Читать онлайн книгу «Душитель из Пентекост-элли» автора Энн Перри, книга из серии «Томас Питт»

Джонатану, Сильвии, Франсис и Генри – с любовью

Глава 1

– Сожалею, сэр, – тихо сказал инспектор Юарт. Суперинтендант Томас Питт взглянул на лежавшее поперек широкой кровати женское тело. Лицо погибшей было отечным и одутловатым от удушья, вызвавшего смерть. – Но это вы должны увидеть собственными глазами.

– Видимо, так, – криво усмехнувшись, согласился Томас.

С тех пор как он стал начальником полицейского участка на Боу-стрит, ему больше не приходилось заниматься такими рядовыми преступлениями, как насилие, кражи или мошенничество. Начальство вменило ему в обязанность сосредоточить свое внимание на тех случаях, которые грозили вызвать политические осложнения или в которых оказывались замешанными видные в обществе персоны. Здесь требовались особая быстрота и эффективность действий, чтобы избежать нежелательной реакции в правительственных кругах.

Вызов в трущобы Уайтчепела для осмотра трупа убитой проститутки, полученный им в два часа ночи, еще ждет своего ответа, думал Питт.

Посланный за ним полицейский с бледным лицом так ничего ему толком не объяснил, пока они тряслись в кебе по нешироким, мощенным булыжником улицам спящего города. По мере того как они приближались к месту происшествия в восточной части Лондона, улицы становились все у́же, а задымленность воздуха – все сильнее. Резкий запах речной гнили напоминал о близости Темзы.

Кеб наконец остановился на Олд-Монтегю-стрит: там, где начинался переулок Пентекост-элли, заканчивающийся тупиком. Свет одинокого фонаря на углу плохо освещал их путь пешком. Полицейский, подняв повыше сигнальную лампу, осторожно провел Питта мимо груд мусора и спящих на тротуаре бродяг к скрипучим ступеням крыльца и грязной двери многоквартирного дома, а затем по коридору в комнату, где ждал его инспектор Юарт. Из глубины коридора доносился испуганный плач, в котором уже звучали истерические нотки.

Наслышанный ранее о служебной репутации инспектора, Томас теперь не сомневался в том, что его ночной вызов – не случайность, да и срочность, с которой этот вызов был сделан, настораживала. Едва ли Юарт добровольно отказался бы от начатого дела и передал его другому офицеру полиции, особенно такому, как Питт, кто достиг высокого ранга начальника всего лишь потому, что прошел этот путь, начав с простого констебля. Совсем недавно Томас был в том же ранге, что и Юарт, который, как и многие в полиции, считал, что пост начальника полицейского участка может занимать лишь тот, кто достоин этого по рождению. Например, такая личность, как Мика Драммонд, предшественник Питта, человек состоятельный и прошедший войну.

Суперинтендант посмотрел на убитую. Она была молода, хотя определить точный возраст проститутки обычно трудно. Жизнь у них нелегкая и нередко короткая. Но, насколько Питту удалось разглядеть благодаря разорванному на груди девушки платью, на коже у нее не было пагубных следов пьянства и болезней. Обнаженные ноги убитой под сбившимися юбками были упругими и молодыми. Левая рука привязана чулком к изголовью кровати, чуть повыше локтя ее перетягивала дамская подвязка с ярко-голубой шелковой розочкой. Из второго чулка сделана петля, затянутая на шее девушки так туго, что глубоко врезалась в кожу. Торс задушенной и постель почему-то залиты водой.

Из коридора продолжал доноситься плач, но теперь он звучал тише. Слышались голоса и чьи-то быстрые легкие шаги.

Питт окинул взглядом комнату. К его удивлению, она оказалась довольно уютной. Обои, правда, были старыми, местами выцветшими и в пятнах сырости, но рисунок на них сохранился. В небольшом камине серела кучка свежей золы. Видимо, камин служил скорее украшением, чем источником тепла. На единственном кресле с ярко-красной обивкой лежала вышитая подушка, а пол перед камином покрывал плетенный из лоскутьев коврик. Полочку над ним украшала салфетка с вышивкой, комод для одежды и белья из полированного дерева сверкал начищенными медными ручками. На деревянной подставке умывальника стоял таз и кувшин для умывания.

На полу у кровати Томас заметил пару высоких черных ботинок со шнуровкой. Они не стояли рядом, как обычно ставят обувь, а лежали друг на друге, причем голенище правого ботинка было пришнуровано к голенищу левого. Рядом валялся крючок, говоривший о том, что кто-то сделал все это намеренно. Нелепая и извращенная проделка…

Суперинтендант шумно вздохнул. Отвратительное, зловещее убийство, но это не могло быть причиной, по которой инспектор Юарт вызвал его сюда. Проституция – опасный способ зарабатывать на жизнь. Здесь убийства не редкость, и они, как правило, не имеют отношения к скандалам ни в высшем свете, ни в других слоях общества.

Томас повернулся и посмотрел на оставшееся в тени лицо Юарта, но при слабом свете полицейского фонаря, освещавшего комнату, не смог ничего прочесть в глазах своего коллеги.

– Доказательства, – как бы предупреждая его вопрос, коротко сказал инспектор. – Их достаточно.

– О чем они нам говорят? – Несмотря на теплую августовскую ночь, Питта пронял озноб.

– О джентльмене, – не задумываясь, ответил его собеседник. – К тому же из весьма влиятельной семьи.

Странно, но это почти не удивило Томаса. Он подозревал нечто подобное, бессмысленное и жестокое, чему нельзя будет найти разумного объяснения. Он даже не спросил, почему Юарт в этом так уверен. Следует прежде самому ознакомиться с доказательствами, а потом делать выводы.

В коридоре послышался шум, заскрипели половицы, и в дверях возник человек.

На вид он был лет на двадцать моложе Питта. Томас подумал, что ему, должно быть, не больше тридцати. У него была свежая кожа, широко посаженные карие глаза, тонкие черты лица и нос с горбинкой. На таком лице хотелось бы видеть юмор и дружелюбие, но суровые реалии жизни уже омрачили его печалью и болью. При неверном меняющемся свете в комнате оно показалось Томасу осунувшимся и усталым. Вошедший почти машинальным жестом откинул со лба прядь волос и посмотрел сначала на Юарта, а потом на Питта. В руке у него был кожаный чемоданчик.

– Леннокс, хирург, – представил его инспектор своему начальнику.

– Доброе утро, сэр, – поздоровался медик хрипловатым голосом и тут же откашлялся, а затем поспешил извиниться, хотя вполне мог бы этого не делать. Питт не особо жаловал судебных врачей, для которых вид насильственной смерти становился чем-то обычным, не вызывавшим ни ужаса, ни гнева, ни тем более чувства утраты.

Он отступил назад, давая хирургу возможность изучить труп.

– Я уже осмотрел ее, – коротко сказал Леннокс. – Меня вызвали одновременно с инспектором Юартом. Я сейчас успокаивал здешних обитательниц. Они были несколько… э-э-э… расстроены.

– Что вы можете сказать об этом? – перебил его Томас, кивая на убитую.

Медик снова прочистил горло. Он смотрел на суперинтенданта, словно не замечая мертвой женщины на кровати, не видя ее разметавшихся по подушке волос и нелепой подвязки с розочкой на ее руке.

– Смерть наступила вчера между десятью вечера и двенадцатью ночи, не позднее, – ответил он. – В комнате сейчас относительно прохладно, но тогда, видимо, в камине горел огонь и было теплее. Зола оставалась еще теплой, да и ночь, как видите, не холодная.

– Вы так уверены, когда указываете время десять часов… – с интересом проговорил Питт.

– Простите. Я должен был сказать, что есть свидетельница, которая видела, как в это время Ада Маккинли вернулась домой.

Томас улыбнулся, но эта улыбка походила скорее на гримасу:

– А что насчет двенадцати часов ночи? Это время тоже может подтвердить свидетель?

– В полночь ее уже нашли мертвой, сэр, – покачал головой хирург.

– Что еще вы можете сказать о ней? – продолжал допытываться суперинтендант.

– Предположительно ей лет двадцать пять, здорова… была.

– Да… и… – Леннокс внезапно поморщился, как от боли. – Ногти у нее на руках и ногах сломаны, сэр. Три ногтя на левой руке, два – на правой. И еще три ногтя на… левой ноге тоже покалечены.

Питт почувствовал, как у него по спине пробежал холодок, словно в комнате внезапно понизилась температура.

– Повреждения ногтей свежие? – спросил он, уже зная ответ. Если бы это были следы старых повреждений, судебный врач не придал бы им значения. Он бы их просто не заметил.

– Повреждения, бесспорно, свежие, нанесены несколько часов назад, возможно, прямо перед тем, как она была убита, – подтвердил его догадку медик. – Однако опухолей в этих местах почти нет.

Томас заставил себя снова повернуться к кровати. Ему не хотелось смотреть на лицо убитой, но он был обязан сделать это по долгу службы. Необходимо знать, какой была эта девушка и что с нею произошло в ее убогом одиноком жилище. Его обязанностью было понять, почему и кем совершено убийство.

Жертва была хорошо сложенной, среднего роста женщиной. Насколько можно было предположить, у нее были правильные черты лица и приятная наружность. Отек не позволял с нужной точностью определить строение и овал лица, но лоб у убитой был высоким, нос – прямым, хорошей формы, волосы – густыми и мягкими, а зубы – ровными, лишь недавно начавшими терять свою белизну. В обычной жизни Ада Маккинли могла бы стать женой, матерью трех или четырех, а то и больше детей и не мечтала бы ни о чем, кроме того, как спокойно и достойно дожить до старости.

– О чем это нам говорит? – спросил Питт, продолжая разглядывать убитую. Пока ничего не позволяло ему представить себе личность убийцы – было ясно только, что тот был жесток и явно испугался того, что зашел так далеко.

– Найдена эмблема частного клуба, – подсказал ему Юарт и тут же умолк, втянув в себя воздух. – Именной значок, и еще пара запонок.

Томас резко повернулся к нему. Леннокс, словно зачарованный, следил за ними.

– Имя? – с трудом вымолвил суперинтендант, нарушив тишину.

Побледневший инспектор засунул палец за воротничок, словно тот душил его:

За дверью скрипели половицы под ногами прохаживающегося там констебля. В темных окнах клубился ночной туман. Кто-то снова приглушенно заплакал в конце коридора.

Питт молчал. Это имя было ему знакомо. Огастес Фитцджеймс был очень влиятельной фигурой. Банкир, не без политических амбиций, он был близок ко многим знатным семьям, играющим видную роль в политической жизни страны. Финли, его единственный сын, был молодым дипломатом, которому, по слухам, предстояло в недалеком будущем начать свою карьеру в одном из британских посольств в Европе.

– И еще у нас есть показания свидетелей, – добавил Юарт, глядя своему начальнику в лицо.

Инспектор явно был обеспокоен. Он весь напрягся, углы его рта были горько опущены.

– Убийцу видели в квартале, – ответил он. – Но те, кто видел, не знают Финли Фитцджеймса, а по их описаниям это мог быть любой джентльмен, солидный и важный…

Юарт хотел было что-то добавить, возможно, о джентльменах, посещающих такие кварталы, но передумал. Оба полицейских знали, что сюда захаживают те их них, кто устал от собственных жен, но опасается заводить любовные связи в своем кругу, или же те, кого влекло к запретным радостям и кто жаждал острых ощущений. Впрочем, причин, по которым мужчины предпочитают покупать удовольствия именно в таких переулках и комнатушках, как эта, могло быть бесчисленное множество…

– Не забудьте о запонках, – напомнил им стоявший у дверей Леннокс хрипловатым голосом. – Они золотые, – добавил он с коротким смешком. – Высокой пробы.

Томас медленно обвел комнату взглядом, пытаясь представить, что в ней произошло несколько часов назад. Постель была смята, но какого-либо особого беспорядка, вроде разорванных простынь, он не заметил. Едва различимый темный след на одной из них, похожий на кровь, мог появиться там и неделю назад. Надо попросить Леннокса проверить, если он посчитает это важным…

Затем суперинтендант осмотрел стены и мебель. Никаких следов борьбы в комнате, все, похоже, стоит на своих местах. Хотя если схватка не была яростной и происходила между равными по силе и весу людьми, то старые обои никак не пострадали бы от этого, да и кресло или умывальник с тазом и видавшим виды голубым фаянсовым кувшином с давней, чуть замазанной трещиной едва ли были бы опрокинуты. Тем не менее ничего говорящего о драке Томас не увидел.

Юарт, словно читая его мысли, наконец нарушил молчание:

– В комоде ничего интересного – несколько платьев, нижние юбки, накидка, а также белье, полотенца и пара чистых простынь и наволочек. Под кроватью – ночной горшок и один черный чулок. Видимо, хозяйка когда-то уронила его, да так и не смогла потом найти в темноте. Мы вдвоем с констеблем с трудом его заметили, и то с помощью фонаря.

– А где вы нашли значок и запонки? – поинтересовался Питт. – Надеюсь, не под кроватью?

– Одну запонку, состоящую из двух частей, мы нашли на кресле под подушкой. – Он указал на кресло. – Она завалилась в щель между спинкой и сиденьем. Возможно, джентльмен, сняв сорочку, повесил ее на спинку кресла. Запонка могла выпасть из манжеты и закатиться в щель. Может быть, он даже сидел на ней. А когда в панике покидал комнату, даже не вспомнил о ней или вспомнил, да было уже поздно. Разумеется, ничто не говорит о том, что запонка была потеряна вчера… – Юарт посмотрел на коллегу, словно ожидая от него подтверждения.

– Возможно, – согласился Томас. Оба полицейских прекрасно понимали, что их ждет, если придется начать следствие против кого-то из клана Фитцджеймсов. Насколько проще была бы их задача, если бы подозреваемый оказался простым смертным, человеком из этого квартала, без высоких связей и поддержки!

Но улики налицо, их необходимо использовать в предстоящем расследовании, а заниматься этим по долгу службы предстояло не кому-нибудь, а самому суперинтенданту. Старания Юарта избежать упоминания об этом были вполне понятны Питту, но легче от этого ему не становилось.

– Вещественные доказательства говорят о хорошем вкусе и состоятельности клиента, – устало заметил Томас. – А значок – свидетельство того, что здесь был или Фитцджеймс собственной персоной, или же кто-то из тех, кто хорошо его знает. Где вы нашли эмблему? Тоже в кресле?

Инспектор вдруг почувствовал, как его прежнее служебное рвение исчезло. Почему-то стало тоскливо и тревожно. В складках его лица появилась усталость, темные глаза в неверном свете свечи казались черными, а уголки рта горестно опустились.

– Значок был найден на постели, – сказал он почти шепотом. – Под телом убитой. – Глупо было бы сейчас строить предположения, как и когда он там оказался. Улика слишком очевидная.

Питт протянул руку. Порывшись в кармане, его помощник извлек наружу небольшой круглый золотой значок, покрытый с лицевой стороны эмалью. На оборотной стороне у него была булавка. Юарт положил эмблему в раскрытую ладонь начальника. Тот повертел золотую вещицу в руках, внимательно разглядывая ее со всех сторон. Небольшой, в диаметре не более полудюйма, значок предназначался для ношения на лацкане пиджака. Серая эмаль с лицевой стороны делала его неприметным, и, приколотый к одежде, он не сразу бросался в глаза. Питт прочел золотую гравировку на обороте: «Клуб Адского Пламени». Под названием стояла дата: 1881.

Продолжая вертеть эмблему так и эдак, Томас различил на ее оборотной стороне, под планкой, на которой крепилась булавка, крохотные буковки: «Финли Фитцджеймс». Итак, сомнений в том, кому принадлежала эта вещь, не осталось.

Питт посмотрел сначала на инспектора, а потом на врача, который буквально застыл в дверях. Лицо его было бледным, а в глазах промелькнуло затаенное страдание.

– Это вы нашли значок? – уточнил Томас у Юарта.

– Да, – ответил тот. – Констебль, который первым нашел убитую, сказал, что ничего здесь не трогал. Убедившись, что женщина мертва, он тут же поднял тревогу.

– Как он оказался здесь? Его кто-то позвал? – Вопрос был лишним, но Питт обязан был его задать. – Он знал убитую?

– Знал ее в лицо, – ответил инспектор. – Ее звали Ада Маккинли. Жила в этом квартале лет пять или около этого. Констебль Бинс, увидев, как из дома в панике выбежал мужчина, остановил его, заподозрив неладное. Вместе с ним он вернулся в дом, решив, что, должно быть, произошла драка или клиент обидел кого-то из девушек. Задержанный оказался гостем некоей Розы Берк. Уходя от нее, он увидел дверь в комнату Ады приоткрытой и, мучимый нездоровым любопытством, заглянул в нее. Этот бесстыжий тип думал застать Аду с клиентом. Но был наказан, увидев совсем не то, что ему хотелось. – Юарт брезгливо поморщился. – Вот и бросился наутек, словно сам дьявол гнался за ним. Однако убить он не мог. Он в это время находился с другой проституткой, почти до той минуты, как выбежал из дома и констебль схватил его. Роза готова под присягой подтвердить это. Она одна из свидетельниц, которые видели, как к Аде вошел клиент. Мы говорили с ней, и она ждет вас, чтобы все рассказать.

– Он тоже ждет. – Инспектор иронично ухмыльнулся. – Зол как черт, но ждет. Такие, как он, всегда бесятся, когда их задерживают. Больше всего им страшна огласка. – Инспектор вновь состроил брезгливую примасу.

– Не поздновато ли он об этом задумался? – невесело съязвил Питт. – Ладно, что было дальше?

– Как только Бинс увидел, что этот тип дает стрекача, он задержал его. – Юарт округлил глаза. – Это было в половине первого ночи. Я прибыл сюда сразу же, как узнал об убийстве. Было где-то чуть больше часа ночи. Я осмотрел место происшествия и, как только нашел значок, сразу понял, что надо вызвать вас, поэтому послал за вами констебля Уордла. Мне очень жаль, но это дело, как на него ни гляди, ничего хорошего нам не сулит. Не вижу пока выхода. – Он тяжело вздохнул. – Надеюсь, Фитцджеймс сможет нам все объяснить, и тогда придется все начинать сначала.

– Возможно, – с сомнением произнес Томас. – А как насчет денег? Не было ли кражи?

Мрачное лицо Юарта прояснилось. В его глазах появилась надежда, но ответил инспектор не сразу.

– Думаете, это ее сутенер? – уточнил он наконец. – Неплохой выход. Я имею в виду, что это легче понять… и легче в это поверить. – Он умолк.

– В ящике комода среди постельного белья найден небольшой кожаный кошелек, – неохотно признался Юарт. – В нем оказалось три гинеи.

Суперинтендант печально вздохнул. Он возлагал мало надежд на возможность такой версии.

– Если бы она прятала их от сутенера, то там их уже не было бы! Прежде всего он порылся бы в ящиках комода, – устало заключил Томас.

В конце коридора пронзительно засвистел вскипевший чайник, и кто-то громко выругался.

– Возможно, они с сутенером поссорились, и он убил ее, а потом ему было уже не до денег, – предположил Юарт. – Он запаниковал и сбежал. Это наиболее вероятная версия. Хотел, мол, проучить, чтобы другим неповадно было утаивать от него деньги. У сутенера было больше мотивов совершить убийство, чем у Фитцджеймса.

– А что вы скажете о ботинках убитой? – спросил Леннокс сдавленным голосом. – Я допускаю, что он мог ее мучить, но зачем тому, кто искал деньги, связывать ботинки? Или надевать ей на руку подвязку для чулок?

– Кто его знает, – сердито сказал инспектор. – Возможно, все это проделал клиент до прихода сутенера. А тот знал, что она утаивает доходы, и нагрянул с проверкой. Девушка не успела развязать ботинки и снять подвязку.

– И вполне понятно почему, – с иронией заметил врач. – Ведь клиент, прежде чем уйти, привязал ее руку к изголовью кровати. И в таком виде ей пришлось объясняться с сутенером, не так ли?

– Кто знает? – неуверенно ответил Юарт. – Возможно, сутенер сам привязал ее, чтобы не мешала искать деньги. Он мог это сделать, чтобы потом пытать ее.

– Но денег он не нашел, не так ли? – вопросительно поднял брови Леннокс.

– Возможно, деньги хранились в другом месте – под матрасом, например. И все же, зачем такому человеку, как Фитцджеймс, убивать такую женщину, как Ада Маккинли? – Инспектор брезгливо, хотя и с жалостью посмотрел на убитую.

– Прежде всего по той же причине, по какой он использовал ее, – с горечью промолвил врач. – Я не трогал труп, – повернулся он к Питту. – Вам она еще нужна или я могу прикрыть ее?

– Прикройте, – согласился Томас, увидев, как тот расстроен. Теперь он испытывал к этому человеку гораздо более сильную симпатию, чем к Юарту, хотя последнего понимал лучше.

Начальнику участка на Боу-стрит были знакомы его чувство усталости и реакция на подобные сцены и жизнь несчастных героев этой горькой пьесы. Если когда-то у инспектора и были романтические заблуждения по поводу молодых женщин, выходящих на панель, то реальность жизни давно излечила его от этого. Нет, Юарт не был бездушным. Просто из чувства самосохранения он вынужден был держать свои эмоции под контролем. Более того, знал, что, сохраняя трезвый разум и не давая воли чувствам, он сможет лучше выполнять свои обязанности и быть полезным людям. Аде Маккинли уже не поможешь, а другим таким, как она, помочь еще было можно.

Но Питту все же была по душе отзывчивость молодого врача, в которой он видел веру в человека и сострадание к нему.

Во взгляде Леннокса Томас увидел благодарность и понимание. Получив разрешение, медик первым делом натянул на ноги убитой юбку, а затем накрыл одеялом тело и лицо девушки.

– Вы нашли еще что-нибудь, о чем следовало бы упомянуть? – спросил Питт, повернувшись к инспектору.

– Вам нужен список ее вещей? – не без иронии спросил тот.

– Пока нет. Я поговорю с констеблем Бинсом, а затем, в соответствующем порядке, – со свидетельницами.

– Здесь? – Юарт обвел взглядом комнату, стараясь не смотреть на кровать.

– Я поговорю с Бинсом здесь, а с каждой из свидетельниц – в ее комнате. Мне не помешает узнать расположение комнат в этом доме.

Инспектор мысленно одобрил намерения начальства. Он поступил бы так же.

Констебль Бинс, белокурый и простоватый парень, казалось, еще не пришел в себя от пережитого шока. Как постовому полицейскому, ему трудно было долго стоять навытяжку, и от неподвижности у него, должно быть, затекли ноги. Питт сразу заметил это по неуверенным шагам молодого человека, когда тот приблизился к нему.

– Слушаю, сэр. – Бинс замер перед суперинтендантом, старательно избегая смотреть в ту сторону, где стояла кровать.

– Расскажите все, что вы увидели, когда вошли в эту комнату, – велел ему Томас.

– Да, сэр. Как всегда, я совершал обход своего участка от Спиталфилдс в конце Уайтчепел-роуд до начала Майл-Энд-роуд и Энбюри-стрит. Закончив, я возвращался обратно, – на одном дыхании доложил констебль. Он глядел не на Питта, а куда-то мимо него в одну точку. – Дойдя до угла Монтегю-стрит, я увидел, как из Пентекост-элли выбежал человек. У него был такой вид, словно за ним гналось по крайней мере привидение или что-то похуже. Он бежал в сторону Брик-лейн. Я сразу заподозрил неладное, иначе зачем человеку бежать так, будто за ним кто-то гонится? Он то и дело оглядывался. – Констебль перевел дух и сглотнул слюну. – Я схватил его за ворот и остановил. Он закричал так, будто попал в лапы самому дьяволу. Тут я и подумал, что здесь нечисто. Он казался до смерти напуганным.

Питт понимающе кивал, а Юарт и Леннокс слушали не шелохнувшись, почти неразличимые в темноте.

– Я заставил его вернуться, – продолжал докладывать Бинс, переступая с ноги на ногу, словно ему было необходимо размять их. – Я сразу догадался, что он бежал не иначе как из этих комнат, больше здесь бежать неоткуда. Напротив нет жилых домов, только фабрика, а она ночью не работает. Я подумал, что он украл что-нибудь, но при нем ничего не обнаружилось. – Полицейский не смотрел в сторону инспектора и врача, словно их здесь и не было. – Эта комната первая от входа, дверь ее была открыта, вот я и вошел. – Его голос понизился до шепота, и только теперь он отважился посмотреть на лежащее на кровати тело. – Бедняжка. Я сразу понял, что она мертва, поэтому ничего здесь не трогал. Я вышел и закрыл дверь комнаты и, прихватив с собой беглеца, дал сигнал тревоги полицейским свистком. Еле дождался, когда меня услышат, хотя прошло, должно быть, не более пяти минут, как откликнулся констебль Роджерс. Он дежурил неподалеку, на Вентворт-стрит. Когда он прибежал, я тут же послал его за мистером Юартом.

– Не знаю, сэр. Виноват, но мне было не до этого. Надо было удержать свидетеля, чтобы не убежал, а когда я увидел ее на кровати, то совсем все забыл. Я знаю, что полицейскому нельзя такое забывать, но все это здорово меня пришибло. Ведь я ее знал.

– Что вы можете рассказать о ней? – Питт пристально посмотрел на совсем оробевшего констебля.

Тот опять переминался с ноги на ногу, но выправку при этом сохранял.

– Ада жила здесь, в этом квартале, лет шесть или около этого. Приехала сюда на заработки, наверное, из деревни, из самой глуши. Была красивой, кровь с молоком, как говорят. – Он сокрушенно покачал головой, и его лицо сморщилось от искреннего сожаления. – Рассказывала, как служила горничной в одном богатом доме в Белгравии. Но не смогла соблюсти себя. – Последние слова молодой человек произнес как-то обреченно, без эмоций – видимо, эта обычная история не вызывала у него даже возмущения. – Господский дворецкий задурил ей голову. Когда она поняла, что попала в беду, рассказала все хозяйке. Дворецкий был прощен, а ее выгнали. Ребенок родился недоношенным. Он умер, бедняжка, да это и к лучшему. – Черты лица констебля заострились, и теперь его взгляд был устремлен в пространство. – Смерть его была лучшим выходом, чем приют для ребенка и работный дом для нее. Она не задумываясь пошла на панель. Ада была неглупой женщиной, умела защищаться, но и ей порой становилось тошно от такой жизни. – Остатки доброты и сожаления исчезли с лица Бинса, и оно стало жестким. – Она знала, на что шла и чего хотела, даже в истории с этим дворецким.

Питт понял, что Бинс согласен даже этому найти оправдание. Как полицейский, он готов был понять его, но сейчас было не до сантиментов.

– Может, она шантажировала дворецкого? – довольно громко, с надеждой, подал голос Юарт. – Вот он и убил ее.

– Зачем? – медленно спросил Леннокс. – Ведь хозяйка все знала. Ее мало беспокоила репутация дворецкого, и ему ничего не грозило.

– Что это нам даст? – отмахнулся Томас, прервав бесполезный спор. – Никто не принял бы слово убитой против слова дворецкого. А сейчас и подавно нечего об этом говорить.

Этим он как бы сказал о жертве то, что должен был сказать. Главным сейчас была причина, из-за которой его вызвали, и причиной этой было не убийство проститутки, а имя Финли Фитцджеймса на значке закрытого джентльменского клуба. На месте инспектора Юарта кое-кто просто проигнорировал бы эту деталь и сосредоточился бы только на поисках убийцы, а по прошествии должного времени положил бы дело на полку нераскрытых уголовных преступлений. Если бы не присутствие Леннокса, Юарт, пожалуй, так бы и поступил. Но медик видел, как инспектор обнаружил под телом убитой злополучную эмблему клуба, и никогда бы не позволил замолчать это. На лице врача не было ни осторожности, ни тем более цинизма, а лишь усталость и печаль.

В доме наконец воцарилась тишина. С улицы уже долетали первые звуки пробуждающегося города. На горизонте светлела полоска рассвета.

– Да, сэр. Я подождал, когда придет инспектор Юарт, и доложил ему все как было. После этого все перешло в его руки. Было чуть больше часа ночи.

– Благодарю, констебль. Вы действовали правильно.

– Спасибо, сэр. – Молодой полицейский повернулся, чтобы удалиться. Голова его была по-прежнему вскинута, а плечи развернуты, но шагал он как будто бы на онемевших ногах.

– Перейдем, пожалуй, к допросу свидетеля, – обращаясь к Юарту, сказал Томас. – Допросим его здесь.

Несколькими минутами позже в комнату был доставлен худой, узкоплечий мужчина в коричневом пиджаке и темных брюках, слишком длинных для него, так что штанины были завернуты внизу над башмаками. Бледное лицо этого человека дергалось от испуга. Сколько бы он ни заплатил за утехи этого вечера, они обойдутся ему теперь во сто крат дороже.

– Об-бадия С-скеггс, – заикаясь, произнес свидетель. – Я не трогал ее, клянусь Богом, не трогал! – Он повысил голос почти до крика, чтобы только ему поверили, и еще сильнее затрясся от страха. – Спросите у Рози. – Он сделал жест в сторону коридора. – Она вам все скажет. Рози не станет врать ради меня. Я для нее никто, пустое место. – Он посмотрел на Томаса, а затем на инспектора. – Клянусь!

Суперинтендант не смог удержаться от улыбки:

– Я тоже ее не… Я хочу сказать… – Поняв, что попал впросак, свидетель не знал, куда деваться. Бедняга тяжело дышал, и казалось, что ему не хватало воздуха.

– Не торопитесь отрицать, – сухо перебил его Питт. – Я все равно узнаю все от Рози. Наверняка ей известно, постоянный ли вы клиент или случайный.

– Ради меня она не будет лгать, сэр, – в отчаянии повторял Скеггс, судорожно глотая воздух. – Я ей даже не понравился.

– Я ее понимаю, – согласился Томас. – Вы помните, в котором часу пришли сюда?

– Нет. – Обадия больше не собирался рисковать и снова угодить в ловушку полицейских. – Нет. Я уже уходил, когда констебль схватил меня. А это незаконно, я ничего плохого не сделал, – жалобно заныл он. – Человеку нужно немножко поразвлечься! Я всегда хорошо плачу. Рози может подтвердить.

– Откуда ей знать, что вы делали потом, когда покинули ее комнату? – вопросительно вскинул брови Томас.

– Может, вы захотели еще позабавиться, – невозмутимо продолжал Питт. – Поэтому, увидев дверь в комнату Ады приоткрытой, заглянули туда. Только вместо Ады, обслуживающей клиента, увидели ее мертвую, привязанную к спинке кровати, с петлей из чулка на шее и с подвязкой на руке…

– Вы бросились наутек, но констебль Бинс поймал вас, – закончил Томас.

– Я собирался поднять тревогу! – протестующе закричал Скеггс, с ненавистью глядя на обоих полицейских. Он, видимо, всерьез настроился защищать свою версию собственного поведения. – Я побежал за полицией. Вот почему я так торопился.

– А почему вы ничего не сказали констеблю о мертвой Аде? – спросил его Питт.

Обадия уставился на него с нескрываемой злобой, но промолчал.

– Вы еще кого-нибудь видели, когда бежали? – задал Томас новый вопрос.

За окном совсем рассвело. Шум на улице усилился. Появились пешеходы, задымила фабрика напротив.

– Вы спрашиваете о том, кто это сделал? – возмущенно воскликнул Скеггс. – Конечно, я его не видел, иначе сразу бы сказал вам. Думаете, я вот так стоял бы перед вами и позволял допрашивать себя как подозреваемого, если бы знал, кто это сделал?! Я не такой болван, как вам кажется!

Питт воздержался от комментариев. Его молчание обидело свидетеля – тот весь ощетинился, когда, оглядываясь, следовал за констеблем и мысленно подбирал слова позабористей в адрес полиции.

После этого суперинтендант сам навестил Розу Берк в ее комнате, расположенной через две двери дальше по коридору. Это помещение оказалось совсем не похожим на комнату Ады. Оно было попросторней, и значительную его часть занимала кровать, такая же измятая после визита клиента. Простыни на ней были серыми, неопрятными. В комнате пахло по́том и немытым телом. Скеггс получил свою порцию удовольствия, заплатив за нее столько, сколько она стоила.

Леннокс, тоже вошедший в комнату Розы, заметно побледнел. Ему совсем незачем было присутствовать при этом допросе, и Питт был немало удивлен, когда доктор последовал за ним. Возможно, подумал полицейский, хирург решил, что свидетельнице понадобится его помощь.

Однако та не производила впечатления девицы робкого десятка. Роза Берк была среднего роста, широкоплечая и полногрудая и явно относилась к тем личностям, которые умеют постоять за себя. Пряди ее темно-каштановых волос были удачно высветлены спереди, что очень ей шло. В целом Томас пришел к заключению, что перед ним довольно красивая женщина, хотя уже и утратившая первую свежесть кожи и потерявшая пару зубов. На вид ей можно было дать от двадцати пяти до сорока лет.

Роза, человек сдержанный, не торопилась заговорить первой и ждала, когда ей станут задавать вопросы. Она стояла посреди комнаты, сложив руки на груди, и, словно не замечая присутствия доктора Леннокса, смотрела только на Питта. Лишь часто вздымавшаяся грудь выдавала ее волнение. Трудно было сказать, была ли она полностью безразлична к смерти Ады или просто обладала недюжинной выдержкой. Однако суперинтендант в своих предположениях склонялся к последнему.

– Расскажите, что вы делали вчера вечером, начиная с восьми часов, – строго произнес Томас, но, заметив ироничную усмешку свидетельницы, пояснил: – Меня не интересуют профессиональные подробности вашей жизни, я просто ищу убийцу Ады Маккинли. Видимо, он побывал здесь уже не в первый раз. Если мы не найдем его, он наведается снова. И следующий жертвой можете оказаться вы.

– Черт побери! – непроизвольно вырвалось у Розы, и она шумно втянула в себя воздух. Однако в ее глазах вместе с неприязнью было заметно и уважение.

– Не хотите ли вы сказать мне, что ничего подобного у вас здесь никогда не случалось? – спросил Питт уже не так строго. – Это будет неправдой. Убийца покалечил Аде пальцы на руках и ногах, а затем задушил ее, сделав петлю из ее же чулка, как заправский палач. – Суперинтендант не упомянул о подвязке с розочкой и связанных ботинках, решив оставить эти подробности на другой раз. – Думаете, он остановится на этом?

Доктор Леннокс поморщился, как от боли, и хотел было что-то сказать, но передумал и молча направился к выходу. Он вышел, плотно притворив за собой дверь.

Роза шепотом помянула имя Господа и, возможно, произнесла про себя молитву, потому что ее рука, словно не ведая того, что делает, осенила женщину крестным знаменем. Кровь отхлынула от ее лица, и умело наложенные румяна на щеках стали некрасиво заметными.

– В десять вечера я принимала клиента, – сказала наконец Роза. – Вам назвать его имя? Мы не любим этого делать. Это плохо для нашей профессии.

Какое-то время свидетельница колебалась, но потом все же сказала:

– Чез Ньютон. Он был здесь почти до одиннадцати вечера.

– Щедро же вы его принимали, – с сомнением в голосе заметил Томас. – Целый час? Неужели дела идут так плохо в последнее время?

– Он заплатил мне вдвойне, – резко ответила его собеседница, чье самолюбие явно было задето.

Питт ее понимал. Она была красивой, знала свое дело и многое могла себе позволить.

– А когда он ушел, где вы были? – резко спросил он.

– Оделась и пошла на улицу, конечно, – раздраженно ответила Роза. – Что еще, по-вашему, я должна была делать? Завалиться спать? Я вышла, прошлась по переулку и собралась было пройти между домами на Уайтчепел-роуд, как увидела, что с другой стороны переулка идет мужчина.

– С какой стороны? – перебил ее полицейский. – Со стороны Олд-Монтегю-стрит?

– Нет, – терпеливо пояснила женщина. – Скорее он шел от Спрингхил-Джек или Фарвер-Кристмас. Я была в самом конце переулка. Там нет фонарей. Вы что, этого не знаете?

– Но вы все же заметили, как он прошел под фонарем? – против воли повышая голос, спросил Томас.

– Да. – Роза продолжала стоять посреди комнаты, не меняя позы. Руки ее были сложены на груди.

– Выше меня ростом, но чуть пониже вас. Что-то в нем было такое странное. Хорошо сложен и довольно молод.

– Сколько лет? Двадцать? Тридцать? – быстро спросил суперинтендант.

– Нет, не такой молодой, а вот тридцать или около того, это да. Нелегко определить возраст у таких щеголей. Сытно едят, долго живут…

– Как он был одет? – Томас понял, что лучше набраться терпения и не подсказывать свидетельнице ответы.

– Хорошее пальто и, видно, дорогое, несколько фунтов стоит, не меньше. Он был без шляпы. Когда свет упал на него, я увидела его волосы. Светлые, густые, да еще волнистые… Мне бы такие! – Она дернула плечами. – А вот его лицо мне не понравилось. Злое, особенно рот. Что-то в нем было неприятное. А нос ничего, какой и должен быть у джентльмена.

Роза внезапно окинула Питта оценивающим взглядом, но, видимо, передумала и ничего не добавила. К физической близости с клиентами она, видимо, относилась разумно и по-деловому. Эмоциям здесь не было места.

– Вы когда-нибудь видели его прежде? – спросил Томас, делая вид, что не заметил ее взгляд.

– Потому что не знаю, – резко ответила Берк, поморщившись то ли от страха, то ли от печальных воспоминаний. – Если бы я знала, кто убил Аду, неужто не сказала бы этого вам, а потом не посмотрела бы с удовольствием, как вы вздернете этого ублюдка?! Я сама бы помогла вам в этом. Бедняжка Ада! Жадновата была до денег и ставила себя выше нас… Но все равно не заслужила такой смерти.

– И все же не припомните, может, вы видели его когда-нибудь? – настаивал Питт.

– Ночью все кошки серы. – Роза выразительно махнула рукой. – Разве вы не слышали такой поговорки? Я же не вглядываюсь в лица мужчин, мне нужны только их деньги. Моя память что-то не подсказывает мне никаких имен. Не думаю, что я когда-нибудь видела того человека. Клянусь адским пламенем, что не знаю его имени, иначе сказала бы вам.

– Адским пламенем, – медленно, раздумывая, повторил полицейский. – Почему вы так сказали?

– Потому что это единственное, в чем я уверена, – ответила женщина, смерив его с ног до головы взглядом. – Чего вы ждете от меня? Господи, откуда мне знать? – Она обвела глазами свое жилище. – Если хотите, могу поклясться райскими кущами, если они существуют. Но они не для нас с Адой. Спросите святош в сутанах. Они скажут вам, что таким, как я, погрязшим в грехе и совращающим благонравных джентльменов, гореть в адском пламени!

Роза неожиданно выругалась, причем так грубо и непристойно, что даже видавший виды Томас был потрясен, услышав это из уст женщины, да к тому же еще красивой.

– Вы когда-нибудь слышали о «Клубе Адского Пламени»? – придя в себя, спросил он.

На лице проститутки появилось искреннее изумление:

– Нет, а разве есть такой? Те, кто помирает, горят там? Это большая печь? Если бы в нее попал убийца Ады, я бы сама подбросила в печку угольку, чтобы горела жарче, джентльмен он или не джентльмен!

– А этот был джентльменом? – после недолгого колебания спросил Питт.

– Он был похож на благородного. В деньгах, видимо, не нуждался и в себе был уверен, если появился в этом квартале в такое время, как раз когда убили Аду. Я поболталась с полчасика на Уайтчепел-роуд, мне не везло, но потом подвернулся один господин, и я вернулась домой.

– Вы никого не видели в другом конце переулка? – уточнил Томас.

– Это не мой участок, – резко ответила женщина. – Спросите у Нэн…

– Вы сказали, что Ада была жадной до денег. Она брала их у вас? – продолжил Питт допрос.

– Я не говорила, что она воровка! – рассердилась Роза, и глаза ее гневно сверкнули. – Я сказала, что она всегда думала о деньгах. Хотела, чтобы их у нее было побольше, ломала голову, как бы заполучить их не только для себя одной, но и для нас. А еще я не встречала человека, который мог бы так ненавидеть. Бывало, ненависть просто душила ее!

– Она не делилась с вами, кого именно ненавидит?

Берк в ответ презрительно передернула плечами.

С улицы донесся шум подъехавшего экипажа, громко хлопнула дверца, а затем послышался удаляющийся цокот копыт. Кто-то быстро прошел по коридору, и наверху захлопнули дверь с такой силой, что в комнате Розы задребезжали стекла.

– Ада называла когда-нибудь имя дворецкого? – поинтересовался Питт.

– Вы думаете, это он сделал? Зачем ему? Она ему не угрожала. Ей до него было так же далеко, как до Биг-Бена на Часовой башне!

– Я не думаю, что это сделал дворецкий, – согласился Томас и вновь сменил тему: – Когда вам в переулке повстречался этот джентльмен? Вы помните время?

– Нет, не помню. Наверное, было около десяти.

– Нашла еще двух клиентов. Так, ничего интересного. На каждого ушло по полчаса. А потом попался этот Скеггс, жалкий придурок. Целый час потратила на него. – В голосе женщины было презрение. – Видать, ему больше нравится подглядывать. От меня он, видите ли, побежал подглядывать за Адой. – Теперь Роза стояла подбоченившись. – Что ж, он свое получил! Увидел ее, но не с клиентом, а одну и мертвую. От страха небось в штаны напустил!

– Да, тут уж я посмотрела на часы. Я была чертовски зла, решила, что на этот вечер с меня хватит, и к тому же проголодалась. Я собралась на угол Чиксэнд-стрит, там торгуют пирожками, но появился полицейский, и сами знаете, что было дальше. Мне пришлось остаться дома, и я умираю от голода.

Взгляд свидетельницы по-прежнему был полон неприязни.

– Считаете меня бессердечной шлюхой, не так ли? – Голос ее дрожал от гнева. – Так вот, мне было так же плохо, как и вам, когда я увидела ее мертвой. Но прошло уже два часа, и к тому же я не ела со вчерашнего вечера. Мы в этом квартале привыкли к смерти, она здесь частый гость и не такой добрый, как у вас, на западе Лондона. А вот ваш доктор – хороший человек. Он сказал, что Ада не мучилась. Велел Нэн вскипятить чайник, подлил каждой из нас в чашку по глотку бренди. Такого доброго человека я еще не встречала…

Рассказывая это, Берк, казалось, с трудом находила слова. Видимо, ей редко приходилось кого-либо хвалить или высказывать кому-либо сочувствие вслух. От этого ее скупые выражения показались Томасу куда более весомыми, чем его собственные. С лица Розы исчезла горечь, и полицейский смог представить себе, какой бы она была, если бы не жестокость судьбы и обстоятельств.

Другая местная жительница, Нэн Салливан, была, пожалуй, на добрый десяток лет старше Розы. Годы и джин не пощадили эту женщину, волосы ее поредели, а блеск в глазах погас, но у нее осталась, видимо, присущая ей всегда мягкость характера. Томас отметил, что в ее речи еще сохранились отзвуки живого говора Западной Ирландии.

Женщина сидела на кровати, озябшая, заплаканная и слишком усталая, чтобы на что-то реагировать.

– Да, я была в конце переулка, где же мне еще быть, – подтвердила она, подняв на Питта безразличный взгляд. – Мне в этот вечер не везло, клиентов не было, пришлось отправиться на Брик-лейн. – Салливан не стеснялась говорить о своем невезении. – А потом я и вовсе решила вернуться домой. В это время пришла домой и Ада.

– Вы видели, как к ней вошел клиент? – с нетерпением прервал ее суперинтендант.

– Конечно, видела. Во всяком случае, я видела его спину и затылок, когда он входил, и как он был одет. – Нэн вздохнула, на ее губах мелькнуло подобие улыбки. – На нем было пальто, красивое, из дорогого габардина. Уж в этом я знаю толк! Это был настоящий габардин. В свое время я работала на швейной фабрике. У нашего хозяина тоже было габардиновое пальто. Помню, оно было коричневое, сидело как влитое, без единой морщинки или складки там, где не нужно.

– А какого цвета было пальто на мужчине, который пришел к Аде? – вернул ее к настоящему Питт. Он занял единственный в комнате стул в ярде от кровати, на которой сидела Нэн.

Окно комнаты выходило на задний двор и дворовую свалку. Уличный шум сюда не долетал.

– У этого джентльмена? – на мгновение задумалась женщина, глядя в пространство. – Оно было темно-синим, а может, и черным. Но только не коричневым.

– Воротник лежал отлично, не так, как обычно у дешевых пальто.

– Он был меховой, бархатный или, может, из каракуля? – помог Томас свидетельнице.

– Воротник был из того же габардина, что и пальто. Разве меховой воротник покажет линию кроя?

– Хорошо, а какого цвета волосы были у этого господина?

– Густые, – машинально ответила Нэн, непроизвольно касаясь рукой своих собственных, поредевших и неухоженных волос. – По цвету светлые, – добавила она. – Это я заметила, когда он входил в комнату Ады и свет упал на его волосы. Бедняжка Ада… – Голос Салливан пресекся. – Она этого не заслужила.

– Вам она нравилась? – неожиданно для себя спросил полицейский.

Это удивило Нэн, и какое-то время она молчала, раздумывая. Наконец произнесла:

– Думаю, что да. От нее, правда, всего можно было ожидать, но она умела быть веселой и смешила меня. Еще мне нравился ее характер борца.

– С кем же она боролась? – У Питта екнуло сердце от неразумной надежды.

– Иногда она уезжала в западную часть Лондона. Для этого требуется смелость, да еще какая! Ее поездки бывали удачными. О, Ада умела не продешевить!

– С девками Жирного Джорджа в районе Гайд-парка. Это их пятачок. Если бы Аду убили ножом, я не задумываясь сказала бы, что это сделал Малыш Джорджи. Но он никогда бы не задушил Аду, да еще в ее собственной комнате. Он убил бы ее на улице и там бы и оставил. Кроме того, я хорошо знаю обоих: Жирного Джорджа и Малыша Джорджи. Я сразу бы их узнала и ни с кем не спутала.

В этом не было сомнения, ибо Томас тоже их знал. Жирный Джордж был великаном, человеком-горой, и его невозможно было спутать с Финли Фитцджеймсом. А Малыш Джорджи, напротив, был карликом. Если бы Ада вторглась на их территорию, они в худшем случае избили бы ее, может, покалечили или изуродовали ей лицо, но никогда не стали бы убивать и привлекать к себе внимание полиции. Это при их деле было совсем ни к чему.

– Значит, вы видели, как этот человек вошел в комнату Ады? – вернулся к допросу полицейский.

– Вы хотите сказать, что она открыла ему дверь? Значит, она не просто привела его с собой с улицы?

– Нет. Насколько я помню, она не привела его с улицы. Он пришел сюда сам, словно уже бывал здесь, ну, как постоянный клиент или что-то в этом роде.

– А у вас много таких постоянных клиентов? – поинтересовался Томас и уже после этого понял, что допустил бестактность по отношению к этой немолодой уже женщине. У Ады могли быть постоянные клиенты, а вот у Салливан – едва ли.

Поняла это и сама Нэн. На ее лице промелькнуло горькое сознание того, что предвещают ей последние неудачи. Она понимала, что полицейский догадывался о ее страхах и жалел ее.

Однако Нэн заставила себя улыбнуться, и ей это почти удалось.

– Не то чтобы постоянные, но кое-какие лица запоминаются. Вот только никто из клиентов не назначает нам день или время встреч. Как у кого получается, больше это случайные визиты. Но Ада была популярна. – Лицо свидетельницы скривилось в жалобной гримасе, плечи ее поникли, а глаза наполнились слезами. – Она была остра на язык. Бедная девочка… Как она умела нас развеселить! – Салливан прерывисто вздохнула. – Ей это хорошо удавалось. – Она посмотрела на Питта. – Как-то она подарила мне ботиночки. У нас с ней один размер ноги. У них были такие красивые каблучки… Тогда у Ады выдалась удачная неделя, а у меня как раз был день рождения. – По щекам Нэн катились слезы, смывая белила и румяна, но она не собиралась себя контролировать. Сейчас в ней появилось особое достоинство, и ее печаль по убитой подруге была искренней. Все это заставило Томаса на мгновение забыть об убогой комнатушке с неубранной неопрятной постелью, о вони, доносившейся со двора, о безвкусной кричащей одежде местных обитательниц и о том, что перед ним разочарованная отчаявшаяся женщина, чье тело устало от любви, так и не познав ее.

Питту оставалось только выразить Салливан свое соболезнование по поводу гибели Ады Маккинли.

– Мне очень жаль, – сказал он тихо и, не колеблясь, положил свою руку на сложенные руки Нэн. – Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы найти того, кто убил Аду. Я заставлю его ответить за это, кто бы он ни был.

– Вы сделаете это? – взволнованно воскликнула его собеседница. – Даже если это будет джентльмен?

– Даже если это будет джентльмен, – пообещал полицейский.

Примерно таким же был его разговор с третьей свидетельницей, чья комната находилась рядом с комнатой Ады. Агнес Солтер была молода, но красотой не блистала. У нее был слишком длинный нос и слишком большой рот, однако заразительная живость юности поможет ей в ближайший десяток лет компенсировать все недостатки. Когда же молодость этой девушки пройдет, а тело увянет, ее могут ждать нелегкие времена. Агнес, возможно, уже и сама над этим задумывалась.

– Конечно, я знала Аду, – спокойно ответила Солтер на вопрос Питта. Она сидела на стуле с прямой спинкой, высоко, до колен, подобрав юбки и открыв свои красивые ноги, которые, очевидно, были ее гордостью. Однако в Томасе Агнес мужчину не видела: он понял это по ее безразличному взгляду. Открывать ноги просто стало для нее профессиональной привычкой, да и поза эта казалась ей удобной.

– Она была задавакой, но неплохой девчонкой, – продолжала проститутка свой рассказ об убитой. – Была не прочь поделиться, чем могла. Как-то дала мне свои подвязки. – Женщина довольно улыбнулась. – Она понимала, что ноги у меня красивее, чем у нее, хотя ее ножки тоже выглядели неплохо. Когда речь шла о хорошем заработке, она всегда это понимала. Я тогда неплохо заработала на ее подвязках. Некоторые джентльмены просто балдеют от красивых подвязок. Наверное, леди вовсе их не носят. Там всё корсеты да длинные панталоны…

Питт благоразумно воздержался от комментариев. За окном начинался новый день, и улица, на которую выходил переулок, была уже запружена повозками и экипажами. Вовсю работала фабрика напротив.

– Мне нечего вам сказать, – продолжала Солтер. – Я ничего не знаю. Хотела бы я видеть, как этого негодяя четвертуют!.. Риск риску рознь. – Она сжала кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев, и ее прежнее спокойствие исчезло. – Любую из нас могут побить, это бывает, такова наша жизнь. Или порезать, если довести клиента до белого каления. Но то, что проделали с Адой, – это несправедливо. Она этого не заслужила. – Женщина выпятила нижнюю губу, и ее лицо стало сердитым. – Не думала, что вы устроите такой переполох. Убита еще одна проститутка… Подумаешь, какая потеря! В Лондоне их пруд пруди. Может, кто-то из святош решил почистить немного эти места? – Агнес рассмеялась высоким резковатым смешком.

– Не думаю, – искренне сказал он, хотя и допускал такую возможность. Исключать ее совсем не следовало.

– Вот как? – с любопытством сказала Солтер. – Почему же именно ее? Ада была обыкновенной шлюхой, как и все мы.

Питт не стал уклоняться от ответа. Он был искренен с этой девушкой.

– Есть причины полагать, что это мог сделать человек состоятельный и, возможно, даже с положением, – объяснил он. – Ада не привела его с улицы. По словам Нэн, он сам к ней пришел и Ада его впустила. Похоже, что он уже бывал здесь, и не раз.

– Да? – удивилась Агнес и немного успокоилась. – Наверное, она его знала?

Свидетельница задумалась. Питт задал этот вопрос для порядка, поскольку сам почти не сомневался, что гостем убитой был Финли Фитцджеймс. Иначе как объяснить найденный именной значок клуба?

– Кто же мог убить ее? – размышляла девушка. – Да любой, с кем она поссорилась! Например, другая проститутка, у которой она увела клиента. Но тогда они обязательно бы подрались, и шуму было бы на весь дом. Я же ничего не слышала. Хотя… – Она пожала плечами. – Можно выцарапать глаза, а если уж совсем осатанеешь, так полоснуть ножом по лицу, чтобы век не забыла. Но это все проделывают на улице, не так ли? Какой же надо быть сукой, чтобы прийти в дом и хладнокровно рассчитаться! Ведь Ада была не такой уж плохой.

– Не такой уж? – переспросил суперинтендант. – Но она все же уводила чужих клиентов, не так ли?

– Конечно, уводила. А кто из нас этого не делал? Она была красивой и умной, язык у нее был хорошо подвешен, она была веселой и любила смешить. Ада нравилась джентльменам; те любили, когда их смешат. Это помогает им забывать, в какую грязную канаву их занесло. Видимо, дома со своими леди им не удается всласть посмеяться. Там всё у-тю-тю да муси-пуси, корсеты да крахмальные юбки… – Агнес снова презрительно выпятила губу, и Питт понял, что она жалеет всех этих джентльменов. – Бедняжки, наверное, давно разучились смеяться. Ведь леди негоже это делать, не так ли?

Томас промолчал. Мысленно пред ним предстали образы его знакомых и близких леди, но что толку было объяснять этой девушке, как она ошибается?

На верхнем этаже громко хлопнула дверь, и послышались быстрые шаги по лестнице. Кто-то звонко что-то выкрикнул.

– Правда, некоторым нравится валяться в канаве, – нахмурившись, сказала Агнес. – Как свинье в навозе. Что-то их возбуждает. – В голосе свидетельницы зазвучало гневное презрение. – Черт побери! Если бы не их чертовы деньги, я бы рассчиталась с каждым из них!

Питт в этом не сомневался. Но это никак не поможет ему найти того, кто убил Аду Маккинли, которая и не думала защищаться. В ее комнате не было следов крови, а на теле не осталось никаких следов насилия – только сломанные ногти. Ни царапин, ни синяков, свидетельствовавших о драке. Только сорванный ноготь на пальце правой руки и несколько сломанных.

– Кто из ее знакомых мог так запросто зайти к ней? – спросил Томас.

– Не знаю, – пожала плечами Солтер. – Может, Томми Леттс… Он захаживал сюда. Он мог зайти, но Ада больше не работала на него. Нашла сутенера получше, как она мне сказала. Даже похвалилась этим.

– Человек, который зашел к Аде, похож на Леттса?

– Нет. – Девушка переменила позу. – Леттс – грязный слизняк. Черные замызганные волосы, как крысиные хвосты, с меня ростом. А этот господин был высокий, с густой вьющейся шевелюрой, чисто одетый, как настоящий джентльмен. У Томми Леттса сроду не могло быть такого пальто, разве что он украл бы его.

– Значит, вы видели гостя Ады? – удивился Томас.

– Нет, никогда его не видела. А вот Роза видела, и Нэн тоже. Бедняжка Нэн совсем сама не своя от горя. Сердце у нее доброе. Ваш доктор помог ей. Хоть и полицейский, а человек… – Агнес состроила гримаску. – Он еще молодой, а потом станет как все.

Более Питт ничего от нее не узнал. Он спросил, не слышала ли свидетельница какой-либо шум, но она была занята с клиентами и ничего не заметила. Это подтверждало, что убийство было произведено без шума, криков и ломания мебели. К этому выводу суперинтендант пришел и сам, осмотрев комнату. Тот, кто убил Маккинли, застал ее врасплох и действовал быстро. Значит, это был тот, кого она знала и кому доверяла.

Томас закончил допрашивать Агнес и вышел в коридор, где его поджидал Юарт. По лицу своего начальника инспектор сразу понял, что ничего нового тот не узнал и что теперь их ничто не спасет от необходимости остановиться на Финли Фитцджеймсе. Последний лучик надежды в глазах Юарта, жадно смотревшего на Питта, погас, и казалось, что он сам стал меньше ростом и как-то усох, хотя человеком был отнюдь не худым.

Суперинтендант, ничего не сказав, лишь едва заметно качнул головой.

Инспектор тяжело вздохнул. В оставленную открытой входную дверь подуло ветром с улицы.

Леннокс ждал их у лестницы. Лицо его казалось желтым при свете полицейского фонаря в полутемном коридоре.

– Фитцджеймс? – внезапно произнес он со странным интересом.

Юарт, словно угадав, что тот чувствует, болезненно поморщился и стиснул зубы. Он еле удержался, чтобы не сказать что-то резкое, но перевел дух и промолчал.

– Боюсь, что так, – согласился с доктором Питт. – Придется позавтракать с ним. Но прежде я должен заехать домой, помыться, побриться и чего-нибудь перекусить. Советую вам сделать то же самое. Пока вы мне не понадобитесь, во всяком случае, несколько часов.

– Хорошо, сэр, – ответил Юарт, хотя облегчения в его голосе не было. Передышка на какое-то время все равно не облегчала стоящую перед ними задачу.

Врач не сводил с Томаса широко открытых глаз, но тот не различал его лица в темноте. Однако суперинтендант чувствовал, как напряжено худое тело доктора под просторным сюртуком – словно у бегуна, готового к старту. Питт понимал его. Его собственный гнев, спрятанный глубоко в нем, был столь же жгуч и нестерпим.

Он отдал Юарту распоряжение оставить охрану у комнаты Ады. Дверь ее не имела замка, а если бы он там и был, то явно не стал бы помехой для местных взломщиков, которых в этом районе было в избытке. Не то чтобы Питт опасался, что будут уничтожены улики, просто надо было дождаться кареты из морга, да и Ленноксу понадобится вспомнить свои печальные обязанности и получше осмотреть тело. Томас не ждал новых улик, могущих помочь ему, но проделать все это было необходимо.

Возвращаясь домой по утренним улицам города, шумным в этот час от повозок, везущих товар на рынки – ему даже повстречалось стадо баранов, которых гнали на бойню, – суперинтендант гадал, есть ли у Ады Маккинли родственники, которым следовало бы сообщить о ее смерти, и будет ли кто-нибудь ее оплакивать. Ее похоронят в безымянной могиле, как бездомных бедняков. Про себя Томас уже решил, что пойдет на похороны, какими бы они ни были, даже если это будет самое простое погребение.

Кеб вез его в западную часть Лондона через Спиттал-филдс и Сен-Люк в объезд Холберна. На часах было без четверти восемь утра. Просыпался квартал Блумсбери, спешили по своим делам горничные и чистильщики сапог. В тихом утреннем воздухе над крышами ровными столбиками поднимался первый дымок. Прислуга разжигала огонь в плитах, готовя господам завтрак.

Когда Питт наконец приехал к себе на Кеппел-стрит и, расплатившись с кебменом, отпустил его, на востоке над Сити уже заголубело небо и подул свежий ветерок. Возможно, он разгонит ночные облака.

Парадная дверь была уже открыта. Войдя в дом и повесив пальто, Томас с наслаждением втянул в себя аппетитный запах готовящегося завтрака. Легкие и быстрые шаги говорили о том, что его дочь Джемайма уже спустилась в кухню.

– Папа! – радостно воскликнула она, увидев отца и бросившись к нему.

Ей было восемь лет. В этом возрасте девочка уже начинала ощущать и достоинство, и собственную значимость, но юная леди все еще не стыдилась крепких отцовских объятий и открытых выражений чувств. На ней была темно-синяя школьная форма, белоснежный крахмальный фартук и новые башмачки. Темно-каштановые, волнистые, как у отца, волосы были туго стянуты лентой, и вся она была аккуратной и чистенькой, как и должна выглядеть идущая в школу девочка.

Дочка с удовольствием бросилась в широко открытые объятия отца, и дробный стук ее новеньких ботиночек был слишком громким для ее тоненькой и легкой фигурки. Это даже несколько удивило Питта – он не знал, что детская обувь способна производить столько шума.

Томас подхватил Джемайму и крепко прижал ее к себе. От нее пахло туалетным мылом и свежестью чистой одежды. Суперинтендант был рад забыть об убитой Аде Маккинли.

– Мама на кухне? – спросил он, отпуская девочку.

– Конечно, – ответила та. – Дэниел куда-то засунул свои чулки, и поэтому мы опаздываем. Грейси уже приготовила завтрак. Ты голоден, папа? Я – ужасно.

Томас хотел было пожурить ее за то, что не помогла брату-растяпе, но Джемайма уже гордо вела его на кухню, и момент был упущен.

В кухне было тепло и вкусно пахло поджаренным беконом, свежим хлебом и чисто выскобленным деревом. На плите запел, закипая, чайник. Горничная Грейси, поднявшись на цыпочки, потянулась за коробкой с чаем, которую Шарлотта по забывчивости поставила на верхнюю полку. Грейси было уже почти двадцать, но она совсем не подросла с тех пор, как тринадцатилетним подростком появилась в их доме. Ей по-прежнему приходилось укорачивать подол платья или подшивать его в плечах и в талии.

Подпрыгнув, девушка лишь зацепила чай и задвинула его еще дальше.

– Спасибочки вам, сэр, – задыхаясь от смущения, поблагодарила его Грейси.

Служанка испытывала огромное уважение к хозяину, которое возрастало после каждого его успешного дела. В принципе, она уже привыкла, что ей всегда все помогали в подобных случаях, но все же горничной было неловко, что это произошло на кухне, где она считалась хозяйкой. Во всем должен был быть порядок.

Вошла улыбающаяся Шарлотта. Глаза ее радостно засияли при виде мужа, но в них мелькнул и беспокойный вопрос. Они были женаты давно и хорошо понимали друг друга. Томас не скрыл от жены, куда и зачем его вызвали ночью и насколько это его расстроило. Однако он не считал возможным посвящать супругу в неприглядные детали нового дела.

Миссис Питт бросила внимательный взгляд на мужа. Ее беспокоил его вид: усталые глаза, небритые щеки и горькие складки у рта.

– Ты будешь завтракать? – спросила она. – Тебе обязательно надо поесть.

– Да, только что-нибудь полегче, – попросил он.

Томас сел на твердый, с прямой спинкой стул. Джемайма, сбегав в кладовую, принесла кувшин с молоком, бережно держа его обеими руками. Кувшин был голубым в белую полоску, с надписью крупными буквами: «Молоко».

С шумом распахнулась дверь, и в кухню, победоносно размахивая найденными чулками, вошел шестилетний Дэниел.

– Нашел! – радостно показал он чулки отцу, который слишком редко видел детей за завтраком. – Папа, что случилось? Ты не идешь сегодня на работу? – Мальчик осуждающе посмотрел на мать. – Значит, сегодня день отдыха? А ты велела мне идти в школу!

– Ты пойдешь в школу, – быстро сказал Томас. – Я только что пришел с работы. Зашел домой, чтобы позавтракать, потому что еще рано навещать тех, с кем мне необходимо повидаться. А теперь надевай-ка чулки и башмаки и садись за стол. Грейси сейчас подаст нам овсянку.

Сев на пол, Дэниел натянул чулки, затем внимательно проверил, какой башмак правый, а какой левый, и застегнул их. Наконец он взобрался на стул и снова посмотрел на отца:

– Человека по имени Фитцджеймс, – ответил тот сыну, а заодно и жене. – Он завтракает не так рано, как мы.

– Почему? – с любопытством спросил мальчик.

Питт улыбнулся. «Почему» было любимым словом этого ребенка.

– Я спрошу его, если хочешь, – пообещал мальчику полицейский.

Полосатый рыжий котенок, выскочивший из кладовой, испуганно остановился, выгнул спинку и боком сделал несколько неуверенных шагов. Шерсть на его хвосте стала дыбом. Непонятно откуда появившийся его черный друг набросился на рыжего, и между ними завязалась шумная драка. Овсянка стояла на столе забытой, но никто этого не замечал.

Томас отодвинул свой стул, давая Джемайме возможность заглянуть под стол, где отчаянно сражались котята. Дэниел тоже отодвинулся от стола. Это был удивительно спокойный и добрый мир, так сильно отличающийся от того, в котором рождались и умирали люди, живущие в переулке Пентекост-элли…

Глава 2

Было почти девять часов утра, когда Питт вышел из кеба на Девоншир-стрит и поднялся по ступеням крыльца дома № 38. Адрес ему прислали с нарочным из участка на Боу-стрит. Вместе с адресом там была и записка от инспектора Юарта, который сообщал, что будет держать напарника в курсе, если появятся новые улики. Юарт собирался допросить сутенера убитой Ады Маккинли, а заодно разузнать о ее клиентах, посетивших женщину в вечер убийства, но суперинтендант особых надежд на это не возлагал.

Постучав в дверь, Томас отошел на шаг. Восточный ветер крепчал и уже почти разогнал тучи. Стало теплее, и небо прояснилось. По тихой улице лишь изредка проезжали экипажи. Было еще слишком рано для леди наносить визиты – даже к портнихам. Мимо прошел мальчишка-посыльный, довольно насвистывая и подбрасывая на ходу шестипенсовик – награду за хорошо выполненную работу.

Наконец дверь открылась, и длинноносый дворецкий с удивительно дружелюбным выражением лица приветствовал раннего гостя:

– Доброе утро, – быстро ответил Томас, несколько удивленный такой любезностью. Вынув визитную карточку, он протянул ее дворецкому. Эта визитка была новехонькой и более приглядной, чем старая, и на ней указывалась только фамилия. Полицейских нигде не жаловали, каких бы чинов они ни достигли. – Боюсь, возникли обстоятельства, в силу которых я должен видеть мистера Финли Фитцджеймса. Это безотлагательно, – пояснил он.

– Понимаю, сэр, – ответил дворецкий, протягивая ему серебряный, удивительно тонкой работы поднос. Питт положил на него свою карточку.

Приветливый домоправитель отступил, давая гостю возможность пройти в холл с деревянными панелями и фамильными портретами. На большинстве из них были изображены строгие джентльмены в одежде прошлых столетий. Были среди картин и несколько сельских пейзажей с фермами и коровами, пасущимися под тяжелым низким небом. Если это оригиналы, то стоят они, должно быть, целое состояние, подумал Томас.

– Кажется, мистер Фитцджеймс изволят завтракать, – заметил дворецкий. – Если угодно, я проведу вас в утреннюю гостиную, окнами она выходит в сад, и там приятный вид. Вы знакомы с мистером Фитцджеймсом, сэр?

Так слуга вежливо попытался удостовериться, знает ли его господин незваного гостя.

– Нет, – честно признался суперинтендант. – К несчастью, дело срочное и неприятное, иначе я не пришел бы без уведомления. Мне очень жаль, но оно не терпит отлагательств.

– Я понимаю, сэр. Сейчас доложу мистеру Фитцджеймсу. – Дворецкий оставил Питта одного в прохладной гостиной, оформленной в голубых и коричневых тонах с приглушенным освещением.

Суперинтендант огляделся вокруг. Он знал – уже до того, как пришел в этот дом, – что живущее здесь семейство очень богато. Основу этому богатству заложил Огастес Фитцджеймс, удачно пустив в ход деньги жены, доставшиеся той по наследству от крестной матери. Томас узнал это от Эмили, младшей сестры Шарлотты, которая до замужества с Джеком Рэдли была женой покойного лорда Эшворда. Эмили после смерти первого мужа достались его деньги и аристократические связи и знакомства, а также укоренившаяся привычка знать все обо всем, и чем подробнее, тем лучше.

Гостиная в доме Фитцджеймса была очень уютной, хотя и несколько холодной. В ней не было столь модных в свете горок с трофеями на полках, композиций из засушенных цветов и вышитых салфеток, чем так любят украшать комнаты для приема гостей хозяева, которые сами в них почти не бывают. Но зато Питт полюбовался бронзовыми статуэтками: одна изображала льва, приготовившегося к прыжку, другая – оленя. Задняя стена была уставлена шкафами с книгами. Косые полосы солнечного света, падавшие сквозь неплотно задернутые гардины, позволяли убедиться в том, что на полированной поверхности мебели из красного дерева нет ни пылинки.

Томас подошел к шкафам, прочесть названия на книжных корешках. Очевидно, книги, которые читает хозяин, находятся в библиотеке, но полицейскому было любопытно узнать, что Огастес предлагает вниманию своих гостей. Он увидел несколько книг по истории стран Европы и Британской империи, политические мемуары, религиозные трактаты ортодоксального направления и переплетенное в кожу собрание сочинений Шекспира. Были на полках также переводы трудов Цицерона и Юлия Цезаря. Ни стихов, ни литературной прозы Питт не нашел. На лице его невольно появилась улыбка. Вот каким должен был предстать перед всеми Огастес Фитцджеймс – хорошо начитанным человеком, но без капли легкомыслия и фантазии.

Прошло не более десяти минут, как вернулся дворецкий. Он по-прежнему улыбался:

– Мистер Фитцджеймс сожалеет, утром он очень занят, но если дело столь неотложное, возможно, вы присоединитесь к нему в столовой.

Это не входило в планы Томаса, но у него не было выбора. Возможно, если Финли узнает, зачем полицейский нанес ему визит, он соизволит поговорить с ним наедине.

Роскошная столовая была рассчитана на большие приемы. Бархатные гардины обрамляли три окна в эркерах, выходившие в небольшой английский сад с аккуратно подстриженными кустами и деревьями и строго распланированными аллеями. Стол для завтрака был сервирован парадно: дорогой фаянс, серебро и хрустящая крахмальная скатерть. Рядом на одном из специальных столиков стояли горячие блюда, а на другом – бекон, колбаса, соте из почек и яйца. Всем этим можно было накормить полдюжины человек. Аромат щекотал ноздри, но суперинтендант помнил о Пентекост-элли и бедной Аде Маккинли. Видала ли она в своей жизни такие яства, да еще в таком изобилии? И все же он не должен был забывать, что виновность Финли Фитцджеймса еще не доказана.

За столом сидела семья из четырех человек, и все свое внимание Питт должен был уделить только им. Во главе стола устроился мужчина с узким лицом и удлиненным черепом. Черты его лица были жесткими и волевыми. Это было лицо человека, который всего добился сам и который считал, что у него нет обязательств перед прошлым и очень мало перед будущим. В нем чувствовались смелость и нетерпимость. Огастес с недовольством посмотрел на Томаса, прервавшего спокойный ритуал его семейного завтрака.

По правую руку главы семьи восседала его жена, которой тоже было около шестидесяти лет. Судя по ее лицу, она давно приучила себя к терпению и сдержанности. Эта дама, должно быть, знала великое множество правил и привыкла подчиняться каждому из них. Питт мог показаться ей банкиром или биржевым дельцом. Госпожа Фитцджеймс вежливо кивнула гостю, но в ее широко посаженных глазах не было никакого интереса к нему.

Рядом с ней сидел очень похожий на нее внешне молодой человек. У него был такой же высокий лоб, большой рот и квадратная челюсть. На вид ему было лет тридцать, и он уже начал набирать в весе, теряя стройность молодости. Это, должно быть, и есть Финли, решил Томас. Лицо Фитцджеймса-младшего обрамляла именно такая роскошная светлая шевелюра, какую описывали Роза и Нэн.

Последняя из семейства, дочь Фитцджеймса, должно быть, унаследовала черты кого-то из своих древних предков. Между нею и матерью не было ничего общего, да и с отцом у юной леди тоже было мало сходства, кроме разве что довольно длинного характерного носа, хотя у нее он был тонким и придавал ее природной миловидности некоторую эксцентричность. Эта девушка обладала живостью и характером. Она единственная проявила живой интерес к визитеру, хотя, возможно, это произошло потому, что он нарушил привычное однообразие их семейного завтрака.

– Доброе утро, мистер Питт, – холодно поздоровался Фитцджеймс-старший, кинув взгляд на визитную карточку, которую подал ему дворецкий. – Что это за срочные дела, которые заставили вас нанести визит в такой ранний час?

– Мне нужно поговорить с мистером Финли Фитцджеймсом, сэр, – ответил суперинтендант. Он стоял, поскольку никто не предложил ему сесть.

– Вы можете с таким же успехом поговорить и со мной, – сказал Огастес, даже не взглянув на сына. У Питта возникло подозрение, что они, возможно, обо всем договорились, прежде чем его пригласили войти в столовую.

Томас едва сдержал гнев, понимая, что пока не может поставить Фитцджеймса на место. К тому же он мог ошибаться насчет виновности Финли, хотя и не верил в такой вариант. Но если все окажется так, как он опасался, и сын Огастеса виновен, он должен сделать все, чтобы в адрес полиции не прозвучало ни единой жалобы или упрека. У Томаса не было никаких сомнений в том, что Фитцджеймс-старший будет бороться до конца, чтобы защитить единственного сына, а с ним и остальных членов семьи и себя самого.

Поэтому Питт подбирал слова очень осторожно. Теперь он понимал, почему Юарт с такой надеждой искал улики, способные выдвинуть иную версию преступления.

– Вам знакома организация, называющая себя «Клуб Адского Пламени»? – вежливо спросил он.

– Зачем это вам нужно, мистер Питт? – вскинул брови старший Фитцджеймс. – Лучше объясните причину вашего визита. Почему мы должны давать вам информацию о наших делах? В вашей визитной карточке… только фамилия, и ничего больше. И в то же время вы сказали слуге, что у вас серьезное и неприятное дело. Кто вы?

– Что-то произошло? – встревоженно спросила миссис Фитцджеймс. – С кем-то, кого мы знаем?

Супруг разгневанным взглядом остановил ее, и она отвернулась, словно давая гостю понять, что не ждет от него ответа.

– Я суперинтендант лондонской полиции, сэр, – ответил Томас. – В данный момент возглавляю полицейский участок на Боу-стрит.

– О боже! – растерянно воскликнула госпожа Фитцджеймс, не зная, что еще сказать. Видимо, раньше этой знатной даме не приходилось оказываться в таких ситуациях. Ей хотелось что-то сказать, но она не решалась и лишь смотрела на Питта так, словно не видела его.

– Я состоял в клубе под этим названием, – медленно сказал он, сдвинув брови. – Но это было много лет назад. Нас было всего четверо, но мы бросили это дело еще в восемьдесят четвертом году или около того.

– Понимаю. – Полицейский старался быть спокойным. – Вы можете сообщить мне фамилии остальных членов клуба, сэр?

– Они совершили что-то ужасное? – спросила мисс Фитцджеймс. Глаза ее светились любопытством. – Зачем вам это нужно знать, мистер… Питт? Это важно? Наверное, случилось что-то страшное, если к нам послали самого начальника участка. Раньше я сталкивалась только с постовыми.

– Помолчи, Таллула, – сердито остановил ее отец. – Иначе тебе придется извиниться и покинуть комнату.

Девушка собралась было возразить, но, увидев лицо главы семьи, тут же умолкла, поджала губы и опустила глаза.

Фитцджеймс-старший вытер губы салфеткой и положил ее на стол.

– Не понимаю, почему вы решили беспокоить меня по вашему делу дома, да еще в такой час. Достаточно было известить меня письмом. – Он сделал такое движение, словно хотел встать из-за стола.

Питт больше не сдерживал себя и так же резко ответил:

– Это дело гораздо серьезнее, чем вы полагаете. Мне казалось, что так будет лучше и что стоит обойтись без огласки. Но если вы предпочитаете объяснения в участке, то я согласен. Однако все можно выяснить и здесь, если вы согласны, без явки в участок. Я готов и на это.

Худые щеки Огастеса потемнели от прилившей крови. Он поднялся, словно вид стоящего Томаса, который смотрел на него в упор, стал ему невыносим. Хозяин дома был достаточно высок ростом, и теперь они с гостем могли наконец смотреть друг другу в глаза.

– Вы собираетесь арестовать меня, сэр? – сквозь зубы процедил он.

– У меня нет подобных намерений, мистер Фитцджеймс, – спокойно ответил Питт. Он не собирался позволять этому человеку запугивать себя и, приняв такое решение, твердо намеревался ему следовать. Он начальник полицейского участка на Боу-стрит, и обязательств перед этим человеком у него нет, разве что быть вежливым и говорить правду. – Но если вы предпочитаете видеть все в таком свете, что ж, это ваше дело.

Огастес втянул в себя воздух и хотел было сказать что-то резкое, но вовремя сообразил, что дело действительно более серьезно, чем он предполагал, иначе простой полицейский не говорил бы с ним так смело.

– Полагаю, вам лучше объяснить нам все. – Он повернулся к сыну: – Финли, мы поговорим в моем кабинете. Не следует беспокоить твою мать и сестру.

Миссис Фитцджеймс бросила на мужа умоляющий взгляд, но поняла, что протестовать бессмысленно. Таллула прикусила губу с досады, но тоже промолчала.

Финли извинился и, встав из-за стола, вслед за отцом и Питтом прошел через увешанный портретами холл в большую библиотеку. В ней камин и отделанную кожей медную каминную решетку перед ним окружали кресла темно-красной кожи. Это было уютное место для доверительной беседы четырех-пяти друзей, которым легко было смотреть друг другу в лицо. На столике стоял на подносе графин и лежала стопка книг, вынутых из книжных шкафов.

– Итак, – произнес Фитцджеймс-старший, когда дверь библиотеки закрылась. – Зачем вы пришли, мистер Питт? Полагаю, поступила какая-то жалоба или недовольство. Мой сын не может иметь отношения к этому, но если ему известно что-либо, что может вам помочь, он обязательно скажет вам все, что знает.

Томас посмотрел на Финли, но не смог определить, обижен ли тот вмешательством отца или благодарен ему. На неподвижном красивом лице молодого человека невозможно было увидеть даже признаков эмоций. Бесспорно было одно – Фитцджеймс-младший не испытывал страха.

Не было никакого смысла ходить вокруг да около. Огастес лишил Питта необходимости говорить намеками и осторожничать, поэтому полицейский решил действовать напрямик.

– В Ист-Энде совершено убийство, – спокойно сказал он, глядя на Финли. – На месте преступления найден значок «Клуба Адского Пламени».

Он ожидал увидеть, как испугается молодой человек, как он заморгает глазами, словно от удара в лоб, или же внезапно побледнеет. Но ничего подобного не произошло. Финли не был потрясен.

– Эмблема могла быть потеряна много лет назад, – заявил Фитцджеймс-старший, как бы досадливо отмахиваясь от сообщения об убийстве, и указал Питту на кресло напротив своего. Его сын занял кресло между ними по левую руку от Томаса. – Вы, очевидно, собираетесь опросить тех, кто является или являлся членом этого клуба, – холодно продолжал излагать свои доводы Огастес. – Я сомневаюсь в целесообразности этого. Думаете, кто-то из них мог оказаться свидетелем? – Его бесцветные брови чуть поднялись. – Если бы это было так, они бы тут же известили полицию.

– Не все сообщают в полицию о том, что видели, мистер Фитцджеймс, – возразил Питт. – По разным причинам. Кто-то не понимает важности того, что увидел, а кто-то не хочет признаться, что был в таком-то месте или в такой-то компании, опасаясь за свою репутацию, или же просто заявляет, что был совсем в другом месте.

– Разумеется. – Старший Фитцджеймс несколько расслабился в кресле, но по-прежнему держался прямо, положив руки на подлокотники и свесив кисти. Это была поза человека, привыкшего отдавать приказания, напоминающая известные изображения фараона Рамсеса, так часто попадающиеся в печатных изданиях. – О каком времени идет речь?

– О вчерашнем дне, о времени между девятью часами вечера и двенадцатью ночи или даже позднее, – сказал Томас.

На лице хозяина дома, который по-прежнему идеально держал себя в руках, не дрогнул ни единый мускул. Он повернулся к сыну:

– Мы это быстро выясним. Где ты был вчера вечером, Финли?

Молодой человек растерялся, но не потому, что был напуган, а скорее из-за смущения, словно его поймали на чем-то недостойном. Это заронило зернышко сомнения в душу Питта и навело его на мысль о причастности Финли к убийству.

– Я не был дома. Я… встречался с Кортни Спендером. Мы зашли в несколько клубов, играли в рулетку, но совсем немного. Решили пойти в мюзик-холл, но потом передумали. – Фитцджеймс-младший тоскливо посмотрел на полицейского. – Не вижу в этом преступления, инспектор. Честно говоря, я много лет не встречался с членами этого клуба. Мне очень жаль, что я ничем не могу вам помочь.

Томас даже не счел нужным поправить Финли, когда тот понизил его в чине, назвав инспектором. Он был уверен, что молодой человек врет, причем не только когда говорит о значке. Прежде всего он полностью соответствовал описанию, которое дали Роза и Нэн человеку, побывавшему в их переулке в тот вечер. А кроме того, от Питта не ускользнули ни внезапный легкий румянец на лице Финли, ни излишний блеск в его глазах, когда тот, не дрогнув, встречался с ним взглядом.

Фитцджеймс-старший был неспокоен, но не вмешивался в их разговор, а Финли не смотрел на отца.

– Будьте любезны, дайте мне адрес мистера Спендера, – вежливо попросил полицейский. – Или, лучше, номер его телефона, если он у него есть. Так мы быстро все проясним.

– Я… я… дам вам его адрес. Не знаю… есть ли у него телефон.

– Я думаю, можно справиться у вашего дворецкого, – быстро нашелся Томас и повернулся к старшему Фитцджеймсу: – Могу я к нему обратиться?

– Вы хотите сказать, что мой сын говорит вам неправду, мистер Питт?

– У меня и мысли такой не было, – ответил полицейский, положив руки на подлокотники и зеркально повторив позу хозяина. Финли, сидевший на краешке кресла, выпрямился.

Старший Фитцджеймс, шумно вздохнув, передумал и потянулся к звонку.

– Я… возможно, ошибся на день; кажется, все это было позавчера. Мы ведь говорим о вчерашнем вечере, не так ли? – сказал вдруг Финли с еще более смущенным видом. Теперь его щеки горели, руки сжимались в кулаки, и он ерзал в кресле.

– Тогда где вы были вчера вечером? – не удержался Питт. Он не имел права отступать.

– Э… честно говоря, инспектор… – Молодой человек отвернулся, но тут же снова посмотрел на суперинтенданта. – Я сильно выпил и не очень помню… Где-то в Вест-Энде. Да, там. Я и близко не подходил к Ист-Энду. Мне там нечего делать. Я в таких местах не бываю.

– О, разные люди, в разное время… Я не веду списка тех, с кем встречаюсь. Так, бывают разные случайные встречи, в каком-нибудь клубе или в пивной, сами знаете. Хотя что я, откуда вам… – Он и сам не знал, хотел ли он обидеть этим гостя или нет. На его лице была растерянность.

– Возможно, когда вы вспомните, то дадите мне знать, – согласился Томас со сдержанной вежливостью.

– Зачем? – встрепенулся Финли. – Я ничего не видел. – Он нервно хихикнул. – Какой из меня свидетель в таком виде?

Огастес, не выдержав, решительно вмешался в разговор:

– Мистер Питт, вы явились в мой дом без приглашения и в самое неподходящее время. Вы заявили, что где-то в Ист-Энде было совершено убийство… Ист-Энд – большой район. Вы не сказали нам, кто был убит и какое это имеет отношение к кому-либо в этом доме, не говоря уже о значке какого-то клуба, членом которого много лет назад был мой сын. Насколько нам известно, этого клуба давно не существует. Для того чтобы отнимать у нас время, у вас должны быть более серьезные причины.

– Убийство совершено в Пентекост-элли, в Уайтчепеле, – ответил полицейский и повернулся к Финли: – Когда члены «Клуба Адского Пламени» собирались вместе в последний раз, мистер Фитцджеймс?

– Ради бога! – запротестовал молодой человек, раздражаясь. – Это было давно! Какое это имеет значение? Значок можно обронить на улице… или в клубе, если уж на то пошло. – Он беспомощно развел руками. – Это ни о чем еще не говорит. Он мог завалиться куда-то… и пролежал там бог знает сколько… месяцы… годы!

– У значка весьма острая булавка, – напомнил ему Питт. – Он найден в постели. Проститутка не могла его не заметить. Тем более что она лежала на нем.

– Она сказала вам, как он там оказался? – окончательно рассвирепел Фитцджеймс-старший. – Вы не можете утвердить слово проститутки против слова джентльмена! Тем более что джентльмен этот – мой сын.

– Проститутка ничего мне не сказала. – Томас посмотрел сначала на отца, а потом на сына. – Она была мертва. У нее поломаны ногти на руках и ногах, а сама она, зачем-то облитая водой, была задушена собственным чулком.

Финли чуть не задохнулся и побелел как мел. Тело его обмякло в кресле.

Его отец медленно и глубоко втянул в себя воздух, а затем, задержав его, так же медленно сделал выдох. Резкие складки у его рта побелели, а на щеках, наоборот, появились два красных пятна. Взгляд Питта он встретил холодно и враждебно.

– Прискорбно, – сказал он, с трудом сдерживая себя. – Но какое мы имеем к этому отношение? – Огастес посмотрел на суперинтенданта так, словно хотел испепелить его взглядом. – Финли, изволь дать инспектору имена и адреса всех тех, кто, по-твоему, был членом этого злосчастного общества. Больше мы ничего для вас не можем сделать, сэр.

– Мой сын сказал вам, что уже много лет не общается с членами этого клуба, – опять вмешался старший Фитцджеймс, повышая голос. – Покидая эту организацию, или, как они ее называли, этот клуб, он, без сомнения, вернул свой значок ее председателю, а тот мог его потерять. Все это никак не связано с личностью того, кто убил эту несчастную женщину. Я полагаю, что ее занятие всегда было связано с крайней степенью риска.

Питт ответил на это не сразу. Ему понадобилось какое-то время, чтобы подавить свое негодование и собраться с мыслями для достойного ответа этому невыносимо заносчивому господину. Он хотел сказать Огастесу что-то такое, что заставило бы его увидеть Аду Маккинли и других, таких, как она, женщин глазами самого Томаса – так, как он увидел их вчера. Пусть они некрасивы, неумны и отнюдь не безгрешны, но они такие же люди, как и все.

Ада так же умела надеяться и страдать, как и юная дочь Фитцджеймса, сидящая сейчас в красивом муслиновом с кружевами платье в роскошной столовой отцовского особняка. Правда, этой девушке неведомы ни голод, ни физические страдания, и самыми большими ее проступками в глазах общества пока останутся появление в гостях в таком же платье, как и у хозяйки дома, и нечаянный смех после чьей-то скабрезной шутки.

Но Питту так и не пришла в голову мысль, способная поставить Фитцджеймса на место. Как бы он ни пытался, тот не изменит своего мнения об Аде Маккинли.

– Конечно, – холодно сказал суперинтендант. – Полиция не может позволить себе такую вольность, как самой выбирать для себя дела об убийствах и определять конечный результат расследования. – Он постарался, чтобы его слова прозвучали как можно более двусмысленно, даже если его собеседники и не поймут этого.

– Да, разумеется, – согласился Фитцджеймс-старший, мрачно нахмурившись. Дальнейшее продолжение разговора он считал бессмысленным: это было написано на его лице. Он повернулся к сыну: – Ты можешь вспомнить, когда в последний раз видел эту эмблему?

У Финли был несчастный вид. Его состояние можно было объяснить многими причинами: отчаянием от того, что он оказался втянутым в дело об убийстве проститутки, стыдом, что он умудрился напиться до полного беспамятства, страхом, что теперь он вынужден втянуть в это разбирательство своих друзей и назвать их имена. А еще, возможно, сомнением, что кто-то из них мог быть в этом замешан. Впрочем, причиной тревоги могло быть просто неизбежное объяснение с отцом, которое начнется, как только Питт покинет их дом.

– Я… право, не знаю. – Молодой человек посмотрел в лицо Томасу. Теперь он сидел скорчившись и прижав руки к животу. Возможно, ему было нехорошо после вчерашнего безоглядного пьянства. Под глазами у Финли красовались отеки, и Питт не сомневался в том, что голова у него трещит с перепоя. – Это было так давно, – честно признался подозреваемый. – Около пяти лет, не меньше. – Он избегал отцовского холодного взгляда. – Я потерял его еще тогда. И сомневаюсь, что кто-то из моих друзей мог его найти. Возможно, только случайно, и вся эта история со значком – не более чем злая шутка.

Томас был уверен, что он что-то недоговаривает, но, взглянув на Фитцджеймса-младшего, встретил взгляд, полный отрицания, – в нем не было даже удивления. Казалось, вопрос незваного гостя не стал для него неожиданностью: он словно ждал его. Неужели это было отрепетировано?

– Мне нужны имена, – устало сказал Питт, начиная чувствовать, как сказывается на нем бессонная ночь, чужое горе, темные улочки, вонь свалок и полная безнадежность. – Мне нужны их имена, мистер Фитцджеймс. У кого-то был ваш значок, и он оставил его возле тела убитой.

Огастес брезгливо поморщился, но не двинулся с места, и только его пальцы чуть сильнее сжали подлокотники кресла.

Финли был бледен, и казалось, ему вот-вот станет дурно.

Мерно и тяжело отсчитывал время маятник высоких часов в углу. За дверью слышались приглушенные шажки горничной.

– Нас было всего четверо, – наконец сказал молодой человек. – Норберт Хеллиуэлл, Мортимер Тирлстоун, Яго Джонс и я. Могу дать вам последний адрес Хеллиуэлла, а также Тирлстоуна. Где сейчас Джонс, я не знаю. Я давно не видел его и ничего не слышал о нем уже много лет. Кто-то говорил, что он стал священником, но это, очевидно, шутка. Яго был чертовски хорошим парнем, веселым и остроумным, как и остальные. Возможно, он уехал в Америку. Он из тех, кто мог мечтать о Техасе или дикой Африке… – Финли попробовал рассмеяться, но у него не получилось.

– Напишите мне адреса этих двоих, – попросил Питт.

– Возможно, что так, но это будет хоть каким-то началом, – улыбнулся суперинтендант. – Должен также вам сказать, что подозреваемого видели. По меньшей мере две свидетельницы дали такие показания. – Он надеялся, что это потрясет Финли, но, увы, ошибся.

Глаза Фитцджеймса-младшего расширились от радостного удивления:

– Его видели там? Славу богу, теперь вы знаете, что это был не я! Я не знаюсь с такими женщинами, – торопливо добавил Финли. Это явно была ложь, и к тому же ненужная. На этот раз он покраснел и охотно взял бы свои слова обратно.

По лицу его отца промелькнула быстрая как молния тень несвойственного ему страха, но тут же исчезла. Теперь он смотрел на Питта злыми глазами, опасаясь, что от того не ускользнул испуг его сына. Томас теперь, если уж на то пошло, – виновник всего, что произошло, и этого Фитцджеймс-старший ему не забудет.

– Я сомневаюсь, что это Хеллиуэлл или Тирлстоун, – поторопился добавить Финли, чтобы прервать неловкое молчание. – Но если вы настаиваете, то что ж, сами убедитесь. За Яго Джонса я не отвечаю, да и вам трудно будет его отыскать. Не знаю даже, есть ли у него семья. Обычно не принято особенно расспрашивать о таких вещах. Лучше не делать этого, особенно если речь идет о человеке без роду и племени, как в данном случае.

Питту уже практически нечего было делать, разве что попросить Финли показать ему пальто, в котором он был вчера, если он не уничтожил эту улику. Но за этим он лучше обратится потом к дворецкому.

– Осталось только прояснить эпизод с запонкой, – как бы завершая разговор, сказал Томас. – Весьма оригинальной запонкой, оброненной в комнате убитой и найденной между сиденьем и спинкой кресла. На ней монограмма «Ф.Ф.Дж.». Запонка дорогая, не у каждого такая встречается.

Кровь отхлынула от лица Фитцджеймса-старшего. Он сжал подлокотники с такой силой, что у него побелели пальцы, и судорожно глотнул воздух. Казалось, что воротничок душит его.

Финли же, вместо того чтобы испугаться, растерялся. На его красивом лице было замешательство.

– У меня были такие запонки… – пробормотал он. – Моя сестра подарила их мне. Но одну из них… я потерял много лет назад. Я побоялся признаться в этом Таллуле. Чувствовал себя виноватым, потому что знал, какие они дорогие. Собирался заказать новые, чтобы сестра не заметила, что я их не ношу.

– Как могла ваша запонка оказаться между спинкой и сиденьем кресла в комнате Ады Маккинли, мистер Фитцджеймс? – с еле заметной улыбкой спросил Питт.

– Это только Господу Богу известно, – убито произнес молодой человек. – Как я уже говорил, я не завсегдатай таких мест. И никогда не знал этой женщины. Это ее убили, не так ли?

Лицо его отца потемнело от гнева и презрения:

– Ради бога, сын, не будь таким олухом! Конечно, в свое время тебе доводилось пользоваться услугами таких женщин, как эта! – Он повернулся к Питту: – Эта запонка, возможно, валялась там много лет. Ее нельзя связывать с вчерашним вечером и с тем, что произошло. Поинтересуйтесь остальными молодыми людьми. Постарайтесь подробнее разузнать об этой женщине. Ее убили, возможно, из-за денег, или это сделала ее конкурентка. Вот чем вы сейчас должны заняться. – Фитцджеймс-старший встал. Во всей его фигуре была скованность и напряжение, словно мускулы этого пожилого человека одеревенели, а суставы потеряли гибкость. – Мы дадим вам их адреса. А сейчас меня ждут дела. Я опаздываю в Сити. До свидания, сэр. – С этими словами он вышел, не оглянувшись на своих собеседников.

Оставшись наедине с Томасом, Финли растерялся еще сильнее. Ему было стыдно не только за то, что его уличили во лжи, но и за то, что отчитали в присутствии полицейского чина. Все получилось глупо и не имело оправдания. Инстинктивно, в поисках спасения, молодой человек попытался укрыться за ложью, и гордиться ему было нечем. Теперь же от него требуют адреса и фамилии друзей, и он сознает, что это плохо, но избежать этого не может. Для джентльмена было бы куда благороднее и достойнее отказаться давать такие показания.

– Я не знаю, где Яго Джонс, – сказал младший Фитцджеймс с заметным удовлетворением. – Не видел его много лет. Кто знает, где он сейчас? Он всегда был немного чудаковатым.

– Возможно, он где-то значится. В архивах военного ведомства или Министерства иностранных дел, – заметил Питт с мрачной улыбкой.

– А мистер Хеллиуэлл? – настаивал суперинтендант.

– О… да. Тавитон-стрит, номер семнадцать или, возможно, пятнадцать.

– Благодарю вас. – Томас достал записную книжку и карандаш и записал адрес. – Теперь адрес мистера Тирлстоуна?

– Но они к этому не имеют никакого отношения, уверяю вас. Я не знаю, как там оказался этот треклятый значок, но… я ручаюсь, они здесь ни при чем. Прежде всего, вся эта история с клубом была дурацкой затеей. Нелепая идея молодых парней, как бы позабавнее проводить время. Сущая глупость. Ничего плохого и в помыслах не было… – Он театрально всплеснул руками. – Выпивка, азартные игры по излишне высоким ставкам, которые были не по карману, снова выпивка… вот и всё. Мы были молоды… Но в душе мы всегда оставались порядочными людьми.

– Надеюсь, – не очень искренне ответил Томас. Ему доводилось встречать немало людей, которые под личиной порядочности прятали весьма неприглядную сущность.

– Я уже говорил вам, что мог потерять свою эмблему много лет назад, – продолжал твердить свое Финли, не сводя с полицейского встревоженного взгляда. – Я не помню, когда она затерялась. Бог ее знает.

– Понимаю, сэр, – невозмутимо ответил Питт. – Спасибо за адреса. – Он попрощался с Финли и ушел, провожаемый вежливым дворецким.

Норберта Хеллиуэлла дома не оказалось. Его дворецкий сообщил, что молодой господин на конной прогулке в Гайд-парке и после завтрака в клубе проведет там и всю остальную часть утра. Речь шла, разумеется, о клубе «Ридженси», и слуга недвусмысленно дал Питту понять – не словами, а выражением своей физиономии, – что тому едва ли стоит искать встречи с его хозяином именно там.

Суперинтендант поблагодарил его и, взяв кеб, отправился в южную часть города. Оттуда он свернул на запад, к Пиккадилли. Чем больше он думал, тем больше убеждался, что встреча с Хеллиуэллом ничего ему не даст. Результаты посещения Фитцджеймсов во многом удивили его и навели на размышления. Томас ждал, что будут попытки уклониться от ответов, праведное негодование и, возможно, растерянность. Да и то, что Огастес Фитцджеймс оказался властным человеком и отцом, готовым защищать сына, прав тот или виноват, не стало для него неожиданностью.

Питт ехал по шумным улицам, запруженным в этот теплый полдень экипажами и пешеходами. Дул освежающий ветерок. Модницы в открытых ландо и кабриолетах спешили показать городу себя и свои наряды. Среди экипажей промелькнула колоритная бочка пивовара, запряженная сытыми, хорошо ухоженными битюгами, чья густая расчесанная грива лоснилась на солнце, а начищенная сбруя ловила солнечные зайчики. Тротуары заполняли озабоченные чиновники и конторский люд. Спеша по своим делам или на ланч, они на ходу раскланивались со знакомыми, приподнимая котелки.

Томаса не покидали беспокойные мысли. Если на то пошло, поведение Финли Фитцджеймса его озадачило. Он лгал, отвечая на вопросы Питта, но совсем не так, как тот ожидал. Разумеется, Финли знал таких женщин, как Ада Маккинли. Хотя то, что он все отрицал, можно было легко объяснить самозащитой и желанием оправдать себя перед незнакомым человеком. Финли испугался, но совсем не того, что должно было его напугать. Сообщение о смерти Маккинли он воспринял равнодушно и не сказал ничего, кроме того, что в таких случаях говорят посторонние люди, вежливо выражая сожаление. Выходит, она была для него человеком, не заслуживающим большего? Узнав о ее убийстве, он не испытывал чувства стыда и вины? Более того, он даже не испугался, что это может в какой-то степени задеть и его, что это даже грозит ему расплатой!

Неужели посещение проститутки – такая же забава, как охота с гончими на лис, такой же вид спорта для истинных джентльменов? Сначала гон, потом убийство… Вполне закономерный конец. Ведь лисы – это животные, подлежащие отстрелу.

Дальнейшие размышления Питта были прерваны прибытием к месту назначения. Расплатившись с кебменом, он поднялся по ступеням клуба «Ридженси».

– Вы член клуба, сэр? – спросил его швейцар с бесстрастным лицом, однако тон, которым он задал этот вопрос, свидетельствовал о том, что он сразу догадался: этот посетитель членом клуба не является.

– Нет, – ответил ему Томас, изобразив улыбку. – Мне нужно поговорить с одним из членов вашего клуба о деле конфиденциальном и весьма неприятном. Возможно, вы передадите это нужному мне человеку и найдете местечко, где бы нам никто не помешал. Сделайте это незаметно, чтобы не ставить его в неудобное положение.

Швейцар уставился на полицейского так, словно заподозрил в нем шантажиста.

– Я из полиции, – пояснил он. – Участок на Боу-стрит.

– Понимаю, сэр, – промолвил швейцар, не поверив. Томас совсем не был похож на полицейского.

– Прошу вас, – повторил суперинтендант, слегка повысив голос. – Мне нужен мистер Норберт Хеллиуэлл. Его дворецкий сказал мне, что он в клубе.

Швейцар наконец сообразил, что благоразумнее удовлетворить просьбу посетителя, иначе ситуация может выйти из-под контроля. Он приказал лакею провести Питта в одну из небольших угловых гостиных, видимо приспособленных для таких встреч. Ведь нельзя было оставить человека из полиции в общем холле, где он мог заговорить с любым членом клуба, и кто знает, как все обернется! Лакей отвел Томаса в гостиную и тут же поспешил известить мистера Хеллиуэлла о приходе гостя.

Норберту Хеллиуэллу было около тридцати или чуть больше. Неброской внешности, он ничем не отличался от любого молодого человека из состоятельной и благополучной английской семьи.

– Доброе утро, сэр, – промолвил он, закрывая за собой дверь гостиной. – Преббл сказал мне о какой-то неприятности, относительно которой я якобы могу вам помочь. Садитесь, прошу вас. – Он указал рукой на кресла и сам опустился в одно из них. – О чем идет речь?

Питт редко встречал человека более спокойного и не чувствующего за собой никакой вины.

– Я могу уделить вам не более десяти минут, – благожелательно добавил Хеллиуэлл. – У меня назначена встреча с женой и тещей. Они делают покупки. Леди находят в этом особое удовольствие, как вы знаете. – Он пожал плечами. – Хотя, возможно, и не знаете. И они ужасно не любят, если их заставляют ждать на улице. Считают это верхом неприличия и думают бог знает что. Вам, наверное, это хорошо известно. Существуют два сорта женщин, не так ли? – Молодой человек улыбнулся. – Одни из них умеют ждать на улице… Помните тот ужасный случай с респектабельной дамой, которую арестовали после покупок в магазине? – В голосе его было насмешливое презрение, поскольку тот известный всему Лондону случай свидетельствовал не в пользу полиции.

– Что ж, тогда перейдем к делу, – заявил Томас, поймав себя на том, что чересчур поспешно составил свое мнение об этом джентльмене. Напускное дружелюбие должно было насторожить его. – Вы когда-то были членом «Клуба Адского Пламени», созданного молодыми джентльменами, не так ли?

Норберт вздрогнул от неожиданности, но не испугался и светская вежливость его не покинула.

– О, это было так давно! – воскликнул он. – Почему вас это интересует? Кто-то снова вздумал возродить эту глупую затею? Боюсь, это не оригинально, а скорее, банально, если подумать. Напоминает забавы денди времен Регентства[1], вам не кажется? – Хеллиуэлл откинулся поудобней на спинку кресла и скрестил вытянутые ноги. – Теперь в моде кружки эстетов, но для этого необходима энергия эмоций. Лично меня искусство не увлекает и мало волнует. Мне по душе практические дела, – закончил он с легким смешком.

В этом смешке Питту, однако, почудились нотки раздражения. Или ему показалось?

– Вы носили значки клуба вот такой формы и величины? – Суперинтендант соединил указательный палец с большим. – Золото, покрытое эмалью, а на оборотной стороне выгравировано имя члена клуба?

– Уже не помню, – ответил его собеседник, спокойно глядя Питту в глаза. Он по-прежнему не выказывал никакого волнения, его лицо даже не порозовело более обычного. – Возможно, у нас были такие значки, но какое отношение это имеет к сегодняшнему дню? Это было много лет назад. После этого мы даже не встречались. – Он втянул в себя воздух и после этого все-таки слегка побледнел. – Не знаю… это было до моей женитьбы, лет шесть тому назад. – Хеллиуэлл снова улыбнулся, показав отличные зубы. – Шалости холостяков, сами знаете, как это бывает.

– Представляю, – согласился Томас. – У вас сохранился ваш значок?

– Понятия не имею. – На этот раз Норберт, кажется, помимо недоумения, испытал и небольшой испуг. – Не уверен. Почему вы спрашиваете? Лучше объясните мне, что все это значит? Пока вы не сказали ничего, что хотя бы отдаленно свидетельствовало о срочности и важности вашего дела ко мне, однако швейцару сказали, что оно даже неприятное. Говорите, или я буду вынужден уйти. – Он вынул тяжелые золотые часы на массивной золотой цепочке и демонстративно уставился на циферблат. – В вашем распоряжении три минуты.

– Вчера вечером была убита женщина, а под ее телом найдена эмблема вашего клуба, – сказал Питт, не сводя глаз с его лица.

Хеллиуэлл лишь глотнул ртом воздух, но внешне остался спокойным. Однако заговорил он не сразу:

– Искренне сожалею. Но даже если это мой значок, то уверяю вас, я не имею никакого отношения к убийству. Вчера вечером я ужинал со своим тестем, а после ужина сразу же отправился домой в собственном экипаже. Моя жена может подтвердить это, да и слуги тоже. Кто она? – Голос его стал увереннее, и на щеках вновь появился румянец. – Это был мой значок? Тогда все, что мне остается, это вспомнить, где я его потерял или кто мог его у меня украсть. Хотя это едва ли поможет. Это могло произойти много лет назад.

– Нет, сэр, это был не ваш значок, – сказал полицейский. – Но…

Хеллиуэлл вскочил, и лицо его побагровело от гнева:

– Тогда, черт побери, зачем вы мне морочите голову?! Это возмутительно, сэр! Кто… – Он внезапно умолк, махнув рукой.

– Я вас слушаю. – Питт тоже встал. – Я провожу вас. Вы что-то хотели мне сказать?

– Чей… – Норберт сглотнул слюну. – Чья это была эмблема? – Он сделал шаг к двери.

– Как я понимаю, всего вас было четверо? – уточнил Томас. – Это верно?

– Да… – По лицу Хеллиуэлла было видно, что ему хотелось соврать, однако он вовремя одумался. – Да… да, верно. Во всяком случае, при мне. Я вышел из членов клуба, инспектор… то есть, простите, суперинтендант. После того как я ушел, разумеется, кто-то еще мог… стать его членом. – Он вымученно улыбнулся.

Питт первым подошел к двери и открыл ее перед ним:

– Я не буду задерживать вас. Вас ждут жена и теща.

– Да. Спасибо… я сожалею, что так получилось.

Норберт, кивнув швейцару, направился через холл к выходу.

Полицейский, однако, продолжал следовать за ним на расстоянии полушага.

– Что вы можете мне сказать об остальных членах клуба того времени? – продолжал он задавать вопросы.

Хеллиуэлл уже спускался по ступеням крыльца.

– О… ничего особенного. Приличные молодые люди. Теперь, к тридцати, они, разумеется, поумнели. – Он явно пытался уйти от этой темы и даже перестал интересоваться, чей же значок нашла полиция.

– А что вы скажете о Мортимере Тирлстоуне? – Томасу пришлось ускорить шаги, чтобы не отстать от почти бегущего по тротуару Норберта. Тот так спешил, что сбивал встречных прохожих и даже обогнал ландо с тремя разряженными дамами.

– Не видел его бог знает сколько времени, – еле переводя дух, ответил молодой человек. – Ничего не могу вам о нем сказать.

Хеллиуэлл так неожиданно остановился, что на него с разбегу налетел тоже торопившийся куда-то господин в брюках в тонкую полоску, какие носят чиновники не последнего ранга.

– Простите, сэр, – привычно извинился он, хотя в этом столкновении не было его вины. – Однако вы могли бы быть поосторожней на тротуаре!

– Что? – испуганно и непонимающе воскликнул Норберт. Он был настолько поглощен тем, что происходило между ним и полицейским, что ничего не видел и не слышал вокруг. – Кажется, я помешал вам? – наконец сообразил он. – Впрочем, вы вполне могли бы обогнать меня. Это так просто!

Обиженный джентльмен поправил на голове шляпу, окинул обидчика гневным взглядом и, взмахнув зонтом, как тростью, продолжил свой путь.

– Советую поговорить с ним лично, – сосредоточившись, наконец ответил Хеллиуэлл. – Кажется, он давно куда-то задевал свою эмблему. Зачем ее хранить? А теперь прошу извинить меня. Я вижу мою семью. Вот они. – Он указал на выехавший из-за поворота экипаж и сидящую в нем красиво одетую молодую женщину, которая смотрела в их сторону. С нею была пожилая пара. Мужчина занял переднее сиденье, повернутое спиной к кучеру, дамы же устроились на заднем и смотрели вперед.

Томас легким наклоном головы поздоровался с дамами, и те тоже кивнули в ответ.

Норберту предстояло выбирать: подойти вместе с Питтом к экипажу и представить его или же бросить его одного на тротуаре. Это было бы грубостью, которую потом ему пришлось бы объяснять своим близким.

Чертыхнувшись про себя, он направился к экипажу с застывшей улыбкой и деланым радушием в голосе:

– Дорогая Аделаида, мама, папа! Какой прекрасный день! Позвольте мне представить вам мистера Питта. Мы случайно встретились с ним в клубе. Мистер Питт, это моя жена, а это теща и тесть, мистер и миссис Джозеф Элкот.

После этого Хеллиуэлл сделал шаг к экипажу, собираясь сесть в него.

– А как мистер Яго Джонс? – как бы между прочим поинтересовался у него Томас. – Вы не скажете мне, где я могу его найти?

– Не имею ни малейшего представления, – быстро ответил Норберт. – Сожалею, старина. Давно не видел его. Он всегда был немного чудаковат. Нас связывало скорее случайное знакомство, чем узы дружбы. Ничем не могу вам помочь. – Он взялся на ручку дверцы.

– А мистер Тирлстоун? – не отступал полицейский. – Это тоже было случайное знакомство?

Прежде чем Хеллиуэлл успел ответить, его жена, наклонившись вперед, с любопытством посмотрела сначала на мужа, а затем на его спутника:

– Вы имеете в виду Мортимера Тирлстоуна, сэр? Нет, это вовсе не случайное знакомство. Мы хорошо его знаем. Он был вчера на званом вечере у леди Вудвилл, не так ли? Вместе с Вайолет Керк, я это хорошо помню. Говорят, они скоро объявят о помолвке. Я это знаю, потому что Вайолет сама мне сказала.

– И тем не менее тебе не следует этого говорить, дорогая, – покраснев, с укором сказал Норберт жене. – Все-таки сами они еще не объявили об этом. Мало ли, какие могут возникнуть обстоятельства. А если это вообще неправда? – Открыв дверцу, он готов был поставить ногу на подножку, но молодая дама через его голову снова обратилась к Питту:

– Я не ослышалась, вы спрашивали, где можно найти Яго Джонса?

Томас отметил, что у нее прелестное личико и очень красивые каштановые волосы.

– Да, мэм, – быстро ответил он. – Вы с ним знакомы?

– Нет, но я уверена, что Таллула Фитцджеймс может помочь вам. Яго когда-то был дружен с ее братом Финли, которого мы все хорошо знаем. – Аделаида посмотрела на мужа; его взгляд должен был бы превратить ее в соляной столп. Но молодая женщина продолжала с солнечной улыбкой беседовать с полицейским: – Я уверена, если вы поговорите с ней и объясните, как это важно для вас, она сможет вам помочь. Она замечательная и очень добрая.

– Это взбалмошная особа, и мне бы хотелось, чтобы ты общалась с ней как можно реже, – внезапно вмешался в беседу мистер Элкот. – Ты слишком щедра на похвалы, дорогая.

– Тебе следовало бы прислушиваться к тому, что говорят люди, – добавила миссис Элкот. – Тогда бы ты узнала, что по мере того, как эта барышня взрослеет и не выходит замуж, ее репутация в свете падает. Я уверена, что ей делали предложения, и не раз. – Пожилая дама легонько махнула рукой. – У ее отца есть деньги, ее мать из хорошей семьи, да и сама девушка по-своему достаточно привлекательна. Если она в ближайшее время не выйдет замуж, начнутся толки и пересуды.

– Я согласен с вами, – поспешно присоединился к разговору Хеллиуэлл. – Вполне достаточно быть просто вежливой с ней при встречах, если такие вообще будут. Она общается с такими людьми, с которыми ты никогда бы не завела знакомства. «Взбалмошная» – это слишком мягко сказано. Я бы сказал посильнее. – В его голосе прозвучали повелительные нотки. Затем он повернулся к Питту: – Рад был встретить вас, сэр. – Сев в экипаж, Норберт захлопнул дверцу. – До свидания. – И молодой человек велел кучеру трогать.

Томас же остался стоять под жарким солнцем на тротуаре.

На первый взгляд Мортимер Тирлстоун мало походил на двух своих приятелей по клубу. Он был высок, худ и одевался так, как обычно предпочитают одеваться художники. Его длинные волосы с пробором посередине, легкая шелковая блузка, тщательно повязанный бантом галстук с длинными концами и просторный пиджак вполне создавали желаемый образ. Однако с Хеллиуэллом этого человека роднила непринужденность манер и уверенность в себе. Он знал, что хорошо смотрится, ему было удобно в этой одежде, и его внешность не просто производила впечатление, а еще и заставляла относиться к нему с той почтительностью, к какой он привык.

Тирлстоун ждал Питта на пешеходной тропе, красиво вьющейся через Риджент-парк к Ботаническому саду. Он стоял, запрокинув голову, и наслаждался созерцанием пронизанной солнцем дымки над верхушками деревьев. На его лице застыла счастливая улыбка.

Томас искал его добрую половину утра. Но наконец бесконечные опросы и настойчивость суперинтенданта увенчались успехом.

– Мистер Тирлстоун? – спросил Томас, хотя был уверен, что это и есть третий член странного клуба.

– Да, сэр, – ответил молодой человек, продолжая смотреть на небо. – Прекрасное утро, не правда ли? Дивные ароматы цветов, от самых простых, местных, до экзотических, чей запах доносится к нам издалека… Как прекрасна природа, и как редко мы умеем наслаждаться близостью к ней! Природа одарила нас богатством чувств, а что мы делаем? Мы о них забываем, сэр, забываем!.. Что я могу сделать для вас, кроме того, что уже сделал, напомнив о нашем чувстве обоняния, этом щедром даре матери-природы?

– Несколько лет назад вы, кажется, состояли в организации, известной как «Клуб Адского Пламени»… – начал Питт.

– Организации? – Мортимер наконец опустил голову вниз и посмотрел на своего собеседника; в глазах его было насмешливое удивление. – Едва ли, сэр. Наш клуб никогда не был таким. Любые организации противны моей натуре. Они несовместимы с естественным желанием человека наслаждаться и творить. Организации – это тщетная попытка человека оставить свой след в истории мироздания, суть которого он пока не в силах понять. Поистине жалкое зрелище! – Рядом с ним, гудя, лениво перелетал с куста на куст шмель, Тирлстоун проводил его восторженным взглядом. – Природа сама все организует, – продолжил он. – Мы же – только зрители, глубоко невежественные и пребывающие в вечном страхе. Вернее было бы сказать – в священном страхе. Простой страх оглупляет. Тонкая грань между ними – это чистота чувств. Однако что вас интересует?

– Мы говорили о «Клубе Адского Пламени», сэр; что вы хотите о нем узнать? Ошибка молодости. Лично я сразу же вышел из него; меня влекло к иным, более возвышенным целям. Вы хотите стать членом такого клуба? – Восторженный молодой человек пожал плечами и снова посмотрел на небо. – Тут уж ничем не могу вам помочь. Можете сами заняться его возрождением, если хотите. Не ждите, пока кто-то сделает это для вас. Начните все заново! Попытайте счастья в игорных клубах, на скачках, в мюзик-холлах, в домах с дурной репутацией и так далее. Вы везде найдете единомышленников. Выбор их неограничен.

– Так вот какой клуб вы посещали! – Томас старался казаться просто любопытным, а не наивным простачком. Он понял, что ему не удалось провести Тирлстоуна. Это оказалось для него невозможно.

Тот же уставился на суперинтенданта, как на диковинное растение, подлинную загадку природы:

– А чего еще вы ожидали? Что там будут собираться любители садоводства и ценители поэзии? Если вы не пьете, не играете в азартные игры, не ставите на лошадей и не охочи до женщин, то зачем вам «Клуб Адского Пламени»?

Шарада оказалась короткой, а разгадка – быстрой.

– Мне нужны имена его первых членов и сведения, где их можно найти, – ответил Питт, все еще лукавя.

– Дорогой друг, зачем это вам? Клуб давно закрылся, вернее, распался сам по себе. Зачем вам все это сейчас?

Пролетела, трепеща прозрачными крылышками, бабочка. Где-то залаяла собака.

– Под телом убитой вчера вечером женщины обнаружен значок «Клуба Адского Пламени», – ответил полицейский.

– Господи! И что в этом удивительного? – Его собеседник трагически свел брови. – Почему это вас так тревожит? Она ваша родственница? Тогда выражаю вам свое соболезнование. – Он великодушно протянул Питту руку в знак искреннего сочувствия.

– Нет, нет! – воскликнул тот, даже растерявшись.

– В таком случае… Кстати, вы не из полиции? По вашему виду этого не скажешь. Итак, вы из полиции? – Это даже развеселило Тирлстоуна, как нечто имеющее особый тайный смысл для посвященных. – Как это ужасно! Чье имя я должен вам назвать? Я ничего не знаю об этом убийстве. Кем была убитая?

– Ее имя Ада Маккинли. Она была проституткой.

На лице Мортимера появилось выражение некоего сожаления, чего Томас не заметил на лицах Финли Фитцджеймса и Норберта Хеллиуэлла. Тирлстоун внезапно изменился и стал совершенно серьезен – больше на его лице не было ни тени легкомыслия и добродушного подшучивания. Оказалось, что под этой маской скрывалась твердая и сосредоточенная натура. Глаза Мортимера сузились, а тело как бы застыло, и Питт вдруг почувствовал дыхание холодного ветерка, от которого, казалось, зашелестели и закачались головки цветов.

– Нас было всего четверо, и на значке каждого из нас стояло его имя. – Тирлстоун говорил неестественно ровным голосом. – Вы хотите сказать, что нашли мой значок?

Молодой человек оттаял и не смог скрыть явного облегчения.

– Я рад. Он давно, много лет не попадался мне на глаза. – Мортимер сглотнул. – Никогда не знаешь, что может случиться. – Он посмотрел на суперинтенданта с любопытством и тревожным ожиданием. – Чей же это значок? Я… не верю, что кто-то из нас настолько глуп… – Он не договорил фразу, но ее смысл был ясен.

Мимо прошла парочка. Гравий дорожки громко хрустел под их ногами.

– Я уже повидался с мистером Фитцджеймсом и мистером Хеллиуэллом, – как бы между прочим обронил Питт. – Но не смог найти Яго Джонса.

– Это будет непросто. – На этот раз в голосе Тирлстоуна была полная уверенность.

– Если бы вы знали Яго, то не задавали бы этого вопроса.

– О… – Мортимер с беспомощным видом пожал плечами. – Возможно, я осведомлен об этом еще меньше, чем думаю. Однако это ваше дело – найти его, а не мое, слава богу.

– И все же, где мне его искать? – настаивал Томас, мало надеясь на успех.

Он не ошибся, увидев очередное пожатие плечами и удивленный взгляд собеседника:

– Понятия не имею. Право, я не знаю. Где-нибудь на улицах, в трущобах. Я помню, как однажды он говорил мне это сам, не знаю, в шутку или серьезно. – Тирлстоун снова, запрокинув голову, обозревал небосклон, как бы давая Питту понять, что разговор окончен.

Суперинтендант зашагал прочь по парку мимо гуляющей публики. Он обогнал офицера в отпуске, обрядившегося в красный мундир и белые брюки – его начищенные мелом медные пуговицы ярко горели на солнце. Дал пройти стайке молоденьких девушек в нарядных светлых муслиновых платьях с кружевами. На них не без зависти поглядывала молоденькая няня в крахмальном фартучке, катившая перед собой детскую коляску. Откуда-то доносились звуки шарманки…

В четыре часа пополудни Томасу Питту наконец удалось перекусить. Он чувствовал, как устал, – резало глаза и раскалывалась голова от недосыпаний и постоянного напряжения. Суперинтендант не верил в то, что Яго Джонс намеренно подставил Финли Фитцджеймса, подкинув его вещи в комнату проститутки. Все это еще требовало доказательств, хотя пока такая вероятность не сбрасывалась со счетов.

Поэтому Питт решил, что пора снова нанести визит в особняк на Девоншир-стрит и справиться у вежливого дворецкого, нельзя ли повидаться с мисс Таллулой Фитцджеймс. По его предположениям, в этот час дня юная леди должна быть дома и готовиться к вечернему выезду в гости или к другим светским развлечениям.

Она вошла в малую гостиную, шурша пышными юбками бледно-розового, почти белого платья, украшенного на корсаже розой и бантом с длинными концами. Будь ее лицо чуть круглее, а его выражение не столь смышленым – и Таллула была бы воплощением девичьей невинности. Однако, хотя Томас и не понял этого сразу, эта девушка была полна решимости и вызова. Когда она стремительно появилась в дверях, а войдя, тут же остановилась, не выпуская ручку двери, у суперинтенданта не осталось в этом никаких сомнений.

– Что я вижу? – удивленно воскликнула мисс Фитцджеймс. – Вы снова здесь? Я слышала о смерти этой несчастной женщины, но у вас нет никаких оснований считать, что Финли имеет к этому отношение. Это полнейший абсурд! Зачем ему это делать? Мама, например, уверена, что он и близко не подходил к этим ужасным кварталам. Вам не кажется, что порой наши родители напоминают хорошую пару лошадей в упряжке? Они отлично смотрятся, все восхищаются ими, а лошади видят лишь то, что позволяют им видеть шоры. Мы всегда зашориваем наших лошадей, чтобы не глядели по сторонам и, не дай бог, чего-нибудь не испугались.

Питт, как ни старался, не смог удержаться от улыбки.

– Собственно, я пришел к вам всего лишь за адресом мистера Яго Джонса, – успокоил он молодую барышню.

Он заметил, как под тонким шелком платья настороженно напряглось и застыло тело девушки, и представил себе ее руку, судорожно сжавшую в этот момент дверную ручку. Очень медленно Таллула выпрямилась и отошла от двери на несколько шагов.

– Зачем? – спросила она. – Неужели вы думаете, что это сделал Яго? Вы не представляете, насколько нелепы ваши подозрения! Уверяю вас, я бы скорее подумала на принца Уэльского, чем на него. Если хорошенько поразмыслить, то это более вероятно.

– Вы очень высокого мнения о мистере Джонсе… – с удивлением заметил Питт.

– Не то чтобы так… – Девушка отвернулась, и солнечный луч из окна ярко осветил ее необычное лицо в профиль: нос, пожалуй, длинноват, рот крупный, щедрый на улыбку, в темных глазах – блеск, говорящий о том, что этой натуре не чужды сильные эмоции. – Он… видите ли… он слишком благочестив и порядочен. И поэтому бывает скучен. – Мисс Фитцджеймс намеренно не поворачивалась, продолжая смотреть на залитый солнцем сад и трепещущую листву деревьев. – Он не способен на что-либо подобное, – продолжала девушка. – Они с Финли примерно одного возраста. Когда брату было двадцать, а мне – двенадцать, дружить с Яго было интересно и весело. Он знал множество шуток, умел изображать всех, кого угодно, и не только внешне – он менял даже голос. – Она намеренно небрежно пожала плечами, словно разговор о Джонсе мало ее интересовал. – Теперь он стал религиозным человеком. Посвятил себя благотворительности и спасению души. – Таллула вдруг резко повернулась к Питту: – Почему церковь делает из людей таких зануд?

– Церковь? – Ее собеседник не мог скрыть своего удивления.

– Как будто вы этого не знаете? Впрочем, возможно, вам это и неизвестно. Финли поступил глупо, когда сказал, что сейчас ничего не знает о бывших членах «Клуба Адского Пламени». Возможно, он хотел таким образом уберечь остальных от неприятностей. Это мог быть любой из них – например, Норберт Хеллиуэлл, или Мортимер Тирлстоун, или еще кто-либо. – Мисс Фитцджеймс тряхнула головой. – Но это не Яго и, разумеется, не Финли. Наиболее вероятно, что эта женщина когда-то похитила значок, а потом ее убили. Ведь такое тоже возможно, не так ли? – Девушка с вызовом посмотрела на Питта. – Но в таком случае зачем им понадобилась эмблема Финли, когда у каждого из них есть свой?

– Не думаю, что здесь был злой умысел, – согласился Томас. – Однако гравировка имен настолько мелка, что прочесть ее довольно трудно. Можно по ошибке поменяться значками.

– О! – выдохнула Таллула с облегчением и опустила плечи. – Конечно. Я об этом не подумала.

У полицейского перехватило дыхание от неожиданности. Он знал эту церковь. Она была в нескольких ярдах от Пентекост-элли. Олд-Монтегю-стрит шла параллельно Уайтчепел-роуд и далее переходила в Майл-Энд.

– Что с вами? Почему у вас такой вид? Церковь Святой Марии что-то для вас значит? Я вижу это по вашему лицу. Вы знаете ее!

– Женщина была убита в переулке, который выходит на Олд-Монтегю-стрит, – объяснил суперинтендант.

– Это так близко от церкви? – Девушка была взволнована и, должно быть, испугалась, что Питт мог заподозрить ее в знакомстве с этим кварталом.

– О! – Таллула снова отвернулась, и теперь Томас видел только изгиб ее шеи. – Вам не удастся обвинить Яго. Если бы он обратился к такой женщине, как эта, то только с единственной целью: спасти ее душу. – В ее голосе звучали горечь и боль. – Надеюсь, она умерла не от скуки?

– Как жаль, что я ничем не могу помочь вам, – тихо сказала она. – Но я действительно ничего не знаю.

– Вы дали мне адрес мистера Джонса, за что я вам премного благодарен, – произнес суперинтендант. – Спасибо, что приняли меня в такой неудобный для вас час. До свидания.

Она не ответила, а лишь молча смотрела на него, пока он не закрыл за собой дверь.

Только после шести вечера Питту удалось вернуться в Уайтчепел и зайти в церковь Святой Марии. Церковный служащий сообщил ему, что викарий ушел навестить больного на Кок-стрит и что если Питт не найдет его там, то пусть попробует зайти на Чиксэнд-стрит.

Солнце уже скрылось за островерхими закопченными крышами многоквартирных домов, а асфальт все еще отдавал вечернему воздуху и свой жар, и свои прокисшие запахи. В сточных канавах лениво текла тяжелая, полная отбросов вода. Это был все тот же недоброй памяти Уайтчепел, где пару лет назад, примерно в это же время года, убийца-маньяк зверски убил пять женщин и оставил их растерзанные тела на мостовой у всех на виду. Его так и не поймали. Он исчез столь же внезапно, как и появился, словно извергнувшая его бездна ада разверзлась и снова приняла его.

Направляясь в сторону Кок-стрит, Томас Питт проходил мимо женщин в дверных проемах и видел на их лицах то особое выражение ожидания и готовности, которое безошибочно говорило об их профессии. Взгляд, полный откровенности, и вызывающий изгиб бедра каждой из них разительно контрастировали с усталым безразличием их соседок по кварталу – только что закончивших смену работниц фабрики или занятых своим нелегким трудом прачек, сгибающихся под грузом мокрого белья, склонившихся над чанами, где оно кипятилось, выколачивающих его вальком или отжимающих тяжелые простыни натруженными руками.

Неужели голод так силен, что, побеждая страх, гонит столь многих девушек на улицы? Разве они уже забыли Джека Потрошителя, зверства которого совсем недавно парализовали страхом весь Лондон?

Молодая женщина, приблизившись к Питту, окинула его взглядом широко поставленных карих глаз. Заметив, как свежа и молода ее кожа, что сразу отличает недавних поселянок, переехавших в город, полицейский испытывал одновременно и возмущение, и злость. Что это: тяжесть обстоятельств или порочность? Он с трудом контролировал себя.

– Я ищу преподобного отца Джонса, – сурово произнес Томас. – Вы видели его здесь?

– Да-а, он здесь. За углом. – Она рукой указала, куда идти. – Хотите спасти свою душу, сэр? Удачи вам, а я по-другому заработаю себе на ужин, да и цена будет подешевле. – И, окончательно потеряв всякий интерес к незнакомцу, она удалилась по направлению к Уайтчепел-роуд.

Суперинтендант и сам не знал, чего он ждет от встречи с Яго Джонсом. Возможно, этот человек окажется каким-нибудь священником-дилетантом, склонным к драматическим поступкам, или младшим сыном, негодным к военной службе и вместо нее решившим послужить Богу. Это может быть его первым шагом к выбору будущего.

Каким бы предубежденным против Джонса он ни был, Питт оказался совсем не готовым к встрече с ним прямо на Кок-стрит. Он увидел, как священник наполняет густым супом одну за другой жестяные миски и передает их кучке изголодавшихся детишек, многие из которых были уже не в силах скрывать своего голодного нетерпения.

Яго Джонс был облачен в какие-то бесформенные темные одежды, без обязательного для пастыря белого воротничка, но ничто не позволило Томасу усомниться в его сане. Впрочем, его внешность была столь примечательной, что говорила сама за себя, а вопрос об униформе священнослужителя казался несущественным. Джонс был худ до истощения. Его темные волосы были гладко зачесаны назад и открывали лоб, густые брови и выразительные, полные внутренней силы глаза. Крупный с высокой переносицей нос, выступающие скулы и резкие линии в уголках рта еще больше подчеркивали худобу его лица. Это было лицо человека сильных чувств и страстей, столь глубоко уверенного в правоте своих деяний и намерений, что никакая сила не смогла бы заставить его свернуть с избранного пути. Он с интересом посмотрел на Питта.

– Яго Джонс? – спросил суперинтендант, хотя уже не сомневался в этом.

– Да. Чем могу быть вам полезен? – Молодой человек продолжал разливать суп и передавать детям полные миски. – Вы голодны? – Это не было ни предложением, ни вопросом. Одного взгляда на качество, опрятность и состояние одежды незнакомца было достаточно, чтобы не отнести его к нищим прихожанам церкви.

– Благодарю вас, – ответил Томас, отказываясь от супа. – Вы уже нашли ему лучшее применение, я уверен в этом.

Яго лишь улыбнулся, продолжая разливать суп, которого становилось все меньше, как и детишек в очереди за ним.

– В таком случае зачем я вам понадобился? – поинтересовался он.

– Меня зовут Томас Питт. – Сказав это, суперинтендант удивился, что представился так, будто рассчитывал на дружбу, а не был полицейским при исполнении обязанностей, собирающимся допросить свидетеля, а возможно, и подозреваемого.

– Здравствуйте, – коротким кивком ответил его собеседник. – Яго Джонс, священник – во всяком случае, по велению души, если не по праву рукоположения. Вы не из здешнего прихода. Что привело вас сюда?

– Убийство Ады Маккинли в Пентекост-элли вчера вечером, – ответил Питт, следя за лицом Джонса.

Яго печально вздохнул и вылил остатки супа в тарелку благодарному мальчишке. Тот пожирал широко открытыми глазами незнакомого посетителя, безошибочно угадав в нем полицейского, но голод оказался сильнее любопытства. Взяв тарелку, ребенок не стал мешкать.

– Я этого опасался, – печально промолвил священнослужитель, провожая взглядом мальчика. – Бедная Ада. Это опасная профессия, ведущая к разрушению как тела, так и души; но такой конец слишком жесток и преждевременен. Кажется, по крайней мере в этом случае, что тот, кто сделал это, – еще более заблудшая душа, чем его жертва. Покойная была не таким уж плохим человеком. Порой она бывала немного алчной, но достаточно отважной, веселой и по-своему преданной подружкам. Я сделаю все, чтобы ее достойно похоронили.

– Вы собираетесь похоронить ее в приходе церкви Святой Марии? – удивленно спросил полицейский.

– Если вы против, обговорите этот вопрос с Господом Богом, мистер Питт. Вот пусть он и решает, кому отпускать грехи и прощать слабости, а кому – нет. Это не ваша прерогатива, и я знаю, что и не моя тоже.

Улыбка, которой Томас ответил на это, была вполне искренней.

– Я рад, что не мне это решать, – не задумываясь, заявил он. – Вы весьма оригинально мыслите, мистер Джонс. Я надеюсь, у вас не будет неприятностей с вашими прихожанами. Или грань между жизнью и смертью для них столь призрачна, что они просто не судят друг друга?

Яго Джонс хмыкнул, но промолчал. Его гнев утих, и возникшая между ним и суперинтендантом напряженность исчезла. Он поставил в стоявшую рядом тележку пустой чан и опустил в него половник. Детишки с мисками в руках, собравшись на углу, наблюдали за ним и его собеседником. Уже пронесся слух, что в квартале появился полицейский, а здесь любая информация ценилась на вес золота.

– Вы пришли, чтобы узнать об Аде? – после минуты молчания спросил Яго. – Не уверен, что вам поможет то малое, что я о ней знаю. Возможно, это совершил кто-то из клиентов, тот, кого внезапно одолели бесы, так что он на мгновение потерял контроль над собой. Многие из нас способны совершать зло, когда нам больно или когда кажется, что мы владеем всем и вся, а сами, по сути, едва способны владеть собой.

Питт был ошеломлен не словами, а той горячностью, с которой они были произнесены. За этим скрывалось подлинное негодование и осознание, словно Джонс не судил кого-то за моменты бессмысленной жестокости, а с печалью и тревогой думал о том, что давно гнетет его самого. Неужели это был самоанализ? Внезапная догадка напугала Томаса и показалась ему чудовищной, но отмахнуться от нее он уже не мог.

– И все же? – Джонс оперся о край тележки. – Зачем вы это говорите, мистер Питт? То, что я могу рассказать вам об Аде, вам уже либо известно, либо вы об этом догадываетесь. Обыкновенная проститутка, каких тысячи в Лондоне. Когда девушку прогоняют хозяева и она более не может работать прислугой, ее выбор работы ничтожен: швейная или спичечная фабрика. Если же она не хочет работать там, то продает единственное, что принадлежит ей, – свое тело. – Он не сводил глаз с лица Томаса. – Для меня это грех, для вас – преступление, а для нее и ей подобных – способ выживания. Кто в этом виноват, мне безразлично, да и, говоря откровенно, я слишком близок к ним, чтобы осуждать их. Все, что я вижу, это ту или иную женщину, пытающуюся хотя бы накормить себя, найти кров на какую-нибудь неделю, избежать побоев клиентов или сутенеров, да еще не быть зарезанной соперницей из другого квартала. И еще, дай бог, подольше не подцепить никакую болезнь. Все они могут умереть рано и знают об этом. Общество презирает и осуждает их, да и сами они презирают себя. Ада была одной из таких девушек.

– Вы были лично знакомы с ней? – спросил Питт и тоже оперся о край тележки, только с другой стороны. Он чувствовал, что порядком устал. Пожалуй, ему не следовало отказываться от супа.

– Да, был, – скупо улыбнулся Джонс. – Но не столь близко, чтобы знать список ее клиентов. Большинство из них – случайные люди. А тот, кого вы ищете, мог зайти сюда из любого конца Лондона. Иногда она сама отправлялась в Вест-Энд. Это не так уж далеко отсюда. Ада была красивой. Она могла подцепить кого-нибудь в районе Пиккадилли или Хаймаркета. На худой конец это мог быть моряк из порта, попавший сюда проездом.

– Благодарю вас, – сухо ответил Томас. Пора было открыть карты и честно сказать, зачем он сюда пожаловал. Чем дольше он будет тянуть, тем труднее будет начать нужный разговор. – Собственно говоря, я пришел к вам потому, что вы некогда были членом джентльменского общества, называемого «Клуб Адского Пламени»…

Он уловил, как напряглось тело Джонса под просторным сюртуком. Несмотря на сумерки, полицейский заметил его странно застывшее лицо.

– Это было очень давно, – тихо промолвил Яго. – Да и гордиться этим, пожалуй, не стоит. Но какое это имеет отношение к смерти Ады? Клуб прекратил свое существование лет шесть или даже семь назад. В то время ее не было в этих местах.

– Лет пять тому назад. Почему вы спрашиваете?

– Думаю, это не имеет значения, – признался Питт. – Все, должно быть, было именно так, как вы сказали… у человека был приступ ярости по своим, ему одному ведомым причинам, а она, не зная того, спровоцировала его на насилие. Или попалась под руку в недобрый час. На ее месте могла оказаться любая женщина. Я допускаю и такое: ее лицо, волосы, жесты, тембр голоса могли напомнить убийце кого-то и вызвать боль и обиду. В результате он, не совладав с душившей его ненавистью, убил ее.

– Страх, – промолвил Джонс, сжав губы. – Боязнь неудачи, опасения, что он не оправдает собственных надежд и надежд других. – Он вглядывался в лицо своего собеседника, словно пытался что-то прочесть на нем и надеялся, что ему вот-вот это удастся. – Я не говорю о том понятном страхе мужского бессилия; я имею в виду душевный страх, который рождает ненависть, ибо этот человек был слишком поглощен самим собой, а теперь стал одержим злобой, оказавшись не тем, кем считал себя. Да и выбранный им путь тернист, а цена слишком высока, чего он никак не ожидал.

Томас молчал. В голове у него, сменяя одна другую, роились мысли: не о себе ли говорит Джонс, не о своих ли претензиях на роль священника и связанных с этим надеждах? Если этому человеку нужна была женщина, он мог воспользоваться лишь услугами проститутки, ибо избранная им роль закрывала ему дорогу к женщине его круга. Возможно, Ада посмеялась над ним, тоже испытав разочарование? Мог ли он быть для нее слугой Господа Бога на земле, после того как она увидела его падение, крах его добровольно взятых на себя обязательств благочестия?

Не была ли эта откровенность признанием вины?

– Под телом убитой был найден значок «Клуба Адского Пламени», – сказал наконец полицейский, нарушив наступившую тишину. Звуки проезжающих повозок, топот копыт по мостовой, крики случайных прохожих слабым отзвуком доносились сюда, словно из другого мира.

– Это не мой значок, – осторожно ответил Джонс. – Свой я много лет назад выбросил в реку. Зачем вы пришли ко мне, мистер Питт? Я ничего не знаю об убийстве. Если бы знал, сам пришел бы к вам и рассказал. Вам не пришлось бы меня разыскивать.

Томас не был в этом уверен. У Яго Джонса было лицо человека, который следовал велению своей совести, а не законам, и не задумывался над тем, во что это может ему обойтись. Если речь шла об одном из его прихожан, который пришел к нему на исповедь, терзаемый страхом и чувством вины, то Питт не сомневался в том, что Джонс не стал бы сообщать об этом на Боу-стрит или куда-нибудь еще.

– Я знаю, что значок не ваш, – повысив голос, ответил суперинтендант. – Это значок Финли Фитцджеймса.

Было совсем уже темно, и Питт не видел, изменился ли в лице Яго, но по тому, как резко дернулась его голова, каким стал его взгляд и как горько сжались губы его собеседника, он понял чувства, терзающие беднягу.

Затянувшееся молчание было тяжелым, как сгущающаяся темнота улицы. Какой ужас, должно быть, испытывает сейчас Яго! Страх за человека, некогда бывшего его другом, смятение? Или вину, ибо случилось то, на что намекнул Томасу Тирлстоун: Джонс случайно обменялся с Финли значками и потерял его на месте преступления?

– Вы сомневаетесь в его невиновности? – тихо спросил полицейский. – Означает ли это, что вы не удивлены?

– Это… ничего… – Яго с трудом сглотнул. – Это ничего не означает, мистер Питт, кроме, конечно, моего огромного огорчения. Я не верю, что Финли виновен, но не могу дать вам каких-либо мало-мальски стоящих объяснений, кроме тех, что вам уже, должно быть, пришли в голову. – Он переменил позу, словно от усталости. – Возможно, Финли когда-то и бывал там и мог потерять свою эмблему, только я удивлен тем, что она у него до сих пор сохранилась. Не скрою, очень удивлен! Возможно, он сам дал его Аде… в качестве платы за услуги? Тот факт, что значок найден у нее, совсем не означает, что он попал к ней именно в тот вечер, когда ее убили.

– Вы пытаетесь быть верным другом, мистер Джонс, – устало заметил Томас. – Я уважаю ваши чувства, но не могу согласиться с вашими доводами. Разумеется, я проверю каждую улику и все, что может относиться к этому делу. Если вы вспомните еще что-либо, касающееся Ады Маккинли или того, что произошло вчера вечером, пожалуйста, сообщите мне. Можете оставить сообщение в участке на Боу-стрит.

– На Боу-стрит? – В темных глазах Яго блеснул интерес. – Не в участке Уайтчепела?

– Следствие ведется на Боу-стрит. Я – суперинтендант и начальник участка.

– Начальник участка на Боу-стрит? И вы занимаетесь делом об убийстве какой-то проститутки? – Голос молодого человека прервался, и в нем послышался испуг. – Опасаетесь, что появился новый Потрошитель?

Питт непроизвольно вздрогнул, почувствовав холодок под ложечкой.

– Нет. Я занимаюсь этим только потому, что здесь замешан мистер Фитцджеймс.

– Это мне ничего не объясняет… – Его собеседник снова сглотнул. В глазах его, устремленных на Томаса, была мольба.

– Человек, похожий на него, был замечен в это время двумя свидетелями. Он был в обществе Ады.

Яго посмотрел на Питта так, будто тот внезапно ударил его.

– О боже!.. – вздохнул он. Но это были скорее слова молитвы, чем выражение эмоций.

– Преподобный отец Джонс, вам известно что-либо еще, о чем вы могли бы рассказать мне?

– Нет! – вырвалось из пересохшего горла бедняги.

Суперинтенданту хотелось бы поверить в это, но он не мог этого сделать. Откровенность, установившаяся между ним и Джонсом, исчезла так же неостановимо и быстро, как отблески заката на вечернем небе. Незаметно прошел фонарщик, зажигая газовые луны, которые через равные интервалы освещали Питту путь к Уайтчепел-роуд, а оттуда, наконец, домой.

– Помочь вам с тележкой? – спросил хозяйственный Томас.

– Нет… спасибо. Я привык к ней, да она и не так тяжела, – отказался Яго, берясь за ручки.

Они шли вместе по Кок-стрит и завернули за угол к церкви Святой Марии. За все это время никто из них не промолвил ни слова. Прощание было коротким и официальным.

Питт вернулся домой в Блумсбери усталым и подавленным. Поужинав тем, что заботливо оставила ему Шарлотта, он сидел теперь в гостиной перед широко открытой дверью в сад. Тепло дня сменилось вечерней прохладой с лужайки, воздух пах скошенной травой.

Шарлотта сидела у лампы и что-то шила. Она спросила мужа о новом деле, которое поднимало его ни свет ни заря и не отпускало до позднего вечера. Он сказал жене, что это всего лишь убийство, но в нем замешана важная персона и поэтому оно представляет опасность с точки зрения политики.

Суперинтендант поглядывал на жену и любовался бликами света на ее волосах, чистых и блестящих, уложенных короной на голове: при свете лампы они казались цвета красного дерева, а в тени – почти черными. У Шарлотты была нежная кожа и легкий румянец на щеках. От всей ее фигуры веяло уютом и покоем. Розовое платье было ей к лицу, как, впрочем, и все, что она носила. Пальцы молодой женщины умело орудовали иглой, которая легко входила в ткань и тут же тянула за собой нитку, подгоняемой нажатием серебряного наперстка. Семья Питтов жила не так далеко от кварталов Уайтчепела, всего в нескольких милях, и вместе с тем там был совсем другой мир, в который трудно было поверить. А мир Шарлотты был безопасен, чист и постоянен своими ценностями: в нем легко было оставаться честной, целомудренной и добродетельной. Миссис Питт любили, и она никогда в этом не сомневалась. Ей не нужно было идти на компромиссы или бороться ради выживания, страдать душой, постоянно сомневаться, бояться и испытывать отвращение к себе.

Поэтому на ее лице играла улыбка. Что бы подумал о ней Яго Джонс? Не счел бы он ее недопустимо самодовольной и непростительно спокойной благодаря своему полному невежеству и незнанию жизни?

Шарлотта шила, внимательно следя за иглой, – работать иначе она не умела. Эта женщина всегда старалась, чтобы ее руки находили для себя дело. Так было легче. День казался бесконечно длинным. Она проснулась вместе с мужем, а потом уже не могла уснуть.

Утром к ней заехала Эмили. Они не говорили ни о чем особенном, но Шарлотту беспокоила странная нервозность сестры, что обычно совсем не было ей свойственно. Это не было избытком неиспользованной энергии, а скорее походило на тщетные поиски чего-то, что она хотела найти или хотя бы понять. Эмили была раздражительна и придирчива и несколько раз даже обиделась из-за какого-то пустяка. Это было совсем не похоже на нее.

Шарлотта опасалась, что в этом повинно постоянное пребывание в доме Эмили их бабушки, после того как их мать Кэролайн вновь вышла замуж. Бабушка наотрез отказалась жить в одном доме с ее новым мужем. Он был актером и на несколько лет моложе жены. То обстоятельство, что молодожены были безумно счастливы, лишь подливало масла в огонь бабушкиного негодования.

Эмили уехала, так и не объяснив сестре причины своего беспокойства.

А теперь миссис Питт видела перед собой мужа, нахохлившегося и ничего не объясняющего. Он лишь хмурился и сжимал губы. Шарлотта понимала, что Томаса беспокоит порученное ему дело. За все годы супружеской жизни она успела привыкнуть к его молчанию. Вот и теперь он сидел в кресле, неудобно сгорбившись и положив ногу на ногу. Обычно, желая расслабиться, Питт вытягивал ноги и клал их на решетку камина независимо от времени года и от того, горел ли в камине огонь. А в такой вечер, как этот, не будь Томас так озабочен, он прошелся бы до конца лужайки, постоял бы под любимой яблоней и подышал ароматами сада. При этом он, бесспорно, захотел бы, чтобы Шарлотта была с ним, и говорили бы они только о пустяках.

Несколько раз молодая женщина подумывала о том, чтобы разговорить мужа, но лицо его было замкнутым, и он явно предпочитал молчать. Это означало, что Томас не желал говорить с ней о деле, которое расследовал. Возможно, ему не хотелось, чтобы его рассказ о жестокости и неприглядных деталях преступления нарушил покой их дома. Это было единственное место, где он освобождался от всего злого – если не полностью, то до тех пор, пока сам не заговорит об этом. Но решать это должен был он, а не его жена.

Шарлотта знала, что муж побывал в Уайтчепеле, и хорошо представляла, что он мог там увидеть. Томас не мог забыть, что его супруга тоже бывала в этих грязных трущобах, где тянуло гнилью из сточных канав и теснились темные от копоти дома, стены которых впитали в себя вековую грязь многих поколений. В них ютились усталые, голодные и разочарованные люди.

Чтобы помочь им, надо быть сильным человеком. Сочувствием здесь не обойдешься. Нужны законы и перемены в умах и сердцах тех, кто правит, у кого в руках власть. Чтобы помочь хотя бы одному человеку, нужны знания, умения и, возможно, деньги. Но прежде всего здесь нужна уверенность в своей цели, трезвая оценка обстоятельств и сила духа.

Поэтому Шарлотта молча шила и ждала, когда Томас сам захочет поделиться с ней тем, что его тревожит, или же отвлечется от служебных забот и хотя бы на время восстановит душевное равновесие в доброй атмосфере собственного дома.

Глава 3

Эмили Рэдли, сестра Шарлотты, столь обеспокоившая ее своим поведением, была действительно расстроена. Хотя причин для этого, в сущности, не было. Эта дама имела все, чтобы считать себя счастливой, и даже больше. У нее был очаровательный и красивый муж, который очень любил ее, и сама она тоже не находила в нем никаких особых недостатков или изъянов.

Когда они встретились, он был молодым человеком из хорошей семьи, веселым и забавным собеседником, с хорошими манерами и немалым чувством юмора. Эмили отдавала себе отчет в том, чем рискует, влюбившись в него. В семейной жизни этот человек запросто мог оказаться ограниченным мотом и стать смертельно скучным, как только минует пора влюбленности и новизны. Но это не остановило молодую женщину. Немало часов провела она в сомнениях, убеждая себя, что совершает глупость и что Джеку, возможно, нужно ее состояние, оставленное ей первым мужем, покойным лордом Джорджем Эшвордом.

Эмили улыбнулась, вспоминая Джорджа. Память о нем была еще свежа – странная смесь печали и потери, а также нежности их лучших дней. Она намеренно не вспоминала то, о чем не хотелось вспоминать.

К счастью, все опасения леди Эшворд оказались беспочвенными. Джек Рэдли не был ни пустым, ни ограниченным человеком. Наоборот, у него обнаружилось обостренное чувство социальной справедливости и немалые амбиции и планы, касающиеся изменений в обществе. Он вступил в борьбу за место в парламенте и после первой неудачи не сложил оружия, а повторил попытку и победил. Отныне значительную часть своего времени и эмоций он отдавал политической деятельности. А Эмили сама себе казалась пустой и немного мотовкой.

Эдвард, ее сын от Джорджа и наследник, занимался с учителем, а крошка Эванджелина была наверху в детской на попечении няньки, которая успевала следить за постельным бельем, кормить ребенка и менять подгузники. Получалось, что в Эмили в этом доме никто не нуждался.

Было позднее утро. Джек давно уехал в Сити, где его ждали неотложные дела перед открытием заседания парламента. Следя за его политической борьбой, первой неудачей, а затем новой предвыборной кампанией, Эмили не могла не испытывать к нему чувства уважения, и это делало ее еще более счастливой. Ее муж умело укреплял свои позиции.

Так почему же она стоит в гостиной своего красивого дома, наряженная в кружева и легкую, кофейного цвета чесучу, и чувствует себя такой разочарованной?

Эдвард в учительской, Эви наверху в детской, Джек в Сити, не иначе как отстаивает необходимость замены какого-нибудь устаревшего закона. Кухарка и дворецкий заняты тем, что готовят ланч. Ужина не будет, потому что они с Джеком сегодня ужинают вне дома. Миссис Рэдли уже предупредила горничную, чтобы та приготовила ей платье на выезд. Она сшила себе новый темно-зеленый шелковый туалет с кремовой отделкой и золотистыми цветами, так идущий к ее волосам и цвету лица. Она будет в нем очень эффектной.

Эмили поговорила с экономкой. Счета были в порядке, почта разобрана. К дворецкому у нее и вовсе не было вопросов.

На минуту она задумалась, чем сейчас занимается Шарлотта. Наверное, хлопочет по дому, что-то шьет или готовит. После того как ее мужа Томаса повысили по службе, ее сестра могла бы нанять еще одну горничную, однако ей по-прежнему приходилось многим заниматься самой.

А Томас? Он живет в своем совершенно особом мире, расследуя убийства, кражи, мошенничества, а то и еще что похуже. Все его дела неотложны и неизменно связаны с ненавистью, насилием и алчностью. Он постоянно использует свой ум, опыт и воображение, работает, не щадя себя, пытаясь развязать тугой узел событий и найти истину, понять, где добро, а где зло, рассудить их или хотя бы расставить по своим местам.

Когда-то Эмили с Шарлоттой помогали ему и немало сделали для поимки убийцы из Гайд-парка.

Миссис Рэдли улыбнулась, не замечая этого. Солнце щедро заливало своим светом комнату и вазу с поздними цветами дельфиниума, играя на синих и пурпурных завитках их лепестков. Джек долго не мог забыть ей того, что она тогда подвергала себя смертельной опасности. Эмили не винила его за это. Ее могли убить, это верно. Поэтому она не пыталась оправдываться, а лишь просила прощения у мужа.

Хорошо бы снова возникла ситуация, которая потребовала бы их с Шарлоттой помощи. Последнее время сестра почти не видит Питта. После повышения Томас занят преступлениями, которые не связаны с действиями отдельных личностей, и мотивы этих преступлений лежат далеко за пределами скромных возможностей Эмили – взять, например, дело о государственной измене чиновников из Министерства по делам колоний, раскрытое пару месяцев назад.

– Что сегодня у нас на ланч? – услышала миссис Рэдли за спиной сварливый голос. – Вы не потрудились даже сказать мне. В последнее время вы ни о чем со мной не говорите, словно меня здесь нет!

Эмили обернулась и увидела в дверях невысокую, одетую в черное фигуру бабушки. Старая леди была вынуждена покинуть свой дом, когда мать Эмили и Шарлотты снова вышла замуж. Поскольку у старшей сестры не было лишней комнаты, а у младшей в ее огромном доме их было предостаточно, не говоря уже о средствах, иного выхода не было. Ни Эмили, ни бабушка не считали это радостным событием. Миссис Рэдли слишком хорошо знала сварливый характер бабушки, а пожилая леди из принципа не хотела переезжать, так как это решение принималось без нее.

– Итак? – требовательно произнесла она, глядя на внучку.

– Я не знаю, что будет на ланч, – ответила та. – Я предоставила кухарке решить это.

– Кажется, ты здесь вообще ничем не занимаешься, – ядовито заметила старая леди, после чего, опираясь на палку и намеренно постукивая ею, вошла в гостиную. Пол в этой комнате был с разноцветным бордюром, и бабушка не одобряла этого. Это излишне декоративно, считала она, простой паркет куда приятней.

Она была одета во все черное: постоянное напоминание всем, если кто попробует забыть, что она вдова, которой следует выражать сочувствие и оказывать почтение.

– Кухарка распоряжается на кухне, экономка следит за прислугой, – не унималась пожилая дама, отчитывая внучку. – Дворецкий – хозяин в кладовых и погребе. Горничная решает за тебя, что тебе надеть. Учитель воспитывает и учит твоего сына, нянька занимается твоей дочерью. Все за тебя что-то делают, а ты все не можешь найти время поговорить со мной. Ты совершенно испорчена, Эмили. Чего стоит только твой первый брак с человеком выше тебя по социальному положению, а теперь второй – который, наоборот, ниже. Не знаю, куда катится этот мир!

– Я уверена, что вы действительно не знаете этого, бабушка, – согласилась молодая женщина. – И никогда не знали. Ведь одну половину этого мира вы принимали, а другую – просто игнорировали.

Старая леди чуть не задохнулась от негодования. Она выпрямилась во весь свой, пусть и маленький, рост.

– Что ты сказала?! – Голос ее дрожал от гнева.

– Если вы хотите, бабушка, узнать, что будет на ланч, позвоните на кухню и узнайте. Если вам захочется что-то заменить, закажите, и, я уверена, вам приготовят.

– Излишества! – не унималась старушка, неодобрительно постукивая зубным протезом. – В мое время люди ели все, что перед ними поставят. Грешно так тратить продукты.

Произнеся эту прощальную тираду, она, стуча палкой, покинула гостиную. Ее тяжелые шаги по паркету холла гулко отдавались в доме. Во всяком случае, на этот раз Эмили не пришлось обсуждать с бабушкой последние эскапады Кэролайн и ее «невероятный эгоизм», выразившийся в том, что она неожиданно вышла замуж, что, надо сказать, внесло полный беспорядок в жизнь ее близких. Не было и обличительных речей в адрес актеров вообще и актеров-евреев в частности, и заявлений о том, что они опаснее для общества, чем даже полицейские, если такое возможно. Единственной положительной чертой всего случившегося, по мнению старой дамы, было то обстоятельство, что Кэролайн в силу ее возраста уже не могла иметь детей.

Впрочем, разговор на эту тему, в том или ином виде, все равно возникнет за столом во время ланча.

Время после ланча Эмили потратила на письма – не потому, что это было необходимо, а скорее чтобы чем-то себя занять. Затем она поднялась в детскую и побыла сначала с Эви, а потом с Эдвардом. Мальчик рассказал матери, что было на последнем уроке, и посвятил ее в сложные планы создания замка – такого же, какой построили рыцари-крестоносцы на Святой земле в их последний крестовый поход.

Джек пришел домой после пяти. Он весь день провел в Сити, но казался достаточно бодрым и энергичным, когда стремительно вошел в гостиную, распахнув дверь с такой силой, что она долго качалась на петлях.

– Прекрасный день! – воскликнул он весело, нагнувшись, чмокнул супругу в лоб и легонько коснулся рукой ее волос. – Я, возможно, перетянул на свою сторону старого Фотерджилла. Пригласил его сегодня на ланч в лучший ресторан на Стрэнде. Цены там выше реальных цен того, что они подают на стол, зато обстановка великолепная и произвела на него нужное впечатление.

Джек сел на подлокотник кресла и закачал ногой.

– Главное, – продолжал он, – что старик выслушал меня. Я убедил его в важности всеобщего бесплатного обучения как основы индустриального будущего…

С первых своих дней в парламенте Рэдли отстаивал принцип равных возможностей образования для всех, включая бедных.

Эмили же считала, что все это тщетные попытки.

– Я рада за тебя. – Она действительно радовалась, но ей было трудно заставить себя улыбаться столь же жизнерадостно, как улыбался ее муж. – Возможно, он тебе поможет.

В этот день Эмили особенно тщательно одевалась на ужин, придавая ему особое значение. В половине девятого миссис Рэдли уже сидела за огромным обеденным столом между высоким генералом с весьма твердыми убеждениями, касающимися Индии, и банкиром, глубоко уверенным в том, что женщин интересуют только мода, сплетни и театр, из-за чего он беседовал со своей соседкой лишь на эти темы.

Напротив Эмили, через стол, сидел мужчина лет тридцати, единственным интересом которого было разведение чистокровных лошадей, а место рядом с ним занимала молодая девушка необычной наружности, со слегка длинноватым носом и излишне крупным ртом, но с очень необычным, полным живости и юмора выражением лица. Миссис Рэдли невольно ловила себя на том, что чересчур часто бросает на эту юную леди взгляды, будто хочет дать той понять, что их объединяют одни и те же мысли и одно чувство досады и скуки от окружающего их общества.

Джек сидел где-то поближе к первому месту за столом, как и подобает молодому политику, добивающемуся внимания влиятельных особ к закону об образовании и надеющемуся на их возможную поддержку в дальнейшем. Для его жены это тоже было важно, но все, что она могла сделать, – это быть украшением стола и обольщать собеседников приятностью манер, от чего ей порой становилось невмоготу.

Обеденный зал со стенами цвета парижской лазури был щедро украшен позолотой, бархатные портьеры на высоких окнах, по последней моде излишне длинные, красивыми складками ложились на паркет, подчеркивая богатство и благородность дорогой ткани.

Стол, сверкая серебром и хрусталем, слепил глаза. Из-за блеска и игры света трудно было разглядеть лица гостей в конце стола. Сверкали и переливались бриллианты на точеных шеях дам, матово светился благородный жемчуг…

Приглушенно постукивали ножи и вилки о фарфор тарелок, и все это покрывал гомон оживленной беседы. Лакеи не успевали наполнять бокалы, одно за другим подавались блюда: закуска, суп, рыба, десерт, фрукты. Наконец хозяйка, поднявшись, пригласила дам проследовать за ней в гостиную и предоставить мужчинам возможность насладиться портвейном и деловой беседой. В сущности, для этого они здесь и собрались.

Эмили послушно встала и присоединилась к разноцветной, шуршащей шелками толпе дам. По пути ей удалось поравняться с той самой забавной девушкой, которая сидела против нее за столом.

Когда они пересекли холл и вошли в гостиную, увешанную портретами предков на фоне неправдоподобных сельских пейзажей, их понимающие взгляды встретились.

– Ужас! – прошептала юная барышня, прикрывая рот веером, чтобы ее не услышала идущая слева гостья.

– Чудовищно, – согласилась миссис Рэдли. – Господи, мне никогда еще не было так скучно! Кажется, что прежде чем кто-то из них откроет рот, ты уже знаешь, что он скажет.

– Это потому, что все они повторяют сегодня то, что говорили вчера, – заметила ее собеседница и улыбнулась. – Оскар Уайльд говорит, что долг художника – удивлять нас.

– В таком случае долг политика – говорить и делать только то, что мы от него ожидаем, – ответила Эмили. – Вот почему так трудно застать их врасплох.

– И вот почему мы не узнаем от них ничего интересного или забавного. Меня зовут Таллула Фитцджеймс. Нас никто не представил друг другу, но мне кажется, что мы уже знакомы, потому что близки по духу.

– Эмили Рэдли, – в свою очередь представилась Эмили.

– О, ваш муж – Джек Рэдли, не так ли? – В глазах Таллулы было восхищение.

– Да, – с удовольствием подтвердила супруга политика и чистосердечно призналась: – Иначе я ни за что не оказалась бы здесь.

Выбрав диван, способный вместить только их двоих, и этим избежав третьего лишнего, они удобно уселись на нем.

– А я вот сама не знаю, зачем я здесь, – вздохнула мисс Фитцджеймс. – Я просто сопровождаю кузена Джеральда Алленби по его просьбе, потому что это ему необходимо. Он, видите ли, ухаживает за мисс… я забыла ее имя. Ее отец приобрел недавно огромное поместье в Йоркшире. Летом там великолепно, а вот зимой – как на Северном полюсе.

– А я здесь для украшения и еще чтобы улыбаться полезным людям, – печально произнесла Эмили.

– А вам позволено неодобрительно пялиться на тех, кто не может быть вам полезен? – с надеждой спросила она.

– Возможно. При условии, что я буду заранее знать, кто они. Дело в том, что тот, кто не полезен сегодня, может оказаться полезным завтра. Как я потом объясню свое поведение? Обратно ведь ухмылку не заберешь!

– Нет, вам нельзя этого делать, – внезапно посерьезнев, согласилась ее новая знакомая. – В сущности, ничего нельзя забрать обратно. Люди этого не забудут, даже если забудете вы сами.

Эмили безошибочно уловила нотку боли в беспечном тоне своей собеседницы и поняла, что та была искренна. Гостиная, светская болтовня, всплески смеха – все это отодвинулось и куда-то ушло.

– Некоторые, однако, забывают, – промолвила миссис Рэдли тихо. – Это искусство. Если вы хотите продолжать любить кого-то, надо этому учиться.

– Я не хочу продолжать, – с вымученной улыбкой и не без иронии по отношению к себе самой отозвалась Таллула. – Я отдала бы все, чтобы знать, как покончить с этим.

Кажется, ее вопрос показался ее юной собеседнице черным юмором.

Миссис Рэдли не хотелось казаться навязчивой, но она была уверена, что девушка нуждается в том, чтобы ее кто-то выслушал, и предпочтительно, чтобы это был кто-то чужой, потому что она не могла доверить свою боль близким людям. Они могут быть в неведении, а узнав, не одобрят ее. Если речь идет о женатом мужчине, они поступят именно так.

– Нет, он не женат, – ответила Таллула. – По крайней мере, не был женат, когда я видела его в последний раз. Не думаю, что он когда-нибудь женится. Но если это произойдет, то его женой станет серьезная и, разумеется, красивая девушка с ясными невинными глазами, естественными кудрями и неизменно ангельским характером.

Эмили на мгновение задумалась. Ей не хотелось быть излишне любопытной и неудачными расспросами задеть самолюбие мисс Фитцджеймс. Несмотря на небрежно-ироничный тон, в словах Таллулы была искренняя боль. Миссис Рэдли терялась в догадках, как ей быть: стать такой же остроумной и ироничной, вообще уклониться от разговора или же проявить понимание.

В дальнем конце гостиной крупная дама со светлыми волосами и нежной кожей, откинув голову, делано смеялась. Газовые светильники создавали праздничную атмосферу, освещая многоцветье пышных юбок, похожих на россыпь лепестков мака, жасмина и нежнейшей лаванды. За окном был ранний летний вечер. Последние закатные лучи солнца нежно золотили кроны деревьев у каменной ограды.

– Не представляю, согласилась бы я быть замужем за тем, у кого неизменно ангельский характер, – наконец откровенно призналась Эмили. – У меня развился бы комплекс неполноценности. К тому же я постоянно сомневалась бы в каждом слове такого человека.

Таллула посмотрела на свои длинные изящные руки, сложенные на коленях.

– Яго Джонс не страдает этим комплексом, – ответила она. – Он самый лучший из всех, кого я когда-либо встречала.

Миссис Рэдли не знала, что ей ответить. Этот Яго, кто бы он ни был, казался ей ужасно скучным и вообще кем-то нереальным. Возможно, она несправедлива? Просто таким он казался самой Таллуле. Глядя на ее расстроенное лицо, Эмили с трудом представляла себе, что такая девушка, как мисс Фитцджеймс, смогла что-то найти в подобном человеке. Разве что она увлеклась им из любопытства… Даже погруженная в безрадостные мысли, Таллула оставалась полной жизни и дерзаний. Рот ее был чрезмерно велик, это верно, но выразителен, как у всех, у кого есть чувство юмора. Нос мог быть покороче, и все же это был женский нос, а глаза у девушки были просто красивые, широко посаженные и светящиеся недюжинным умом. Это было лицо бунтарки, непокорной и непредсказуемой, пожалуй, даже неразумной и немного самоуверенной, но неизменно отважной.

– Чем же он лучший? – не удержалась и, не подумав, спросила Эмили.

Таллула, несмотря на свое мрачное настроение, улыбнулась.

– Он самый честный и самый внимательный к людям, к настоящим людям, – не раздумывая, ответила она. – Он столько времени проводит с ними и раздает все, что у него есть, бедным и голодным. Он отдает всего себя этой службе. Если он вам покажется скучным, то только потому, что вы его просто не знаете.

– Да, знаю. Он священник в Уайтчепеле. Я была у него. Это ужасное место. От одного зловония можно потерять сознание. Там нет канализации. Люди грязные, исхудавшие от голода и очень бедные.

Миссис Рэдли вспомнила свой опыт знакомства с нищетой в те времена, когда помогала Шарлотте и Томасу. Тогда она впервые узнала, что такое голод. Вспомнила комнатушки, где ютились десять-двенадцать жильцов, спавших на голом полу. Там человек не может и мечтать об уединении, даже в самые интимные моменты. Эмили лучше Таллулы понимала то, о чем они сейчас говорили. Возможно, этот Яго действительно хороший человек.

– Как вы познакомились с ним? – спросила она. – Ведь он, кажется, не из вашего круга. Я не представляю его в этом обществе.

Ее глаза обежали гостиную, смеющихся дам, их затянутые в корсеты фигуры, пышные шелковые юбки, белые обнаженные плечи и бриллианты на шее. Если здесь кто-то и вздумает голодать, то только из тщеславия. Стараясь быть справедливой, хотя бы к незамужним дамам, Эмили подумала, что единственной надеждой на благополучие для них была красивая внешность.

– Он тоже был одним из них, – пояснила Таллула и с вызовом посмотрела на собеседницу. – Вы считаете, что я вижу его сквозь некую романтическую дымку, не так ли? Что я не знаю, каков он на самом деле… и способна оценивать его лишь по его нынешним поступкам и делам? – Она покачала головой. – Это не так. Ему столько же лет, сколько моему брату Финли, они когда-то были друзьями. Финли старше меня на восемь лет. Я помню, как Яго часто бывал у нас в доме. Мне в ту пору было шестнадцать, и это было еще до того, как я стала выезжать в свет. Он всегда был предельно вежлив и внимателен ко мне.

Мисс Фитцджеймс посмотрела на Эмили с упреком:

– Да, изменилось. Он, разумеется, вежлив при наших случайных встречах. Он такой со всеми. Но теперь в его глазах я вижу презрение. Лишь одно то, как он подчеркнуто вежлив со мной, говорит о том, что он не видит во мне достойного человека и, скорее всего, просто меня презирает.

– Почему он должен вас презирать? Это уж слишком!

Лицо Таллулы, утратив свою живость и решимость, стало несчастным.

– Возможно, я преувеличиваю и «презрение» – слишком обидное слово. Просто у него нет времени для меня. Да и я занята лишь собой – езжу с одной вечеринки на другую, наслаждаюсь роскошной едой, хотя не заработала своим трудом ни пенса… Я даже не умею готовить. – Она повела изящным плечиком. – Я ни разу не задумалась, откуда все берется в нашем доме. Стоит мне только позвонить на кухню, как мне тут же подают еду на тарелках, остается только разжевать и проглотить. А потом тарелки забирают и делают с ними то, что положено. Моют, я полагаю, ставят на место, но я об этом никогда не думаю.

Девушка поправила складки платья на коленях. Ее пальцы любовно касались мягкой яркой ткани.

– У меня роскошные платья, которые сшила отнюдь не я сама, и я не собираюсь учиться тому, как их беречь и чистить, – продолжала она с горечью. – Для этого у меня есть горничная; она одевает и раздевает меня, она отправляет мое белье к прачке, кроме самых дорогих платьев, как вот это. Его моя горничная сама выстирает или почистит. Некоторые из платьев, я слышала, приходится прежде распороть, чтобы как следует вычистить.

– Да, это так, – подтвердила Эмили. – Весьма сложная и долгая процедура.

– Ну и что? Ведь многие живут так. Разве вам все это не нравится?

Таллула вскинула голову, губы ее сжались в узкую линию, а глаза с вызовом посмотрели на миссис Рэдли:

– Нравится! Да, мне нравится такая жизнь! А вам разве нет? Вам не хочется ездить на званые ужины и балы, быть привлекательной, посещать интересные места, бывать в театрах, веселиться и шутить в компании остроумных людей? Разве временами вам не хочется вести себя вызывающе, стать вдруг законодательницей мод, быть смелой в своих высказываниях и проводить время в обществе необычайно интересных людей?

Эмили отлично ее понимала, но не могла не улыбнуться, когда бросила взгляд на других дам в гостиной, расположившихся всего в нескольких шагах от них, степенных и чопорных, сидящих так прямо, словно шпагу проглотили – а все из-за корсетов! – и тихо перемывающих косточки своим общим знакомым.

– Возможно, у вас особое мнение о том, кого следует считать замечательно интересным? – предположила миссис Рэдли.

– Разумеется, нет, – резко возразила Таллула, хотя по ее умному лицу было видно, что она по достоинству оценила меткое замечание собеседницы. – Например, я считаю Оскара Уайльда замечательно интересным человеком. Он никогда не бывает скучен или высокомерен, разве что как художник, но это совсем другое дело. Он искренне неискренен, если вы понимаете, что я хочу сказать.

– Понятия не имею, – честно призналась Эмили, ожидая разъяснений.

– Я хотела сказать… – Мисс Фитцджеймс старательно искала нужные слова. – Уайльд не обманывается в себе, в нем нет напыщенности. Он настолько противоречив, что готов высмеивать даже то, что ему дорого. Он… он интересен, с ним не скучно. Он не пытается сделать людей лучше и не читает им мораль, а его парадоксы настолько остроумны, что их нельзя не повторять, и они никого не задевают. – Она окинула взглядом гостиную. – А здесь… такая скукотища. Здесь не услышишь ни одного слова, которое захотелось бы запомнить, а тем более повторить при случае.

Миссис Рэдли не могла не согласиться с юной леди.

– Что же вас смущает в Яго? – спросила она. – Из всего, что вы мне рассказали о нем, он совершенно не похож на мистера Уайльда.

– Я знаю, – согласилась Таллула. – Но несмотря на то что я с удовольствием слушаю Оскара Уайльда, я никогда бы не вышла за него замуж. Это совсем другое!

Эмили, глядя на девушку, догадывалась, что за ее искренностью, где-то глубоко, таилась неумолимая жестокая самоирония. Хотела того мисс Фитцджеймс или нет, но она открыла ей свои чувства.

– Не знаю, почему другое, – продолжала девушка. – Да и знать не хочу.

Появление мужчин в гостиной помешало им продолжить разговор. Джек показался Эмили очень серьезным. Он вошел вместе с солидным господином с густыми бакенбардами и алой орденской лентой на груди. Они о чем-то беседовали. Рэдли, поймав взгляд жены, на мгновение задержал его, а потом продолжил беседу. Этим взглядом он предупредил супругу, что не хочет, чтобы она помешала важному для него разговору, и Эмили все поняла.

Поняла она мужа и потом, когда примерно через час он сам подошел к ней и, виновато извинившись, объяснил, что вынужден уйти с вечера раньше и вернуться вместе с этим важным господином в Министерство внутренних дел. Он пообещал, что оставит ей экипаж, и сказал, что она может вернуться домой, когда пожелает. Джек попросил не ждать его, поскольку он не знал, как долго задержится в Министерстве – возможно, на весь остаток вечера. Он искренне сожалел об этом.

Лишь спустя двадцать минут скучнейшего и бессмысленного времяпрепровождения и светской болтовни Эмили с удовольствием опять оказалась в обществе Таллулы Фитцджеймс.

– Я больше не выдержу, – тут же шепнула та. – У моего кузена, должно быть, все уладилось с мисс Как-ее-там-зовут, и я могу спокойно оставить его наслаждаться своим триумфом. – Тон молодой барышни свидетельствовал о том, насколько ей все это было безразлично. – Реджи Говард пригласил меня на вечеринку где-то в Челси. Там будут все, о ком мы с вами говорили: художники, поэты, образованные люди. Будет интересно их послушать. – Таллула была воодушевлена. – Кое-кто из них вернулся из Парижа, где встречался с французскими писателями. Мне говорили, что пару месяцев назад приехал из Парижа Артур Саймонс. Он может немало рассказать о своих встречах с великим Верленом[2]. Представляете, насколько интереснее будет там, чем здесь!

Это было похоже на приглашение, но Эмили медлила с ответом. Ей, пожалуй, лучше извиниться и поехать домой. Свой светский долг она уже выполнила.

Но молодой женщине порядком надоело выполнять свой долг перед теми, кто постоянно ждет от нее этого и вместе с тем не обращает на нее внимания. Она не нужна ни Джеку, ни своим детям. В доме все шло по заведенному порядку, и даже ее участие в этом ужине было лишь формой. Прислуга обращалась к ней за распоряжениями просто из вежливости. Кухарка, дворецкий и экономка все равно поступали так, как считали нужным, независимо от того, что говорила им хозяйка. Ее мать вновь вышла замуж и была слишком занята собой и своим новым счастьем, чтобы нуждаться в советах или обществе дочери.

Даже Шарлотта в последнее время вполне обходилась без помощи сестры. Питт в своих последних делах тоже в ней не нуждался – она, собственно, даже не знала, чем он сейчас занимается.

А Таллуле Фитцджеймс Эмили была нужна, ей не помешает ее совет. Слова уже готовы были сорваться у нее с языка, когда она подумала обо всем этом. Ответить на приглашение можно по-разному, все зависит от важности вопроса и собственной внутренней честности. Нельзя иметь все, чем-то надо поступиться. Решения надо принимать честно и без задней мысли, а затем не бояться отвечать за последствия.

Наверное, будет очень интересно послушать рассказ о Париже.

– Заманчиво! – воскликнула Эмили, уже зная, какое принять решение. – Я с удовольствием поеду с вами в Челси.

– Реджи отвезет нас, – не задумываясь, подхватила Таллула. – Реджи, идите сюда! Знакомьтесь, миссис Рэдли, сэр Реджинальд Говард.

И, не дожидаясь, когда они хотя бы кивнут друг другу, она подвела их к хозяйке дома, чтобы попрощаться. Эмили отправила домой оставленный мужем экипаж.

Разумеется, вечеринка в Челси была не похожа на званый ужин, который они только что покинули. Гости собрались в нескольких одинаково просторных комнатах, наполненных книгами, удобными креслами и шезлонгами. Воздух был сер от табачного дыма, и в комнате пахло неизвестными Эмили благовониями. Гости, в большинстве своем мужчины, собирались группками и оживленно беседовали.

Первым внимание миссис Рэдли привлек джентльмен с мечтательным выражением лица, крупным носом, насмешливым взглядом и небольшим нежным ртом. При свете газовых рожков его волосы показались ей светлыми. Их длинные пряди падали на белоснежный, отороченный кружевом воротник его вельветового пиджака.

– Кажется, это Ричард Ле Гальен, – шепнула ей Таллула. – Писатель. – Взор ее отыскал в глубине гостиной еще одну, не менее примечательную фигуру: волосы причесаны на пробор, роскошные усы. Окружавшая его толпа с трепетом ловила каждое слово. – Артур Саймонс! Он, очевидно, рассказывает им о Париже. Мне говорили, что он побывал у всех знаменитостей.

Эмили и Таллула были весьма безразлично приняты хозяйкой дома, дамой средних лет с волевым лицом. Она была одета так, как обычно художники изображают европейских туристов на Востоке. Но несмотря на свою эксцентричность, эта одежда ей шла. В длинных пальцах дама держала сигару. Видимо, она хорошо знала мисс Фитцджеймс, поскольку была рада принимать всех, кого та приводила.

Поблагодарив хозяйку за любезность, миссис Рэдли с интересом и не без опасения огляделась вокруг. Большая пальма в кадке в углу скрывала двух молодых мужчин, сидевших на диване в излишней близости друг к другу. Один из них, держа в руке тоненькую книжечку в кожаном переплете, читал стихи. Они не замечали ничего вокруг.

Артур Саймонс с энтузиазмом рассказывал о своей недавней поездке в Париж, где ему действительно удалось побывать у Поля Верлена.

– Мы поехали к нему, – взволнованно вспоминал он, глядя в лица слушавших его гостей. – Нам был оказан самый радушный прием… Нас было двое, Хэвлок Эллис и ваш покорный слуга. Мне трудно передать вам атмосферу этой встречи, все, что я услышал и что увидел. Он угощал нас молодым вином и дымил, как фабричная труба. Клянусь, что отныне, вдыхая табачный дым, я всегда буду вспоминать тот вечер у Верлена. Только представьте себе эту картину! – Саймонс широко раскинул руки, словно собирался обнять весь мир.

Слушатели не сводили с него глаз и, казалось, не собирались расходиться. Лицо писателя сияло от неподдельного восторга. «Что это? – гадала про себя Эмили. – Радость вновь переживаемых воспоминаний или чувство триумфа от того, что он стал центром внимания и предметом зависти надменных аристократов?»

– Хэвлок и я в доме Верлена! О, как мы говорили! Обо всем – о философии и искусстве, о поэзии и смысле жизни… Казалось, мы давно знаем друг друга.

Кто-то из слушателей одобрительно хмыкнул, кто-то вздохнул от восхищения и зависти, а кого-то охватила приятная грусть. Один из молодых людей, размечтавшись о возможности подобной встречи, как зачарованный, потянулся к рассказчику, словно хотел дотронуться до него, как до святыни.

– Он пригласил нас снова зайти к нему на следующий день, – продолжал Саймонс.

– И вы, конечно, снова побывали у него? – воскликнул впечатлительный юноша.

– Разумеется, – ответил Артур, но выражение его лица изменилось: на нем было все – гнев, раздражение, юмор и разочарование. – Увы, его не оказалось дома.

– Мы были в полном отчаянии, – продолжал писатель, сделав трагическое лицо. – Это было ужасно! Мечты развеялись, как дым. – Поднесенная к губам чаша выпала из рук и разбилась. Наступившая пауза была полна драматизма. – Но в последнюю минуту, – вновь заговорил рассказчик, – когда мы совсем уже собрались уходить… мы увидели его, возвращающегося домой. Но он был не один, а с другом…

Лицо Саймонса снова стало зеркалом гаммы разноречивых чувств.

– Представляете, он понятия не имел, кто мы такие, – честно признался он. – Он начисто забыл о нас.

Финал его рассказа вызвал неоднозначную реакцию, от растерянного недоумения на лице Реджи Говарда до заразительного и веселого смеха Таллулы.

Но Артур уже мастерски завладел всеобщим вниманием, а именно этого ему и хотелось. Как ни в чем не бывало, он тут же остроумно и живо принялся рассказывать о посещениях парижских кафе, театров, концертов и художественных салонов. Они с другом побывали в студиях нескольких художников, осмотрели окрестности французской столицы и посетили мастерскую Огюста Родена[3], который не соизволил и словом обменяться с ними – как, впрочем, и с другими посетителями тоже.

Совсем иным, вдохновенным и красочным, сдобренным рискованными междометиями, был рассказ о вечере в кабаре «Мулен руж». Писатель снова завладел вниманием всех присутствующих.

– Что за музыка, что за танцы, а общество – весьма смешанное… от аристократа до простого горожанина. – Не преминул писатель рассказать и о своей встрече с блестящим и испорченным художником Анри Тулуз-Лотреком, чье творчество вдохновляли танцовщицы кабаре и проститутки.

Миссис Рэдли слушала его как зачарованная. Это был совершенно незнакомый ей мир, о котором она не смела даже мечтать. Разумеется, многие имена были ей известны, даже если некоторые из них произносились шепотом. Это были поэты и мыслители, презревшие условности общества и решившие шокировать его, что нередко им вполне удавалось. Они были поклонниками декаданса и других подобных веяний времени.

Прослушав рассказы писателя о Париже, Эмили проследовала в соседнюю комнату и здесь невольно оказалась в положении человека, подслушивающего чужой разговор. Двое уединившихся молодых людей вели беседу и, увлеченные ею, не заметили появления еще одной гостьи. Она же впервые оказалась в столь неловкой ситуации. Такого с ней еще не случалось – по крайней мере, на званых вечерах людей ее круга, где вежливость была превыше всего, даже при защите бесспорных истин, а комплименты являлись привычной формой обмена мнениями.

Разговор между молодыми людьми шел о том, в чем Эмили оказалась мало осведомленной. Это подстегнуло ее природное любопытство и заставило прислушаться. Не было привычных слов о погоде и о том, кто за кем ухаживает. Не касались беседующие и политики, банковских дел и дивидендов. Они говорили об искусстве, литературе, чувствах и идеях.

– Представляешь, он явился в зеленом! – воскликнул один из этих двоих, и в голосе его звучал подлинный ужас, а на лице появилась гримаса, словно от физической боли. – Музыка была, бесспорно, пурпурной, самой пурпурной, какую я когда-либо слышал! Все оттенки индиго и фиолетового, тающие во мраке. Зеленый же цвет бесчувственен. О каком восприятии может идти речь?

– Ты сказал ему об этом? – быстро спросил его собеседник.

– Попытался. Столько времени на него потратил, объясняя связь между органами чувств, втолковывая ему, что цвет и звук – это две равные части единого целого, а вкус и осязание дополняют друг друга. Но я не уверен, что до него это дошло. – Говоривший энергично жестикулировал, сжимая и разжимая пальцы. – Я хотел, чтобы он понял, что такое подлинное искусство. Но он такой ограниченный, одномерный… Что тут еще можно сделать?

– Шок! – неожиданно сказал его собеседник. – Путем воздействия на подсознание его можно заставить изменить свои взгляды.

– Ну конечно! Как я сам не додумался? Именно так говорит наш дорогой Оскар: первая задача художника – постоянно удивлять.

Его приятель доверительно наклонился к нему:

– Дорогой друг! Ты видел «Липпинскопский ежемесячник» за прошлый месяц?

Разговаривая, они по-прежнему не замечали присутствия Эмили, стоявшей всего в нескольких шагах от них.

Молодой человек, только что возмущавшийся «бесчувственностью» какого-то своего знакомого, призадумался, припоминая:

– Нет, не видел. Ты имеешь в виду июльский номер? А почему ты спрашиваешь? Что там? Неужели Оскар напечатал что-то ужасное? – Он легонько дотронулся до плеча своего собеседника. – Расскажи мне.

– О, это нечто потрясающее и великолепное! – охотно откликнулся тот, не заставив себя ждать. – Это повесть о прекрасном юноше… сам догадайся, о ком речь. Он попадает под влияние самодовольного и испорченного денди, намного старше его, который необычайно образован и остроумен. Однажды в разговоре с ним юноша поделился своей заветной мечтой: никогда не стареть и выглядеть так, как он выглядит в момент этого разговора. – Рассказчик вскинул брови. – А он был дьявольски красив, поверь мне!

– Ты мне уже говорил. И что же дальше? – Его товарищ откинулся на спинку дивана, позабыв об опасной близости кадки с пальмой за его спиной. – Каждый, будь он так красив, захотел бы увековечить свою красоту. Подобная идея едва ли достойна воображения Оскара Уайльда, что же в этом шокирующего?

– Вся эта история шокирующая! – заверил его друг. – Понимаешь, нашелся человек, благородный во всех отношениях, который нарисовал портрет прекрасного юноши и таким образом осуществил мечту последнего. О, это было прекрасное лицо! – Он вдохновенно поднял вверх свою бледную руку с длинными тонкими пальцами. – Но душа юноши, пока он бездумно предавался наслаждениям, все больше черствела. Он не останавливался более ни перед чем, даже если ценой его наслаждений и пороков становилась человеческая жизнь!

– И все же это банальный случай, друг мой. Обычная история, каких множество, – ответил его приятель, откидываясь на подушки из китайского шелка и не скрывая скуки.

– Ты полагаешь, Уайльда могла заинтересовать банальная история? – еще выше вскинул брови рассказчик. – Ты лишен воображения и плохо разбираешься в людях.

– Для тебя это, возможно, необыкновенная история, но не для меня, дорогой друг, – возразил его собеседник.

– В таком случае скажи мне, каков должен быть ее конец! – бросил вызов его собеседник.

– Вот здесь ты заблуждаешься! – Рассказчик погрозил другу пальцем. – Тот юноша сохранил свою красоту и молодость. Шли годы, но на его лице не было следов ни времени, ни его распутной жизни…

– Ты забыл о портрете? Шла неделя за неделей, и вот черты лица на портрете стали искажаться, становясь все безобразней…

– Что ты сказал? – Его приятель так резко выпрямился на диване, что сбил на пол одну из подушек. Миссис Рэдли с трудом удержалась, чтобы не поднять ее.

– Лицо на портрете становилось все отвратительней, – продолжал свой рассказ поклонник Уайльда. – Порок и злоба, страшная болезнь его души, оставляли свой след на портрете, и вскоре на него невозможно было смотреть без леденящего кровь ужаса и омерзения. Ночью ты лежишь не смыкая глаз, потому что боишься, что он привидится тебе во сне.

Наконец рассказчику удалось завоевать полное внимание своего друга. Теперь тот сидел на диване прямо и неподвижно и жадно слушал его.

– Господи! Что же потом? Чем это закончилось? – нетерпеливо забрасывал он своего товарища вопросами.

– Дальше было вот что: красавец юноша убил художника, нарисовавшего портрет и разгадавшего его тайну, – победоносно заключил тот. – А потом, увидев на портрете истинную сущность своей развратной и подлой натуры и ужаснувшись этому, бросился на холст с ножом.

Эмили тихо охнула, но, к счастью, ее никто не услышал.

– Уничтожив портрет, герой уничтожил самого себя, потому что был связан с ним необъяснимыми узами. Он – это портрет, а портрет – это он. Юноша погибает, его лицо и тело становятся такими же безобразными, как на портрете, а на холсте снова появляется образ прекрасного и чистого молодого человека, каким его видел художник. Но в этой повести столько блестящего юмора и прекрасных строк, на какие способен только Оскар. – Закончив свой рассказ, любитель Уайльда улыбнулся и сел. – Конечно, в правительственных кругах нашлись такие, кто в ярости объявил эту повесть порочной, злобной и все такое прочее. Но чего от них можно ожидать? Всякое произведение, хорошо принятое читателем, сначала всегда предается властями анафеме. Так они постоянно демонстрируют свою неспособность что-либо понять и сказать.

– Я должен немедленно достать этот журнал! – воскликнул его собеседник.

– Говорят, что автор собирается издать эту повесть отдельной книгой.

– Как она называется? Мне необходимо это знать!

– Прекрасно! Я обязательно прочту ее, и не один раз.

«То же сделаю и я», – подумала Эмили, осторожно удаляясь, пока мужчины углубились в тонкую дискуссию, касающуюся отдельных аспектов повести. Однако она решила ничего не говорить об этом Джеку. Он может не понять ее.

Тут миссис Рэдли почувствовала легкое головокружение и поняла, что устала. Она не привыкла к табачному дыму. В воспитанном обществе джентльмены обычно удаляются в другое помещение, чтобы покурить. Для того и существуют курительные комнаты: чтобы не создавать неудобств для некурящих. Многие из мужчин, уходя в курительную, даже меняют пиджаки, чтобы в остальном доме не было запаха табачного дыма.

Окинув взглядом гостиную, Эмили отыскала Таллулу. Ее новая приятельница кокетничала с томным молодым человеком в зеленом костюме, но делала это скорее по привычке, чем с интересом. Миссис Рэдли не имела понятия, который теперь час, однако догадывалась, что уже поздно. Уйти она могла только с Таллулой, иначе ей пришлось бы одной бродить по ночным улицам в поисках кеба и любой прохожий или полицейский мог бы принять ее за проститутку. После того шума, который был поднят четыре года назад по поводу роста проституции и запрета на издание порнографии, было немало случаев, когда приличных женщин, даже среди бела дня, задерживала полиция, если они оказывались вблизи кварталов с дурной славой. Тем более опасно было оказаться одной на улице ночью.

Нерешительным шагом Эмили пересекла гостиную и остановилась у стула, на котором сидела мисс Фитцджеймс, и вопросительно посмотрела на нее.

– Мне кажется, нам пора извиниться и уйти, – как ей показалось, уверенно сказала миссис Рэдли. – Вечер был замечательный, но я должна успеть вернуться домой к завтраку.

– К завтраку? – непонимающе заморгала Таллула. – О! – Она резко выпрямилась. – О, этот бренный мир, не забывающий о своем завтраке! Пожалуй, нам и вправду надо возвращаться домой. – Она вздохнула. Казалось, мисс Фитцджеймс уже забыла о молодом человеке, с которым только что флиртовала, да и он не выглядел особенно огорченным этим. Его внимание уже было занято кем-то другим.

Таллула и Эмили быстро разыскали Реджи Говарда. Тот тоже не возражал против ухода и, подхватив дам под руки, повел их к выходу. Задремавший кучер был разбужен, все уселись в экипаж, и полусонный Реджи неловко захлопнул дверцу. На востоке уже светлела полоска зари, а на улицах появились первые повозки.

Никто не поинтересовался у Эмили, где она живет, поэтому молодая женщина молча тряслась в экипаже, сначала следовавшем по набережной, а потом свернувшем на север. Миссис Рэдли смотрела на дремлющего Реджинальда, на лицо которого то и дело падал свет уличных фонарей, и не решалась попросить его отвезти ее домой. Как она поняла, они ехали совсем в другую сторону. Придется подождать, когда он проснется, думала она.

В конце концов экипаж резко остановился на Девоншир-стрит. Говард от толчка проснулся.

– А, мы уже дома, – промолвил он, моргая. – Позвольте вам помочь. – Неловко шаря рукой по стенке экипажа, он наконец нащупал дверцу, однако его уже опередил лакей, который помог выйти сначала Таллуле, а потом Эмили.

– Вам лучше переночевать у меня, – быстро шепнула ей мисс Фитцджеймс. – Ведь вы не хотите заявиться домой под утро?

Ее новая знакомая лишь на мгновение заколебалась. Возможно, это был лишь вежливый намек на то, что ей нечего рассчитывать на экипаж Реджи. Пожалуй, это даже к лучшему. Ей легче будет объяснить Джеку свое отсутствие тем, что она заночевала у Таллулы, а не развлекалась до четырех утра на какой-то вечеринке в Челси в обществе художников и писателей, представляющих модные нынче декадентские течения.

– Спасибо, – поблагодарила она мисс Фитцджеймс и торопливо, но, как всегда, легко и грациозно вышла из экипажа. – Это так мило с вашей стороны!

Эмили не забыла поблагодарить и Говарда, а также лакея. Когда экипаж с Реджинальдом благополучно отбыл, она последовала за Таллулой под арку, ведущую на задний двор, где через уже открытые двери в кладовые можно было незаметно войти в еще спящий дом.

В кухне при холодном сером свете утра мисс Фитцджеймс казалась очень хрупкой и совсем не похожей на ту девушку, что вошла в ярко освещенный зал с богатыми бархатными занавесями. Здесь ее окружали дубовый кухонный буфет с рядами чашек и тарелок, медные кастрюли на стенах, лари с мукой и черная чугунная плита. На перекладинах под потолком сушились скатерти. Пахло сухими травами и связками лука.

Скоро в кухню спустятся горничные, чтобы выгрести из плиты вчерашнюю золу и разжечь ее для кухарки, а та начнет готовить господам завтрак.

Таллула, сделав глубокий вдох, почти бесшумно выдохнула. Повернувшись, она проследовала к лестнице, ведущей в комнаты. Ее гостья на цыпочках шла за нею, стараясь не разбудить еще спавшую прислугу.

На площадке перед комнатой для гостей девушка остановилась.

– Я дам вам свой пеньюар, – тихо прошептала она. – А утром пришлю горничную. – Она поморщилась. – Часов в восемь. Надеюсь, никто не спустится завтракать в такую рань… – Мисс Фитцджеймс посмотрела на Эмили таким взглядом, что та поняла, как она взволнована. – В настоящий момент у нас в доме не все обстоит хорошо. Случилось нечто ужасное. – Голос юной леди понизился до шепота. – Где-то в Уайтчепеле убита женщина, и у нее был найден старый клубный значок, принадлежавший моему брату. К нам приходил человек из полиции и задавал вопросы. – Она вздрогнула. – Разумеется, мой брат не имеет никакого отношения к этому, но я боюсь, что они ему не поверят. – Девушка смотрела на гостью так, словно ждала от нее ответа.

– Мне очень жаль, – искренне посочувствовала ей миссис Рэдли. – Я понимаю, как все это ужасно. Надеюсь, они скоро найдут истинного убийцу. – Но присущее молодой женщине любопытство не позволило ей ограничиться только этим. – Где же нашли значок?

– В комнате, где она была убита. – Таллула прикусила губу, и на лице ее был страх. При слабом свете газового светильника на лестничной площадке и серого предрассветного неба, глядевшего в окно, тени на лице девушки казались особенно резкими.

Эмили не знала, какими словами успокоить ее. Ее отнюдь не шокировало то, что брат Таллулы бывает в публичных домах. Миссис Рэдли давно вращалась в свете и знала о нем немало. Не исключала она и такой возможности, что молодой Фитцджеймс мог убить проститутку. Кто-то же сделал это! Возможно, он этого не хотел. Была, должно быть, ссора из-за денег. Женщина могла попытаться ограбить его. Эмили знала по рассказам Питта, что такое случалось нередко. Не надо большой фантазии, чтобы представить себе, как это могло произойти: богатый молодой мужчина, хорошо одетый, с золотыми часами, портсигаром, запонками, с карманами, набитыми деньгами, чтобы удовлетворять любые свои аппетиты… и отчаявшаяся женщина, усталая, голодная, живущая в постоянном страхе, что завтра может остаться без крыши над головой. У нее, возможно, даже был ребенок. Можно лишь удивляться, что такое происходит не слишком часто!

Но Эмили не могла сказать этого Таллуле. Хотя, судя по бледному лицу девушки, темным пятнам усталости у нее под глазами и страху, погасившему жизнерадостность и блеск в этих глазах, она, возможно, и сама уже достаточно знала о жизни.

Эмили попробовала улыбнуться, но улыбка у нее получилась вымученной, а губы дрожали.

– Это мог сделать любой, ведь там так многолюдно, – сказала она с надеждой. – Возможно, это кто-то, кого жертва хорошо знала. У проституток, как вы знаете, есть мужчина, который отбирает у них заработанные деньги и следит за их жизнью. Так что вполне возможно, что это сделал именно такой «покровитель». Полиция все выяснит. Я думаю, они пришли к вам, чтобы просто соблюсти формальности.

– Вы так считаете? – повеселела Таллула. – Тот полицейский был очень любезен. У него прекрасная речь. Я хочу сказать, что он был похож на джентльмена, разве что немного неряшлив. Воротничок белоснежный, но сбился набок, волосы растрепаны… Если бы я не знала, что этот человек – полицейский чин, приняла бы его за художника или писателя. Но он отнюдь не дурак. Не дрогнул перед папой, как это обычно со всеми происходит.

У миссис Рэдли екнуло сердце от чего-то знакомого, словно повторился сон, когда заранее знаешь, что будет дальше.

– Не тревожьтесь, – уже убежденно сказала она. – Этот полицейский докопается до истины и никогда не обвинит невиновного. С вашим братом ничего плохого не случится.

На улице прогрохотала повозка, прошел, что-то насвистывая, прохожий. Уже почти рассвело, и на лестнице в любую минуту могла появиться кладовщица.

– Спасибо, – наконец промолвила Таллула. – Увидимся за завтраком. Я принесу вам пеньюар.

Ее гостья благодарно улыбнулась. Теперь ей надо было отыскать телефон и сообщить своей горничной, что она жива, здорова и заночует у подруги. Если Джек дома, это все ему объяснит, и если она опоздает на завтрак, он поймет причину.

Занавеси были отдернуты, и солнце щедро светило в окно незнакомой комнаты в желтых обоях в серо-голубой цветочек. Горничная наливала горячую воду в большую фаянсовую миску для умывания, на спинке стула висели чистые полотенца.

– Доброе утро, мэм, – весело сказала она. – Хорошее утро сегодня. Похоже, будет солнечный и теплый день. Мисс Таллула сказала, что вы можете выбрать любое из ее платьев, какое вам понравится. Ей кажется, что ваше слишком шикарно для завтрака. – Служанка даже не посмотрела на зеленое платье с кремовыми розами, с широкой юбкой, низким вырезом и кружевными рукавами, разложенное на кресле и в лучах яркого утреннего солнца казавшееся букетом увядших цветов. На ее лице была вежливая готовность помочь. Она была очень хорошей горничной.

– Спасибо, – поблагодарила ее Эмили. Меньше всего ей хотелось за семейным завтраком предстать перед Огастесом Фитцджеймсом в вечернем туалете, словно она не спала всю ночь. Муслиновое платье Таллулы кремового цвета, с драпированным корсажем и тонкой вышивкой, которое предложила ей горничная, было прелестным. Правда, оно казалось более подходящим для юной девушки, а не для замужней дамы, но, главное, было достаточно изысканным.

Гостья спустилась вниз вместе со своей новой подругой. Так Таллуле было проще объяснить ее присутствие в доме и представить ее должным образом.

Большая парадная столовая была очень красивой, но у Эмили не было возможности ее хорошенько осмотреть. Все ее внимание было сосредоточено на трех персонах, сидевших за столом. Во главе его сидел Огастес Фитцджеймс. Его длинное волевое лицо было суровым, когда он просматривал утреннюю газету. Оставив ее на столе перед прибором, пожилой джентльмен не поднимал глаз до тех пор, пока не вошли Таллула и Эмили. Он почувствовал присутствие постороннего.

– Доброе утро, папа, – прощебетала Таллула. – Позволь тебе представить миссис Рэдли. Я пригласила ее переночевать у нас. Было поздно, ее муж спешил по делам, и ему срочно понадобился экипаж. – Она так легко и искусно врала, словно хорошо подготовилась к этому.

Огастес, слегка нахмурившись, окинул гостью взглядом, но затем, видимо связав ее фамилию с одним из членов парламента, поздоровался кивком.

Примечания

1

Регентство – наименование периода в истории Англии с 1811 по 1820 г. В течение этого времени принц-регент, в будущем король Георг IV, правил государством по причине недееспособности своего отца Георга III.

2

Поль Мари Верлен (1844–1896) – выдающийся французский поэт, один из основоположников литературного импрессионизма и символизма.

3

Франсуа Огюст Рене Роден (1840–1917) – великий французский скульптор, признанный одним из создателей современной скульптуры.

«Душитель из Пентекост-элли» » Энн Перри » серия «Томас Питт #16» » Исторический детектив

Энн Перри
Душитель из Пентекост-элли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания

1

2

3

«Душитель из Пентекост-элли» » Энн Перри » серия «Томас Питт #16» » Исторический детектив

Энн Перри Душитель из Пентекост-элли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания

1

2

3

Энн Перри
Душитель из Пентекост-элли