книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Лоретта Чейз

Соблазнительный шелк

Loretta Chase

SILK IS FOR SEDUCTION

© Loretta Chekani, 2011

© Перевод. А.Ф. Фролова, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Печатается с разрешения издательства Nancy Yost Literary Agency и Andrew Nurnberg.

Пролог

Летом 1810 года мистер Эдуард Нуаро сбежал в Гретна-Грин с мисс Кэтрин Делюси.

Мистер Нуаро считал, что его избранница — английская наследница, немалое состояние которой в результате этого поспешного действа перейдет к нему. Тайное бегство исключало длительные и чрезвычайно утомительные приготовления с участием родителей и адвокатов, неизменно предшествующие брачной церемонии. Решившись на тайный брак с богатой и высокородной англичанкой, Эдуард Нуаро следовал древней семейной традиции. Его мать и бабушка тоже были англичанками.

К сожалению, он был введен в заблуждение своей нареченной, которая оказалась такой же превосходной обманщицей, как ее возлюбленный, — правда, надо признать, очаровательной обманщицей. Состояние действительно было. В прошлом. Оно принадлежало ее матери, которую Джон Делюси соблазнил и отвез в известную шотландскую деревушку, как это было принято в его семье.

Состояние уже давно растаяло без следа. И теперь мисс Делюси намеревалась исправить свое финансовое положение, как это делали многие женщины ее семьи, заманив в брачную ловушку ничего не подозревающего джентльмена, обладающего голубой кровью, глубокими карманами и любвеобильным сердцем.

Она тоже пребывала в заблуждении, поскольку Эдуард Нуаро был ничуть не богаче, чем его невеста. Отпрыск французского графа (по крайней мере так он утверждал), он лишился состояния, как и некоторых родственников, во время революции.

Благодаря этой комедии ошибок, имеющая самую сомнительную репутацию ветвь одного из знатных французских семейств оказалась связанной со своим английским аналогом — семьей, которую на Британских островах называли не иначе как Ужасные Делюси.

Нетрудно представить себе досаду молодоженов, когда обнаружилась правда.

Читатель, несомненно, ожидает криков, ссор, взаимных упреков, обычных в подобных ситуациях. Однако все получилось совершенно иначе. Мошенник и плутовка — а молодожены, несомненно, были таковыми — искренне любили друг друга и, когда тайное стало явным, смеялись до колик. А потом объединили свои силы. И принялись соблазнять и обманывать каждого простака, которому не повезло оказаться у них на пути.

А путь этот был долгим и запутанным. Он вился между Британскими островами и континентом — в зависимости от того, где положение оказывалось слишком опасным для комфортного существования.

В процессе своих скитаний Эдуард и Кэтрин Нуаро произвели на свет трех дочерей.

Глава 1

«Женская портниха. Так мы назовем особу, которая не только шьет платья, но также является модисткой, то есть изготавливает женские шляпки. Портнихе необходим вкус, фантазия и быстрая реакция, чтобы следовать в ногу с модой и уметь потакать вкусам, которые в высших кругах лондонского общества постоянно меняются». Книга английских ремесел и Библиотека полезных искусств, 1818

Лондон

Март 1835 г.

Марселина, София и Леони Нуаро, сестры и владелицы торгового дома на углу Флит-стрит и Уэст-Чансери-лейн, находились в торговом зале, когда леди Ренфрю, супруга сэра Джозефа Ренфрю, сообщила сногсшибательную новость.

Темноволосая Марселина прилаживала к шляпке очаровательный бантик в форме бабочки, рассчитывая, что ее светлость не устоит перед этим творением. Блондинка София наводила порядок в ящике, из которого незадолго до этого вытряхнула все содержимое, чтобы найти какую-то мелочь, совершенно необходимую их предыдущей клиентке. Рыженькая Леони подшивала подол платья ближайшей подруги ее светлости — леди Шарп.

И хотя это был всего лишь слух, сплетня, случайно оброненная во время разговора, леди Шарп взвизгнула — как будто в комнате разорвалась бомба — споткнулась и наступила на руку Леони.

Та не выругалась вслух, хотя Марселина видела, как шевельнулись губы сестры, еле слышно произнося слово, явно непривычное для ушей высокородных дам.

Не обратив никакого внимания на травму, которую она нанесла какой-то ничтожной портнихе, леди Шарп переспросила:

— Герцог Кливдон действительно возвращается?

— Да, — чопорно ответствовала леди Ренфрю.

— В Лондон?

— Ну конечно. Я это знаю из компетентного источника.

— Но что случилось? Лорд Лонгмор пригрозил, что застрелит его?

Все портнихи, одевающие дам из высшего общества, неизменно хорошо информированы. Они всегда в курсе событий, происходящих в свете. Поэтому Марселина и ее сестры хорошо знали эту историю. Им было известно, что Жерве Анжье, седьмой герцог Кливдон, когда-то находился под опекой маркиза Уорфорда, отца графа Лонгмора. Они знали, что Лонгмор и Кливдон были лучшими друзьями, а Кливдон и леди Клара Фэрфакс, старшая из трех сестер Лонгмора, с рождения были предназначены друг для друга. Кливдон обожал ее с раннего детства и никогда не выказывал намерения поухаживать за кем-то другим, хотя, разумеется, имел множество необременительных связей на стороне, особенно во время своего трехлетнего пребывания на континенте.

Пара не была официально помолвлена, но это считалось пустой формальностью. В свете все знали, что герцог женится на ней, как только вернется вместе с Лонгмором из поездки по Европе. Общество было в шоке, когда год назад Лонгмор вернулся один, а Кливдон остался вести разгульную жизнь на континенте.

Вероятно, терпение семьи истощилось, потому что две недели назад лорд Лонгмор отправился в Париж, судя по слухам, чтобы потребовать от друга исполнения своих обязательств. Сколько же можно откладывать свадьбу?

— Думаю, он пригрозил, что отхлещет его хлыстом, — доверительно сообщила леди Ренфрю, — но это лишь мои догадки. Доподлинно известно, что лорд Лонгмор ездил в Париж и вернулся с обещанием его светлости быть в Лондоне еще до дня рождения короля.

Его величество родился в августе, но в этом году его день рождения отмечали 28 мая.

Поскольку ни одна из сестер Нуаро не вскрикнула, не споткнулась и даже не подняла удивленно брови, посторонние наблюдатели не смогли бы догадаться, что они сочли эту новость чрезвычайно важной.

Они продолжали заниматься своими делами, уделяя все внимание леди Ренфрю и леди Шарп, а потом и другим дамам, посетившим их заведение. Вечером они в обычное время отправили домой швею и закрыли магазин. После этого сестры поднялись наверх в свои уютные комнаты и съели легкий ужин. Марселина рассказала своей шестилетней дочери Люси сказку и уложила ее в постель.

Люси быстро уснула, и сестры тихо спустились вниз — в мастерскую, расположенную в задней части дома.

Каждый день неряшливый мальчишка приносил к задней двери магазина полный комплект скандальных газет — обычно на них еще не успевала высохнуть краска. Вот и сегодня Леони забрала их и разложила на рабочем столе. Сестры начали просматривать колонки.

— Вот оно, — через несколько мгновений сказала Марселина. — Лорд Л. вчера вечером вернулся из Парижа. Нам стало известно, что некоему герцогу, в настоящее время проживающему во французской столице, было сказано, что леди К. уже давно устала ждать, когда он исполнит свои обязательства. Ожидается, что его светлость вернется в Лондон ко дню рождения короля. О помолвке будет объявлено на балу у Уорфордов в конце сезона. Свадьба состоится до конца лета.

Марселина передала газету Леони, которая продолжила читать:

— Если джентльмен не выполнит эту договоренность, леди будет весьма обескуражена. — Девушка засмеялась. — Дальше идут некоторые догадки относительно того, кто займет место герцога.

Она передала газету Софи, которая только покачала головой.

— Она будет дурой, если откажется от него. Подумать только! Герцог! Сколько их в Англии? А если говорить о герцоге, который молод, неженат, здоров и красив как бог, то такой вообще один. Он. — И девушка ткнула указательным пальцем в колонку светских сплетен.

— Интересно, — задумчиво протянула Марселина, — к чему такая спешка? Ей же только двадцать один год.

— И чем она занимается? — подхватила Леони. — Ходит в оперу, на балы, пикники, рауты и все такое. Аристократка, у которой есть все — внешность, титул, приданое. Ей ли волноваться о женихах? Этой девушке стоит…

Леони могла и не договаривать. Сестры несколько раз видели леди Клару Фэрфакс. Она была потрясающе красива классической английской красотой — светлые волосы, голубые глаза, молочно-белая кожа. А поскольку среди ее многочисленных достоинств имели место высокое положение, безупречная родословная и большое приданое, поклонники ходили за ней толпами.

— У этой девушки больше никогда не будет такой власти над мужчинами, — сказала Марселина. — Она вполне могла бы себе позволить погулять еще несколько лет, прежде чем остепениться.

— Бьюсь об заклад, лорд Уорфорд не ожидал, что герцог останется вдали от дома надолго, — предположила Софи.

— Говорят, маркиз всегда держал его в кулаке, — улыбнулась Леони, — тем более когда его отец совсем спился. Так что вряд ли можно винить его светлость за желание насладиться свободой.

— Интересно, может быть, это леди Клара стала проявлять нетерпение? Ведь никого вроде бы не тревожило отсутствие Кливдона, даже когда Лонгмор вернулся в Англию без него.

— Не о чем беспокоиться. — Марселина пожала плечами. — В сущности, они помолвлены. Разрыв с леди Кларой означал бы разрыв со всей семьей.

— Возможно, на сцене появился другой красавчик, который не пришелся по душе лорду Уорфорду? — заметила Леони.

— Скорее, все прочие красавчики не по душе леди Уорфорд, — усмехнулась Софи. — Эта дама не допустит, чтобы герцогство проскользнуло сквозь пальцы.

— Интересно, чем Лонгмор мог ему пригрозить? — спросила Софи. — У обоих молодых людей репутация вспыльчивых и задиристых драчунов. Но ведь он не мог вызвать герцога на дуэль? Убийство противоречит его планам. Возможно, он обещал избить герцога до бесчувствия?

— Хотела бы я на это посмотреть, — усмехнулась Марселина.

— И я, — сообщила Софи.

— И я, — добавила Леони.

— Пара молодых красивых аристократов сцепилась в драке, — сказала Марселина и засмеялась. Кливдон покинул Лондон за несколько недель до того, как сестры приехали из Парижа, так что они его ни разу не видели и только знали, что в обществе его считают красавцем. — На это стоит посмотреть. Жаль, что мы никогда не увидим ничего подобного.

— С другой стороны, свадьба герцога случается не каждый день, и если она состоится… — мечтательно проговорила Софи.

— Да… Это будет свадьба года… или десятилетия, — подхватила Леони. — Платье невесты — только начало. Она захочет приданое и полный гардероб, соответствующий ее новому положению. Все будет только высшего качества. Кружева. Тончайшие шелка. Легкий, словно воздух, муслин. Она потратит на все это тысячи.

Какое-то время три сестры сидели молча, представляя себе это зрелище, как благочестивые души грезят о рае.

Марселина знала, что Леони могла бы рассчитать все затраты до последнего фартинга. Непокорная рыжая шевелюра покрывала голову настоящей деловой женщины, обладавшей острым расчетливым умом. Она очень любила деньги и все, что с ними связано, со всей возможной тщательностью вела конторские книги и занималась счетами. А вот Марселина предпочла бы чистить туалеты, чем хотя бы раз взглянуть на колонку цифр.

У каждой сестры были свои сильные стороны. Марселина, старшая, была копией своего отца. Она унаследовала от него чувство стиля, воображение, талант к рисованию. А главное — страсть к прекрасному. Благодаря годам, проведенным в Париже, и обучению портновскому делу у кузины Эммы, пристрастия Марселины несколько изменились. То, что начиналось как тяжелая монотонная работа — ремесло, изученное еще в детстве ради выживания, — стало жизнью Марселины, ее любовью, ее призванием. Она стала не только модельером торгового дома Нуаро — она была его душой.

У Софии был талант к лицедейству, который она обратила на пользу делу. Белокурая голубоглазая милашка снаружи и зубастая акула внутри, Софи могла продать песок бедуинам. Ей ничего не стоило заставить рыдать ростовщиков с каменными сердцами, а прижимистых матрон — покупать самые дорогие безделушки.

— Вы только подумайте о престиже, — проговорила Софи. — Герцогиня Кливдон станет законодательницей мод. Куда бы она ни пошла, все последуют за ней.

— Она будет законодательницей мод в хороших руках, — сказала Марселина, — а сейчас…

Сестры дружно вздохнули.

— У нее не слишком хороший вкус, — сказала Леони.

— Ее мать… — начала Софи.

— Портниха ее матери, если быть точной… — добавила Леони.

— Гортензия Ужасная, — проговорили сестры хором.

Гортензия Даунс владела магазином женской одежды и пошивочной мастерской, которые были единственным препятствием на пути сестер к монопольному господству в этом бизнесе в Лондоне.

В семье Нуаро ненавистную соперницу называли Госпожой Безвкусицей.

— Переманить ее у Госпожи Безвкусицы — это, по сути, акт милосердия, — сказала Марселина.

В комнате повисло молчание. Сестры углубились в свои мысли.

Как только им удастся переманить одну покупательницу, тем более такую именитую, остальные повалят валом.

Женщины высшего общества — как овцы. И это могло бы принести большую выгоду — надо только заставить овец двигаться в нужном направлении. Проблема сестер Нуаро заключалась в том, что слишком мало женщин из высшего общества были их клиентками. Леди из общества — герцогини, маркизы, графини и иже с ними — все еще одевались у Гортензии Даунс.

Хотя работа сестер была во всех отношениях лучше, чем у конкурентки, в их магазин упорно не шли первые красавицы света.

— Нам потребовалось десять месяцев, чтобы заполучить леди Ренфрю, — вздохнула Софи.

Честно говоря, им просто повезло: ее светлость случайно услышала, как закройщица Госпожи Безвкусицы мисс Оукс сказала, что очень трудно подгонять лифы платьев ее дочери, потому что у нее груди разные и находятся не на месте.

Исполненная праведного негодования леди Ренфрю немедленно отменила все свои заказы и явилась в магазин сестер Нуаро, который ей порекомендовала ее приятельница — леди Шарп.

Во время примерки Софи объяснила плачущей девушке, что ни у одной женщины на свете нет абсолютно одинаковых грудей. После этого она сказала мисс Ренфрю, что у нее кожа, как шелк, и половина женщин высшего общества почувствуют жгучую зависть, взглянув на ее декольте. Когда сестры Нуаро закончили процесс одевания молодой девушки, она уже нетерпеливо приплясывала и буквально светилась от радости. Позднее ее очень довольная мать сообщила, что красивая фигура дочери, умело подчеркнутая платьем, не осталась незамеченной потенциальными женихами.

— Теперь у нас нет десяти месяцев, — печально вздохнула Леони. — И мы не можем рассчитывать, что эта злобная кошка мисс Оукс оскорбит еще и леди Уорфорд. Она все же маркиза, а не скромная супруга простого рыцаря.

— Леди Клару Фэрфакс надо поймать в наши сети очень быстро, иначе шанс будет упущен навсегда, — сказала Софи. — Если Безвкусица получит заказ на свадебное платье будущей герцогини, она получит и все остальное.

— Надеюсь, что я буду первой, — сказала Марселина.

Глава 2

«Итальянская опера, Итальянский бульвар. Любители итальянского языка и музыки будут здесь восхищены певцами самых выдающихся талантов; в этом театре исполняются исключительно итальянские комические оперы. Он поддерживается правительством и связан с французским оперным театром. Спектакли идут по вторникам, четвергам и субботам». Фрэнсис Коглен. Справочное руководство по Франции, объясняющее все формальности и расходы, связанные с путешествием из Лондона в Париж, 1830

Париж, Итальянская опера

14 апреля 1835 года

Кливдон тщетно пытался не замечать ее.

Потрясающая брюнетка поняла, что завладела его вниманием. Она появилась в ложе, расположенной напротив его ложи, когда уже заиграла музыка.

Она выбрала крайне неудачное время.

Герцог обещал подробно описать Кларе сегодняшнее представление «Севильского цирюльника». Он знал, что Кларе очень хотелось побывать в Париже, хотя она пока довольствовалась его письмами. Через месяц или около того он вернется в Лондон и возобновит жизнь, которую вел прежде. Он решил, ради Клары, разумеется, стать хорошим. Он ни за что не будет таким мужем и отцом, каким был его собственный отец. После свадьбы он увезет жену за границу. А пока они переписывались — с тех самых пор, как она научилась писать.

Но в настоящий момент Кливдон был намерен использовать наилучшим образом каждое оставшееся мгновение свободы. И письмо Кларе было не единственным делом, которым он собирался заняться сегодня.

Он явился в театр вслед за мадам Сен-Пьер, которая сидела в соседней ложе с друзьями и периодически бросала на него совсем не враждебные взгляды. Кливдон поспорил с Гаспаром Арондуилом. Герцог поставил двести фунтов на то, что мадам пригласит его после оперы на суаре, а потом он собирался побывать в ее постели.

Но таинственная брюнетка…

На нее посматривали все мужчины в опере.

Ни один из них не обращал ни малейшего внимания на спектакль.

Французская публика, в отличие от англичан и итальянцев, как правило, хранит во время спектакля уважительное молчание. Но его спутники не умолкали ни на минуту. Мужчинам хотелось знать, что за восхитительное создание сидит в ложе вместе с актрисой Сильвией Фонтенэ.

Герцог покосился на мадам Сен-Пьер, потом перевел взгляд на таинственную брюнетку.

Через некоторое время он встал и вышел из ложи.

— Отличная работа, — пробормотала Сильвия, прикрываясь веером.

— Большое дело — качественно проведенная разведка, — усмехнулась Марселина. Она потратила целую неделю на изучение привычек герцога Кливдона и часто посещаемых им мест. Оставаясь невидимой для него, Марселина нисколько не скрывалась и все время была на виду. Она день и ночь, словно тень, следовала за ним по Парижу.

Как и остальные члены ее семейства, девушка умела быть незаметной или, наоборот, обращать на себя всеобщее внимание.

— Герцог не теряет времени, — сказала Сильвия, устремив взгляд на сцену. — Он хочет быть представленным, и что для этого делает? Идет прямо в ложу к главным парижским сплетникам, моему старому другу графу д’Oрфевру и его любовнице мадам Иронде. Кливдон — настоящий эксперт, когда волочится за женщиной.

Марселине это было известно. Его светлость был не только опытным соблазнителем, но и обладал утонченным вкусом. Он преследовал далеко не каждую хорошенькую женщину, которая встречалась у него на пути. В отличие от многих своих соотечественников, он не был завсегдатаем борделей, даже самых изысканных. Не бегал за служанками и модистками. В общем, не был типичным распутником. Герцога Кливдона интересовали только высокородные аристократки или лучшие из лучших представительниц полусвета.

С одной стороны, это означало, что целомудрие Марселины не пострадает. Но с другой стороны, это был для нее вызов: ей необходимо было привлечь внимание герцога и удержать его достаточно долго, чтобы достичь своей цели. Думая об этом, она чувствовала, что сердце начинает биться чаще — будто смотришь на вращающееся колесо рулетки. Только на этот раз на кону стояли не просто деньги. Исход этой игры определит будущее ее семьи.

Внешне Марселина сохраняла спокойствие и уверенность.

— Сколько ты поставишь на то, что он и месье граф войдут в эту дверь в тот самый момент, когда начнется антракт? — спросила она.

— Я не настолько глупа, чтобы спорить с тобой.

Как только начался антракт — зрители как раз начали вставать с мест, — Кливдон вошел в ложу мадемуазель Фонтенэ с графом д’Орфевром.

Первое, что он увидел, — спину загадочной брюнетки, открытую на толику дюйма больше, чем позволила бы себе любая парижанка. Ее плечи были идеальной формы, кожа гладкая и нежная. Темные завитки соблазнительно покачивались на затылке.

Кливдон посмотрел на ее шею и моментально позабыл о Кларе, мадам Сен-Пьер и всех остальных женщинах на свете.

Прошла, казалось, целая жизнь, прежде чем он предстал перед ней, заглянул в блестящие темные глаза, в которых мерцали смешинки… скользнул взглядом по обольстительному изгибу сочных губ, в уголках которых тоже притаился смех. Потом она пошевелилась — чуть-чуть, едва заметно, просто легонько повела плечами, — но сделала это так, как любовница двигается в постели, во всяком случае, так отреагировало на это движение его тело.

Свет заиграл в ее волосах, позолотил кожу, отразился в огромных смеющихся глазах. Взгляд герцога скользнул ниже, к едва прикрытым струящимся шелком пышным грудям, маняще тонкой талии…

Он смутно понимал, что рядом находятся люди и даже о чем-то громко разговаривают, но не видел и не слышал никого, кроме этой обворожительной женщины. У нее был низкий чувственный голос — контральто с легкой хрипотцой.

Ее фамилия, если он правильно понял, Нуаро.

Идеально подходит.

Сказав мадемуазель Фонтенэ все, что требовали приличия, он сосредоточил все свое внимание на женщине, в одночасье лишившей покоя всех мужчин в опере. С отчаянно бьющимся сердцем он склонился к ее руке.

— Мадам Нуаро, — сказал герцог и коснулся губами мягкой кожи перчаток, — я восхищен. — Он почувствовал легкий экзотический аромат. Жасмин?

Подняв голову, он встретил взгляд, глубокий, словно полночь. Бесконечно долгое мгновение мужчина и женщина смотрели друг на друга.

Потом она указала веером на стоящий рядом стул.

— Очень неудобно беседовать с откинутой назад головой, ваша светлость.

— Приношу свои извинения. — Герцог сел. — Это было непростительной грубостью с моей стороны — так нависнуть над вами, но вид сверху был…

Он умолк на полуслове, с некоторым опозданием сообразив, что она говорит по-английски и, судя по речи, принадлежит к тому же классу, что и он. Он ответил автоматически, с детства приученный, что с собеседником следует говорить на его языке.

— Это удивительно! — воскликнул Кливдон. — Я бы мог побиться об заклад, что вы француженка! — Он слышал, как она говорила с д'Орфевром на превосходном французском — она явно знала этот язык лучше, чем сам Кливдон. Ее акцент был утонченным, но ведь ее подруга — актриса. Леди из высшего общества не выходят в свет с актрисами. А значит, предположил герцог, она тоже актриса или куртизанка.

Но сейчас он мог поклясться, что говорит с английской аристократкой.

— Ну, если речь идет о пари, что же вы поставите на кон? — поинтересовалась женщина. Ее томный взгляд скользнул по лицу герцога вниз, оставляя за собой жаркий след, и остановился на шейном платке. — Может быть, эту очаровательную булавку?

Ее запах, голос и тело мешали соображать.

— Ставка? — тупо переспросил он.

— Еще мы можем обсудить достоинства сегодняшнего Фигаро или порассуждать, кто должен петь арию Розины — меццо-сопрано или контральто, — сказала Марселина. — Но мне кажется, вы почти не смотрели на сцену. — Она лениво взмахнула веером. — Интересно, почему?

Герцог попытался собраться с мыслями. Тщетно.

— Я не понимаю, — с трудом выговорил он, — как можно обращать внимание на оперу, если в зале вы.

Он откинулся на спинку стула и вгляделся в сидящую рядом женщину. Какая у нее великолепная прическа! Стильная, как у других француженок… но не такая. Ее волосы были уложены иначе. Создавалось впечатление, что она только что встала с постели и причесывалась в спешке. И тем не менее ее прическа не выглядела неряшливой. Она просто была… иной.

— Вы француженка до мозга костей, — сказал герцог. — Если я не прав, булавка ваша.

— А если вы правы?

Ему пришлось соображать быстро.

— Если я прав, вы окажете мне честь и завтра отправитесь со мной на верховую прогулку в Булонском лесу.

— И это все? — улыбнулась Марселина.

— Для меня это очень много.

Женщина резко встала — послышалось шуршание шелка. Изумленный герцог тоже вскочил, правда, с некоторым опозданием.

— Мне нужен воздух, — проговорила она, — здесь становится душно.

Он открыл дверь ложи, и Марселина проскользнула мимо. С сильно бьющимся сердцем Кливдон последовал за ней.

Марселина видела его много раз — красивого, дорого и элегантно одетого английского аристократа.

Вблизи.

У нее кружилась голова.

Какое у него восхитительное тело! Она внимательно изучила его, пока герцог вежливо болтал с Сильвией. Причем великолепные физические данные не были созданы или даже подчеркнуты искусством портного, хотя костюм на нем сидел как влитой. Портному не пришлось прибегать к каким-либо ухищрениям, чтобы подчеркнуть широкие плечи, или, к примеру, спрятать живот. Тело герцога, казалось, состоит из одних только мышц.

Мышцы везде — руки, длинные ноги, великолепный торс. И ни один портной не смог бы создать ощущение силы, исходящее от его высокой стройной фигуры.

Герцог склонился к ее руке. Воздуха в ложе стало еще меньше.

Марселина видела его волосы — черные пряди, мерцающие, словно шелк, и искусно уложенные.

Мужчина поднял голову.

Она увидела рот, который должен бы принадлежать женщине, такой полный и чувственный. И все же это был мужской рот, только очень сексуальный.

Мгновением позже она заглянула в глаза мужчины — они были очень редкого цвета, зеленоватые, как нефрит, — а бархатный мужской голос ласкал ее уши и, казалось, заодно и тело, прикрытое одеждой.

Да что же это такое?

Покинув ложу, она быстро пошла по коридору в сторону фойе. Мысли лихорадочно метались. Герцог направился следом. Зрители, высыпавшие из зала, расступались перед ней. Это позабавило Марселину, обдумывающую сложившуюся ситуацию.

Она знала, что с герцогом Кливдоном будут проблемы.

Но явно недооценила их масштаб.

И все же она была Нуаро, а значит, риск возбуждал ее. Как только они заполучат герцогиню Кливдон, за ней определенно последует самая богатая и знатная клиентура. Иными словами, луна и звезды уже так близко, что их можно достать рукой.

— Надеюсь, вы здоровы, мадам? — спросил герцог на неплохом французском языке с сильным английским акцентом.

— Да, но мне лишь сейчас пришло в голову, что я веду себя нелепо, — сказала Марселина. — Что за глупое пари?

Кливдон улыбнулся.

— Надеюсь, вы не идете на попятную? Неужели верховая прогулка в моем обществе кажется вам ужасной перспективой?

Его мальчишеская улыбка и очаровательное самоуничижение, должно быть, уничтожили без следа моральные принципы не одной сотни женщин.

Марселина сказала:

— Насколько я понимаю, в любом случае я останусь в выигрыше. Но пари глупое. Подумайте сами: когда я скажу вам, правы вы или нет, как вы узнаете, что это правда?

— Вы считаете, я должен был потребовать ваш паспорт? — усмехнулся герцог.

— А вы готовы верить мне на слово?

— Конечно.

— Это может быть очень любезно с вашей стороны, — сказала она, — или в высшей степени наивно. Я пока не решила.

— Вы не станете мне лгать, — заявил герцог.

Если бы сестры Марселины были рядом, они бы хохотали до упаду.

— Это великолепный бриллиант, — улыбнулась она. — Если вы уверены, что женщина не солжет, чтобы его заполучить, вы очень наивны.

Потрясающие зеленые глаза чуть затуманились. Спустя мгновение герцог перешел на английский.

— Я был неправ, — сказал он, — совершенно неправ. Теперь я вижу: вы англичанка.

— Вы уверены?

Герцог кивнул.

— Вы заключили пари слишком поспешно. Вы всегда так торопитесь?

— Иногда, — не стал спорить герцог. — Но вы поставили меня в невыгодное положение. Вы ни на кого не похожи. Никогда в жизни не встречал подобных женщин.

— Что ж, я действительно англичанка, — призналась Марселина. — Мои родители были англичанами.

— Но все же вы немного француженка? — спросил герцог. Его зеленые глаза смеялись, и холодное расчетливое сердце Марселины забилось сильнее.

Все же он чертовски хорош.

— Совсем немного, — ответила она. — Имею в роду одного чисто французского прадедушку. Но и он, и его сыновья предпочитали очаровывать англичанок.

— Один прадедушка — это слишком мало, чтобы принимать в расчет, — сказал Кливдон. — Я весь увешан французскими именами, но тем не менее я безнадежно англичанин, а значит, тугодум — только к неправильным заключениям прихожу быстро. Ну, что ж, прощай, моя маленькая булавка. — И он поднял руки, чтобы снять ее.

На нем были перчатки, но Марселина не сомневалась: под ними нет ни мозолей, ни сломанных ногтей. Его руки, как и у всех представителей его класса, мягкие и ухоженные. Они были, пожалуй, немного больше, чем это было модным, но длинные изящные пальцы скрадывали недостаток.

Впрочем, в данный момент его пальцы казались на удивление неловкими. Лакей, помогавший хозяину одеваться, поместил булавку в складках шейного платка точно и твердо, и герцог никак не мог ее вытащить.

Или делал вид, что не может.

— Позвольте мне, — сказала Марселина. — Вы же не можете видеть, что делаете.

Она отвела его руки в сторону. Перчатки прикоснулись к перчаткам. И ничего более. И все же она ощутила потрясение от этого мимолетного контакта, словно дотронулась до его обнаженной кожи, и это ощущение волной прокатилось по ее телу.

Марселина остро чувствовала его тело под слоями дорогущей ткани — шейный платок, жилет, рубашка. Но ее руки не дрожали. Сказалась многолетняя практика. Она привыкла твердо держать карты, и не важно, что сердце при этом готовится вылететь из груди. Ей было не впервой блефовать, не выдавая себя ни блеском глаз, ни случайным движением мышц лица.

Наконец булавка оказалась у нее в руках. Крупный бриллиант таинственно мерцал на свету. Марселина подняла глаза на белоснежную ткань, которую чуть смяли ее ловкие пальчики.

— Ваш шейный платок теперь выглядит каким-то беззащитным…

— Что это? Раскаяние?

— Вовсе нет! — воскликнула Марселина, и это было чистейшей правдой. — Но пустое место оскорбляет мои эстетические чувства.

Она вытащила булавку из лифа своего платья и заменила ее драгоценностью герцога. А своей булавкой заколола его шейный платок. Ее вещь была совсем не такой роскошной — всего лишь маленькая жемчужинка. Но она была хорошего качества, смотрелась очень мило и в складках шейного платка казалась вполне уместной.

Марселина чувствовала горячий взгляд герцога и его напряженную неподвижность.

Она разгладила ткань и отступила на шаг, чтобы со стороны оценить свою работу.

— Вот так. Теперь все в порядке, — удовлетворенно сказала она.

— Все? — Герцог смотрел на женщину, а не на жемчужину.

— Взгляните сами. Оконное стекло вполне может заменить зеркало, — сказала она.

Он все еще не сводил взгляд со своей собеседницы.

— Стекло, ваша светлость! Вы могли бы оценить мою работу.

— Я уже оценил, — ответствовал герцог. — Она мне очень нравится.

Только после этого он наконец вышел из ступора, повернулся к окну и принялся рассматривать свое отражение.

— Я вижу, — после короткой паузы сказал он, — что у вас такой же точный глаз, как у моего лакея. А этот комплимент я делаю не часто.

— Мой глаз обязан быть точным, — сказала Марселина, — потому что я величайшая в мире портниха.

Его сердце билось часто и прерывисто.

От волнения, от чего же еще?

Она действительно не похожа ни на кого из его знакомых.

Париж далеко от Лондона. Это совершенно другой мир. И французские женщины не имеют ничего общего с англичанками. Это другой биологический вид женщин. Но даже с учетом этого Кливдон привык к искушенности парижанок, привык настолько, что мог предсказать поворот головы, движение руки, улыбку.

— Итак, она скромная портниха, — развел руками герцог.

Марселина засмеялась, но это был не звонкий серебристый смех, к которому он привык. Ее смех был низким и… каким-то интимным, что ли… не предназначенным для других ушей. Она не стремилась, как другие женщины, привлечь к себе всеобщее внимание. Ей требовалось только его внимание.

И он сразу отвернулся от окна, чтобы взглянуть на нее.

— Возможно, в отличие от других посетителей оперы, вы не заметили, какое на мне платье, — сказала Марселина и провела закрытым веером по своей пышной юбке.

Герцог окинул ее медленным взглядом — от кажущейся небрежной прически до носков туфелек. До этого он не обратил ни малейшего внимания на то, во что она одета. Его занимала сама женщина — ее изящное тело, чистая кожа, блеск глаз, шелк волос.

Теперь он сосредоточился на одежде, прикрывающей соблазнительное тело: черная кружевная накидка или туника — или как там это называется — на насыщенном розовом шелке. Смелое цветовое решение, отделка, драгоценности…

— Стиль, — сказала Марселина.

Герцог несколько секунд молчал. Неожиданно его охватило сомнение, секундная неловкость. Похоже, его разум для нее открытая книга, в которой она уже прочитала оглавление и введение и перешла к первой главе.

Но что это все значило? Она, явно не невинная девочка, знала, чего он хочет.

— Нет, мадам, я не заметил, — честно сказал Кливдон. — Я видел только вас.

— Именно такие слова всегда хотела бы слышать женщина, но для портнихи они не подходят.

— Молю вас, оставайтесь женщиной! Как портниха вы лишь впустую растратите на меня свои таланты.

— Вы не правы, — возразила Марселина. — Будь я плохо одета, вы бы не пришли в ложу мадемуазель Фонтенэ. Но даже если бы вы оказались настолько эксцентричным, что пренебрегли соображениями вкуса, граф д’Орфевр непременно спас бы вас от этой самоубийственной попытки и отказался знакомить нас.

И снова низкий чувственный смех. Кливдон почувствовал, словно ее дыхание коснулось его шеи.

— Если вы рассчитываете, что я смягчусь и верну ваш бриллиант, уверяю вас, ничего не выйдет, — улыбнулась Марселина.

— Если вы думаете, что я верну вашу жемчужину, рекомендую подумать еще раз, — хмыкнул герцог.

— Не говорите глупостей, — сказала Марселина. — Возможно, вы слишком романтичны и не думаете о том, что ваш бриллиант стоит пятидесяти моих жемчужин, если не больше, но я нет. Вы можете оставить себе жемчужину, я ничего не имею против. А теперь мне необходимо вернуться к мадемуазель Фонтенэ. А вот и ваш друг, месье граф, который пришел, чтобы не позволить вам совершить ошибку и вернуться в ложу со мной.

Д’Орфевр подошел к ним, когда прозвучал звонок, возвестивший об окончании антракта. Марселине помахала молодая женщина, и она поспешно ушла, попрощавшись грациозным реверансом и дразнящим взглядом поверх веера. Впрочем, последний предназначался только для глаз Кливдона.

Как только она отошла достаточно далеко, д’Орфевр сказал:

— Будь осторожен. Эта штучка опасна.

— Да, — не стал спорить герцог, внимательно следя, как новая знакомая пробирается сквозь толпу. Впрочем, ей не приходилось прилагать для этого никаких усилий. Люди расступались перед ней, как перед особой королевской крови, хотя она была всего лишь обычной владелицей магазина. Она рассказала об этом без всякого смущения или стыда, но герцог никак не мог поверить ей. Он видел, как величаво шла — нет, не шла, плыла — она и как двигалась ее французская подруга. Создавалось впечатление, что это существа с разных планет.

— Да, — повторил он, — я знаю.

А тем временем в Лондоне леди Клара Фэрфакс изнемогала от желания разбить фарфоровую вазу о тупую башку своего братца. Но звук непременно привлечет внимание, а ей меньше всего хотелось, чтобы в библиотеку ворвалась ее матушка.

Она затащила брата в библиотеку, потому что это была единственная комната в доме, где мать почти никогда не бывала.

— Гарри, как ты мог? — воскликнула она. — Об этом все говорят! Ужасно! Унизительно!

Граф Лонгмор, морщась, опустился на софу и закрыл глаза.

— Совершенно незачем так визжать. Моя голова…

— Представляю, в каком виде ты вчера, точнее, сегодня явился домой, — заявила Клара. — И не испытываю никакого сочувствия.

Под глазами Гарри были отчетливо видны темные круги, кожа казалась бледной до синевы. Судя по измятой одежде, он с ночи так и не удосужился переодеться. Темные волосы торчали во все стороны. Вероятнее всего, расческа их не касалась довольно долго. Несомненно, он провел ночь в постели одной из своих любовниц, и, когда сестра послала за ним, не счел необходимым сменить одежду и причесаться.

— В твоей записке сказано, что дело срочное, — сказал Лонгмор. — Я сразу явился, поскольку думал, что тебе нужна помощь. Знай я, что ты будешь так вопить, остался бы дома.

— Ты поехал в Париж и предъявил Кливдону ультиматум! — заявила Клара. — Женись на моей сестре, или будет хуже! Ты так понимаешь помощь?

Лонгмор открыл глаза и посмотрел на сестру.

— Кто тебе это сказал?

— В свете все об этом говорят! — закричала она. — Уже несколько недель. Неужели ты думал, что я ничего не узнаю?

— Светские сплетницы, как всегда, преувеличивают. Никакого ультиматума не было. Я только спросил, хочет он тебя или нет.

— О нет! — Клара упала на ближайший стул и закрыла ладонью рот. Ее лицо горело. Как он мог? Впрочем, что за вопрос? Конечно, мог. Гарри никогда не отличался тактом и чувствительностью.

— Лучше уж я, чем отец, — добавил он.

Клара закрыла глаза. Брат был прав. Отец написал бы письмо. Оно было бы сдержанным, но более болезненным для Кливдона, чем все, что мог наговорить ему Гарри. Отец связал бы Кливдона узами вины и обязательств, из-за которых, как она подозревала, герцог до сих пор и оставался на континенте.

Она устало вздохнула, открыла глаза и покосилась на брата.

— Ты действительно считаешь, что все зашло так далеко?

— Моя дорогая девочка! Мама сводит меня с ума. Она постоянно занудствует на одну и ту же тему.

С этим трудно было не согласиться. Мама в последние месяцы стала невозможной. Все дочери ее подруг, вышедшие в свет вместе с Кларой, уже были замужем, ну, или почти все. Мама очень боялась, что Клара забудет Кливдона и увлечется неподходящим мужчиной. Неподходящим — значит, не герцогом.

— Я знаю, что у тебя были самые лучшие намерения, — сказала Клара, — но лучше бы ты этого не делал.

— Он живет за границей уже три года, — напомнил Гарри. — Ситуация становится довольно странной, даже для меня. Непонятно, намерен он жениться на тебе или нет. Собирается он жить в Лондоне или на континенте. Полагаю, у него было достаточно времени, чтобы принять решение.

Клара растерянно заморгала. Неужели три года? Она внезапно осознала, что они очень мало времени провели вместе. Сначала он учился в школе, потом в университете. А когда состоялся ее дебют в свете, Кливдон уже уехал за границу.

— Полагаю, он тоже об этом не задумывался, — сказал Гарри. — Когда я прямо спросил, какие у него планы, он рассмеялся и сказал, что рад моему приезду. По его словам, ему, наверное, стоило приехать раньше. Однако, читая твои письма, он понял, что тебе нравится быть самой популярной девушкой в лондонском свете, и он не желал портить тебе удовольствие.

Она тоже не хотела портить жизнь Кливдону. Его детство нельзя было назвать счастливым. За один только год он потерял отца, мать и сестру.

Когда юный герцог вместе с Гарри уехал за границу, Клара была искренне рада за него. Ну, и за брата, конечно, тоже. Гарри, возможно, поймет, что такое культурные и интеллектуальные ценности, а Кливдон, вдали от опекуна, найдет себя.

— Он не должен возвращаться домой, пока не будет готов к этому.

Брови Гарри поползли на лоб.

— Может быть, ты сама к этому не готова?

— Не болтай чепухи! — Разумеется, она будет рада, если Кливдон вернется. Она любит его. Любила с раннего детства.

— Не волнуйся, речь не идет о поспешном браке, — заметил Гарри. — Я предложил ему подождать до конца мая. Это даст твоим поклонникам достаточно времени, чтобы поубивать друг друга, отправиться в ссылку в Италию или куда-нибудь еще, или тихо испустить дух от отчаяния. Кроме того, я рекомендовал ему дать тебе время… месяц… чтобы ты привыкла к нему. В общем, в конце сезона он может сделать тебе официальное предложение, продемонстрировав всю силу неумирающих чувств и подарив кольцо с бриллиантом.

— Гарри, ты смешон!

— Разве? А вот Кливдон посчитал, что это прекрасная идея, и мы отметили достижение согласия тремя или четырьмя… нет, кажется, все-таки пятью бутылками шампанского… насколько я помню.

Париж

15 апреля

Соблазнение — это игра, которая очень нравилась Кливдону. Процесс ему нравился даже больше, чем результат. А соблазнение мадам Нуаро обещало стать более захватывающей игрой, чем обычно.

В общем, его ожидало восхитительное развлечение и приятное завершение весьма продолжительного пребывания на континенте. Герцог не рвался в Англию и к своим обязанностям, но время пришло. Да и Париж постепенно утратил свою привлекательность, а без забавной компании Лонгмора путешествовать по Европе больше не хотелось.

Ежегодные гуляния на Елисейских Полях и в Булонском лесу были намечены на среду, четверг и пятницу на неделе, предшествующей Пасхальной. Погода, в начале недели прекрасная, изменилась. Подул резкий холодный ветер. Тем не менее весь парижский бомонд появился в нужное время и в нужном месте. Люди, одетые по последней моде, демонстрировали своих лучших лошадей и экипажи. Вереница роскошных карет — одна краше другой — следовала сначала по одной стороне площади, потом по другой. Центр был занят королевскими каретами и экипажами высшей знати. Но многие гости — и аристократы, и простолюдины — предпочли прогуляться пешком. Кливдон тоже решил, что, смешавшись с толпой, он сможет увидеть больше и заодно послушать, о чем говорят люди.

Он уже позабыл, какой плотной бывает толпа. В этом отношении Гайд-Парк никогда не сравнится с Елисейскими Полями. Герцог даже забеспокоился, как он сумеет отыскать мадам Нуаро.

Но уже спустя несколько минут он понял, что ее невозможно не заметить, даже если очень захочешь.

Она произвела фурор, в точности так же, как в опере, только еще больший. Все, что надо было сделать Кливдону, это повернуть голову туда, где было больше всего шума. Там и находилась она.

Люди вытягивали шеи, чтобы ее увидеть. Экипажи сталкивались. Ржали лошади. Пешеходы врезались в фонарные столбы и друг в друга.

А мадам Нуаро наслаждалась жизнью. В этом герцог не сомневался.

На этот раз он смотрел на нее издалека и не был под воздействием таинственно мерцающих темных глаз и чарующего голоса. Поэтому у него появилась возможность как следует рассмотреть ее — платье, шляпку, походку. Он смог оценить ансамбль целиком — соломенная шляпка, отделанная светло-зелеными лентами и белыми кружевами, сиреневая накидка, которая распахивалась ниже талии, демонстрируя светло-зеленую юбку.

Герцог видел, как к ней подходили мужчины — один за другим. Она каждому улыбалась, произносила несколько слов и уходила, оставляя несчастных тупо глазеть ей вслед. На всех лицах было одинаковое выражение — изумленного потрясения.

Он предполагал, что и сам накануне выглядел не лучше, когда она ушла.

С немалым трудом пробравшись сквозь толпу, Кливдон окликнул:

— Мадам Нуаро!

— Ах, это вы! — сказала она. — Именно тот человек, которого я хотела бы видеть.

— Надеюсь. Ведь вы сами меня сюда пригласили.

— Разве это было приглашение? — усмехнулась женщина. — Так… прозрачный намек.

— Создается впечатление, что вы сделали намек всем, кто вчера был в Итальянской опере. Сегодня они все здесь.

— О нет, — сказала Марселина. — Я говорила об этом только с вами. Они все здесь, потому что здесь нельзя не быть. Лоншан. Страстная неделя. Каждый совершает святое паломничество, чтобы посмотреть и быть увиденным. Я тоже. Так сказать, выставлена напоказ.

— Хочу заметить, очаровательное зрелище, — сделал комплимент Кливдон. — Вы большая модница, во всяком случае, если судить по завистливым лицам женщин. Мужчины ослеплены, но это естественно. Полагаю, они для вас бесполезны.

— Тут есть очень тонкий расчет, — усмехнулась Марселина. — Я должна быть милой с мужчинами, которые оплачивают счета. Но мои платья носят дамы. Они не станут ходить в мой магазин, если увидят во мне соперницу, претендующую на внимание их мужей и кавалеров.

— Тем не менее вы намекнули, что хотели бы видеть меня сегодня здесь.

— Да, вы не ошиблись, — сказала она, — поскольку очень хочу, чтобы вы тоже оплатили некоторые счета.

Подобное заявление было последним, что Кливдон ожидал услышать от этой восхитительной женщины, и оно его не позабавило. Тело напряглось, кровь вскипела, причем вовсе не от желания.

— Чьи счета?

— Леди из вашего семейства.

Он не мог поверить своим ушам.

— Вы хотите сказать, что мои тетушки задолжали вам деньги, и вы приехали в Париж потребовать уплаты с меня?

— Ваши тетушки ни разу не переступали порог моего магазина, — сказала Марселина. — В этом и заключается проблема. Вернее, одна из проблем. Но ваши тетушки — не главное. Главное — ваша супруга.

— У меня нет супруги, — сказал герцог.

— Но будет! — воскликнула Марселина. — И одевать ее должна только я. Надеюсь, для вас это теперь очевидно.

Кливдону потребовалось несколько минут, чтобы осмыслить услышанное. Потом ему потребовалось еще некоторое время, чтобы умерить ярость.

— Иными словами, вы приехали в Париж, чтобы убедить меня позволить вам одевать будущую герцогиню Кливдон? Вы это хотите сказать?

— Конечно, нет. Я приезжаю в Париж дважды в год по двум причинам. — Она подняла указательный палец. — Во-первых, чтобы привлечь внимание корреспондентов, которые снабжают дамские журналы последними новостями о парижской моде. Прошлой весной миссис Шарп прочитала в журнале описание моего прогулочного платья, заглянула в наш магазин и стала постоянной клиенткой. Она, в свою очередь, рекомендовала нам свою закадычную подругу леди Ренфрю. Надеюсь, и другие дамы их круга постепенно станут нашими клиентками.

— А вторая причина? — нетерпеливо спросил герцог. — Кстати, вы можете не размахивать пальцами. Я и так умею считать.

— Вторая причина — вдохновение. Сердце моды бьется в Париже. Я иду туда, где много модно одетых людей, и они снабжают меня идеями.

— Понимаю, — медленно проговорил герцог, хотя на самом деле так ничего и не понял. Что ж, такую цену приходится платить за общение с владелицей магазина, вульгарной хапугой, думающей только о деньгах. Вчера ночью он мог уложить в постель мадам Сен-Пьер, но упустил свой шанс, преследуя эту… это создание. — Я — всего лишь случайное… побочное обстоятельство.

— Я надеялась, что вы достаточно разумны, чтобы не понять меня превратно, — нахмурилась Марселина. — Мое главное желание — быть вам полезной.

Герцог прищурился. Похоже, она держит его за дурака. Сначала соблазняла его в опере, потом завлекла в эту толпу и теперь считает, что сделала его своим рабом.

Что ж, мадам Нуаро не первая и не последняя женщина, которая позволила своему воображению разыграться.

— Я всего лишь прошу вас подумать, — примирительно сказала она. — Вы хотите, чтобы ваша супруга была одета лучше всех в Лондоне? Чтобы она стала законодательницей мод? И перестала носить платья, которые ее только портят? Конечно, хотите.

— Мне плевать на то, что носит или будет носить Клара, — буркнул герцог. — Я люблю ее такой, какая она есть.

— Это прекрасно, — продолжила Марселина, — но при этом вы не принимаете во внимание ее положение. Герцогиней Кливдон должны восхищаться, а люди обычно судят по внешнему облику. Если бы это было не так, мы все ходили бы в шкурах, как наши далекие предки. Не думала, что такой человек, как вы, может всерьез утверждать, что одежда не важна. Вы на себя-то в зеркало давно смотрели?

Герцог уже кипел от гнева, втайне подозревая, что у него из ушей валит пар. Да как она смеет так говорить о Кларе? И относиться к нему свысока? Он хотел бы схватить ее и… и…

Будь она проклята! Кливдон не мог припомнить, когда женщина, и уже тем более торговка, доводила его до такого бешенства.

Он сухо буркнул:

— Говорите о себе. Я в Париже. А здесь, как вы сами изволили заметить, бьется сердце моды.

— А в Лондоне вы носите только старые вещи? — невинно поинтересовалась Марселина.

Герцог так старался сдержаться и не придушить ее, что не сумел придумать достойного ответа. Он мог только молча испепелять ее горящими глазами.

— Нет никакого смысла злиться на меня, — сообщила Марселина. — Если бы меня было легко обидеть, я бы никогда не преуспела в своем бизнесе.

— Мадам Нуаро, — чопорно проговорил герцог, — вы меня с кем-то путаете. Полагаю, с дураком. Прощайте. Желаю вам хорошего дня. — И он повернулся, чтобы удалиться.

— Да, конечно. — Марселина лениво помахала рукой. — Теперь вы намерены бежать со всей возможной стремительностью. Удачи! Думаю, увидимся у Фраскатти.

Глава 3

«Отель Фраскатти, улица Ришелье, 108. Это игорный дом, который считается вторым по респектабельности в Париже, поскольку здесь собирается только избранная публика. Допускаются дамы». Новый путеводитель по Парижу Калиньяна, 1830

Кливдон остановился, обернулся и взглянул на безмятежно улыбающуюся женщину. Его глаза превратились в зеленые щелочки, чувственные губы были плотно сжаты. На лице у правого уха дергалась мышца.

Он — большой сильный человек.

Он — английский герцог, которые, как известно, легко сокрушают мелких надоедливых людишек, если те рискуют оказаться у него на пути. Его осанка и выражение лица испугали бы кого угодно.

Только Марселина — не кто угодно.

Она отдавала себе отчет в том, что помахала красной тряпкой перед носом быка, но сделала это намеренно, как опытный матадор. Теперь, как и бык, он не видел вокруг никого, кроме нее.

— Вот дьявол, — буркнул он, — теперь я не могу сбежать.

— Ну почему же? Бегите, если хотите, — улыбнулась Марселина. — Не стану вас за это винить. Я же сама вас спровоцировала. Но спешу вас заверить, ваша светлость, я самый упорный человек из всех, с кем вам доводилось сталкиваться. И я твердо намерена одевать вашу герцогиню.

— Значит ли это, что вы сделаете абсолютно все, что надо для вашего бизнеса?

— Понимаю, о чем вы думаете, — вздохнула она. — Но этого как раз и не нужно. Сами подумайте, ваша светлость, какая уважающая себя дама возьмет под свое покровительство портниху, которая совратила ее мужа?

— А, значит, в этом деле есть своя специфика?

— Разумеется. Вы, как никто другой, должны знать: обольщение — это искусство; одни в этом деле более опытны и умелы, другие — менее, — сказала Марселина. — Лично я решила употребить все мои таланты на то, чтобы красиво одевать дам. Женщины капризны, им трудно угодить — да, это так. Мужчинам легко угодить, но зато они намного более непостоянны.

Марселина была женщиной проницательной, и ей доставляло большое удовольствие наблюдать за выразительным и очень красивым лицом своего собеседника. Она восхищенно следила, как задумчивое выражение сменило гримасу ярости. Герцог явно был озадачен и спешно пересматривал свою первоначальную оценку, а значит, и тактику.

Он умный человек. Ей следует соблюдать повышенную осторожность.

— Фраскатти? Вы упомянули это место, — поинтересовался он. — Вы играете?

— О да. Азартные игры — мое любимое занятие, — сказала Марселина, и ее глаза блеснули. — Рисковать, ставить на кон деньги, людей, будущее — это образ жизни всех членов моей семьи. Особенно меня привлекает рулетка. Игра случая, не более того.

— Возможно, это объясняет ваше рискованное поведение с мужчинами, которых вы не знаете, — проговорил герцог.

— Портновское искусство — ремесло не для слабых духом, — сказала она.

В его глазах снова заплясали смешинки, уголки губ поползли вверх. У любого другого мужчины такое выражение лица можно было бы посчитать чарующим. У герцога Кливдона оно было разрушительным — в полном смысле сбивало с ног. Смеющиеся зеленые глаза, искривленные в слабой улыбке губы — все это наносило женщине удар прямо в сердце, от которого она потом редко могла оправиться.

— Похоже на то, — согласился он. — Судя по всему, это ремесло более опасное, чем я предполагал.

— Вы просто ничего о нем не знали, — сказала Марселина.

— Признаюсь честно, все это обещает быть интересным, — задумчиво сказал герцог. — Что ж, увидимся у Фраскатти, если вам угодно.

Он поклонился, продемонстрировав чисто мужскую грацию. Это было легкое и уверенное движение мужчины, превосходно владеющего своим могучим телом.

Герцог удалился. Марселина проводила его взглядом. Она заметила, что сделала это не одна. Много очаровательных головок повернулось ему вслед.

Что ж, она бросила вызов, и герцог его принял. На этом, собственно, и строился ее расчет. Теперь главное — не оказаться с ним в постели.

Это будет непросто.

Но то, что просто, не так забавно.

Лондон

Среда, вечер

Миссис Даунс ожидала в экипаже недалеко от дома швеи. Около девяти часов вечера швея наконец прошла мимо. Она окинула взглядом экипаж, но не остановилась. Мгновением позже миссис Даунс выбралась на улицу и окликнула молодую женщину. Со стороны можно было подумать, что встретились две старые знакомые. Они поинтересовались здоровьем друг друга и вместе прошли несколько шагов до дома, где жила швея, остановились, обменялись еще несколькими фразами, и швея достала из кармана сложенный листок бумаги.

Миссис Даунс потянулась к нему, но швея отвела руку.

— Сначала деньги, — сказала она.

— Сначала покажи мне, что это, — потребовала миссис Даунс. — Возможно, там нет ничего особенного.

Швея подошла к фонарю и развернула листок. Миссис Даунс тихо ахнула, но тут же постаралась скрыть изумление презрительным фырканьем.

— И это все? Мои девочки сделают то же самое за час. Это не стоит и полкроны, не говоря уже о целом соверене.

Швея аккуратно сложила листок.

— Что ж, пусть делают, — сказала она. — Я записала на обороте последовательность операций, но у ваших умных девочек наверняка не будет никаких трудностей ни с этими складками, ни с бантами. И вам, конечно же, совершенно не интересно, какие ленты использует мадам и где их берет. Понимаю, вам все это не нужно, поэтому я заберу этот листок с собой и брошу в огонь. Лично я знаю, как все это делается. Мадам тоже. И даже наши девочки — не самые неуклюжие — тоже знают.

Швея весьма пренебрежительно отзывалась о своих коллегах. Она искренне считала, что намного превосходит их всех, но ее не ценят по достоинству. Разумеется, она не стала бы выдавать профессиональные секреты конкурентам, если бы некоторые личности ценили ее должным образом.

— Нет, мадам, вам все это не нужно. Даже странно, что вы приехали сюда в такой поздний час и потеряли свое драгоценное время.

— Да, я потеряла достаточно времени. — Миссис Даунс полезла в ридикюль. — Вот твои деньги. Но если ты хочешь больше, то принеси мне что-нибудь получше.

— Насколько больше? — поинтересовалась швея, убирая деньги в карман.

— Ты же понимаешь, нельзя добиться многого, имея только обрывки. Каждый раз по одному платью — этого мало. Вот целый альбом — это уже ценность.

— Не сомневаюсь, но это будет стоить мне места, — сказала швея. — Одно дело — скопировать рисунок или выкройку, а другое — альбом. Мадам сразу заметит пропажу. Имейте в виду, хозяйки очень умны, все три.

— Лишившись альбома с рисунками, они лишатся всего, — злорадно проговорила миссис Даунс. — Да, тебе придется искать другое место. Но, уверяю тебя, поиски будут намного более приятными, когда в кармане двадцать гиней.

Горничная в аристократической семье зарабатывает двадцать гиней в год. Опытная швея получает намного меньше.

— Пятьдесят, — сказала швея, — и ни центом меньше. Я знаю, что вы хотите убрать хозяек с дороги, и не стану рисковать за меньшую сумму.

Миссис Даунс глубоко вздохнула и произвела в уме быстрые подсчеты.

— Хорошо, пусть будет пятьдесят. Но это должно быть все, до мельчайших деталей. Если я не смогу сделать точную копию, ты не получишь ничего. — И она поспешила к экипажу.

Швея проводила женщину неприязненным взглядом и проворчала:

— Как будто ты сейчас можешь сделать точную копию, глупая старая карга, если я не сообщу тебе все до мельчайших деталей.

Она звякнула монетами в кармане и вошла в дом.

Париж, тот же вечер

Поскольку Итальянская опера по средам закрыта, Кливдон после недолгих раздумий направился в театр варьете, где он рассчитывал приятно провести время и посмотреть хороший спектакль. Возможно, он там встретится с мадам Нуаро.

Очаровательная портниха, к сожалению, не появилась. Герцогу стало скучно, и он стал подумывать, не отправиться ли прямо к Фраскатти, махнув рукой на представление.

Но Клара ждала от него подробных писем, а он уже не описал ей «Севильского цирюльника» — ее любимую оперу. А теперь он сообразил, что и из Лоншана ушел ни с чем — сообщить Кларе было нечего. Поэтому он остался и даже, чтобы ничего не забыть, стал прилежно делать заметки в блокноте.

На его страницах не было замечаний мадам Нуаро о стиле Клары или отсутствии такового. Он решительно выбросил их из головы. По крайней мере он так думал. Оказалось, что они все остались в памяти, как будто портниха вшила их ему в мозги.

Когда он в последний раз видела Клару, та была в глубоком трауре по бабушке. А ее стиль… Да черт с ним, со стилем! Она страдала! И ей было все равно, отвечает ее траурное платье последним веяниям моды или нет. Она очень красива, сказал себе герцог, а красивая девушка может носить все что угодно. Ему все равно. Он ее любит такой, какая она есть, и так было с тех пор, как он себя помнит.

Но если бы Клара одевалась так, как приведшая его в ярость портниха…

Эта назойливая мысль поселилась в его мозгу и помешала насладиться последними сценами спектакля. Мысленным взором он видел Клару, великолепно одетую, не обращающую внимания на восхищенные мужские взгляды и завистливые женские… Еще он видел себя, гордого обладателя этого шедевра. Все мужчины мечтали оказаться на его месте.

Потом герцог осознал, о чем думает, и досадливо поморщился.

— Черт бы ее побрал, — пробормотал он. — Эта ведьма отравила мой разум.

— В чем дело, друг мой?

Кливдон обернулся и увидел Гаспара Арондуила, который смотрел на него с искренним участием.

— Скажи, действительно ли имеет значение, во что женщина одета? — спросил герцог.

Глаза француза изумленно округлились.

— Бог мой, конечно!

— Так мог ответить только француз, — заключил Кливдон.

— И я тебе объясню почему.

Спектакль закончился, но разговор об одежде продолжался. Арондуил призвал на помощь подкрепление, и французы обсудили проблему со всех возможных философских точек зрения. Вероятно, поэтому герцог и заметить не успел, как они добрались до игорного дома Фраскатти.

Там группа разделилась — мужчины направились к разным столам, где уже шла игра.

Вокруг стола для игры в рулетку было, как всегда, многолюдно. Мужчины окружили его плотным кольцом в три ряда. Женщин Кливдон не заметил. Но когда он стал медленно обходить стол, стена из мужских тел вокруг стола стала тоньше.

И мир перевернулся.

Герцог увидел знакомую спину. Ее прическа снова показалась ему слегка небрежной, как будто лишь минуту назад она находилась в объятиях любовника. Несколько тугих темных завитков упало на шею. Непослушные локоны притягивали мужские взоры, заставляли их скользить по совершенным плечам и изящным рукам. На мадам Нуаро было рубиново-красное платье, шокирующе простое и со смелым декольте. Кливдон пожалел, что у него нет знакомого художника, способного запечатлеть эту восхитительную картину на полотне.

Он бы назвал ее «Воплощенный грех».

Ему хотелось остановиться рядом, достаточно близко, чтобы вдохнуть ее запах, почувствовать прикосновение мягкого шелка ее платья. Но рулеточный стол — не место для флирта, и, судя по всему, мадам Нуаро следила за вращением колеса так же напряженно, как и все остальные игроки.

Он занял место напротив нее и, только присмотревшись, узнал стоящего за ее спиной мужчину. Это был маркиз д’Эмильен, известный донжуан.

— Двадцать один — красное, — объявил первый крупье. Другой лопаточкой подвинул к мадам Нуаро груду монет.

Д'Эмильен наклонился и что-то шепнул ей на ухо.

Кливдон стиснул зубы. Его взгляд скользнул по столу. Перед мадам Нуаро высились стопки золотых монет.

— Господа, делайте ваши ставки, — предложил крупье. Через несколько мгновений он бросил шарик из слоновой кости и раскрутил колесо.

На этот раз она проиграла. Но, даже лишившись большого числа золотых монет, вовсе не выглядела обескураженной. Рассмеявшись, она снова сделала ставку.

В следующий раз Кливдон тоже сделал ставку — на красное. Шарик запрыгал. Черное — чет — проиграл.

А мадам Нуаро выиграла. Кливдон внимательно следил, как крупье передвигает к ней лопаточками золотые монеты — его и других игроков.

Маркиз расхохотался и наклонил голову, чтобы сказать ей несколько слов. Его губы оказались в непозволительной близости к ее ушку. Она ответила улыбкой.

Кливдон направился от рулетки к столу, где играли в «красное и черное». При этом он твердил себе, что пришел бы сюда в любом случае, так что его появление никак не связано с присутствием мадам Нуаро. Еще он старался себя убедить, что она здесь занята охотой за женами и любовницами других мужчин, ведь он не единственный обеспеченный человек в Париже, исправно оплачивающий счета. У д'Эмильена тоже далеко не пустые карманы, и есть жена, давняя любовница и три любимые куртизанки.

Следующие полчаса Кливдон играл. Он выиграл больше, чем проиграл, и, возможно, по этой причине игра ему быстро наскучила. Он отошел от столов, нашел Арондуила и сказал:

— Здесь сегодня чертовски скучно. Я иду в Пале-Рояль.

— Я с тобой, — воскликнул Арондуил. — Давай посмотрим, может быть, к нам присоединится кто-нибудь еще.

Почти вся их обычная компания столпилась у рулеточного стола.

Мадам Нуаро все еще была там, одетая в красный шелк, который нельзя было не заметить. Маркиз стоял за ее спиной. В тот самый момент, когда Кливдон тщетно убеждал себя смотреть в другую сторону, она подняла глаза. Их взгляды встретились. Прошло бесконечно много времени, прежде чем она поманила его веером.

Он бы пришел сюда независимо от того, рассчитывал встретить здесь соблазнительную портниху или нет, заверил себя герцог. Он пришел и увидел рядом с ней другого мужчину. Какого черта его к ней так влечет? В конце концов, она абсолютно ничего для него не значит. В Париже полно очаровательных женщин. Он мог просто кивнуть, поклониться или улыбнуться ей и уйти.

Но он не мог шевельнуться и только смотрел на нее во все глаза. Потрясающая женщина, бросившая ему вызов. Воплощение греха.

А рядом с ней д'Эмильен. Какого черта?

Герцог Кливдон никогда не отдавал женщину, которую желал, другому мужчине.

Он подошел к ним.

— Ах, это ты, Кливдон, — сказал д'Эмильен. — Полагаю, ты уже познакомился с мадам Нуаро.

— Да, я имел эту честь, — сказал герцог и одарил женщину самой чарующей улыбкой из всех, имеющихся в его арсенале.

— Она опустошила мои карманы, — пожаловался д'Эмильен.

— Это колесо рулетки опустошило ваши карманы, — сказала она.

— Нет, это вы. Вы смотрите на колесо, и оно останавливается там, где вы хотите.

Марселина отмахнулась веером.

— С ним нет смысла спорить, — сказала она Кливдону. — Но я обещала дать ему шанс вернуть свои деньги. Поэтому мы идем играть в карты.

— Может быть, ты присоединишься к нам? — спросил д'Эмильен. — И твои друзья тоже.

Они вместе отправились в один из парижских карточных салонов, расположенных в частном доме. Когда компания прибыла, игра была в самом разгаре.

К трем часам утра игроки в основном разошлись. В небольшом, но роскошном кабинете, куда маркиз, в конце концов, перебрался с группой избранных друзей, остались только д'Эмильен, красивая блондинка по имени мадам Жоливель, мадам Нуаро и Кливдон.

Здесь же дремали в креслах те, кого сломила усталость и обильная выпивка. Некоторые игроки не отходили от столов несколько дней и ночей.

В рулетку, где мастерство и опыт ничего не значили, мадам Нуаро обычно выигрывала. В карты, где опыт значит многое, удача ей изменила. Удача отвернулась и от маркиза, который совсем сник. Кливдон выигрывал.

— Что ж, мне, пожалуй, пора, — сказала мадам Жоливель и встала. Мужчины тоже поднялись.

— И с меня тоже, пожалуй, хватит, — пробормотал Эмильен. Он подвинул свои карты на середину стола и, покачиваясь, вышел из комнаты вслед за блондинкой.

Кливдон стоял, ожидая, пока встанет портниха. Наконец-то он остался с ней вдвоем и теперь с нетерпением искал возможности проводить ее домой.

— Судя по всему, вечер окончен, — сказал он.

Мадам Нуаро подняла голову. Ее темные глаза сияли.

— А я думала, что он только начинается, — сказала она, взяла карты и принялась их тасовать.

Герцог вновь уселся за стол.

Они играли в «двадцать одно». Это была любимая карточная игра герцога. Ему нравилась ее простота. А с двумя игроками игра оказалась даже интереснее, чем со многими.

Правда, он не мог ничего прочитать по лицу своей партнерши. Когда она брала карту, ее лицо оставалось абсолютно непроницаемым, и Кливдон не мог понять, хорошая карта ей пришла или нет.

Он выиграл первую раздачу, вторую и третью.

После этого начала выигрывать она, и стопки монет перед ней стали неуклонно расти, а перед ним — уменьшаться.

Когда Марселина передала карты герцогу для раздачи, он только развел руками.

— Похоже, удача от меня отвернулась.

— Вероятно, — усмехнулась Марселина.

— Или же вы, мадам, играете со мной не только в карты.

— Просто теперь я проявляю больше внимания, — сказала она. — Вспомните, вы у меня довольно много выиграли раньше. Мои ресурсы, в отличие от ваших, ограничены. И я всего лишь хочу вернуть свои деньги.

Герцог сдал ей карту. Марселина посмотрела на нее и подвинула стопку монет к середине стола.

Кливдон взглянул на свою карту. Девятка червей.

— Еще одну, — сказал он.

Женщина кивнула, тоже взяла еще одну карту и посмотрела на нее.

Она еще раз выиграла.

И еще раз.

Потом она подвинула к себе монеты.

— Я не привыкла бодрствовать по ночам, — сказала она. — Мне пора идти.

— Вы со мной играли не так, как с другими.

— Разве? — Она отбросила упавшую на лоб прядь волос.

— Никак не могу понять, вам просто везет, или в вас есть какая-то тайна, которую я пока не могу разгадать?

Марселина откинулась на спинку стула и улыбнулась.

— Я наблюдательна, — сказала она, — и видела, как вы играли раньше.

— Но тем не менее сначала вы проиграли.

— Должно быть, я могу распознать по вашим жестам и мимике, хорошая вам пришла карта или плохая.

— А я-то думал, что на моем лице ничего нельзя прочитать.

Женщина всплеснула руками.

— Почти ничего. Признаюсь честно, расшифровать те мельчайшие знаки, которые все же появляются у вас на лице, было очень трудно. А ведь я играю в карты с раннего детства.

— Правда? — удивился герцог. — А я всегда считал владельцев магазинов респектабельными горожанами, не подверженными порокам, тем более таким, как игра.

— Вы просто не обращали внимания. У Фраскатти полно простых клерков и торговцев. Но для таких людей, как вы с д'Эмильеном, они все равно что невидимки.

— Вот уж кем вас точно нельзя назвать, это невидимкой.

— Вы неправы, — усмехнулась Марселина. — Я много раз была рядом с вами, но вы меня не замечали.

Кливдон выпрямился.

— Это невозможно.

Марселина взяла колоду карт и быстро ее перетасовала. Ее руки были быстрыми и умелыми.

— Могу доказать. В воскресенье около четырех часов вы катались в Булонском лесу с очень красивой дамой. В понедельник в семь часов вы сидели в ложе королевской музыкальной академии. Во вторник после полудня вы прогуливались по Пале-Роялю.

— Вы сказали, что я — не единственная цель вашего приезда в Париж, — нахмурился герцог. — И все же вы следили за мной. Или преследовали меня?

— Я преследую модных людей. Они все собираются в одних и тех же местах. А вас трудно не заметить.

— Вас тоже.

— Все зависит от того, хочу я, чтобы меня заметили, или нет, — сказала Марселина. — Когда мне необходимо остаться незамеченной, я одеваюсь не так. — Она провела изящной рукой по лифу своего яркого платья. В самой нижней точке V-образного декольте блеснул крупный бриллиант — Кливдон узнал свою булавку. Женщина положила колоду карт на стол и сложила руки перед собой.

— Хорошая портниха может одеть кого угодно, — сказала она. — Иногда нам приходится одевать женщин, которые не желают привлекать к себе внимание. Но так или иначе… — Она оперлась локтями о стол и опустила подбородок на сплетенные пальцы. — То, что вы не заметили меня ни в одном из этих мест, доказывает, что я величайшая портниха на свете.

— Вы всегда думаете только о бизнесе?

— Я зарабатываю себе на жизнь, — пояснила она. — И потому чаще всего думаю только о деньгах и успехе в игре. — Она достала кошелек и сложила в него выигранные деньги, тем самым дав понять, что считает вечер оконченным.

Герцог встал и обошел стол, чтобы отодвинуть ей стул. Поправляя шаль, которая соскользнула с ее плеча, он нечаянно коснулся обнаженной кожи.

Он заметил, что у женщины на короткий миг прервалось дыхание, и волна наслаждения начисто смыла раздражение. Чувство было горячим, намного более пылким, чем могло быть вызвано столь мимолетным прикосновением. Но мадам Нуаро всегда оставалась настолько непроницаемой, что добиться даже такого проявления ее чувств можно было считать успехом.

Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, Кливдон наклонился к ее ушку и тихо проговорил:

— Вы не сказали, когда я вас снова увижу. Сначала Лоншан, потом Фраскатти, что дальше?

— Не знаю, — сказала Марселина, слегка отстранившись. — Завтра, точнее, уже сегодня, я должна быть на балу у графини Ширак. Полагаю, это мероприятие слишком скучно для вас.

Какое-то мгновение герцог мог только смотреть на свою собеседницу, округлив глаза и раскрыв рот. Потом он осознал, что ведет себя нелепо. Но лишь с изрядным трудом убрав с лица все признаки потрясения, он подумал, что все это бесполезно. Какой смысл делать вид, что его ничего не удивляет, если она постоянно не просто удивляла его — ставила в тупик. Эта женщина оказалась совершенно непредсказуемой — ему никогда в жизни не доводилось встречать таких. А в данный момент он чувствовал себя человеком, сгоряча налетевшим на фонарный столб.

Кливдон заговорил медленно и осторожно — он наверняка что-то не так понял.

— Вы приглашены на бал мадам де Ширак?

Марселина деловито поправила шаль.

— Я не говорила, что приглашена.

— Но вы туда идете. Без приглашения.

Женщина взглянула на него в упор. Ее глаза насмешливо блестели.

— Как же иначе?

— Обычно люди не ходят туда, куда их не приглашают. Вас сразу заметят.

— Не говорите чепухи, — поморщилась она. — Разве я не проходила мимо вас много раз, оставаясь незамеченной? Вы меня обижаете, если думаете, что я не могу посетить бал, не привлекая к себе внимания.

— Только не этот бал, — воскликнул Кливдон. — Если, конечно, вы не планируете переодеться служанкой.

— Вы считаете, это смешно? — Марселина нахмурилась.

— Вам не удастся даже переступить порог, — сказал герцог, — а если удастся, вас все равно сразу обнаружат. Если повезет, вас просто выкинут на улицу. С такой женщиной, как мадам де Ширак, шутить опасно. Если она в плохом настроении — а она редко бывает в хорошем, — то объявит вас убийцей. К обвинению вполне могут отнестись серьезно — во Франции неспокойно, ходят слухи о новой революции. Так что в лучшем случае вы окажетесь в тюрьме, и она позаботится, чтобы о вас никто никогда не вспомнил. А в худшем вам придется свести личное знакомство с мадам Гильотиной. Не вижу в этом ничего смешного.

— Меня не обнаружат, — спокойно сказала она.

— Вы безумны!

— Там будут самые богатые женщины Парижа, — сказала она. — На них будут творения самых знаменитых парижских портных. Этот бал — главный показ мод года, и я обязана все увидеть своими глазами.

— А вы не можете просто постоять на улице в толпе и посмотреть, как гости будут входить?

Мадам Нуаро вздернула подбородок и прищурилась. В ее глубоких темных глазах отражалась целая буря эмоций, но когда она заговорила, ее голос был холодным и высокомерным, как у графини:

— Как ребенок, прижавшийся носом к витрине булочной? Это мне не подходит. Я должна рассмотреть все эти платья вблизи, а также украшения и прически. Такая возможность выпадает не каждый день. Я готовилась к этому очень долго.

Мадам Нуаро действительно упорная женщина. И герцог теперь понимал — в какой-то степени — ее настойчивое желание одевать Клару. Быть портнихой герцогини — дело в высшей степени доходное. Но идти на такой риск с графиней де Ширак — самой влиятельной и грозной женщиной Парижа? И тем более сейчас, когда в городе неспокойно, все ждут процесса над предполагаемыми предателями, и высшая знать вроде графини в каждом темном углу видит убийц.

Это форменное безумие. Цель в данном случае никак не оправдывала средства.

И все же мадам Нуаро объявила о своем безрассудном намерении уверенно и спокойно, с решительным блеском в глазах. Впрочем, почему его это удивляет? Она — азартный игрок, и эта игра для нее очень важна.

— Вы могли пробираться незамеченной на другие мероприятия, но не на это, — сказал герцог.

— Думаете, они узнают, что я — ничтожная портниха? — спросила Марселина. — Уверены, что я не сумею их одурачить? Не смогу заставить их увидеть то, что я хочу?

— Других — возможно. Но не мадам де Ширак. Поверьте, у вас нет ни единого шанса.

Кливдон подумал, что у нее, вероятно, есть шанс, но провоцировал ее, желал узнать, какие чувства она еще обнаружит.

— Тогда я предлагаю вам убедиться во всем своими глазами, — спокойно проговорила женщина. — Полагаю, вы приглашены?

Он опустил глаза на свою булавку. Бриллиант нагло подмигивал ему с лифа яркого платья. Грудь женщины поднималась и опускалась чуть чаще, чем раньше.

— Странно, но я действительно приглашен, — подтвердил он. — По мнению мадам де Ширак, мы, англичане, низшие существа. Однако по неизвестным причинам она делает для меня исключение. Возможно, ее ввело в заблуждение мое имя.

— Тогда увидимся там, — сказала она и повернулась, чтобы уйти.

— Надеюсь, что нет, — вздохнул герцог. — Мне было бы неприятно видеть, как вас выводят жандармы, даже если эта сцена оживит самый скучный вечер в году.

— У вас слишком сильно развито воображение, — улыбнулась Марселина. — В самом крайнем случае, если меня не пустят, а это, уверяю вас, крайне маловероятно, то этим все и ограничится. Никто не станет устраивать сцену на глазах у толпы. Ведь эта толпа может оказаться на моей стороне.

— Глупый риск, — продолжал настаивать герцог. — Игра не стоит свеч. И все ради какого-то маленького магазинчика!

— Глупый… — медленно проговорила она. — Маленький магазинчик. — Она посмотрела вверх на хитрых божков и сатиров, резвящихся на потолке. Когда она снова опустила глаза, ее взгляд был холодным и бесстрастным. Разве что дыхание немного участилось. Она явно была в ярости, но умела держать себя в руках.

Герцог попытался представить, что будет, если такой гнев вырвется наружу, и почувствовал себя неуютно.

— Этот, как вы изволили выразиться, маленький магазинчик — моя жизнь, — сказала она. — И не только моя. Вы понятия не имеете, чего это стоит — завоевать себе место под солнцем в Лондоне. Вы не знаете, как трудно выступить против старых, веками существовавших норм и догм. Причем речь идет не только о конкуренции с другими портными — а они, кстати, готовы на многое, чтобы отстоять свои позиции, — но также о консерватизме вашего класса. Французские старухи одеваются с большим вкусом, чем ваши соотечественницы. Это как война. Да, я думаю именно так, и да, я сделаю все, что от меня зависит, для своего магазина. И если меня вышвырнут на улицу или даже бросят в тюрьму, я стану думать, как воспользоваться преимуществами публичного скандала.

— И все это ради одежды? — Герцог был искренне удивлен. — Не думаете ли вы, что это попросту глупо, идти на такие жертвы, когда англичанкам, как вы говорите, неведомо чувство стиля? Почему бы не дать им то, что они хотят?

— Потому что я могу дать им больше, — сказала она. — Я могу сделать их незабываемыми. Неужели это так трудно понять? Неужели в этом мире для вас нет ничего по-настоящему важного, к чему вы стремились бы, несмотря на любые препятствия? Впрочем, глупый вопрос. Будь у вас цель в жизни, вы бы к ней шли, а не растрачивали свою жизнь на пустяки в Париже.

На мгновение он почувствовал стыд, сменившийся злостью. Женщина нанесла удар по больному месту.

Он отреагировал на удар, не думая:

— Вы, как обычно, правы, мадам. Для меня вся жизнь — игра. Поэтому я предлагаю вам сыграть еще раз. В то же «двадцать одно». На этот раз, если я выиграю, то сам повезу вас на бал к графине де Ширак.

— Я вижу, что вы любите играть, — спокойно сказала Марселина. — Одна необдуманная ставка за другой. Даже интересно, что вы хотите доказать? Впрочем, вы, похоже, вообще не думаете. И лишь после того, как сделали это предложение, задали себе вопрос, что скажут ваши друзья.

Кливдон едва слышал, что она говорит. Он упивался ее эмоциями — проступившим на лице румянцем, искрами в глазах, порывистым дыханием. Но все равно ощущал боль в том месте, куда женщина нанесла удар.

— Я ничего не собираюсь доказывать, — сказал он. — Просто хочу, чтобы вы проиграли. А если вы проиграете, то признаете свое поражение поцелуем.

— Поцелуй! — засмеялась она. — Простой поцелуй обычной портнихи. Пустяковая ставка, если сравнить ее с вашим положением в обществе.

— Настоящий поцелуй, мадам, не может быть простым или пустяковым, — ухмыльнулся герцог. — Вы не отделаетесь легким прикосновением губ к моей щеке. Проигрыш будет означать для вас совсем другой поцелуй. Такой вы дарите мужчине, которому отдаетесь. — А если он не сумеет поцелуем заставить ее сдаться, то вполне может немедленно возвращаться в Лондон, этой же ночью. — Учитывая вашу драгоценную респектабельность, для вас это высокая ставка, разве не так?

Ее глаза ярко блеснули, после чего лицо снова стало красивой маской — холодной, непроницаемой. Но Кливдон все же заметил отражение бушующих в ее душе эмоций и теперь не мог уйти, даже если бы от этого зависела его жизнь.

— Все это ерунда, — сказала Марселина. — Разве вы еще не поняли, ваша светлость? У вас нет ни единого шанса выиграть у меня.

— Тогда в выигрыше будете вы и получите то, чего желаете — легко попадете на самый изысканный и самый скучный парижский бал.

Марселина покачала головой:

— Хорошо. Только потом не говорите, что я вас не предупреждала.

Она вернулась к своему стулу и села.

Герцог опустился на стул напротив.

Она подвинула к нему колоду карт.

— Сдавайте.

Во время Французской революции дедушка Марселины — надменный французский аристократ — сохранил свою голову благодаря тому, что владел собой, не поддавался страстям. Поколения Нуаро — это имя он принял после бегства из Франции — унаследовали такую же холодную сдержанность и практичность в делах.

Это правда, страсти Марселины были темными и бушевали глубоко внутри — это было типично для всех представителей ее семьи и по материнской, и по отцовской линии. Как и они, она прекрасно умела скрывать свои чувства. Она родилась с этим умением. А вот сестер пришлось этому обучать.

Но то, как пренебрежительно Кливдон отозвался об их магазине, заставило ее кровь вскипеть. Кровь, которая текла в ее жилах, была благородной, хотя это была самая испорченная голубая кровь в Европе. Однако имя Нуаро было самым обычным, широко распространенным, именно потому дедушка его выбрал. Теперь большей части семьи уже не было в живых. Люди ушли, унеся с собой свою дурную славу.

Пусть ее род был печально известным, но он был не менее древним, чем род Кливдона, и она сомневалась в том, что абсолютно все его предки были святыми. Так что единственной разницей между ними было то, что герцог был богат и не должен был зарабатывать себе на жизнь, а она вынуждена биться за каждый фартинг.

Марселина знала, что нельзя было позволять ему себя провоцировать. Покупатели всегда смотрели на нее сверху вниз. Они все вели себя, как леди Ренфрю и миссис Шарп — так, словно она и сестры были невидимками. Для высших слоев общества владельцы магазинов были разновидностью слуг. Марселина считала это полезным и временами забавным.

Но герцог…

Не важно. Теперь перед ней стоял один вопрос: позволить ему выиграть или проиграть.

Ее гордость не желала позволить ему выиграть. Она жаждала сокрушить его, уязвить тщеславие, доказать свое превосходство.

Но его проигрыш обещал серьезное неудобство. Она вряд ли могла прийти на бал под руку с герцогом Кливдоном, не вызвав шквал слухов и сплетен, то есть именно того, чего она не могла допустить.

И все же она не могла позволить ему выиграть.

— Разыгрываем колоду, — предложил герцог. — Играем каждую раздачу, но с одной разницей: не открываем карты до конца. Выигрывает тот, кто выиграл больше раздач.

Если не видишь, какие карты вышли, намного труднее подсчитать шансы.

Но Марселина могла читать по его лицу, в то время как он был лишен такой возможности. Более того, игру, которую он предлагал, можно было сыграть быстро. И очень скоро она увидит, играет он опрометчиво или нет.

Первая раздача. Две карты каждому. Ей он сдал выигрышную комбинацию — бубновый туз и валет червей. Но сам он тоже остановился на двух картах, чего никогда не делал, если выпадало больше семнадцати. В следующей раздаче ей выпал червовый туз, четверка и тройка. Потом она набрала семнадцать с трефами. Затем еще одна выигрышная комбинация — червовый туз и король червей. Потом даму червей и бубновую девятку.

Дело шло быстро. Герцог часто брал себе три карты против ее двух. Но он был внимателен и напряжен, как никогда ранее, и теперь Марселина уже не могла определить по блеску его зеленых глаз, нравятся ему карты или нет.

Она чувствовала, что ее сердце с каждой новой раздачей бьется чаще, хотя ей приходили по большей части хорошие карты. Двадцать одно — раз, два, три. Но и другие раздачи были неплохими. А герцог играл спокойно, сосредоточенно, и Марселина не могла быть полностью уверена, что его карты хуже.

Десять раздач, и все было кончено.

Они открыли карты. Каждый выглядел уверенно.

Бросив взгляд на открытые карты, Марселина поняла, что выиграла во всех раздачах, кроме четырех, в одной из которых счет был равным.

Ей даже не надо было смотреть на открытые карты, чтобы определить: она победила. Достаточно было увидеть, как герцог замер и недоверчиво уставился на карты. Он явно был в замешательстве. Потом поднял глаза, и Марселина поняла: только теперь наконец он понял, какую проблему создал для себя.

И опять ему потребовалось короткое мгновение, чтобы взять себя в руки. Если он и оставался в замешательстве, то никак этого не показывал. Как и она, герцог привык скрывать свои чувства. Конечно же, он изменил свое решение. Иначе и быть не могло.

— Вы поторопились, ваша светлость, — усмехнулась Марселина. — Еще одно необдуманное пари. Правда, теперь ставки неизмеримо выше.

Гордость — самое чувствительное место джентльмена.

Герцог пожал плечами и стал собирать карты. Но Марселина знала, что он пытался скрыть.

Друзья видели его в опере в ложе стареющей актрисы. Он хотел, чтобы его представили ее подруге. Д'Эмильен знал, что она — лондонская портниха, и к завтрашнему вечеру не меньше половины Парижа будет знать, что она никто: не восхитительная иностранная актриса, не куртизанка и уж точно не леди.

Что подумают друзья герцога, когда он появится на самом привилегированном парижском балу под руку с владелицей лондонского магазина?

— Как лицемерны вы, аристократы, — горько усмехнулась она. — Вы считаете нормальным волочиться за женщиной, занимающей низкое положение в обществе. Вы также ничего не имеете против того, чтобы оказаться в ее постели. Но выйти с ней в свет… Немыслимо. Друзья подумают, что вы лишились рассудка. Они решат, что я вас одурачила. Пленила и подчинила себе. Они скажут, что великий английский герцог стал рабом пусть эффектной, но все же ничтожной маленькой плебейки.

Герцог пожал плечами.

— Вы так считаете? Ну что ж, будет забавно увидеть, как у них отвиснут челюсти. Вы будете в красном?

Марселина встала. Герцог тоже. В любой ситуации он оставался джентльменом.

— Вы показываете свою решительность? Хорошо получается, отдаю вам должное. Но я же знаю, что вы передумали. И поскольку я благородная женщина, и все, чего я хочу, глупый вы человек, это одевать вашу супругу, я освобождаю вас от условий пари, которое вы не должны были заключать. Я делаю это, потому что вы мужчина, а мужчины временами думают не мозгами, а совсем другим органом.

Мадам Нуаро взяла ридикюль и поправила шаль, некстати вспомнив мимолетное прикосновение его пальцев к своей коже.

Усилием воли отбросив непрошеное воспоминание, она направилась к двери.

— Прощайте, — сказала она. — Надеюсь, несколько часов сна вернут вам здравый смысл, и мы с вами останемся друзьями. В этом случае я с нетерпением жду нашей встречи в пятницу. Возможно, мы увидимся на набережной Вольтера.

Кливдон пошел за ней к двери.

— Вы привыкли распоряжаться, — сказал он. — Я не привык, чтобы женщины мной командовали.

— Мы, буржуа, все такие, — усмехнулась она. — Никакой утонченности и такта. Деловые люди. Что с нас взять?

Марселина вышла в пустой коридор. Из одной комнаты слышалось невнятное бормотание. Значит, кто-то все еще играл. Откуда-то донесся храп.

Она слышала шаги герцога за спиной.

— Я задел ваши чувства, — сказал он.

— Я портниха, — усмехнулась Марселина. — Мои клиентки — женщины. Если вы хотите задеть мои чувства, вам придется приложить такие большие усилия, что вы сочтете их для себя неприемлемыми и умственно, и физически.

— Я чего-то не понимаю, — сказал герцог. — Вы были исполнены решимости одевать мою герцогиню и готовы были не останавливаться ни перед чем. Но вы остановились. И готовы сдаться.

— Вы меня недооцениваете. Я никогда не сдаюсь.

— Тогда почему вы предложили мне убраться к черту?

— Вовсе нет, — возразила Марселина. — Я просто разрешила вам не выполнять условия пари — это право победителя. Будь вы способны мыслить здраво, вы бы его никогда не предложили. А если бы я не поддалась на вашу провокацию, то ни за что бы не согласилась. Вот так.

— И все-таки вы боитесь, — констатировал герцог.

Марселина резко остановилась и оглянулась. Мужчина улыбался. На его слишком чувственных губах играла самодовольная улыбка.

— Что вы сказали? — тихо спросила она.

— Вы боитесь, — повторил он. — Это вы думаете, что о вас скажут люди и как они станут к вам относиться. Вы готовы проскользнуть на бал тихо и незаметно, как вор в ночи, надеясь, что вас никто не заметит, но вас приводит в ужас мысль о возможности войти в зал под руку со мной, когда все станут на вас глазеть.

— Мне жаль лишать вас иллюзий, ваша светлость, но то, что вы и ваши друзья думаете и говорите, важно по большей части для вас, а вовсе не для других людей. Я рассчитываю, что меня никто не заметит, по единственной причине: шпион предпочитает действовать незаметно. Вам даже в голову не пришло, что возбуждение, связанное с тайным проникновением туда, где тебя никто не ждет, и столь же незаметное возвращение обратно сделает для меня эту вечеринку забавной.

Марселина продолжала идти по коридору, и лишь участившееся дыхание выдавало ее волнение. Ее самоконтроль был достоин всяческого уважения, но все же она позволила мужчине себя спровоцировать. Она всего лишь хотела одевать его будущую жену, и ничего больше, но каким-то образом оказалась втянутой в совсем другую, ненужную ей игру.

За спиной снова раздался негромкий голос:

— Трусиха.

Слово эхом прокатилось по пустому коридору.

Трусиха? Она, которая в возрасте двадцати одного года отправилась в Лондон с жалкой горсткой монет в кошельке и непомерной ответственностью на плечах — больным ребенком и двумя юными сестрами, поставив на карту все ради иллюзорной мечты. Только ее смелость позволила им всем выжить.

Марселина остановилась и повернулась к герцогу.

— Трусиха, — тихо повторил он.

Она бросила ридикюль, схватила мужчину за шейный платок, рывком притянула к себе и жадно поцеловала.

Глава 4

«Мисс Кларк, как обычно, постоянно получает модели от одной из законодательниц парижской моды, что позволяет ей каждый месяц представлять покупательницам модные новинки, что, безусловно, понравится тем дамам, которые окажут ей честь, выбрав ее магазин». «Ла бель ассамбле». Бел-Корт энд фэшнэбл мэгэзин[1]. Объявления за июнь 1807 года

Это было не подчинение. Поцелуй больше походил на пощечину.

Ее рот был требовательным, сильным и уверенным. Напор оказался таким неожиданным, что Кливдон едва устоял на ногах. Создавалось впечатление, что они давние любовники, которые ненавидят друг друга, и в результате две страсти слились в одну. Они могли сражаться или любить друг друга — большой разницы не было.

Марселина держала его крепко. У герцога промелькнула мысль, что теперь она должна впиться ногтями в его физиономию — такое развитие событий показалось ему естественным.

Вместо этого она сокрушила его своим мягким чувственным ртом. Настойчивость ее губ, игра языка — все это было похоже на дуэль. Но больше всего Кливдона поразил ее вкус — он был словно дорогой бренди, богатый, глубокий и темный. Этот вкус наводил на мысль о сладостном запретном плоде.

Короче говоря, это был вкус больших проблем.

В первый момент герцог среагировал инстинктивно и ответил на поцелуй в той же манере — уверенно и напористо. Его тело напряглось и одновременно ослабело — в разных местах. Самыми слабыми в одночасье стали колени — так и норовили подогнуться. Женщина была восхитительно красивой и изумительно теплой, и герцог почувствовал, что перестает соображать. Ее вкус, тонкий запах кожи, ощущение прижатых к нему грудей и шелест шелковой юбки… Все это туманило разум и пробуждало физическое желание, настолько сильное, что бороться с ним не было никакой возможности.

Его сердце забилось быстро и мощно, по венам растекся жар. Кливдон крепко обнял женщину, его руки скользнули по затянутой в шелк спине вверх, нащупали кружевную отделку декольте, а затем и бархатистую кожу над ней.

Потом его руки опустились ниже и обхватили ягодицы. Конечно, очень мешали многочисленные слои одежды, но герцог сильно прижал ее к себе, дав почувствовать животом твердость его мужского естества, и женщина издала какой-то невнятный глубокий звук, очень похожий на стон удовольствия.

Ее руки, прежде обнимавшие мужчину за шею, пришли в движение. Они скользнули по его шейному платку, затем по жилету, опускаясь все ниже и ниже.

У герцога перехватило дыхание.

Марселина оттолкнула его, вложив в это движение немалую силу. Хотя в обычной ситуации этой силы было бы недостаточно, чтобы сдвинуть мужчину с места, но тут он был застигнут врасплох и слегка ослабил объятия. Она вырвалась из его рук, и герцог, потеряв равновесие, покачнулся и налетел на стену.

Мадам Нуаро коротко хохотнула, наклонилась и подняла ридикюль. Она элегантным движением поправила прическу и плотнее завернулась в шаль.

— Это будет чрезвычайно забавно, — сообщила она. — Сейчас, как следует подумав, я в полной мере оценила идею, и она мне очень нравится. Не могу дождаться, ваша светлость, когда вы отвезете меня на бал к графине де Ширак. Вы можете заехать за мной в девять к мадемуазель Фонтенэ. Прощайте.

И женщина ушла, с холодной улыбкой на лице, храня полное самообладание.

Герцог не последовал за ней. Это был великолепный уход, и он не хотел портить сцену.

Так он сказал себе.

Он простоял на месте еще несколько минут, собираясь с мыслями и старательно игнорируя дрожь внутри. Так бывает, когда бежишь и останавливаешься на самом краю обрыва, а до падения в бездну остается всего один шаг.

Но, конечно же, рядом не было ни обрыва, ни пропасти, и падать было некуда. Абсурд! Мадам Нуаро — всего лишь женщина, хотя и горячая штучка. А он лишь… слегка озадачен, поскольку давно не встречал таких.

Герцог направился в другую сторону, чтобы найти своих друзей — так сказать, подобрать тела павших. Он потратил довольно много времени на отправку их по домам, убеждая себя, что нет более важного дела, чем доставка по месту жительства нескольких мертвецки пьяных аристократов.

Позднее, когда он остался один в своей комнате и принялся за письмо Кларе, поскольку уснуть не мог, оказалось, что писать он не может тоже. Да и что писать? Выяснилось, что он ровным счетом ничего не помнит о спектакле. Вроде прошла целая жизнь с тех пор, как он сидел в театральной ложе, предвкушая новую встречу с мадам Нуаро. Несколько строк, которые он заставил себя нацарапать, оказались настолько бессвязными, что герцог со вздохом отложил перо.

Он мог думать только о приближающемся бале у мадам де Ширак, дурацком пари и нерешаемой проблеме, которую он взялся решить: как провести на него проклятую портниху, не принеся в жертву свое достоинство, тщеславие и репутацию.

Возвратившись в отель, Марселина обнаружила Селину Джеффрис дремлющей в кресле у камина. Молодая блондинка была их младшей швеей, лишь недавно привезенной из заведения для «неблагополучных женщин», однако она была на удивление разумной особой. Именно поэтому Марселина выбрала ее на роль своей горничной. К женщине, путешествующей с горничной, относятся с большим уважением, чем к одинокой страннице.

Фрэнсис Притчетт, старшая швея, наверное, до сих пор обижается на хозяйку за то, что ее оставили дома. Но Марселина брала ее с собой в прошлый раз и, как выяснилось, девушка совершенно не подходила на роль горничной богатой дамы. Она никогда не ждала до поздней ночи возвращения хозяйки, если только не собиралась пожаловаться на французов вообще и на гостиничный персонал в частности.

Джеффрис сразу проснулась, стоило Марселине легонько коснуться ее плеча.

— Глупая девочка, — попеняла ей Марселина. — Я же говорила, что не следует меня ждать.

— Но кто тогда поможет вам раздеться, мадам?

— Я могла бы спать в платье. Не впервой.

— О нет, мадам! Это невозможно. Оно такое красивое!

— Уже нет, — вздохнула Марселина. — Платье не только помялось, но и пропахло сигарным дымом и чужими духами.

— Тогда давайте я поскорее помогу вам его снять. Вы, должно быть, смертельно устали, проведя на ногах весь день и почти всю ночь.

Она сопровождала Марселину в Лоншан и послушно скрылась из виду, когда хозяйка подала соответствующий сигнал. В отличие от Притчетт, Селина Джеффрис не имела ничего против того, чтобы оставаться незамеченной. Она была рада посмотреть на богатых людей, одетых в красивые одежды, едущих на великолепных лошадях или в роскошных экипажах.

— Что делать, приходится соответствовать жизни аристократов, — усмехнулась Марселина.

— Даже не знаю, как они выдерживают такую жизнь — каждую ночь театры да балы.

— Им не надо быть на работе в девять часов каждое утро.

Девушка рассмеялась.

— Тоже верно.

Она действовала не торопясь, но очень толково. Ей понадобилось всего несколько минут, чтобы освободить Марселину от платья и приготовить теплую воду. Не полную ванну, конечно, — с этим придется подождать, пока проснется гостиничный персонал, но достаточно, чтобы Марселина могла смыть с себя запах игорного дома.

Избавиться от запаха игорного дома — процесс несложный. Значительно труднее заставить себя забыть вкус и запах одного джентльмена. Марселина могла умыться и почистить зубы, но тело и ум помнили удивление Кливдона, исходивший от него жар, быстрый ответ его губ и языка, и желание, которое он в ней пробудил, всего лишь проведя ладонями по спине.

Да, этот поцелуй нельзя было назвать мудрым поступком женщины. Но что оставалось делать? Дать пощечину? Ударить кулаком? Она бы только ушибла руку и заставила герцога смеяться.

Впрочем, она сомневалась, что сейчас ему весело.

Он наверняка думает. Усиленно думает. И ему придется крепко подумать, как никогда в жизни.

Марселина была уверена, что теперь он не отступит. Слишком уж горд и упрям, чтобы позволить одержать над собой верх — ей и всему миру.

Даже интересно, как он собирается провести ее на бал к высокомерной графине? Если для него попытка закончится унижением, возможно, он усвоит урок. С другой стороны, из-за этого он может возненавидеть ее, Марселину, и запретит своей будущей жене даже близко подходить к магазину Нуаро.

Но инстинкты Марселины твердили обратное. Каковы бы ни были грехи Кливдона, большие и малые, он не был подлым человеком и не таил камень за пазухой.

— Иди спать, — сказала она девушке. — Весь день мы будем очень заняты подготовкой к балу. Все должно быть идеально.

Так и будет. Она обязательно позаботится об этом.

Ее ожидала уникальная возможность, почти такая же важная, как привлечение в свой магазин будущей герцогини, вырвав ее из рук Госпожи Безвкусицы.

Кливдон несколько усложнил то, что должно было стать обычным делом. Проникнуть на бал в одиночестве, в сущности, не слишком сложно. Нужна только хорошая маскировка, умение уклоняться от нежелательных встреч и, разумеется, абсолютная уверенность в себе. Впрочем, не важно. Жизнь имеет обыкновение путать самые тщательно продуманные планы. Рулетка более предсказуема, чем жизнь. Может быть, поэтому ей везет в игре.

Жизнь — не крутящееся колесо. Она никогда не возвращается на одно и то же место. Однако каждый раз, когда жизнь срывала ее планы, Марселина разрабатывала новые. Она была упрямой и гибкой, и если судьба вынуждала ее согнуться, она всегда находила возможность снова выпрямиться.

Что бы ни случилось на балу, она воспользуется этим в полной мере.

Следующим вечером

Несносную портниху следовало заставить подождать. Кливдон не привык, чтобы ему приказывали. И кто? Самоуверенная маленькая лавочница! Ровно в девять часов! Она сочла, что может им командовать, как лакеем!

Но это была бы детская реакция, и Кливдон предпочел, чтобы мадам Нуаро не добавила мальчишество в перечень недостатков его характера, который она, похоже, составляла. Любую задержку она наверняка припишет трусливому малодушию. Собственно говоря, она уже сочла его трусом, предложив освободить от условий пари.

Он прибыл ровно в девять часов. Когда дверь экипажа открылась, он сразу увидел мадам Нуаро, сидящую за одним из столиков под навесом. Джентльмен, манеры и одежда которого выдавали в нем англичанина, склонился к ней и что-то говорил.

Кливдон с небывалой тщательностью готовился к выходу, продумал, что именно скажет хозяйке и с каким выражением лица. Он перемерил и отбросил не менее полудюжины жилетов и оставил своему лакею Сондерсу кипу смятых шейных платков. Составил и отверг несколько десятков речей, умных и не очень. В общем, к назначенному часу он был взвинчен до предела.

Зато мадам Нуаро выглядела веселой и непринужденной. Она удобно расположилась за столиком и вовсю флиртовала с первым встречным джентльменом, вероятно, посчитав его потенциальным плательщиком по ее счетам.

Все правильно. Ведь это не ее друзья станут перешептываться за ее спиной и удивленно качать головами.

Кливдон мог легко представить, что о нем станут говорить: наконец-то стрела Купидона поразила неуязвимого герцога Кливдона. И кто же избранница? Не первая красавица Парижа, не обворожительная куртизанка и не самая популярная титулованная леди.

Вовсе нет. Пустое место… ничтожная английская портниха.

Он мысленно обругал своих друзей и собственную глупость, вышел из экипажа и направился к столику мадам Нуаро.

Когда он приблизился, женщина подняла голову и что-то сказала разговорчивому кавалеру. Тот согласно кивнул, поклонился и, не обращая никакого внимания на Кливдона, удалился.

Герцог подошел к столику, и она встретила его теплой улыбкой. Соблазнительный изгиб ее чувственных губ едва не заставил его упасть на колени.

Но нет, с ним еще не все кончено!

— Вы точны, — сказала Марселина.

— Никогда не заставляю ждать леди, — усмехнулся герцог.

— Но я не леди.

— Разве? Тогда вы загадка. Вы готовы? Или хотите сначала чего-нибудь выпить? Чтобы придать себе сил перед суровым испытанием.

— У меня достаточно сил, — сказала Марселина, встала и повела рукой, привлекая его внимание к своему одеянию. Оно было из шелка странного песочного цвета, который он счел бы безликим, если бы увидел в витрине магазина. Но оно было отделано пышными красными бантами, которые казались цветами, расцветшими в пустыне. Еще были черные кружева — много метров кружев, падающих, словно водопад, на плечи и спину, а впереди — ниже, на живот, где они были перехвачены лентой.

Герцог жестом предложил женщине повернуться, что она и сделала. Она двигалась легко и грациозно, и с каждым движением кружева на плечах взлетали в воздух.

Сделав полный оборот, Марселина не остановилась и направилась прямо к экипажу.

— Что это за ужасный цвет? — спросил Кливдон.

— Напоминает пыль.

— Я вас поздравляю, мадам. Вам удалось сделать пыль соблазнительной.

— Этот цвет следует носить осторожно, — объяснила она, — особенно при моем цвете лица. При немного ином цвете я бы выглядела так, словно у меня больная печень. Но этот шелк имеет розоватый оттенок, вы видите?

Ведя эту неторопливую беседу, они дошли до экипажа. Герцог весь день готовился к продолжению сражения, начавшегося между ними накануне, но мадам Нуаро вела себя, словно они были старыми друзьями, что одновременно обезоруживало его и безмерно раздражало. Кроме того, он был так занят этой словесной ерундой — какой идиот мог назвать блондом кружева любого цвета? — что едва не забыл посмотреть на ее лодыжки.

Но инстинкт спас герцога, и он вовремя опомнился. Когда мадам Нуаро поднималась по ступенькам и занимала место в экипаже, она позволила ему увидеть затянутые в шелковые чулки элегантные лодыжки.

Зрелище было волшебным. На Кливдона моментально нахлынули воспоминания о прошлой ночи — не мысли, а чувства, — и по его телу прокатилась жаркая волна. Он представил, как наклоняется, сжимает тонкую лодыжку и кладет ее ногу себе на колени, а потом скользит рукой по ноге все выше, выше, выше…

Позже, сказал себе Кливдон и сел в экипаж. Еще успеется!

— Надеюсь, вы позволите мне представить вам мадам Нуаро — лондонскую портниху, владелицу магазина и мою добрую знакомую, — сказал герцог Кливдон хозяйке бала.

Какое-то время гул голосов вокруг них не стихал. Но спустя мгновение мадам де Ширак осознала, что никакой ошибки нет, и она совершенно правильно поняла далеко не безупречный французский герцога. Похоже, этот невежественный английский герцог действительно произнес в ее присутствии слова «лондонская портниха», говоря о явившейся без приглашения особе, стоящей рядом с ним. Новость облетела зал, по которому стало распространяться молчание, словно круги по воде от места, где в маленький пруд упал большой камень.

Мадам де Ширак напряглась и еще выше вздернула подбородок, хотя с точки зрения анатомии это было уже невозможно. Ее серые глаза превратились в стальные клинки.

— Я не понимаю английского юмора, — проговорила она. — Это шутка?

— Никоим образом, — улыбнулся Кливдон. — Я привел к вам диковину, как когда-то ученые мужи привозили удивительные предметы из путешествий в Египет. Я встретил это экзотическое создание накануне в опере, а вчера она заставила о себе говорить всех у Лоншана. Надеюсь, вы простите мою смелость.

Герцог покосился на свою спутницу и понял, что ей его речь вовсе не показалась забавной. В одеянии желто-коричневого и черного цветов она напоминала тигрицу, а красные пятна вполне могли оказаться кровью ее жертв.

— Только сейчас, подумав, я понял, что цветок — далеко не лучшее сравнение, — добавил он. — Пожалуй, более уместным будет аналогия с тигрицей, которую я счел своим долгом посадить на цепь.

Тигрица одарила герцога взглядом, обещавшим впоследствии большие проблемы, склонила голову перед графиней и присела в таком красивом, изящном и глубоком реверансе, что мужчина позабыл о необходимости дышать.

Он слышал, как затаили дыхание собравшиеся вокруг люди. Они были французы и не могли не оценить то, что видели. Перед ними были грация, красота и стиль, соединившиеся в одном великолепном шедевре.

Для графини тоже не оказалась тайной реакция гостей. Она оглянулась. Взгляды всех были прикованы к ней и к необычной гостье. Эту сцену впоследствии будут обсуждать много месяцев, смакуя каждое слово, каждый жест. Ничего похожего еще не было на ее ежегодных балах. Она это понимала. Кливдон тоже.

Вопрос заключался лишь в одном: решит ли она нарушить традицию и допустить в свой консервативный мирок экзотическую нотку или нет.

Графиня сделала паузу, словно судья перед вынесением приговора.

В зале повисло звенящее молчание.

Наконец графиня произнесла:

— Как мило, — в точности так же, как если бы Кливдон действительно принес орхидею. Снисходительно кивнув, она едва заметным движением руки разрешила портнихе встать, что та и сделала с грацией танцовщицы.

Вот и все. Одно только слово — «мило», и гости снова начали дышать. Кливдон и его «открытие» получили разрешение посетить бал.

— Портниха? Из Лондона? Но это невозможно. Вы никак не можете быть англичанкой.

Мужчины пытались окружить Марселину, но женщины проявили большую активность, оттеснили своих кавалеров и теперь подвергли ее форменному допросу.

Платье Марселины возбудило одновременно любопытство и жгучую зависть. Цвета вовсе не казались необычными. Это были модные в этом сезоне цвета. Стиль, в общем, тоже не слишком отличался от последних новинок, продемонстрированных в Лоншане. И только комбинация стиля и цвета, а также добавление нескольких мелких, но важных штрихов, делали произведение мадам Нуаро неповторимым. Будучи француженками, женщины все это заметили и были в достаточной мере заинтригованы, чтобы подойти к ней и заговорить.

Экзотическая диковина Кливдона. Любопытно!

Марселина все еще кипела от злости, хотя и отдавала должное находчивости герцога. Примерно к такому же трюку прибегали многие представители ее семьи, когда оказывались в затруднительном положении.

Но она все равно разберется с ним позже.

— Я англичанка и портниха, — повторила Марселина. Она открыла ридикюль и достала изящную серебряную коробочку, из которой извлекла карточки — простые и элегантные, как визитки джентльменов. — Я приехала в Париж в поисках вдохновения.

— Вы должны были открыть свой магазин здесь, — сказала одна из дам.

Марселина скользнула взглядом по ее платью.

— Вам я не нужна, — сказала она. — Зато я нужна лондонским дамам. Очень нужна.

Леди разошлись, улыбаясь. Одни были успокоены, другие — очарованы.

Только тогда подошли мужчины.

— Это тайна, — сказал Арондуил.

— Все женщины — существа таинственные, — ответствовал Кливдон. Они стояли у стены, чтобы не мешать танцующим, наблюдая, как маркиз д’Эмильен вальсирует с мадам Нуаро.

— Нет, я имел в виду не это, — пояснил Арондуил. — Откуда у портнихи время, чтобы научиться так великолепно танцевать? Как английская модистка сумела выучить французский язык так, что ее речь неотличима от речи графини? А один только ее реверанс чего стоит? Никогда не забуду этого зрелища. — Он возвел глаза к небу… если быть точным, к потолку, и поцеловал кончики своих пальцев.

— Признаю, в ней есть загадка, — с удивлением произнес Кливдон. — Но именно это и делает ее такой… забавной.

— Ее обступили дамы, — сказал Арондуил, — ты видел?

— Видел. — Кливдон и представить себе не мог, что дамы проявят к ней интерес. Мужчины — да, конечно, но дамы?

Одно дело, когда хозяйка допустила ее на бал, вежливо «не заметив» дурные манеры или эксцентричность высокопоставленного гостя, и совсем другое дело, когда гости — дамы! — подошли к его диковине и удостоили разговором. Будь мадам Нуаро актрисой, куртизанкой или другой портнихой, ее бы дружно проигнорировали.

А вместо этого дамы не просто подошли к ней — они для этого оттеснили мужчин. Разговор был коротким, но, когда дамы разошлись, они выглядели довольными.

— Она портниха, — сказал герцог. — Это ее работа — делать женщин счастливыми.

Но реверанс он объяснить не мог.

Он не мог объяснить ее изысканную речь и элегантную походку.

И то, как она танцует.

Сколько раз д'Эмильен уже танцевал с ней?

Впрочем, какая разница? Кливдон и не собирался танцевать с ней весь вечер.

Но учитывая, что ради нее он рисковал своей честью и достоинством, один танец ему уж точно положен.

Хотя Марселина старалась обращать внимание только на партнера, с которым в данный момент танцует, она всегда знала, где находится Кливдон. Это было нетрудно, поскольку герцог был высоким и на голову возвышался над толпой.

Время от времени Кливдон танцевал, и иногда они оказывались совсем рядом, но он всегда уделял все свое внимание партнерше, равно как и Марселина — партнеру. Что ж, он, как и обещал, провел ее на бал. Все остальное — ее личное дело.

Впрочем, чтобы в это поверить, следовало быть или глупой, или наивной женщиной, а Марселина не была ни той ни другой.

Она чувствовала, что герцог за ней наблюдает, хотя он старался не показывать этого. Но в последний час он перестал притворяться. Кливдон нервно бродил по залу, а его друг, разговорчивый малый, как видно, тенью следовал за ним.

Наконец якобы бесцельные блуждания Кливдона по залу привели его к ней.

С той самой минуты как от Марселины отошли дамы, полностью удовлетворив свое любопытство, вокруг нее толпились мужчины. Но герцог, похоже, никого не замечал. Он направился прямо к ней — как большой корабль идет в порт. Толпа перед ним послушно расступилась.

Марселина часто представляла, как жил ее дедушка, когда был молод и красив. Все же он был могущественным аристократом, представителем древнего рода. Интересно, перед ним тоже расступались люди? И он не догадывался, что может быть иначе?

— Ах, вот вы где? — сказал Кливдон, словно они случайно столкнулись.

— Как видите. Я не отрезаю куски от занавесок и не царапаю мебель.

— Понимаю, вы точите коготки для меня, — усмехнулся герцог. — Потанцуем?

— Но мадам обещала следующий танец мне! — воскликнул месье Турнадр.

Кливдон повернул голову и взглянул на мужчину.

— О, я скорее всего неправильно понял, — пробормотал месье Турнадр. — Речь шла о другом танце.

И он отступил, как простой член волчьей стаи отступает перед вожаком. А герцог уже вывел ее в центр зала. Потом его рука обняла ее за талию, а ее рука легла на его плечо.

И мир остановился.

Марселина встретилась взглядом со своим партнером и увидела в его зеленых глазах тот же шок, который заставил ее судорожно втянуть в себя воздух и замереть. Она ведь танцевала с дюжиной других мужчин. И все они так же обнимали ее.

Только на этот раз прикосновение мужской руки привело к тому, что кожа зудела. А внутри все замерло — даже сердце. Потом оно забилось снова, и Марселина пришла в себя. Их свободные руки встретились, и Кливдон закружил женщину в танце.

Некоторое время они танцевали молча. Герцог не был готов говорить. Он все еще был потрясен тем, что с ними произошло в начале танца — что бы это ни было.

Он не сомневался: женщина ощутила то же самое, хотя он и не мог сказать, что это было.

В этот момент мадам Нуаро думала явно не о нем. Ее взгляд был устремлен куда-то над его плечом, поэтому герцог мог без помех рассмотреть ее вблизи. Строго говоря, она не была потрясающей красавицей, хотя производила именно такое впечатление. Она была красива, эффектна и ни на кого не похожа.

Ее темные волосы были аккуратно уложены так, чтобы создавалось впечатление легкого беспорядка. Кливдону очень захотелось запустить в них пальцы, и чтобы булавки рассыпались по полу. Марселина чуть повернула голову, и его взору предстало маленькое ушко, в мочку которого была продета гранатовая сережка. Будь они в другом месте, Кливдон мог бы опустить голову и исследовать это совершенной формы ушко языком.

Но они не были в другом месте, а кружились в танце в бальном зале графини де Ширак, и с каждым поворотом знакомый вальс становился все более странным, порочным, горячим.

С каждым поворотом герцог все острее чувствовал тепло ее тела, которое заставляло ее кожу светиться, усиливало легкий запах жасмина. Запах действительно был очень легким — так… всего лишь намек на запах, но Кливдон его чувствовал даже в переполненном зале, где воздух уже стал густым от самых разных насыщенных ароматов.

Он едва замечал другие танцующие пары, лишь краем глаза отмечая круговорот красок по сторонам. Но все они блекли по сравнению с бледно-золотистым сиянием, чуть подсвеченным розовым, словно песок пустыни на рассвете, в котором виднелись красные банты, колышущиеся, словно маки на ветру. Еще ближе к нему были черные кружева, взлетающие при каждом движении.

Наконец женщина подняла глаза и взглянула прямо на партнера. Он увидел, как разрумянилось ее лицо, как бьется на шее чуть заметная синяя жилка, почувствовал, как участилось ее дыхание.

— Не могу не отдать вам должное, — сказала она, чуть запыхавшись. — Из всех уловок, которые вы могли использовать, именно эта мне не пришла в голову. Но, с другой стороны, я никогда не думала о себе, как о какой-то диковине.

— Я представил вас экзотической диковиной. Это особое качество.

— Правда, мне вовсе не понравились разговоры о поводке, — заметила она.

— Могу вас заверить, — усмехнулся герцог, — это был бы очень элегантный поводок, весь усыпанный бриллиантами.

— Спасибо, не надо, — сказала Марселина. — Я также возражаю против вашего поведения, словно вы выиграли меня в споре, когда на самом деле вы проиграли, причем не впервые. — Ее темные глаза скользнули по лицу герцога и замерли на шейном платке, оставив за собой горячий след. — Прекрасный изумруд.

— Который вы не получите, — заявил Кливдон. — На сегодня больше никаких пари. Не забывайте, нас все еще могут вышвырнуть отсюда. Виконтесса де Монпелье показала визитную карточку, которую вы ей дали. Разве вам никто никогда не объяснял разницу между социальными и деловыми мероприятиями? Это же не ведомственный банкет портновской компании!

— Я заметила. Портные были бы лучше одеты.

— Вы слепы? — возмутился герцог. — Посмотрите вокруг!

Марселина обвела скучающим взглядом зал.

— Все это я видела и раньше.

— Мы в Париже!

— В данный момент я говорю о мужчинах, а не о женщинах. — Она снова принялась сверлить глазами герцога. — Из всех собравшихся здесь мужчин вы единственный, кого лондонский портной мог бы без стыда назвать своим клиентом.

— Какое счастье! Наконец-то и я дождался вашего одобрения.

— Я вовсе не выражала свое одобрение.

— Ах да, я забыл. Я всего лишь бесполезный аристократ.

— Нет, вас все же можно иногда использовать. По крайней мере в интересах бизнеса.

Герцог вспомнил, что она хотела попасть на этот бал, чтобы наблюдать. Она пришла бы и без него, но из-за их пари… впрочем, это было не столько пари, сколько состязание характеров.

— Как я мог забыть? Честно говоря, я не поверил своим глазам, когда друзья показали мне карточки, которые они получили от вас в знак благосклонности.

— Ах, похоже, экзотическая диковина разочаровала вас, месье герцог! Или запах магазина оскорбил ваши благородные ноздри? Как интересно. Насколько я помню, именно вы настояли на том, чтобы сопровождать меня, назвали трусихой. А теперь…

— Было бы вульгарно придушить вас прямо здесь, на балу, хотя, скажу честно, я испытываю большое искушение.

— Вы неискренни, — вздохнула Марселина. — Ведь вы уже много лет так не развлекались. Вы сами рассказали мне о кознях, которые строят власти предержащие, чтобы получить приглашение на этот скучнейший бал. Вы сделали то, о чем десятки парижан даже не позволяли себе мечтать: нарушили сонм древних нерушимых правил, выказали презрение к обществу — и английскому, и французскому. И кроме того, вы танцуете с самой волнующей женщиной в зале.

Сердце герцога колотилось гулко и часто. Что это было? Танец? Или поединок умов? Он явственно ощущал странную неловкость где-то глубоко внутри, постоянно присутствовавшую, когда он находился в обществе этой удивительной женщины. Все, что она говорила, было правдой, чистейшей правдой, но герцог осознал это, лишь услышав ее слова.

— А вы высокого о себе мнения, — проворчал он.

— Мой дорогой герцог, вы только посмотрите на конкуренток!

— Я бы так и сделал, — буркнул он, — но вы слишком приковываете к себе внимание. Вы определенно пленили моего приятеля Арондуила. Он задается вопросом, где вы научились делать реверансы и танцевать.

Ответу предшествовала короткая пауза.

— Вы имели в виду, танцевать и делать реверансы, как леди? Но я всего лишь подражаю.

— И где же вы научились подражать? — спросил герцог. — Разве вы не работаете от рассвета до заката? Мне казалось, что портнихи начинают учиться ремеслу очень рано.

— Я начала учиться, когда мне было девять лет, — сообщила Марселина. — А вы, ваша светлость, оказывается, много знаете о моем ремесле.

— Я спросил у лакея, — проворчал герцог.

Женщина рассмеялась.

— Вашего лакея? Здорово.

— А почему у меня не должно быть лакея? — удивился герцог. — У вас же есть горничная, худенькая девушка со светлыми волосами.

На мгновение веселые искорки в ее глазах погасли.

— Вы заметили мою горничную?

— Конечно.

— Отдаю должное вашей наблюдательности.

— Мадам, я замечаю все, что касается вас, — сообщил герцог, чисто в целях самосохранения.

Танец заканчивался. Краем уха Кливдон услышал, что музыка стихает, но намного больше его интересовало жаркое притяжение, возникшее между ними — физическое и умственное.

— И все же вы постарались меня привлечь.

— Только в интересах дела, — сказала Марселина.

— Интересно… Любопытные у вас, однако, методы ведения бизнеса. Вы заявили, что хотите одевать мою герцогиню, но начали с того, что завладели моей бриллиантовой булавкой.

— Я выиграла ее честно, — нахмурилась она.

Танец окончился, но герцог все еще не выпускал женщину из своих объятий.

— Вы дразните, провоцируете, раздражаете и злите меня.

— Ах, вот вы о чем. Ну, это я делаю для развлечения.

— Для развлечения? — Герцог уже с трудом сдерживал ярость. — Вам нравится играть с огнем, мадам?

— Так ведь вам тоже, — сказала Марселина.

Прошло еще несколько долгих секунд, прежде чем Кливдон наконец заметил, что музыка уже давно смолкла, и гости, делая вид, что их это совершенно не касается, наблюдают за ними, стоящими в центре зала. Он отпустил женщину, но устроил целый спектакль, поправляя ее кружева и банты, словно ребенку. Потом он улыбнулся высокомерной покровительственной улыбкой, которая, герцог в этом не сомневался, приведет ее в ярость, и вежливо поклонился.

Марселина в ответ сделала реверанс и прикрыла лицо веером — теперь герцог мог видеть только смеющиеся темные глаза.

— Если вы хотели получить ручную диковину, ваша светлость, то выбрали не ту женщину.

Она скользнула в толпу и сразу скрылась из виду, даже не подразнив напоследок черными кружевами и красными бантами.

Глава 5

«Маскарады в этом сезоне уже закончились, но костюмированные балы проводятся так же часто, как в начале зимы. Самые новые платья для танцев шьют из разноцветного газа — бледно-желтого и лилового, белого и изумрудного, розового, кремового и вишневого». От парижского корреспондента «Ла бель ассамбле», 1835

Марселина направилась к выходу в коридор, а потом к лестнице.

Неожиданно за спиной она услышала знакомый голос.

Она оглянулась и столкнулась с Кливдоном. Споткнувшись, она покачнулась, но герцог поддержал ее, схватив за локоть.

— Прекрасный уход, — сказал он, — но мы с вами еще не закончили.

— Думаю, закончили, — сказала она. — Я сегодня уже насмотрелась на все, что хотела. Завтра моя карточка попадет хотя бы к одному репортеру вместе с описанием моего наряда. Две или три дамы напишут своим знакомым в Лондоне о моем магазине. Кроме того, мы с вами сегодня вызвали намного больше разговоров, чем нужно. Сейчас я не испытываю абсолютной уверенности в том, что смогу использовать их к собственной выгоде. И то, как вы хватаете меня за руки, ваша светлость, не делает ситуацию лучше. Могу заметить, что вы в довершение всего мнете мои кружева.

Герцог отпустил ее, и в какой-то безумный миг Марселина пожалела об этом. Ей не хватало тепла и надежности его руки.

— Сами виноваты. Я вас вовсе не искал. Но я привез вас сюда, — сквозь зубы процедил герцог, — и отвезу обратно в отель.

— У вас нет причин уходить с бала, — сказала она. — Я найму фиакр.

— Здесь скучно, — буркнул герцог. — Единственный интересный человек — это вы. Не успели вы выйти, как все вокруг сдулось, как пробитый воздушный шарик. Переступая порог, я слышал звук выходящего воздуха. А пока я советую вам собраться с мыслями. По крайней мере пока мы спускаемся по лестнице. Если вы споткнетесь и сломаете шею, подозрение определенно падет на меня.

Марселине действительно необходимо было собраться с мыслями, но вовсе не потому, что она боялась свалиться с лестницы. Она еще не пришла в себя после вальса с этим человеком. Жар, головокружение, почти непреодолимое влечение — все это будоражило, горячило кровь, заставляло сердце биться чаще и, что самое неприятное, ослабляло решимость держать этого восхитительного мужчину на расстоянии. Может быть, она ненароком выпила какой-нибудь отравы?

Она неторопливо пошла вниз по лестнице.

Шум бала стал тише, и Марселина слышала — или чувствовала — его шаги за спиной. В этой части дома было пусто.

Мадам Нуаро не боялась рисковать — это было у нее в крови, и традиционная мораль не стала частью ее воспитания. Если бы это был другой мужчина, она бы ни секунды не колебалась, затащила его в темный угол или под лестницу и взяла бы все, чего ей так хотелось. Она бы легко подняла юбки, получила удовольствие — у стены, у двери или на подоконнике, и выбросила его из головы.

Но это не был другой мужчина, и она уже позволила гордости и характеру взять верх над доводами рассудка.

Леони, провожая ее, говорила:

— У нас не будет другого шанса. Постарайся не испортить все дело.

Дьявол! Марселина не осознавала, что все портит, пока не стало слишком поздно.

Герцог молчал, и женщина подумала, что он, вероятно, тоже думает о слухах, которые через день-два разлетятся по Лондону, и прикидывает, как ему лучше выпутаться из всей этой истории.

Хотя почему его должны тревожить сплетни? Он мужчина, а мужчины всегда волочатся за женщинами, тем более в Париже. Можно сказать, это их патриотический долг. Леди Клара не слишком интересуется его времяпрепровождением. Если бы интересовалась, все бы знали. А поскольку Лонгмор вел себя примерно так же, как его друг, Марселина сомневалась, что он о чем-то рассказывал сестре.

Что же касается других связей герцога в Париже, это дамы или популярные представительницы полусвета. А такого рода завоевания считаются престижными.

Но портниха… простая лавочница не принадлежала к обычному кругу общения герцога, а все необычное всегда привлекает особое внимание.

За размышлениями Марселина и не заметила, как спустилась на первый этаж. Положение было тревожным.

Она остановилась в стороне, и герцог приказал швейцару подать его экипаж.

Когда Кливдон повернулся к ней, она спросила:

— Как вы предполагаете преподнести сегодняшний вечер леди Кларе? Или вы не считаете своим долгом объяснять ей подобное?

— Я собирался, — ровно сказал герцог, — написать Кларе, как всегда. Хотел пересказать самые бессмысленные разговоры, в которых был вынужден принять участие, описать свое впечатление о компании, подчеркнуть, как страдал от скуки, потому что ее со мной не было.

— Как благородно с вашей стороны!

В его зеленых глазах что-то сверкнуло — словно проблеск маяка в шторм.

Марселина знала, что входит в опасные воды, но если она не возьмет ситуацию под контроль, ее бизнес рухнет.

— И вы полностью умолчите о моей роли в событиях? — спросила она. — Впрочем, глупый вопрос. Бестактно упоминать о встрече во время своих путешествий и развлечений с сомнительной женщиной. Хотя в данной ситуации я бы рекомендовала поступить иначе. Слухи о нашем, скажем так, необычном появлении на самом консервативном балу сезона довольно скоро переберутся через канал и, думаю, не позднее вторника уже будут циркулировать по Лондону. Вам стоит опередить события. Напишите невесте, что привезли меня на бал, чтобы выиграть пари. Или представьте все дело как шутку.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Дамский журнал, основанный Джоном Беллом. Выходил с 1806 по 1837 гг.