хорошие времена. В самом начале.

Я кивнул.

Потом она добавила:

– Как я слышала, он прошел курс лечения, и я за него рада. Надеюсь, теперь с ним все в порядке. Надеюсь, теперь он живет в мире с самим собой.

Я снова кивнул.

Я уже разработал план, как мне нормализовать ситуацию, сложившуюся между Кеном и Джанет, и сейчас понял, что был прав, решив не привлекать Кэтлин к этому делу.

Мы отлично поужинали, а после этого мой водитель отвез нас к ней, и она пригласила меня зайти. Домом Кэтлин служил скромный коттедж-дуплекс, отделанный снаружи выцветшим зеленым сайдингом. Ее часть дуплекса состояла из трех комнат: кухни, гостиной и спальни. И ванной комнаты. В гостиной на одном конце вытертой до основы обивки дивана лежала небольшая стопка книг. Она взяла эти книги и положила их на кофейный столик, чтобы нам было куда сесть.

– Извините, у меня не слишком красиво, – сказала она.

– Не говорите глупостей.

– Дело в том, что нынче здесь все так дорого стоит…

– У вас просто отлично, – заявил я.

По мне, это действительно было так. Когда я торчу в Вирджинии, то вообще сплю в тюремной камере. Когда оказываюсь где-нибудь еще, да еще дольше, чем на день-два, то обычно врываюсь к дом к совершенно незнакомым людям и ночую у них на чердаке. Иногда даже живу на таком чердаке несколько недель подряд. По сравнению с этим дуплекс Кэтлин – это просто дворец.

– Могу предложить джин с тоником, газировку в бутылке, горячий шоколад со снятым молоком, – сказала она. – Или диетическую колу.

– У вас есть чердак? – спросил я.

– Какой странный вопрос! – сказала она.

– Да нет, я просто имел в виду, что здесь у вас не слишком много места, чтобы хранить разные вещи.

– В моем распоряжении половина чердака и половина подвала, – сказала она. – Это, что, дает мне право на какой-то приз?

Я прижал ладонь к ее щеке, и мы посмотрели друг на друга.

– Не просите показать их вам, – сказала она. – Чердак совсем захламлен, а в подвале, кажется, водятся крысы.

Я спросил, можно ли мне ее поцеловать.

– Окей, – сказала она. – Но только один раз. – И добавила: – И не так, как в кино.

Глава 10

– Мне не очень нравится ваш тон, мистер Крид.

– А почему вы ожидали услышать какой-то иной? – спросил я.

Было утро, восемь с минутами. Я сидел в кафетерии больницы и разговаривал с тетей Эдди, Хейзл.

– А каким образом вы оказались связаны с Эдди?

– Мы с нею друзья.

Узнав, как по-особому Кэтлин относится к Эдди, я явился в больницу, чтобы разузнать о ней поподробнее. Из бесед с медсестрами я выяснил, что отец Эдди, Грег, шесть месяцев назад выиграл десять миллионов долларов в лотерее, проводимой властями штата Нью-Йорк. И еще узнал, что Хейзл и Роберт Хьюгз вначале намеревались удочерить племянницу, когда ее выпишут из больницы, но передумали, когда узнали, что этих денег больше нет. Так что когда тетушка Хейзл появилась здесь, я уже ждал ее в засаде в этом кафетерии.

– Мы не слишком богатые люди, мистер Крид, – сообщила мне Хейзл. – Эдди на всю жизнь потребуется специальное лечение и, да, мы рассчитывали на это наследство, что оно поможет нам обеспечить ей это лечение.

– Может быть, ваша озабоченность благополучием и здоровьем Эдди простиралась всего лишь до границ этого наследства, – предположил я, и именно тогда тетя Хейзл сказала, что ей не нравится мой тон.

– А что произошло с этими деньгами? – спросил я.

– Грег истратил часть на погашение кредитов за дом, за машины и задолженности по кредитным картам. Остальное – это более девяти миллионов – он вложил в трастовый фонд, чтобы получать ежегодную ренту.

Меня внезапно словно осенило, и я тут же начал ощущать некое болезненное чувство в районе желудка.

– Рента должна была обеспечить им ежемесячно целую кучу денег, на протяжении всей жизни Грега и Мелани. Но то, каким образом был составлен этот договор ренты, определяло, что с их смертью выплаты прекращаются.

– Вы можете вспомнить конкретные условия этого договора? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Но вся эта история кажется мне очень странной. Нечестной.

– Кто может рассказать подробности?

Она с подозрением уставилась на меня.

– Надо полагать, адвокат Грега может сообщить вам все детали.

Она порылась в сумочке и протянула мне визитную карточку некоего Гаррета Ангера, адвоката. Я положил на стол деньги в уплату за выпитый нами кофе.

– Я поговорю с этим Ангером и дам вам знать, если что-то выясню.

– Мы не можем вам заплатить.

– Считайте это случайным актом доброты, – ответил я. – Кстати, можете дать мне адрес их дома? Хочу там немного поковыряться.

– Да кто вы такой на самом деле? – осведомилась она.

– Человек, с которым не стоит шутить, – ответил я.

Хейзл бросила на меня озабоченный и удивленный взгляд, и я улыбнулся.

– Это просто цитата из какого-то фильма, – сказал я.

– Ага.

– Из фильма «Принцесса-невеста»[10], – добавил я.

– Ваши слова не слишком подходят к этому фильму, – сказала она.

Тогда я вытащил свое удостоверение сотрудника ЦРУ и дождался, когда Хейзл перестанет охать и ахать. После чего она нахмурилась и заметила:

– Это выглядит так, словно на дешевой распродаже. Где все за пять долларов с даймом.

– Какой распродаже?

– В универмаге Вулворта.

Я помотал головой.

– Ладно, не имеет значения. Как я уже сказал, мы с Эдди друзья. Меня с нею познакомила Кэтлин, она здесь волонтером работает. И я хочу ей помочь.

– А что это даст лично вам?

Я вздохнул.

– Ну, ладно, можете не говорить, – тоже вздохнула она.

Я достал свой сотовый телефон и набрал номер Лу. Когда он ответил, я сказал:

– Две недели назад случился один пожар – сгорел дом Грега и Мелани Доуз, – я произнес фамилию по буквам. – Оба взрослых погибли в огне. Их дочек-близнецов отправили в ожоговый центр при Нью-Йоркской пресвитерианской клинике. Мне нужен адрес этого сгоревшего дома. Нет, я не знаю, в каком он штате. Попробуй сперва Нью-Йорк.

Я поманил нашу официантку и попросил принести мне бумагу и карандаш. Когда она их принесла, адрес уже был у меня. Я отключил связь и улыбнулся тетушке Хейзл.

– С кем это вы говорили?

– С Иниго Монтойей[11], – ответил я.

Глава 11

Вэлли-Роуд в городке Монклер, штат Нью-Джерси, идет на юг от заповедника Гарретт-Маунтин к Блумфилд-авеню. По пути она обходит широко раскинувшийся кампус университета Монклер. Едучи на запад от границы штата Нью-Йорк, вы вроде как не должны ничего этого увидеть, если направляетесь в сторону депо пожарной охраны, но если свернете с фривэя не там, где нужно, как это сделал я, то перед вами откроются роскошные виды. Пока я ими любовался, зазвонил мой мобильник. Вызывал меня Сальваторе Бонаделло, мой любимый криминальный босс.

– Ты еще жив? – спросил Сал.

– Если можно назвать это жизнью, – ответил я. Было еще утро, и десяти не стукнуло. Кафетерий и тетушку Хейзл я покинул менее двух часов назад.

– Я тут кое-какие слухи перехватил, – сообщил он. – Ты какому-то крупняге на любимую мозоль наступил. – Он подождал моего ответа, выдерживая паузу.

– Джозефу Де Мео? – спросил я.

Он помолчал, видимо, разочарованный тем, что его новость не произвела на меня особого впечатления, и наконец произнес:

– Ты этого от меня не слышал.

– Только не говори мне, что боишься Де Мео, – сказал я. – Большого, крутого, волосатого парня, такого же, как ты.

Я свернул с Блумфилд-авеню налево и поехал на юго-восток.

– А мне вовсе и не надо кого-то бояться, чтобы уважать его за силу и власть. И у меня – как эта называится? – имеются убедительные причины, чтоб его уважать. А что ты хотел этом сказать – волосатого?

– Это просто фигура речи, – сказал я.

Я не был уверен, что причиной пожара в доме Доузов был поджог, но решил, что если это так, то это работа Де Мео. Тот факт, что Де Мео знает, что я занимаюсь этим пожаром, подтверждает мои подозрения. И тем не менее, я был поражен, как быстро он получил эту информацию.

– И как, по-твоему, сколько у меня есть времени, прежде чем появятся крепкие парни с волосатыми кулаками?

– Ты сидишь на каком-то чердаке или как?

– В арендованной машине.

– Окей. У тебя, видать, не больше пары часов. Но на твоем месте я бы в любом случае уже стал почаще заглядывать в зеркало заднего вида.

– Спасибо за подсказку.

– Я лишь забочусь о своем – как эта называится? – о своих активах.

– Де Мео тебе сам звонил? Он разве не в курсе, что мы с тобой работаем вместе?

Сал помолчал, взвешивая слова.

– Он в курсе.

На перекрестке Блумфилд-авеню и Пайн-стрит я уперся в замершую цепочку машин – они дожидались зеленого сигнала светофора. Мне не о чем было думать, кроме как о сообщении Сала, вот я и думал, чтобы не упустить из виду нечто важное. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы прикинуть разные варианты, и тут до меня дошло:

– Де Мео предложил тебе контракт. Заказал тебе меня.

– Ну, скажем просто, два твоих следующих контракта будут – как эта называится? – gratis[12].

Два контракта? Это значит…

– Ты отказался от ста штук?!

Сал рассмеялся.

– Это вовсе не из любви к тебе, так что не стоит ссать от радости. У меня просто нету другого такого – как эта называится? – способного и изобретательного человечка, чтоб вывести тебя из игры. Плюс к тому, где мне потом искать киллера-контрактника, такого же хорошего, как ты? Если, конечно, не взять ту хитрющую блондинистую лису, которую ты используешь в своих делах. Ты ей уже обо мне говорил?

Светофор переключился на зеленый, и я тронулся вперед вместе с остальным трафиком и двигался, пока не добрался до бокового проезда, отходящего от улицы.

– Мне надо ехать, – сказал я.

– Погоди! – сказал Сал. – Так мы договорились насчет бесплатных контрактов?

– Ты получишь один выполненный контракт бесплатно, – сказал я. – Ты уже прихватил пятьдесят штук, выдав мою фамилию этому гному-маньяку.

– Это какому?

– Среди твоих знакомых есть больше одного гнома-маньяка? Вик…тору, – сказал я, имитируя своеобразную речь моего самого последнего клиента.

Сал рассмеялся:

– Ага, я встречался с этим маленьким дерьмецом. Он весь в дредах.

– Смеешься, что ли?

– Длинные такие, гнусные дреды, Богом клянусь!

Он отключился, и я припарковал свою взятую напрокат в фирме «Эйвис» машину на стоянке для посетителей и спросил парней у въезда, где мне найти чифа Блаунерта, здешнего брандмейстера. Они направили меня к кухонному отсеку депо. Я вошел туда и спросил у единственного сидевшего там малого, не он ли тут главный.

– Только до октября, – ответил он. – После этого я буду просто Бобом, который живет в плавучем доме в Сиэтле. Вы страховщик, верно?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания