Кэтрин Ласки

Побег

Copyright © 2014 by Kathryn Lasky.

All rights reserved. Published by arrangement with Scholastic Inc., 557 Broadway,

New York, NY 10012, USA

© Д.А. Налепина, перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Лошади умеют видеть сны и мыслить

образами – даже если люди об этом

и не догадываются… Диана Стиллман

Жеребенок

Кобыла почувствовала, как толкается внутри жеребенок, и беспокойно задергала ногами. Малыш скоро родится на свет – и ей нужно стоять на всех четырех ногах, а не болтаться подвешенной в воздухе.

Кобыла висела в большом гамаке, немилосердно раскачивавшемся из стороны в сторону при каждом ударе волн в борт корабля. Хорошо бы сейчас оказаться на золотистой соломе, а еще лучше – на мягкой шелковистой траве в тихой долине. Какое ужасное место уготовано малышу для рождения! Ненадежный корабль посреди бескрайнего моря…

Кобыла чувствовала беспокойство остальных лошадей. Они тоже знали, что вскоре должно случиться.

Трюм был просторным, и она могла видеть по крайней мере восьмерых своих собратьев. Уши коней тревожно и чутко подрагивали. Более мелкие животные – козы и свиньи – содержались в отдельных стойлах, и их кобыле было не видно. Впрочем, ее они и не волновали. Самое главное – лошади. Она видела, как восемь пар ушей поворачиваются то в сторону людей, то обратно к ней. Кони слушали человеческие разговоры и старались не пропустить начало родов.

Лошадей разместили в середине трюма, возле оснований двух мачт бригантины. Стенки денников были увешаны снопами соломы, чтобы животные не покалечились при сильной качке. Кобыла посмотрела себе под ноги. Копытами она почти касалась пола…

В трюме царили жара, сумрак и духота. Свежий ветер не мог сюда проникнуть; не было хода и солнечным лучам, так что от полной темноты трюм отделял только слабенький свет фонаря. Лошади потеряли счет времени, ведь здесь не было смены дня и ночи; только по углам таились глухие черные тени, в центре трюма переходящие в полумрак, не имеющий ничего общего с привычными земными сумерками.

В последний раз кобыла жеребилась в нормальной конюшне, стоя на земле, твердой и незыблемой, а до этого – в спокойной зеленой долине. Разумеется, долина – самое прекрасное место для того, чтобы дать жизнь жеребенку. Она помнила того малыша – у него была красивая масть. По шелковистой коже летели, прячась за серыми облаками, сотни маленьких серебристых лун… Тогда кобыла назвала сына Sombra Luna – Луна-В-Тени.

Теперь вот и этот жеребенок на подходе. Неужели Искатель и остальные люди не знают, что время пришло? Впрочем, и для нее самой беременность стала сюрпризом – она думала, что уже слишком стара для материнства. Но ведь люди видели ее живот, щупали его, когда подвешивали гамак накануне отплытия с Первого Острова… И никто ничего не сказал… наверное, они думали, что путешествие будет коротким. Никто не ждал, что всё так затянется. Кобыла слышала разговоры об этом между кузнецом и конюхом. А конюх – совсем мальчишка, тощий и долговязый, словно новорожденный жеребенок…

От приступа острой боли перехватило дыхание. Кобыла протяжно и тонко заржала. Мальчишка-конюх проворно выкатился из своего гамака и кинулся к ее деннику. Океан сегодня вел себя спокойнее, но гамаки лошадей все равно сильно раскачивались в одуряющем ритме. Конюх погладил лошадь, но тут взгляд его упал на темные капли, просачивающиеся сквозь парусину гамака, и на стремительно увеличивающееся пятно под брюхом кобылы.

– Dios mio! Боже ты мой! – ахнул он.

Через минуту рядом уже стояли кузнец и второй конюх.

– Не может быть! – потрясенно выдохнул кузнец.

Может. Уже есть. Кобыла не сводила с кузнеца умоляющего взгляда. Тем временем младший конюх обернулся к маленькой резной фигурке женщины со сложенными на груди руками, и губы его быстро и беззвучно зашевелились, словно он с ней разговаривал.

– Нечего молиться Пресвятой Деве, дурень! Тащи доктора! – рявкнул кузнец.

Кто дурень? Мальчик-конюх? Да все вы дурни ничуть не меньшие. Все вы слишком поглощены мыслями о золоте, которое вас ждет в конце пути, и потому никому и в голову не пришло, что старая кобыла может оказаться жеребой.

Пришел доктор. В стойло быстро накидали побольше соломы, а гамак медленно опустили пониже.

– Calma! Calma! Спокойно! Спокойно! – бормотал кузнец, и кобыла недоумевала: он ее успокаивает или океан? Рожать и на твердой земле не так-то просто, а уж в открытом море – тем более. Но она вполне может сама о себе позаботиться. Единственное, что ее беспокоило, так это то, что малыш родится в душном трюме и будет точно так же подвешен в гамак из парусины. Как же жеребенку научиться стоять на неуклюжих длинных ножках? Как научиться ходить и бегать – если море то и дело качает корабль, и пол уходит из-под ног даже у людей?

Кобыла застонала почти по-человечески, глаза ее закатились от боли так, что стали видны белки. Конюх молился, теперь в полный голос. Однако кузнец и доктор сохраняли спокойствие и молчали, высвобождая кобылу из гамака и помогая ей улечься на солому.

Время шло, но она не знала, сколько уже миновало минут или часов. Тусклое освещение в трюме никогда не менялось – утро, день, вечер, ночь выглядели одинаково. Потом кобыла почувствовала, как кузнец и доктор тянут из нее жеребенка. Передние ножки уже были на свободе… еще один рывок… нет, нужно еще…

– Девчонка! – весело сказал кузнец. – Да как быстро выскочила!

– Эта лошадь жеребится не в первый раз, – усмехнулся доктор, заботливо обтирая чистой тканью покрытое слизью тельце малышки.

Кобыла повернула голову и стала вылизывать мордашку новорожденной. Вот стала видна чудесная белая звездочка на широком лобике…

– Глядите-ка! – воскликнул конюх. – Она уже пытается встать!

Малышка и впрямь поднялась на ножки – несуразно длинные и хрупкие на вид. У кобылы это был уже третий жеребенок, но она все равно не уставала удивляться, какие же у маленьких лошадок длинные ножки. Эта малышка совсем крошечная, а ноги у нее по длине уже не уступают материнским.

Жеребенок сделал шаг – и немедленно шлепнулся на солому, запутавшись в собственных ногах. Мать весело фыркнула:

– Слишком много ног, да? Ничего, у тебя будет время в них разобраться. Вот увидишь, все будет отлично.

Тем временем качка внезапно усилилась, и один из соломенных тюков, покатившись, сшиб жеребенка, едва успевшего подняться после первого падения.

– Надо поскорее подвесить ее! – закричал кузнец. – И кобылу тоже! Давайте, Перлину нужно вернуть в гамак!

– А как девчонку назовем? – поинтересовался второй конюх, подхватывая жеребенка на руки.

– Хасинта! – раздался еще один голос.

В трюме появился высокий худощавый мужчина. Это был Искатель – капитан корабля. Имена лошадям давал он.

– Возблагодарим Господа за столь добрый знак. Будем считать рождение этого жеребенка предзнаменованием удачи и милостью Божьей. Помолимся!

С этими словами, не обращая никакого внимания на качку, высокий мужчина опустился на колени перед деревянной статуей Девы Марии.

«Предзнаменованием удачи? – подумала кобыла, бросая грустный и тревожный взгляд на новорожденную дочь. – Висеть в разных гамаках в темном трюме качающегося на волнах корабля – удача и милость бога? Как мне заботиться о дочери? Как ее кормить? Как она научится стоять и ходить? И еще это дурацкое имя – Хасинта! Он назвал мою дочь именем своей любовницы! Только через мою холку!»

Она вновь заржала, на этот раз сердито и громко, но шум усиливающегося шторма и голоса мужчин – к молящимся присоединился еще и падре[1] – заглушили ее протест.

Кобыла снова посмотрела на дочку. Белая звездочка сияла в темноте, словно настоящая. Что бы ни придумали эти глупые люди, она назовет свое дитя Эстреллой.

– Эстрелла! Звездочка! Я буду называть тебя Эстреллой, малышка.

Маленькая лошадка пытливо взглянула в большие темные глаза своей матери и, казалось, все поняла. Ее назвали в честь чего-то яркого и сверкающего, того, что светит где-то за пределами этого темного и душного трюма…

Вода

Глава первая

Выпить звезду

Люди все же нашли способ сделать так, чтобы кобыла могла выкармливать жеребенка. Младший конюх или кузнец осторожно вынимали малышку из ее гамака, подносили к вымени матери и держали так, пока она пила молоко, приговаривая вполголоса: «Тихо, тихо, Хасинта… Спокойно, Перлина… это твоя дочь…»

Они были нежны и терпеливы. Юная Хасинта быстро росла, и вскоре конюху и кузнецу приходилось держать ее уже вдвоем.

Однажды, когда ее уже вернули в гамак, Эстрелла повернулась к матери.

– Мамита! Есть кое-что, чего я не понимаю.

– И что же? – спросила кобыла.

Она терпеливо выслушивала все вопросы дочери, потому что давно уже поняла: этот жеребенок очень любопытен. Чем взрослее становилась Эстрелла, тем больше вопросов рождалось у нее в голове. На некоторые мать ответа не знала.

– Я не понимаю, почему они зовут меня Хасинтой, если я Эстрелла.

– Хасинтой тебя назвал Искатель, не я. Он назвал тебя в честь своей любовницы. А я – в честь звезды, сияющей у тебя во лбу. Эстрелла – твое истинное имя.

Это оказался лишь первый из многих вопросов. На последовавшие за ним отвечать было все сложнее и сложнее.

– Что такое звезда?

– Что такое небо?

– Что такое долина?

Вопросы у жеребенка не иссякали.

В темном и душном трюме не было ни времен года, ни дней, ни ночей, и единственным мерилом времени стал для Перлины рост ее дочки. Кобыла видела, как Эстрелла становится выше, как вытягиваются стройные ножки – теперь, если бы она могла встать, а не висела целыми днями в гамаке, стало бы заметно, что маленькая кобылка сильно выросла. Перлина полагала, что с момента рождения жеребенка луна по крайней мере один раз полностью обновилась.

Меж тем изменилась и погода. Ветер стих, и на корабль обрушился жаркий штиль. Воцарилась тишина, которую нарушали лишь скорбные крики чаек да поскрипывание мачт и обшивки корабля. Паруса висели неподвижно – ветра не было.

Тишина и неподвижность нервировали кобылу даже больше, чем качка. Гамаки лошадей почти не раскачивались. Перлина временами пыталась вспомнить ощущение твердой земли под копытами – и тогда с тревогой смотрела на дочь. Эстрелла задавала множество вопросов, но никогда не спрашивала о том, что такое бег или что такое галоп. Она просто не знала об их существовании, и это печалило мать больше всего. Кобылка научилась стоять во время кормления, но ей неведом был вольный бег по мягкой траве, и золотистая грива ее никогда не развевалась на ветру… Вряд ли за все это время она сделала хоть десяток шагов.

Да и материнское молоко Эстрелла пила все реже и меньше. Запасы воды на корабле почти иссякли, лошадям тоже сократили ежедневную порцию, и молока у Перлины стало совсем мало.

Странно и грустно было Перлине и то, что Эстрелла так и не видела неба – ни синевы дня, ни бархатной темноты ночи. Вся жизнь молодой лошадки заключена была в парусиновом гамаке и ограничена стенами трюма. В отличие от матери она никогда не паслась на заливных лугах, не ночевала под звездным небом, не видела ночных существ – барсука, лису, чуть слышно посвистывающих летучих мышей, крысу, сову, даже обычного мотылька… И главное – дочь ни разу не стояла в высокой траве летним вечером, не встречала приход ночи; не видела, как загораются на небе сверкающие звезды, иногда стремительно срывающиеся с небосвода серебряными росчерками; как растет и умирает луна, заливающая все вокруг своим мягким светом, а потом превращающаяся в тонкий серпик на черном небе…

Вольная и тихая жизнь в долине осталась где-то далеко позади, закончилась еще до того, как кобыла вместе с Искателем впервые пересекла океан, до высадки на Первый Остров Нового Света. Теперь они плыли в новое путешествие.

В Новом Свете поля и луга мало чем отличались от долин ее родины, да и небо было таким же синим, однако кобыла замечала, что звезды здесь расположены иначе. Впрочем, одну звезду она находила всегда – наверное, та никогда не сдвигалась со своего места на небе. Постепенно Перлина запоминала новые созвездия. Одно из них напоминало крест из пяти звезд – наподобие того, что носил на груди падре…

Кобыла недовольно дернула задней ногой. Ее дочь должна расти сильной и крепкой, а не болтаться без движения в гамаке на дурацком корабле. Жеребята начинают скакать, бегать и брыкаться с первых дней своей жизни – это основное занятие любой молодой лошадки. Нельзя брыкаться только тогда, когда на твоей спине сидит человек. Если взбрыкнуть под наездником, можно получить жгучий удар кнута. Но зато без седла и уздечки – как же хорошо чувствовать себя свободной и легкой! Скакать, брыкаться, ощущать радость жизни!

Конечно, молодых лошадей не сразу ставили под седло; они несколько лет росли на свободе, с каждым днем становясь сильнее и крупнее. Как же еще этого добиться, если не давать жеребятам вдоволь бегать?

Иногда Перлина видела странные, пугающие сны. Ей снилось, что у Эстреллы отрываются ноги – просто отваливаются и лежат на земле, словно мертвые сухие ветви дерева. Тогда кобыла вскидывалась и тревожно смотрела на спящую дочку.

Мать пыталась рассказать Эстрелле о большом мире, о звездах, сверкающих в ночном небе, о широких лугах и зеленых долинах… Вскоре кобылка стала сама донимать Перлину, прося еще и еще рассказывать о звездах.

– Мамита, а что такое мерцать?

Как объяснить это жеребенку, ни разу не видевшему неба?

– Мерцать – это значит вспыхивать на короткое время в темноте…

Эстрелла знала только полумрак и тени трюма. Невозможно объяснить, что такое свет, тому, кто не видел мрака; не знающий летнего дня никогда не поймет, что такое бархатная темнота летней ночи…

Впрочем, все это не мешало юной лошадке восторгаться историями о звездах, которых Перлина знала множество.

– Неужели на небе есть изображение звездной лошади, Мамита? Такой же, как мы? Правда?

– Правда, малышка. Только с небольшим отличием.

– Каким?

– У звездной лошади есть крылья.

– Мамита, ты с ума сошла?! Крылья, как у птичек, про которых ты мне рассказывала? Тех, чьи крики мы здесь слышим? – Эстрелла вскинула изящную головку, ноздри ее затрепетали.

– Да, именно такие. Но ведь это звездная лошадь. Она не настоящая.

– Если она не настоящая, то что она умеет делать? Ты говорила, что, когда мы выйдем на землю, я смогу бегать и прыгать. А звездная лошадь не может?

– Зато она очень помогает морякам и Искателю. Звездные картины помогают им находить путь в морях и океанах.

Эстрелла надолго задумалась, а потом решительно тряхнула рыжей челкой.

– А нам? Нам они могут помочь найти путь?

Вопрос удивил кобылу.

– А куда ты собираешься отправиться?

– Пока не знаю. Скажи, могут?

– Думаю, да… – Перлина говорила медленно, потому что внезапно вспомнила звезду, всегда неподвижно висевшую над раскидистой старой яблоней. – Это было на пастбищах Старого Света… так давно. Если та звезда никогда не двигается – может быть, она может служить ориентиром?

– А как ты ее нашла? Как ее узнать на небе?

– Это просто. Когда конюх наливает нам воду в ведро, он пользуется ковшом. Видела?

– Да, видела.

– На небе есть такой же звездный ковш. Эта звезда – в его ручке. Северная Звезда.

– Северная Звезда! – зачарованно повторила лошадка. – Как мое имя – Эстрелла…

Кобыла потянулась вперед и нежно лизнула дочь в лоб. Ей так хотелось чаще прикасаться к Эстрелле, трогать губами ее шелковистую шерстку. Жаль, что она могла это делать только тогда, когда конюх освобождал их с Эстреллой на время кормления. А молока все меньше, и теперь она еще реже может прикасаться к малышке…

– Я знала, что Эстрелла – твое истинное имя, с того момента, как ты родилась! – гордо сказала Перлина. – Ты ведь видела свое отражение в воде, когда тебе приносили ведро?

– Да, видела. Но, Мамита, у тебя такой звездочки нет.

– Зато у тебя есть.

– Вряд ли они теперь принесут целое ведро воды. Я могу больше не увидеть свою звездочку.

– Ты увидишь! Увидишь!

Перлина старалась говорить убедительно, чтобы дочь не услышала в ее голосе тревоги. Безветренные дни всё длились, воды становилось всё меньше. Надежда оставалась только на дождь.

Раньше конюх щедро поил их три или четыре раза в день; теперь же можно было считать удачей, если воду подливали в ведро дважды. Языки и губы лошадей пересыхали и трескались. Слыша шаги конюха, кони начинали волноваться, тянуться вперед в нетерпении и надежде. Однако кобыла знала, что вскоре они перестанут реагировать на появление людей, станут слабыми и равнодушными…

– Ма, а почему тебя зовут Перлина?

– Из-за масти. Хозяин говорил, что, когда я родилась, моя шкура была цвета темного жемчуга. Правда, моя мать утверждала, что она того же цвета, что и небо перед рассветом.

– Я не знаю, что такое небо и что такое жемчуг! – вздохнула лошадка. – Мамита, иногда я чувствую себя такой глупой!

– Ты не глупая. Ты просто еще ничего не видела, кроме этого трюма.

– А что такое жемчуг?

– Это драгоценность. Украшение, которое носят люди. – Перлина задумалась. – Впрочем, я не думаю, что моя шкура похожа на драгоценность. Скорее, она как предвкушение рассвета…

– Что такое предвкушение рассвета? Я не понимаю.

Кобыла закрыла глаза и попыталась вспомнить, как выглядела зеленая долина в самые ранние утренние часы. До чего же трудно описывать целый мир любопытному жеребенку!

Она заговорила медленно, тщательно подбирая слова.

– Предвкушение рассвета – это те часы, когда утро еще только собирается прийти в мир. Я не знаю, как описать точнее… Если бы мы были в долине, я бы показала тебе… Это словно… словно темнота устала. И она становится всё светлее и светлее…

– Как-то грустно это звучит.

– Нет-нет, вовсе нет! Это тот миг, когда день должен вот-вот родиться, и солнце взойдет.

Лошадка опять вздохнула и обвела взглядом темный трюм.

– Здесь нет предвкушения рассвета. Здесь вообще никогда не бывает рассвета!

Перлина похолодела. Ужасно больно было слышать, как юный жеребенок говорит такие слова.

– Послушай, Эстрелла! Предвкушение рассвета есть всегда, даже в полной темноте. Наше путешествие однажды закончится. Мы ступим на твердую землю. И ты сможешь бегать, прыгать и брыкаться.

– И я увижу небо?

– Да. Ты увидишь небо, ты увидишь ночь – и те звезды, в честь которых носишь свое имя!

Молодая кобылка очень хотела верить матери. В долине, куда они все однажды попадут, будет много чудесных вещей. Там можно будет пастись… Эстрелла не знала в точности, что такое пастись, но чувствовала, что это что-то очень приятное. Она должна верить маме: их путешествие однажды закончится. Гамак уйдет навсегда, как с наступлением рассвета уходит тьма. Эстрелла почувствует под копытами твердую землю и прикосновение шелковой травы, будет бегать и брыкаться!

Лошадка не могла отделаться от сомнений, даже несмотря на данное матерью обещание. Увидит ли она когда-нибудь небо и звезды? Такие же, как звездочка у нее на лбу… Ах, если бы мальчик-конюх почаще приносил ведро с водой! Так хочется пить.

И тут случилось маленькое чудо – мальчишка принес воду и наполнил ведро, правда, всего на четверть. Но и этого было достаточно. В потолке вдруг приоткрылась довольно большая щель, и Эстрелла увидела, что в воде пляшут отражения сразу двух звезд – белой звездочки у нее на лбу… и второй, серебряной, сверкающей на поверхности темной воды!

– Мамита!

– Что?

Эстрелла опустила голову и осторожно лизнула поверхность воды. Сияющая звезда затрепетала, но никуда не исчезла.

– Мамита! Я пью звезду!

В следующие несколько дней над морем поднялся слабый ветерок, легкая тень настоящего ветра. Он лизнул паруса – и стих. Перлина слышала, как команда проклинает штиль.

Снова урезали порции овса и воды. Теперь лошади испытывали не только жажду, но и голод. В животах у них громко бурчало, и эти звуки заглушали даже потрескивание обшивки корабля.

Священник молился Господу о ниспослании попутного ветра. Искатель молился о ниспослании золота. Перлина не умела молиться – она просто мечтала о воде, чтобы они с дочерью могли напиться вдосталь. Молока у нее почти не осталось, и она боялась, что скоро оно исчезнет совсем. Она ведь не думала, что у нее будет жеребенок, считала себя слишком старой для этого – но произошло чудо, и теперь у нее есть любопытное рыже-пегое создание с белой звездочкой на лбу, рыжими гривой и хвостом и белыми чулками на стройных ножках.

Перлина уловила дуновение ветра раньше, чем корабль: в следующее мгновение хлопнули паруса, отчаянно заскрипели мачты… и все снова стихло. Однако в те несколько секунд, что дул ветер, до ноздрей кобылы долетел давно забытый запах. Она прекрасно его знала.

Это был аромат травы – незнакомой, Перлина никогда не пробовала ее на вкус. Но в этом аромате сквозило что-то сладкое и нежное, разбудившее воспоминания, которым было гораздо больше лет, чем самой Перлине. Так пахли первобытные пастбища, на которых Первые Лошади паслись еще до начала времен.

Ноздри Перлины затрепетали, она фыркнула, отбрасывая пушистую челку. Может быть… может быть, они не плывут прочь, к новым землям? Может быть, они… возвращаются домой?

Она чувствовала себя так, словно выпила целое ведро чистой и свежей воды. Уши шевелились, чутко улавливая все звуки. Кобыла тоненько, протяжно и радостно заржала, и все лошади повернули к ней головы.

Конь Искателя, крупный жеребец по кличке Центелло, злой и надменный, как и его хозяин, презрительно фыркнул:

– Глупости!

Он никогда не слушал никого, кроме своего хозяина.

А вот Гордо, серый жеребец, внимательно смотрел на Перлину:

– Что? Что такое, Перл?..

У него так пересох язык, что он даже не смог до конца произнести ее имя.

Кобыла закрыла глаза. Она что-то видела – и Гордо не хотел ей мешать.

Перлина видела незнакомый пейзаж: море колышущихся трав, а среди них – стройный силуэт лошади. Очень маленькой лошади, не больше собаки размером, – но это была настоящая лошадь. Очень красивая, почти идеальная…

Да, мы возвращаемся. Мы возвращаемся домой!

Кони притихли. Они понимали, что кобыла чувствует что-то необычное, но не спешили нарушить тишину и начать расспрашивать ее. По спинам их бежал холодок предвкушения, даже жажда отступила. Впереди их что-то ожидало, и только Перлина знала, что именно.

Свобода!

Свобода, которой лошади не знали уже миллионы лет.

Глава вторая

«Ее зовут Эстрелла!»

В неподвижном воздухе негромкие разговоры людей походили на жужжание мух. Перлина услышала, как они несколько раз произнесли ее имя, потом имя Эстреллы. Она не знала, о чем переговариваются матросы, но нервничала всё сильнее.

Кобыла старалась удержать в памяти образ крошечной лошадки среди высоких трав. Ей казалось, что это очень важно. Она словно охраняла лошадку. Это был ее секрет, и Перлина чувствовала, что он может напугать людей.

Неожиданно в трюм спустился Искатель. Прижимая к груди шлем, он сразу подошел к своему жеребцу. Перлина чувствовала запах зерна – Искатель сберег его для Центелло.

Жеребец получил свою кличку[2] из-за яркой белой проточины, идущей от самого лба до носа и формой напоминавшей молнию. Любимец Искателя, он был избалован донельзя.

Остальные тоже учуяли зерно и как по команде повернули головы; ноздри их вздрагивали, уши настороженно шевелились. Одна только Перлина не обращала на запах никакого внимания – она вся вытянулась в сторону люка, ведущего на палубу, и старалась ни в коем случае не потерять аромат, что донесся до нее с последним порывом ветра, – аромат сочной травы, аромат древней родины, аромат свободы. Три понятия слились воедино в мозгу кобылы, и она чувствовала теперь, что это очень опасные мысли и опасные мечты. Такие мечты или воплощаются в жизнь, или губят всех вокруг.

Зерно в шлеме Искателя отчетливо пахло плесенью и гнилью, но Центелло не обращал на это никакого внимания и продолжал есть. Он покосился на Перлину, и в его больших темных глазах кобыла прочитала хвастливое «Ну, видишь теперь? Это я любимец!»

Перлина хотела презрительно фыркнуть – нашел чем гордиться, пара горстей заплесневелого зерна! – но вместо этого лишь дернула хвостом и отвернулась. Она не хотела отвлекаться – ей надо было удержать в памяти нежный аромат диких трав.

Кобыла беспокоилась за дочь – не голодна ли та? В последний раз конюх наполнял кормушки два дня назад. За себя волноваться было нечего – она могла протянуть без еды даже несколько дней. Но тогда молоко исчезнет совсем, и маленькой лошадке нечем будет питаться. Не слишком ли мала Эстрелла для своего возраста? Недостаток воды и еды не дает ей расти нормально. В долинах жеребята ее возраста совсем другие, они сильнее и крупнее, и шкурка у них гладкая и шелковистая… а у малышки она не слишком-то хорошо выглядит – так, словно ее просто небрежно накинули на исхудавшее тельце.

Вдруг Перлину, словно жало слепня, пронзила еще одна мысль. Конюх не кормил их уже два дня – но где же он сам? Парнишка всегда был ласков и заботлив; не проходило и часу, чтобы он не обошел всех лошадей в трюме. Он гладил коней, говорил ласковые слова, проверял, не натер ли парусиновый гамак нежную кожу в паху, смазывал маслом потертости и ссадины. Где же он?! Перлина стала оглядываться – и увидела: парнишка скорчился в углу, а кузнец стоял над ним и что-то вполголоса выговаривал. Мокрые дорожки пролегли по щекам мальчика. Это… это же слезы! Конюх плакал навзрыд.

– Но ведь она же… она же почти ничего не весит!

Перлина насторожилась. Ничего не весит? О чем это он?

Мальчишка повернулся и посмотрел на Эстреллу. В этот момент образ маленькой лошадки померк в мозгу Перлины. Сладкий аромат неведомых трав сменился острой, кислой вонью опасности. Кобыла поняла, что ей грозит нечто жуткое – она может потерять самое дорогое, что у нее есть. Ее жеребенка. Ее дитя, ее мечту, ее свободу. Перлина заржала, сначала тихо, а потом отчаянно и пронзительно. Это уже было даже не ржание – громкий вопль.

Юная лошадка никогда не видела мать такой. Она испугалась и забилась в гамаке, отчаянно брыкаясь всеми четырьмя ногами.

Жеребец бросил на них презрительный взгляд и громко фыркнул. Он-то, разумеется, был в безопасности. Искатель не зря накормил его. Искатель его бережет…

Меж тем паника Перлины обратилась в ярость. Кобыла била копытами по воздуху, неистово раскачивая гамак. Потрясенный кузнец ахнул:

– Она знает! Она поняла! Какой позор… Это самая умная лошадь из всех, она всё поняла… Какой стыд!

Семеро матросов спустились в трюм, в руках у них были веревки. Перлина вновь заржала, тонко и злобно, и попыталась лягнуть ближайшего человека. До нее и раньше доносились слухи о загонщиках, и она знала, чего ждать от людей с веревками в руках. За спинами у матросов висели мушкеты. Если она будет сопротивляться, ее застрелят прямо здесь и разделают на куски…

– Лошади – хорошие пловцы, – сказал кузнец, пытаясь утешить мальчика. – Земля не так уж далеко. Помнишь остров, что мы видели утром? До него не больше четверти мили. Они вполне смогут доплыть. Вот увидишь!

Он потрепал паренька по спутанным темным волосам.

– Перлина с Хасинтой…

– Ее не так зовут! Не называй ее так! – глаза мальчика горели отчаянием и гневом.

Кузнец изумленно вскинул брови.

– Не так? А как же ее зовут?

– Эстрелла! Ее зовут Эстрелла!

– Да откуда тебе знать?

– Ее мать мне сказала. Это секретное имя, истинное имя! – настаивал мальчик.

Он быстро подошел к перепуганной лошадке и стал нежно гладить ее вздрагивающие ушки и холку. Потом их взгляды встретились…

Он знает мое имя! Он знает мое истинное имя, то, которое дала мне мама! Но о каких милях они тут все говорят? И почему так страшно кричала Мамита?

Эстрелла нервно тряхнула головой, и клочья серебристой пены сорвались с ее губ. Но мальчику все же удалось немного успокоить ее.

Люк на палубу открыли полностью, и Эстрелла зажмурилась, когда в глаза ей ударил яркий свет. Пока гамаки лошадей развязывали и опускали наземь, Центелло выглядел совершенно невозмутимым. Перлина не удостоила жеребца даже взглядом. Она заставляла себя успокоиться – ведь теперь ее единственной задачей было позаботиться о дочери.

Их ждал новый мир. И он сулил им отнюдь не только сладкую траву, но и множество трудностей. Они возвращались домой, но это был очень старый дом, дом Первых Времен и Древних Трав. Искатель мечтал и грезил о золоте, а у кобылы Перлины мечты не было. История лошадиного рода струилась в ее жилах – живая и юная, хоть и очень древняя. Перлина и ее жеребенок были близки к тому, чтобы пройти весь путь – и вернуться к истокам.

Если выживут.

Эстрелла услышала отчаянное ржание, а затем увидела копыта Гордо прямо у себя над головой. Жеребца подняли на палубу, и его огромная тень на мгновение заслонила поток солнечного света, слепивший глаза маленькой лошадки. Затем точно так же мелькнули в воздухе копыта мамы. Что происходит? Эстрелла готова была запаниковать, но тут до нее донесся голос матери:

– Ничего не бойся! Не волнуйся! Я тебя подожду!

Подождет? Но где? Эстрелла ничего не понимала.

Затем до нее долетели громкие всплески и ржание.

Кобылка вертелась, брыкалась и билась, но ее гамак подняли на палубу вслед за остальными. Под копытами разверзлась пустота… а в следующее мгновение рядом раздался бешеный многоголосый лай. Собаки Искателя! Бойцовые псы, мастифы и волкодавы, славящиеся своей свирепостью, – мама о них рассказывала.

Псы выбежали на палубу, привлеченные отчаянным ржанием. Малиновые языки свисали из пастей, белые клыки сверкали на солнце. Один из мастифов уже собрался цапнуть Эстреллу за ногу. Мальчик-конюх замахнулся на него хлыстом, и пес с визгом отскочил, но малышка уже перепугалась и отчаянно закричала.

Где же мама? Взгляд Эстреллы метался по палубе, от мачты к мачте, от борта к борту. Внезапно пол под ногами закончился, гамак ослабел, и она полетела в воду. Желудок скакнул к горлу.

Но даже сейчас в голову кобылки лезли вопросы. Что же здесь небо?! Что – море?!

Над океаном разносилось ржание перепуганных лошадей. Эстрелла шлепнулась в воду, и тысячи белоснежных пузырьков заструились вокруг, щекоча кожу. Она ничего не видела и разинула рот, чтобы позвать мать, – но он тут же заполнился соленой водой, и лошадка начала задыхаться. Где же воздух? Где верх? Ноги тщетно пытались отыскать опору.

Вокруг десятки копыт взбивали пышную пену. Эстрелла плотно сжала губы и зубы и тоже начала перебирать ногами. Внезапно нос ее вырвался на поверхность, и лошадка с наслаждением втянула большой глоток свежего воздуха. Потом она смогла оглядеться, и – о, чудо! Рядом с ней плыла мама!

Глава третья

Тень под водой

– Дыши! Дыши и плыви, не останавливайся! Держи голову высоко.

Перлина хотела добавить: «Высоко и гордо, потому что мы теперь свободны!», – но не стала. Нужно беречь дыхание.

Лошади рассекали сверкающую поверхность моря. После первых мгновений паники, когда они с головой погружались в воду, а затем всплывали в вихре белоснежных пузырьков, после первых судорожных вздохов на поверхности, они плыли навстречу утру, исполненному ярчайшего солнечного света, от которого они успели отвыкнуть и по которому так тосковали в темном трюме.

Корабль пока еще был совсем рядом, но они уже не слышали потрескивания обшивки и скрипа мачт, хлопанья парусов и болтовни матросов – всё заглушал плеск воды. Море сияло и сверкало, отражая бездонное синее небо и белые облака. Эстрелла с матерью плыли посреди хрустального мира. Перлина то и дело окликала дочку, чтобы та держалась рядом. Потом кобыла подняла голову и глубоко втянула ноздрями воздух.

– Сюда! Впереди остров! Осталось недолго!

Земля совсем близко, она ее чуяла. Аромат травы заполнял ноздри, и перед внутренним взором Перлины вновь появилась маленькая лошадка. Путь будет долгим, но они ее найдут. Они сильные и будут становиться всё сильнее с каждым днем. Лошади крепнут, когда их не бьют и не вонзают в бока шпоры.

– Постарайся не глотать воду, Эстрелла. Она соленая, у тебя распухнут ноги.

Эстрелла послушно закрыла рот и постаралась держать голову как можно выше. Ей удалось обернуться и посмотреть на корабль, от которого они удалялись. Она видела не только сам корабль, но и его отражение в воде; видела даже лицо парнишки-конюха. Он свесился через борт и махал лошадям вслед, крича:

– Удачи! Счастливого пути! Я люблю тебя, малышка Эстрелла!

Она была рада слышать его голос, даже развернулась, чтобы получше рассмотреть мальчика в последний раз, запомнить… Как вдруг его симпатичное лицо превратилось в гримасу ужаса. Мальчишка широко разинул рот, но даже не смог закричать. Зато закричали матросы, увидевшие то же, что и он. Страшное слово разом омрачило синеву дня.

– Акула! Акула!

Нечто стремительное рассекало воду, мчалось навстречу плывущим лошадям. Оно напоминало одно из тех лезвий, которые иногда появлялись в руках кузнеца, только большего размера. Черное лезвие бесшумно вспарывало поверхность океана.

Матросы с криками полезли на ванты. Толстый падре в отчаянии сложил руки и принялся молиться:

– Oh, Senior! Dios todopoderoso, Nuestro Redentor, debe ser nacido en un establo y acosto en un pesebre cerca de donde estaban los cabals… El nombre del hijo de tinta bendiga estos caballos…[3]

Эстрелла не понимала ни слова. Она почувствовала, как что-то скользнуло под самыми копытами, и наклонила голову, чтобы рассмотреть, кто это.

Что-то белое и огромное поднималось к ней из глубины. Вода бурлила, дробя отражения облаков. Вот показалась огромная жуткая пасть с двумя рядами острейших зубов, похожих на белоснежные клинки.

Лошади ржали и били копытами по воде, словно пытаясь взлететь над нею. Эстрелла с матерью плыли чуть в стороне, и акула это заметила. Они были медленнее и уязвимее остальных коней. Хищница начала сужать смертоносные круги, а затем поплыла прямо на них.

Она была огромна. Эстрелла хорошо видела ее черные, полные жестокости глаза. Не доплыв до них совсем немного, акула вновь свернула на круг, но каждый следующий ее виток был у’же предыдущего.

Перлина и Эстрелла отчаянно гребли к своим сородичам, но спастись им уже не удавалось. Акула ударила маленькую кобылку в бок. Перлина отчаянно взвизгнула, рванулась из воды и всем весом обрушилась между акулой и дочерью. Теперь завизжала Эстрелла, едва живая от ужаса: акула перевернулась на спину и вцепилась в Перлину жуткими зубами.

«Этого не может быть! Этого просто не может быть!» – проносилось в голове лошадки. Она не могла отвести взгляда от тонущей матери…

– Не-е-е-е-ет!

Голова Перлины показалась на поверхности, но из рта толчками выплескивалась кровь, и вода вокруг покраснела. В глазах матери внезапно вспыхнул странный огонек – и перепуганная насмерть Эстрелла ощутила, как сквозь запах крови и смерти пробивается странный и сладкий аромат неведомых трав… И возник в мозгу образ: маленькая, очень маленькая лошадка беспечно мчится по заливному лугу, и ветер колышет сочную зеленую траву.

Но образ этот померк, и Эстреллу вновь охватил леденящий ужас. Она кричала и била копытами по воде, пытаясь дотянуться до стремительно уходящей под воду Перлины.

Акула тем временем развернулась и ринулась на юную лошадку. Та оскалила зубы и попыталась укусить врага, испугать его злобным ржанием – но от ужаса горло перехватило спазмом, и она не издала ни звука. Тогда Эстрелла собрала все оставшиеся силы, повернулась в воде и ударила задними ногами, попав прямо в голову хищнице. Шкура чудовища оказалась на удивление шершавой и жесткой, однако, судя по всему, акула была оглушена. Поранить ее Эстрелле не удалось – удар, в который кобылка вложила все силы, вышел совсем слабым.

Мама говорила, что бока у лошадей – самые нежные и уязвимые места. Может быть, нос у акулы – такое же место?

Черная хищница развернулась и поплыла в сторону остальных коней. Одна из кобыл забилась в панике, хлебнула соленой воды. Другая принялась подталкивать ее, поддерживая и не давая нахлебаться еще больше. Но акулу они не интересовали. Она нырнула вслед за идущим ко дну телом Перлины.

Эстреллу словно парализовало, она едва перебирала ногами. Большой серый жеребец яростно боднул ее и крикнул:

– Вперед! Плыви!

Она едва понимала, что делает. Все ее мысли, все естество были заполнены Перлиной, только ею одной. Эстрелла старалась двигаться за серым жеребцом. Сбоку от себя она увидела еще одного коня, совсем молоденького. Он плыл и жалобно ржал; сама же Эстрелла не издавала ни звука. Что-то в ней оборвалось, не позволяя ни плакать, ни кричать. Единственное, что стояло перед глазами, – странная вспышка в глазах умирающей матери.

Эта вспышка не ослепила, нет – она что-то пробудила внутри юной лошадки, какое-то древнее знание. Раньше для нее существовало только настоящее и будущее; теперь открылось еще и далекое прошлое. Три времени слились воедино, стали непрерывной тканью бытия, и Эстрелла каким-то внутренним чутьем понимала, что отныне она стала хранителем этой ткани.

Чуть погодя она огляделась по сторонам. Лошади перепугались до полусмерти; одни плыли вперед, другие назад, кто-то бился в воде на одном месте. Кобылка вскинула точеную головку и понюхала воздух. Надо найти тот запах… аромат травы – и плыть туда, откуда он доносится. Мама умерла, сердце разбито – и все же она чувствовала, что какая-то часть души Перлины осталась с ней. Она и поддерживала лошадку, толкая вперед и не давая остановиться и сдаться. Эстрелла поплыла быстрее, догнала серого жеребца.

Мамита, я никогда не бегала по земле, я никогда не брыкалась и не прыгала. Ты так волновалась за меня! Смотри же! Я плыву, я плыву очень быстро!

Она громко и протяжно крикнула:

– За мной! За мной!

Впереди земля, Эстрелла была в этом уверена. Для начала надо добраться до нее, а потом – и в этом она тоже не сомневалась – они должны все вместе найти дорогу туда, где растут сочные травы, пахнущее так сладко и так… древне. Они должны вернуться на великие равнины, где когда-то паслись самые первые табуны Первых Лошадей. Последуют ли за ней остальные? Поначалу лошадка берегла силы и не оборачивалась, но потом все же оглянулась и увидела три головы, мелькающие в волнах. Серый жеребец плыл рядом.

Призрак Перлины вел Эстреллу за собой, а она вела остальных. Кобылка совсем недавно родилась на свет и никогда не бегала по твердой земле; ее губы помнили еще вкус материнского молока… Однако теперь она стала взрослой.

Поднялся ветер, и на волнах появились белые пенные гривы – словно бесчисленный табун водяных пони мчался по океану. Волны становились всё выше, одна из них окатила Эстреллу жемчужной пеной. Словно ласка Перлины… словно привет от нее. Кобылка буквально чувствовала ее дыхание, наполненное ароматом неведомых трав. Призрачная лошадь с пенной гривой неслась впереди – а на небе уже собирался еще один табун, из облачных лошадей.

– Вперед! Плывите вперед! – снова закричала лошадка.

Четыре выживших коня послушались ее. Соль выступила у них на длинных ресницах, все они наглотались морской воды и кашляли. Эстрелла чувствовала, как дрожат и наливаются усталостью ноги, однако упрямо плыла вперед. Она должна доплыть! Перед глазами промелькнула картина гибели матери, и это придало ей новых сил. А в голове все скакала и скакала маленькая лошадь из Древних Времен…

Одна из кобыл постарше начала уставать и понемногу погружаться в воду; голова ее едва виднелась над волнами. Плывшая рядом подруга подтолкнула ее плечом и крикнула:

– Ты можешь! Плыви, не сдавайся! Ты же королевская лошадь, ты носила на спине королеву и принца. Твоими предками были славные берберийцы, и выводили тебя не только для красоты, но и для битв. Не сдавайся!

Ободренная ее словами, кобыла поплыла быстрее.

Эстрелла слышала рядом с собой тяжелое дыхание молодого жеребчика, почти жеребенка. Он сильно устал и начал отставать. Что она могла ему сказать? Был ли он королевской лошадью, да и что это вообще такое – королевская лошадь? Она обернулась и попросила:

– Постарайся… просто постарайся. Осталось недолго. Посмотри, ты уже можешь разглядеть остров!

Вскоре их копыта коснулись твердого дна.

– Так вот что такое земля! – выдохнула Эстрелла, выбираясь на берег и едва удерживаясь на ногах.

Все были неимоверно измотаны и страшно хотели пить. Языки щипало от соли, глаза слезились.

– Воды! – простонал серый жеребец.

Солнце быстро высушило его шкуру, и кристаллики соли сделали ее совсем белой. Жеребец повалился на землю, тяжело дыша; глаза его закрылись, опухший язык вывалился изо рта. Крошечный краб взобрался на него, но конь этого даже не почувствовал. Однако минуту спустя он встрепенулся и с трудом прошептал:

– Здесь где-то рядом есть вода… Недалеко…

Он приподнял голову и уставился на деревья, росшие там, где заканчивался песчаный берег. Одна за другой лошади поднимались и медленно брели к рощице. Там действительно нашелся ручей с пресной и чистой водой – и они пили и пили, до изнеможения, а потом повалились прямо на его берегу, не имея больше сил даже стоять.

Они долго спали в тени развесистых пальм.

Наконец Эстрелла открыла глаза и заметила, что свет изменился. Когда лошади приплыли сюда, было около полудня – на земле лежали совсем короткие тени. Теперь же они удлинились – и Эстрелла вспомнила, что́ ей рассказывала мама: тени становятся длиннее, когда солнце опускается ниже. Она поднялась на ноги и увидела, какая длинная у нее тень.

Моя тень! Она размером со взрослого жеребца!

Молодые лошади пришли в себя первыми – жеребчик тоже поднялся. Остальные пока еще спали, кашляя во сне. Кони наглотались соленой воды, веки у них сильно опухли, но они выжили – и это можно было считать настоящим чудом.

Эстрелла с жеребчиком, осторожно ступая, прошли выше по ручью и вновь стали пить, а когда напились, просто опустили горящие от соли языки в прохладную воду.

Вскоре проснулись остальные. Королевская лошадь – ее звали Вьеха – вошла в ручей, в самую середину, где было довольно глубоко, опустила голову на несколько секунд в воду, а потом с громким фырканьем отряхнулась. Лошади присоединились к ней, напившись, и с радостью принялись плескаться в ручье. Эстрелла и молодой жеребчик с удивлением смотрели на них.

– Чего ждете? – спросил серый жеребец. – Это все равно что искупаться в пруду в долине.

– А я никогда не была в долине, – отвечала Эстрелла.

– А я, мне кажется, однажды был, – нерешительно заметил жеребчик, словно пытаясь вспомнить нечто давно забытое.

Он был еще очень молод и вряд ли много помнил о долине – скорее всего, лишь успел родиться там, как его сразу забрали в конюшню.

Обе кобылы вышли из ручья, но жеребец продолжал плескаться.

– Я родился серым и пятнистым, а не белым, как соль!

Вьеха огляделась по сторонам.

– Здесь, наверное, должен быть кораль… Где-нибудь.

– Кораль? – серый жеребец обрушил на них фонтан брызг.

– Да, Гордо, кораль. Место, где есть овес и вода в ведрах. И конюхи, чтобы ухаживать за нами. Взгляни на меня – я вся в грязи, соль въелась в шкуру. Когда все это высохнет, я буду выглядеть ужасно. Мне понадобится уход.

– Так тебе нужен конюх со щеткой? Ты правда этого хочешь? – Гордо гневно тряхнул гривой. – Позволь напомнить тебе, Вьеха: последний наш конюх стоял на палубе и смотрел, как нас сбрасывают за борт. А падре молился и говорил, что это благословение.

Он помолчал, не сводя глаз с Эстреллы.

– Люди – конюхи, священники, Искатель и его солдаты – избавились от нас. Предали нас.

– Но до тех пор они были добры к нам! – возразила вторая кобыла.

– До тех пор! Ха! Это ничего не значит! – рявкнул жеребец.

Кобылы печально опустили головы и замолчали. Гордо не унимался:

– Когда-то они ухаживали за вами, скребли и чистили ваши шкуры, по праздникам вплетали цветные ленточки в гривы и хвосты. Когда-то они клали вам на спины позолоченные седла. Но знаете что? Это ничего не значит! Потому что свои позолоченные седла они ценят больше, чем вас. Думаете, они бросили бы золото за борт, если бы корабль двигался недостаточно быстро? Да никогда! – Тут он понизил голос и снова бросил взгляд на Эстреллу: – Это люди повинны в смерти Перлины.

По холке Эстреллы пробежал холодок при упоминании имени ее матери. Она опустила голову и посмотрела на свои копыта. Только сейчас до лошадки дошло, что она стоит на твердой земле, о чем так мечтала мамита. Здесь она должна научиться бегать и брыкаться… Мама говорила, что этому даже не надо учить, всё получится само собой.

В память о маме ей хотелось побежать, сорваться в галоп, попрыгать и побрыкаться в траве под синим небом и ярким солнцем. Больше никаких гамаков и веревок! Она свободна…

И одинока.

Нужно бежать, бежать изо всех сил и как можно дальше, чтобы избавиться от боли, тоски и горечи, которые поселились в сердце.

Мамита, посмотри на меня!

Эстрелла с места сорвалась в галоп и помчалась вдоль берега ручья, обратно на песчаный пляж, срывая копытами хлопья пены с морских волн…

Все вокруг так отличалось от темного и душного трюма, в котором проходила до этого вся ее жизнь. Эстрелла никогда раньше не знала даже собственного веса – и силы собственных ног. Хвост и грива летели по воздуху, ветер свистел в ушах. На темнеющее на горизонте небо выкатилась луна, и по морю протянулась серебряная дорожка. В небе зажглись первые трепещущие огоньки звезд. Эстрелла мчалась все быстрее и быстрее, едва касаясь копытами земли. Сердце билось ровно и сильно, ритм бега пел в теле, наполняя собой кости и сухожилия, мышцы и мускулы.

Я лошадь, и я рождена, чтобы бежать! Я быстрее ветра!

Она понятия не имела, как далеко успела убежать – песчаный берег казался бесконечным, – но вскоре различила стук копыт у себя за спиной.

– Хасинта! – окликнул ее молодой жеребец.

Она резко остановилась и обернулась.

– Нет! Это не мое имя.

Их догнали остальные лошади.

– Но так тебя называли люди! – сказала Вьеха.

– Хасинтой назвал меня Искатель! – фыркнула Эстрелла – Но моя мама дала мне имя Эстрелла. И теперь мы, как сказал Гордо, свободны от Искателя, свободны от людей. Нам нужны новые имена, потому что мы теперь в новом…. Новом…

Она не знала, как назвать это место. Новым Светом ей называть его не хотелось – это был их дом, давно потерянный и вновь обретенный. Но поймут ли ее? Чувствуют ли ее соратники то же, что чувствует она? Ведь они не видели вспышки в глазах Перлины, и в головах у них вряд ли скачет среди высоких трав маленькая Первая Лошадь…

– Выбрать имена? – переспросила каштановая кобыла. – Люди назвали меня Феа[4] – из-за отметин на морде.

– Но ты – это же не только пятна на шкуре! – возразила Вьеха. – Им следовало бы называть тебя Анжелой. Ты была рядом со мной в море, ты подбадривала меня и не оставила ни на миг. Ты напомнила мне, что я королевская лошадь, носившая на спине королев и принцев, что у меня широкая грудь и сильные ноги и что я могу плыть. Ты придала мне сил и храбрости – словно один из тех ангелов, о которых рассказывал толстый падре.

Феа горячо воскликнула в ответ:

– Но ведь ты, Вьеха, всегда была добра ко мне, пока мы жили в трюме. Ты не жадная, как Центелло. Ты всегда делилась всем, что у тебя есть. Ты гораздо больше, чем Вьеха[5]. В твоей широкой груди бьется большое сердце.

– Значит, мы будем звать тебя Корасон![6] – кивнула Эстрелла.

– Но меня всегда звали Вьехой, я не уверена, что смогу привыкнуть к новому имени…

Старшая кобыла нерешительно посмотрела на подругу. Вьеха была потрясающе красива: очень темно-гнедая, с такими же темными пятнами на белом крупе и задних ногах – словно на нее кто-то накинул горностаевую мантию. Люди называли такую масть пегой.

– И все же теперь, с твоего позволения, мы будем звать тебя Корасон, – решительно сказала Эстрелла.

– А меня? – спросил серый жеребец. – Меня люди старым не называли, хотя я старше Корасон. Они называли меня Гордо[7].

– А какое имя тебе хотелось бы носить? – спросила Эстрелла.

– Пока не знаю. Хочу подождать, посмотреть…

– Что посмотреть? – с любопытством поинтересовался молодой жеребец.

– Посмотреть, вдруг я найду свое имя или оно само меня найдет, – серьезно ответил Гордо.

Лошади тихонько заржали, словно хихикая над его словами.

– Как же нам называть тебя, пока ты ждешь встречи со своим именем? – спросила Корасон.

– Эсперо![8]

– Эсперо? – переспросила Эстрелла. – Хорошее имя.

– Да, и с ним легче терпеть. Я научился терпеть, это умение приходит с возрастом.

– Мы могли бы называть тебя Пасьенсо…[9]

– Нет! – твердо сказал серый жеребец. – Мне нравится Эсперо.

– Значит, ты будешь Эсперо – пока не найдешь свое истинное имя или оно не найдет тебя! – торжественно провозгласила Анжела.

– А я знаю свое истинное имя! – с радостным ржанием воскликнул молодой жеребчик.

– И каково же оно, Митти? – ласково спросила Анжела.

Глаза у вороного Митти были разного цвета: один карий, другой голубой. Голубой выделялся на черном фоне, сверкая, словно драгоценный камень или кусочек летнего неба, случайно проглянувшего сквозь ночную тьму.

– Никогда не понимала, почему люди зовут тебя Митти! – фыркнула Эстрелла.

– Это сокращенное от Mitad y Mitad, Половинка и Половинка. Один глаз голубой, другой карий. Как будто я полукровка. Но я видел свое отражение в ведре с водой, и мне нравится мой голубой глаз.

– Тогда, быть может, нам так и называть тебя – Голубой Глаз? – спросила Анжела.

– Нет-нет. Зовите меня Селесто[10]. Пока мы плыли, я смотрел на небо – оно того же цвета, что и мой глаз. Оно вошло в мою душу, и теперь я стал целым, обретя свое истинное имя.

Анжела неуверенно переступила с ноги на ногу.

– Но как же мы… Что, если мы встретимся с нашими хозяевами, и они станут звать нас нашими старыми именами?

– Хочешь сказать, их старыми именами? – резко повернулся к ней Эсперо.

– Хорошо, пусть их именами. Не запутаемся ли мы, Гор… я хотела сказать, Эсперо?

– Нет! И выкини из головы мысли о встрече с ними. Отныне у нас свой путь, и мы принадлежим сами себе. У нас больше нет хозяев.

Кобылы обменялись тревожными взглядами.

Когда взошла луна и небо усыпали мириады звезд, лошади расположились на ночлег под пальмами, возле ручья. Широкие листья надежно укрывали их, рядом журчала чистая вода. «Куда же нам дальше держать путь?» – с тревогой думала Эстрелла.

Они должны идти вперед. Юная кобыла знала это не разумом – всем своим естеством. Знание это жило в костях и в крови, в копытах и в сердце. Короткая вспышка в глазах умирающей матери. Крошечная фигурка, мчащаяся сквозь море трав.

Эстрелла уже убедилась, что умеет бегать. Несмотря на тесноту гамака и свою полную беспомощность с первых дней жизни, она не ослабела, ноги у нее были сильными, а сердце – выносливым. И их – ее и четверых ее спутников – ждало и звало нечто необычное и волнующее. Это неведомое Нечто было даже сильнее власти людей.

От волнения Эстрелла не могла заснуть. Она скучала по запаху матери, а стоило задремать, и к ней тут же приходили мрачные и страшные сны о зловещем черном лезвии, вспарывающем морскую гладь… В ночной тишине не на что было отвлечься, и Эстрелла невыразимо страдала. Ей так хотелось уткнуться в теплый материнский бок!

Внезапно она поняла, что мама больше никогда не вернется, что она ушла навсегда, – и из груди лошадки вырвалось тихое рыдание.

Тишина и покой превратились в одиночество и звенящую пустоту. Мир был слишком велик для маленькой Эстреллы, а теперь в нем зияла огромная дыра.

Одной из последних фраз Перлины была «Держи голову высоко!». Теперь Эстрелле казалось, что она тонет, захлебывается в одиночестве, не в силах смириться с уходом матери. Паника внутри нарастала, и Эстрелла судорожно втягивала воздух, чувствуя, что задыхается.

Она уже несколько дней не пила молока Перлины, но именно сейчас ей мучительно захотелось ощутить его вкус. Она скучала по теплу большого материнского тела, по таинственным звукам, доносившимся изнутри, – там билось большое сердце, там спокойно и мерно работали легкие – как дыхание ветра, наполнявшего паруса… Она скучала по запаху гладкой шерсти и пота. Это и был ее особенный и неповторимый запах – запах Перлины.

До того как ветер стих, а корабль остановился, парнишка-конюх и кузнец нежно и аккуратно забирали Эстреллу из гамака, относили к матери и заботливо поддерживали, пока малышка ела. Это было самое лучшее время! Мама стояла очень тихо, и они обе старались: Эстрелла – сосать поэнергичнее, мама – стоять поспокойнее. Кузнец и конюх позволяли Эстрелле стоять на полу, чтобы она могла научиться хоть немного управлять своими голенастыми и непослушными тогда ножками. А потом мама всегда говорила:

– Эстрелла, сейчас для тебя самое важное – пить мое молоко и расти сильной и здоровой. Но на земле кушать, конечно, проще.

– Почему, Мамита?

– Потому что земля не двигается.

Ну, вот она и на земле. Земля не двигалась – но Эстрелла все равно чувствовала себя одиноко и неуверенно. Она проскакала вдоль берега, ощутила прелесть быстрого бега и вкус летящего навстречу ветра, но рокот моря по-прежнему напоминал ей о матери. Мерный бег волн – это ее гамак тихо качается в трюме рядом с мамой. Волны бьются о борт корабля – в ритме маминого сердца. А здесь, на берегу, под широкими листьями пальм, сквозь которые подмигивают звезды, на твердой земле, у Эстреллы не было воспоминаний, связанных с мамой. Этот мир ей еще только предстояло полюбить, а пока… Она прижала уши и закрыла глаза.

Внутри вдруг возникло странное ощущение – смесь страха и ярости. Лошадка знала, что нельзя давать этим чувствам волю, они отравляли не хуже яда. И все же не могла от них избавиться.

Я хочу умереть! Хочу умереть прямо сейчас и забыть кровь в воде, забыть страшную белую тень, которая забрала у меня Мамиту!

В этот момент знакомый аромат коснулся ее ноздрей. Эстрелла вскочила, вытянула шею, жадно втянула трепещущими ноздрями воздух.

И ощутила запах нового мира, которого еще не знала. Запах древней родины. Запах матери.

Эстрелла почему-то стала успокаиваться. Вокруг было тихо, и знакомый запах никуда не исчезал – она все еще чувствовала его в воздухе. Кобылка махнула хвостом, опустила голову и почувствовала, как понемногу спадает напряжение.

Юная лошадка долго стояла неподвижно, и лунный свет заливал ее спину и круп, играл бликами на шелковистой гриве и хвосте. До ее ушей долетали шорохи и шепоты, стрекотание и свиристение – так переговаривались среди деревьев ночные обитатели здешних мест. Одного из них она даже увидела – маленькое существо ловко передвигалось по лианам, перелетая с дерева на дерево. Эсперо о них рассказывал. Назывались эти существа обезьянами, и моряки часто держали их в роли домашних питомцев.

Промелькнули в лунном свете чьи-то крылья – ночная птица полетела на охоту. На верхушках деревьев раскрылись большие белые цветы, и обезьяна сбила один из них. Крупные лепестки мягко осыпались вниз, один из них упал прямо под ноги Эстрелле, и лошадка наклонилась, чтобы понюхать его. Лепесток пах сладко и нежно, но пробовать его на вкус она не стала.

Она подняла голову и стала вглядываться в чащу, гадая, каким окажется этот новый мир. Тайный мир. Несколько раз глубоко вздохнув, Эстрелла ощутила внутри себя спокойную ровную силу. Земля под копытами была мягкой и ровной, ноги стояли на ней твердо и уверенно. Все мускулы напряглись, готовые бросить тело вперед. Спокойствие и сила этой земли вливались в нее.

В голове прозвучал ласковый голос матери: «Ты готова к новому миру, Эстрелла!»

И лошадка рванулась галопом сквозь ночь Нового Мира…

Глава четвертая

Забываем…

Эстрелла неслась по залитому лунным светом песку. Она слышала удары собственного сердца – оно стучало громче и чаще, чем мамино… Кобылка неслась так быстро, что земля под копытами превратилась в неясную дымку; Эстрелла не различала ни камней, ни травы, ни песка. Странный голос звучал у нее в голове: «Ты из Первого табуна, я – из Последнего. И мы помчимся вперед вместе…»

Позади раздался тяжкий перестук копыт, и серый жеребец громко заржал, призывая ее остановиться.

Лошадка замедлила бег. Пена падала с губ; Эстрелла ощущала запах собственного пота. Он пах не так, как в трюме, где все они блестели и лоснились от жары, – это был здоровый, свежий пот после долгого и быстрого бега.

Кобылка остановилась и обернулась.

Эсперо двигался по песчаному берегу совершенно удивительным образом. Он шел полубоком, наклонив голову, аккуратно сгибал ноги при каждом шаге и, выпрямляя, неторопливо ставил их на землю. Выглядело это довольно грациозно – но все-таки странно.

– Почему ты так необычно бежишь? – спросила Эстрелла, когда Эсперо приблизился.

– Я вовсе не бегу. Это не галоп, не рысь и даже не шаг, – ответил жеребец.

– Тогда что же это?

– Это специальный аллюр для ближнего боя – пассаж[11].

– А где же бой?

– Нигде. Меня научили пассажу, когда я был еще жеребенком. И еще многому другому: испанской рыси, ходе, осаживанию, пиаффе[12]…

Копыта Эсперо танцевали в песке. Он делал совсем маленькие шажки, и все это казалось Эстрелле очень странным.

– И все это тоже для ближнего боя?

– О нет. Большинство этих штук – для того, чтобы всаднику было удобно сидеть в седле.

Мама рассказывала Эстрелле, как люди ездят верхом. Они садятся на спину лошади, но не прямо на шкуру. Сначала на лошадь кладут седло и в рот ей засовывают удила. Что такое удила, Эстрелла толком не разобралась, но звучало это зловеще.

– А как тебя учили, Эсперо?

– По-разному. Привязывали к ногам веревки и передвигали в нужную сторону. А еще использовали мундштук и шпоры.

– Ужасно!

Эсперо недоуменно заморгал, глядя на Эстреллу. Для него самого шпоры уже были настолько привычны, что он совсем забыл: это ведь и впрямь ужасно. Немудрено, что девочка так думает – кузнец еще ни разу не подковывал ее копыта. Мягкие нежные губы лошадки не знали вкуса железа – вкуса мундштука, при помощи которого наездник обретает власть над конем.

Эсперо задумчиво рассматривал Эстреллу. Кобылка очень походила на мать, хотя масть у них и разная. Похожие глаза – он сразу это заметил. Как и у Перлины, глаза ее дочери были карими, с золотыми искорками внутри, словно темный янтарь. Иногда они неярко мерцали, будто в шоколадной глубине их горел огонь.

Сейчас, в лунном свете, глаза Эстреллы светились умом и недетской проницательностью – куда большей, чем даже у Перлины.

Все же в этой юной лошадке очень силен материнский дух, подумал Эсперо и принял решение. Ни к чему ей слушать про шпоры и мундштуки. Они в новом мире и отныне свободны от людей. Это дикая страна, и они должны поскорее забыть всё то, чему их успели научить в Старом Свете. Здесь это не пригодится.

– Мундштук – это действительно ужасно. Наверное, мне следует забыть обо… обо всем человеческом.

Эстрелла дернула головой, не сводя глаз с жеребца. Да, он серый, темно-серый, но на носу виднеются белые волоски…

Вдруг Эсперо громко, пронзительно заржал… и взвился на дыбы, скакнув в сторону, а затем запрыгал на месте, отчаянно лягая задними ногами воздух. Эстрелла никогда ничего подобного не видела. Жеребец храпел и фыркал, копыта взлетали намного выше головы, и при этом он еще успевал подпрыгивать и крутиться – точь-в-точь жеребенок-несмышленыш!

– Это называется брыкаться и лягаться! – шумно дыша, сообщил он.

– Ты сейчас небо лягнешь, и с него посыплются звезды!

– Я лягаю все старое!

– Старые аллюры, да?

– Всё старое. Старый мир. Старую жизнь.

Шум разбудил остальных, и вскоре все лошади прискакали на пляж. Эстрелла видела, что кобылы тоже идут каким-то необычным аллюром – она не знала ему названия. Им с Селесто, не ведавшим ни подков, ни узды, ни седла, зрелище это казалось скорее смешным.

В следующее мгновение пятеро лошадей сорвались в галоп и понеслись по залитому лунным светом пляжу. Селесто летел как ветер – казалось, он даже не касается земли. Эстрелла не собиралась ему уступать. А сквозь соленый свежий воздух, сквозь азарт скачки, сквозь запах разгоряченных лошадей, несущихся бок о бок, пробивался еле уловимый, но по-прежнему сладкий аромат далеких трав. Лунная дорожка манила маленькую кобылку, и где-то в мозгу раздавался тихий, но отчетливый голосок: «Ты из Первого табуна, я из Последнего. И мы поскачем вперед вместе!»

Селесто на бегу весело крикнул Эстрелле:

– Мы самые быстрые! Мы быстрее всех!

– Это потому, что их ноги все еще помнят старые, человеческие аллюры! – сердито отозвалась Эстрелла.

– Не переживай. Они забудут. Забывать – это благо. Когда-то у меня была мама, но нас разлучили, меня еще совсем маленьким посадили на корабль… и теперь я ее почти не помню.

Забывать – это благо?

Эстрелла знала, что ей станет легче, когда удастся забыть о смерти Мамиты, но кобылка не собиралась делать этого специально. Она должна хранить память о Перлине, об аромате сладких трав и о крошечной лошадке, бегущей сквозь зеленые душистые волны.

Она из Последнего табуна. Она самая младшая. И ей никак нельзя ничего забывать, особенно про маму.

Эстрелла остановилась и обернулась, поглядев на четырех лошадей за спиной себя. Шкуры их блестели и лоснились, движения были пронизаны грацией и силой. Казалось, даже ноги на глазах становятся длиннее и стройнее, по мере того как из мышц уходит память о старых вычурных аллюрах, придуманных людьми. Хвосты и гривы развевались на ветру, глаза сверкали, чутко вздрагивали изящные уши…

Они знают! Они чувствуют то же, что и я. Мы возвращаемся домой!

Глава пятая

Отлив

Почти перед самым рассветом лошади отправились исследовать дальний конец острова. Бесконечный песчаный пляж обрывался довольно неожиданно: сразу за ним начинался узкий пролив, на той стороне которого – они хорошо это разглядели – лежала земля. Большая Земля. Лошади нюхали воздух и недоуменно фыркали. Эстрелла прислушивалась к шумному дыханию своих собратьев и гадала: что же их удивило? Неужели они тоже уловили аромат далеких трав?

Селесто поджал губы и раздул ноздри. Эстрелла ткнулась носом ему в плечо.

– Селесто, ты чуешь запах… такой… свежий и сладкий?

Молодой жеребец недоуменно посмотрел на свою спутницу.

– Сладкий? Нет, я чувствую только соль.

– И больше ничего?

– Ничего.

Эстрелле очень хотелось, чтобы все почувствовали аромат трав – она была уверена, что это сплотит их, превратит в настоящий табун. Однако в данный момент кобылку больше волновало другое. Как пересечь пролив? Вель аромат травы доносится именно оттуда, с большой земли. Снова плыть? Снова подвергаться опасности?

Она сказала, обращаясь к Эсперо, стоявшему ближе всех:

– Мы должны как-то перебраться.

Жеребец покосился на маленькую лошадку.

– Надо – значит, переберемся.

– А… а как же… как же…

– Акулы?

– Да!

Он фыркнул.

– Пролив вроде довольно мелок. Вряд ли глубже нашего роста.

– То есть акулы сюда не заплывут? И мы сможем пересечь его по дну?

Эсперо на минуту задумался, тряхнул гривой.

– Может быть. Надо подождать. – Он пристально посмотрел на Эстреллу. – Ты знаешь, куда идти?

Дрожь пробежала по спине кобылки. Как рассказать о том, что она увидела в гаснущем взгляде матери? Как описать легкую тень сладкого запаха неведомых трав? Ее не провоцировали – ей просто задали вопрос. Вряд ли ее спутников волновало, куда именно они двинутся. Только Эсперо беспокоился за Анжелу и Корасон – они слишком привыкли к жизни с людьми.

Эстрелла повернулась к остальным, стоящим чуть поодаль у кромки воды, и сказала:

– Мы с Селесто не знаем вкуса мундштука во рту. Наши спины не ведают тяжести седла. Мы понятия не имеем, сколько весит королева, принц или падре.

– Вы могли бы научиться! – воскликнула Анжела. – Вам… вам пришлось бы научиться!

– Мы не хотим! – фыркнул Селесто.

– Не груби! – одернул его Эсперо. Шагнув к Анжеле, жеребец заглянул ей в глаза: – Неужели тебе действительно хотелось бы, чтобы они узнали, что такое мундштук? Мундштук больно ранит, помнишь? Он не позволяет нам думать.

Он произнес это очень мягко, и на старую кобылу его слова явно произвели впечатление. Эстрелла потянулась к ним обоим; дыхание ее шевелило Анжелину гриву, с которой до сих пор осыпа́лись кристаллики соли.

– Анжела, мы не хотим учиться тому, чему насильно учили вас, потому что нас ждет кое-что лучшее.

– Что же? – вскинула голову Корасон.

– Дом! – негромко ответила Эстрелла. – Наш дом.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания