книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Джордж МакМаннан

По головам

© Роман Сидельников

© Джордж МакМаннан

* * *

Героями их делает любовь и преданность к ближним и Родине, стремление защищать и охранять.

Их поступки взвешены и решительны, они поклялись служить на благо других.

За честь, Родину… за наших братьев! «Medal of Honor»

Пролог: Право остаться собой

г. Москва, июнь 2011 года

Мир проваливается. В бездну, в бесконечную пустоту, откуда, кажется, и не выберешься. Пытаешься зацепиться за нечто, что остановит падение, но не получается. Пальцы разжимаются, сами, непроизвольно. Просто нет сил – ни физических, ни моральных. А возможно, нет и желания. Воля подавлена, ведь мечты разрушены, и надежды разбиты. Будущее сменило статус с «безоблачного» на статус «будущего нет». И жизнь потускнела, стала невыразительным серым пятном. Мир стал похож на моргающую коротким светом тревожную красную лампочку «Alarm».

Слушатель четвертого курса юридического факультета Академии ФСБ России Илья закрыл зачётную книжку, где красовалась вторая «пара». Вот так, размашистым почерком, преподаватель по уголовному процессу определил дальнейшую судьбу Ильи, которая теперь пойдёт противоположным от органов безопасности курсом.

Молодой, крепкого сложения, жилистый, простой рязанский парень Илья, некогда полный амбиций и желаний, сейчас выглядел подавленным и утомленным. Он оказался не готов к крутому удару судьбы, отправившему его в нокдаун на канаты жизни. И не важно, кто ты, как ты бьёшь сам, а бил Илья крепко и наверняка, главное, как ты можешь держать удар. Пустой, бегающий взгляд, плотно до боли стиснутые зубы и застывший в безмолвии крик души говорили, что удар Илья выдержал. Вот только пришедшая после удара боль сбила с ног и не давала подняться, мешала стиснуть волю в кулак и оторваться от канатов.

– Ну? – хлопнул Илью по плечу однокашник Коля. – Как?

– Никак, – отмахнулся Илья, показав другу зачётку.

Коля присвистнул от удивления.

– Ни хрена себе!

– Да уж, – Илья забрал зачётную книжку, теребя её в руках. – Тройку не поставил из принципа.

– Это из-за того прогула? – спросил Коля, на что Илья просто кивнул. – Вот же принципиальный попался.

Но в данный момент преподаватель по уголовному процессу Илью нисколько не интересовал. В голове сидел другой вопрос, философский, в духе Достоевского: что делать? Не мысля себя без службы в рядах ФСБ, о чем Илья грезил со школьной скамьи, он пытался вообразить себе свою дальнейшую судьбу. И не мог.

– Он же сказал тогда, что мне придётся очень сильно постараться, чтобы сдать ему экзамен.

– И что теперь будешь делать?

Илья ответил не сразу.

– Да пошло оно всё! – зло бросил он зачётку. – Если служба в «конторе» зависит от прихоти и уязвлённого самолюбия преподавателя-теоретика, сдалась она мне! Зато есть повод, в конце концов. Сегодня можете меня не ждать.

* * *

Китайский колокольчик, висевший над дверью бара «Знатный фазан», славившегося собственной пивоварней, мягко звякнул, мелодично переливаясь сотнями звуков, исходящих из полых металлических трубок. Стоявший около барной стойки официант бросил в сторону входа ленивый взгляд, бегло оценив вошедшего молодого человека и не увидев в нём того, кто оставляет чаевые, снова углубился в просмотр телепрограммы «Пусть говорят».

Между тем посетитель нисколько не удивился столь равнодушному приему и прошел внутрь зала, где удобно устроился за барной стойкой.

– Ром, – сухо сделал заказ молодой человек, обратившись к тому самому официанту, что лениво развалился за просмотром телевизора.

– Я налью вам, – за спиной посетителя появился немолодой и довольно полного телосложения мужчина, выдававший своим видом типичного бармена.

Официант облегченно вздохнул.

– В это время, – продолжил бармен и, несмотря на комплекцию, ловко проскользнул за стойку, – к нам редко заходят, чтобы чего-нибудь выпить. Поэтому с обслуживающим персоналом возникают небольшие, так скажем, проблемы.

На стойке бара тут же появился бокал. Бармен бросил несколько кубиков льда и ловким движением руки чётко налил пятьдесят грамм «Bacardi black».

– Спасибо, – грустно улыбнувшись, поблагодарил молодой человек.

– Как тебя зовут? – спросил бармен, облокотившись на барную стойку.

– Илья, – ответил тот.

Илья выпил одним глотком поданный ром, легко постучал по стеклу бокала и попросил ещё одну порцию.

– Я, конечно, понимаю, это не моё дело, – бармен подал Илье второй бокал, – просто положение бармена обязывает предупредить тебя. Какими бы ни были причины напиться, пойми, они того не стоят.

Илья залпом опустошил вторую порцию.

– Повтори, пожалуйста, – только и попросил он.

– Посетитель всегда прав, – и налил третью порцию.

На пол движения Илья остановился, и бокал снова опустился на барную стойку.

– Почему ты решил, что мои проблемы не стоят того, чтобы их «утопить» в алкоголе?

Протирая пивной бокал полотенцем, бармен ответил.

– Каждый день сюда заходит с десяток таких молодых людей, считающих, что именно у них самая громадная проблема. Я так же, как и тебе, наливаю им чего покрепче и выслушиваю их. На поверку всё это – мелочи жизни. Сократили на работе. Бросила девушка. Застукал жену с любовником. Жена застукала с любовницей. Жизнь не такая сладкая штука, какой её воспринимают. Надо уметь держать её удары. Вот, – бармен взял в руки пульт от телевизора и переключил на канал «Россия 24», – крутят с самого утра.

«И сразу к главной новости, – сообщила ведущая новостного блока. – Сегодня произошел беспрецедентный за всю историю современной России террористический акт. Около входа в здание Московского городского суда в 11 часов 37 минут прогремел взрыв, мощность которого, по мнению экспертов, превысила 500 грамм в тротиловом эквиваленте. Бомба, заложенная в машину конвоирования Федеральной службы исполнения наказаний, была приведена в действие в тот момент, когда в ней находился доставленный на предстоящее заседание Ислам Оздамиров, член бандформирования, более известный под псевдонимом Кхутайба. Напомню, что Оздамиров некогда являлся правой рукой одиозного полевого командира Сулимана Гагкаева, ликвидированного спецслужбами в ходе контртеррористической операции в сентябре 2009 года на территории Чеченской Республики. По счастливому стечению обстоятельств никто из сотрудников службы исполнения наказаний, осуществлявших конвоирование задержанного, не пострадал».

На экране телевизора посетитель увидел оцепленный полицией небольшой участок улицы, заполненный несколькими десятками сотрудников различных ведомств, а голос ведущей за кадром продолжал:

«В настоящее время на месте происшествия работает оперативно-следственная группа и взрывотехники Федеральной службы безопасности. Точных данных о ходе расследования получить не удалось. Но, как сообщили репортерам канала компетентные источники в правоохранительных органах, следствием сейчас отрабатывается одна основная версия. Данный террористический акт – это акция всё ещё остающихся на свободе лидеров бандформирований Северного Кавказа по ликвидации оказавшихся в руках правосудия участников, или свидетелей, совершенных ими преступлений. Мы будем держать вас в курсе происходящих событий».

* * *

г. Москва, СИЗО «Лефортово», несколькими часами ранее

Массивная металлическая дверь с лязгом отворилась, и во двор следственного изолятора «Лефортово» въехала предназначенная для конвоирования заключенных бронированная машина-автозак ФСИН России. Не заглушая мотора, из кабины вышел рослый, крепкого телосложения мужчина в форме сотрудника службы исполнения наказаний с погонами майора. Лицо его скрывала чёрная маска. Он отворил дверь фургона, где находились ещё два сотрудника охраны.

– Готовьте! – отдал короткое распоряжение майор.

Сотрудники, не проронив ни слова, отворили железную дверь миникамеры в фургоне, предназначенном для перевозки заключенных, и приготовились к приёму «объекта».

Во двор вывели заключенного – Ислама Оздамирова с позывным Кхутайба, бывшего личного телохранителя полевого командира Сулимана Гагкаева.

С вывернутыми назад руками и надетым на голову непроницаемым мешком Кхутайбу подняли в фургон и поместили в миникамеру, надев наручники. Двое конвоиров, находившихся внутри фургона, захлопнули дверь. Убедившись, что она плотно закрыта, майор сел обратно в кабину, и машина тронулась.

* * *

Съехав с основной трассы по указателю «ООО «Химпром-сервис» в сторону огороженной территории с КПП, перед которой стояло табло с информацией о размещении оптовой базы промышленных химикатов, машина остановилась.

Дверь миникамеры, в которой находился с надетым на голову мешком Оздамиров, со щелчком открылась, и две пары сильных рук, подхватив того под мышки выволокли на улицу.

– Эй, что происходит? – не понимая, спросил Кхутайба.

Но в ответ было только молчание.

Тогда он попытался сопротивляться насколько позволяли сковывающие руки наручники, но моментально получил сильный удар кулаком в живот и затих.

Кхутайбу перегрузили в другой фургон, снова заперев в миникамере.

– Какие ощущения? – пренебрежительно бросил в сторону Оздамирова один из охранников, когда машина отъехала от территории базы.

Небольшой холодок пробежал по спине Кхутайбы: этот голос он уже когда-то слышал.

– Что здесь происходит? – Ислам старался не проявить в голосе ноток страха.

– Ничего, – равнодушно ответил конвоирующий, снимая мешок с головы бандита.

Кхутайба мгновенно вжался в стенку фургона, а широко раскрытые глаза выражали неподдельный страх.

– Узнал? – спросил охранник.

Ислам судорожно закивал головой.

Напротив него сидел сотрудник ФСБ, капитан Максим Доментьев, бояться которого у Кхутайбы были все причины.

– Ещё бы! – пренебрежительно заметил Доментьев.

Но не такой Максим представлял себе последнюю встречу с Исламом, проигрывая её до этого в голове чуть ли ни поминутно. Совсем не такой. Куда-то исчезли слова, которые он так хотел ему сказать напоследок, куда-то исчезли те эмоции, та злость, которые он хотел выплеснуть. Вместо них оказалась только пустота и безразличие.

– Ты думал, тебе дадут вот так просто уйти безнаказанным? – совершенно равнодушно и без волнения обратился Максим к бандиту. – После всего того, что ты сделал, судить тебя – значит проявить к тебе сострадание, которое такая мразь, как ты, нисколько не заслуживает.

– Куда вы меня везете?

– На казнь.

– Вы не можете! – выпалил Кхутайба. – По закону меня должны сначала судить, признать виновным и назначить наказание. Вы же сотрудники ФСБ, вы действуете по законам, вы обязаны их соблюдать.

– Мы, к сожалению, да! – сказал Максим. – А вот вы, к счастью, нет! Смотри репортаж, но уже с того света.

* * *

Максим держал в руке пульт от установленного в фургоне машины взрывного устройства.

– Пора, – сказал он сам себе, посмотрев на часы.

«Их поступки взвешены и решительны, они поклялись служить на благо других!»

Когда-то Максим уже прошел эту игру до конца. Казалось, это было давно.

Легкий щелчок опустившейся кнопки, и по округе раздался оглушительный взрыв, вобравший в себя крики случайных прохожих, вой сигнализаций десятков машин и звон разбитых стекол в квартирах близстоящих домов.

В этот самый момент, когда прогремел взрыв, оборвавший жизнь последнего боевика банды амира Ножай-Юртовского района Сулимана Гагкаева, Максим почувствовал облегчение, словно с плеч скинули тяжеленный груз. Одновременно его сердце и душу охватила горечь. Последние годы он жил только Кхутайбой. Гонялся за ним, как за призраком, проверяя сотни источников информации, сличая фотографии, сутками просиживая на работе, фактически, превратив свою жизнь в один сплошной розыск человека, ненависть к которому выжгла в его душе пустоту.

Когда-то его друг Игорь говорил, что случаются победы, которые равносильны поражению.

– За ребят, которые пожертвовали жизнью за право остаться собой, – пробормотал Максим, разворачиваясь и удаляясь от места ликвидации Кхутайбы.

Была ли это победа, равносильная поражению, Максим не знал. Об этом он подумает потом, когда пройдет какое-то время, и жизнь вернётся в прежнее размеренное русло. А сейчас в войне, которая началась ещё задолго до этого дня, была, как он считал, поставлена точка.

Часть I: 1968–2000

Глава: 1968 год

США, Вашингтон (Округ Колумбия)

Он – это уже не всемогущий шеф Центрального разведывательного управления США, которое возглавлял на протяжении восьми лет и вошел в историю, как один из наиболее долго усидевших на этом посту руководителей.

Он – это уже не человек, с мнением которого считались даже президенты Соединенных Штатов.

Он – это теперь почти беспомощный старик, проводящий жизнь в борьбе с неумолимо развивающейся смертельной болезнью.

Он – это Аллен Уэлш Даллес, сохранивший личное достоинство и честь даже перед лицом старости и осознания неизбежно надвигающейся смерти.

Удобно расположившись в кресле-качалке, Даллес закурил старую кубинскую трубку ручной работы, набитую прекрасным гаванским табаком, смешанным с колумбийской «травкой».

– Итак, молодой человек, – Даллес говорил тихим и слегка скрипучим голосом, и записывающему за ним первокурснику Принстонского университета приходилось напрягаться, чтобы его расслышать, – ваше завидное упорство и настойчивость в желании встретиться со мной меня поразили, и я готов уделить вам время. Но используйте его грамотно.

Даллес, даже будучи немощным стариком в каталке, периодически исходившим в приступах кашля, оставался тем же жестким и несколько высокомерным человеком, которого боялись без исключения все. И это качество было достойно всяческой похвалы.

– Если быть откровенным, – немного неуверенно сказал молодой гость Даллеса, – то меня интересует ваше видение внешней политики США, особенно, в отношениях с Советским Союзом, сэр.

Даллес бросил изучающий взгляд на сидящего напротив молодого первокурсника с блокнотом в руках, на обложке которого красовался Дональд Дак, и ёрзавшего от стеснения на стуле.

– Как вас зовут?

– Джонатан Питерс, сэр.

– Джонатан, вы проявляете не свойственные людям вашего возраста интересы, – ответил Даллес.

Питерс замялся.

– Это для курсовой работы, сэр, – сказал он, – не хочется быть банальным, как большинство.

Даллес усмехнулся.

– Ладно, – будучи опытным разведчиком, прекрасно отличавшим, где правда, а где ложь, он словам гостя не поверил, – скажу так: я всегда считал, что нашим стратегическим врагом, угрозой национальным интересам и американским ценностям, всегда была и останется Россия.

– СССР? – неуверенно уточнил Питерс.

– Нет-нет, мой друг. Я, конечно, стар, но не настолько, чтобы не контролировать то, что говорю, – Даллес затянулся и медленно выпустил дым. – Именно Россия. Советский Союз – не что иное, как конструктор, собранный вокруг этой страны. Его развал неизбежен, и, видит Бог, ЦРУ к этому «не приложит руки». Однако для меня главной целью являлось нивелирование России как государства. Это государство как антибиотик против разносимых нашим правительством вирусов, вроде «демократии» и «прав человека».

Джонатан Питерс, не отрываясь, старался дословно записывать все, что говорил бывший шеф разведки.

– А главный инструмент в развале я видел исключительно в людях. Ведь сознание людей способно изменяться. Посеяв там хаос, незаметно подменив человеческие ценности на фальшивые, мы можем заставить людей верить в эти фальшивые ценности.

– Но каким образом? – оторвавшись от записей, спросил Джонатан.

– Вы спрашиваете, как? – Даллес видел, как в глазах сидевшего напротив юноши вспыхнул огонь: Питерса интересовало даллесовское видение будущего России и то, как он считает возможным реализовать идею её развала.

– Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России, – продолжал между тем Даллес. – Нет никого продажнее чиновников и политиков. У каждого человека, у каждой социальной группы есть отличительный признак. Например, у чиновников – это цена. Зная эту простую аксиому, купить можно любого: главное – знать цену. Деньги – это универсальный товар, благодаря которому можно получить желаемый результат, снабжая по соответствующим каналам нужных людей. Если постоянно способствовать самодурству чиновников, процветанию взяточников и беспринципности, то можно приготовить тесто, из которого мы будем лепить уже свои пирожки. Бюрократизм и волокиту нужно непременно возводить в добродетель.

Даллес сделал очередную затяжку, выпустив густое облако дыма.

– Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, беззастенчивость и предательство, национализм и вражда между народами – вот, что должно стать основным оружием в борьбе против России.

– Тем самым мы создадим хаос и неразбериху в управлении государством, – завершил мысль Даллеса Питерс.

Старик улыбнулся.

– Именно, молодой человек. Литература, театр и кино будут описывать и прославлять самые низменные человеческие чувства и качества, всячески поддерживая и поднимая вверх псевдо-художников и псевдо-писателей, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия и предательства. Расшатывая поколение за поколением, можно сделать из некогда великого народа кучку циников, пошляков и космополитов. Так вытравится, исчезнет духовный стержень, после чего надломится и встанет на колени целый народ. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного и необратимого угасания его самосознания, – Даллес закончил, отложил трубку и устало посмотрел на Питерса. – Вам пора, молодой человек.

Первокурсник Принстонского университета Джонатан Питерс встал со стула и, пожав Даллесу руку, вышел.

Уже во дворе он сел на ступеньку и дописал последние, но не высказанные мысли Даллеса: «И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества».

* * *

После того, как входная дверь за Джонатаном Питерсом захлопнулась, Даллес снял трубку телефонного аппарата и набрал номер действующего директора ЦРУ Джона МакКоуна.

– Да? – раздался голос Джона на том конце провода.

– Здравствуй, – слегка кашлянув, Даллес поприветствовал бывшего коллегу.

– Ален! – довольно воскликнул МакКоун. – Аллен Уэлш Даллес, сколько лет?! Не сидится спокойно на пенсии?

– Есть немного. Но, Джон, я по делу, у меня для тебя есть неплохой кандидат. Джонатан Питерс, первокурсник Принстонского университета. Присмотрись к нему, если я не разучился разбираться в людях, а я, поверь, не разучился, – и он улыбнулся, польщенный данной самому себе оценкой, – за этим молодым человеком может быть огромное будущее.

Глава: 1979 год

ГДР, Восточный Берлин (округ Лихтенберг)

Офицер, сидевший на контрольно-пропускном пункте центрального входа МГБ ГДР, с серьезным выражением лица изучал представленный ему документ в красной обложке, на лицевой стороне которого по-русски было написано «удостоверение», и изредка поглядывал на стоявшего рядом, улыбающегося высокого мужчину в качественно скроенном костюме-тройке.

Во всем виде мужчины читалось чувство собственного достоинства, уверенность и внутренняя сила. Эти качества, в совокупности с природной статью и выработанным за годы службы в органах безопасности умением держать себя, создавали вокруг него ореол притягательной таинственности, присущей разве что мэтрам профессии «плаща и кинжала».

Прямой взгляд его темно-карих глаз подавлял волю и ласкал одновременно, заставляя теряться от смущения и краснеть. Мужчин этот взгляд приковывал к себе, подчиняя волю, женщин – околдовывал, сжигая возбуждением.

– Sieht aus?[1] – не без иронии на хорошем немецком языке спросил мужчина.

Говорил мужчина мягко, но при этом чётко выговаривал каждый звук. Его неспешная речь одновременно гипнотизировала и обескураживала собеседника: очаровывающая манера разговора никак не сочеталась с уверенностью внешнего вида, которую он излучал.

Между тем, офицер на пропускном пункте, нисколько не изменившись в лице, вернул обратно удостоверение, после чего снял трубку одного из телефонов на столе и набрал номер.

– Herr Miller?[2] – спросил он, когда на том конце ответили.

– Bitte, Herr Miller, mit dem Telefon[3], – попросил офицер, получив отрицательный ответ.

После того, как трубку поднял господин Миллер, офицер сообщил, что на проходной ожидает человек, показавший удостоверение сотрудника КГБ СССР, но не значащийся в списках, утвержденных Министром госбезопасности Эрихом Мильке.

– Wie ist sein Name?[4] – спросил Миллер.

Офицеру пришлось заглянуть в журнал, так как с первого раза он не то, чтобы запомнить, но и выговорить это не смог.

– Кри-воу-шиев, – почти по слогам прочел он.

И стоявший рядом мужчина слегка улыбнулся.

– Ich komme gleich runter[5], – ответил Миллер и положил трубку.

Дитрих Миллер, оперативный сотрудник американского направления контрразведки Министерства, сразу же спустился к проходной и прямиком направился к сидевшему на центральном КПП офицеру. Передав ему подписанный директором измененный список лиц, имеющих право беспрепятственного входа в здание МГБ ГДР, и тем самым покончив с бюрократическими формальностями, Миллер крепкими объятиями поприветствовал старого друга – капитана 2 Главного управления КГБ СССР Кривошеева Константина Сергеевича.

– Нисколько не изменился, – довольно заметил Миллер, – все такой же поджарый, статный москвич с аристократическими замашками.

Кривошеев в ответ улыбнулся.

– Не зная тебя, дружище, подумал бы, что ты ко мне пристаёшь.

Дитрих отмахнулся.

– Ты не в моём вкусе: да и причёска ужасная. В Союзе разве не знают о существовании моды?

– К сожалению, в Союзе много о чём не знают, – ответил Кривошеев, когда они поднимались по центральной широкой мраморной лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, на пятый этаж, где располагалось американское направление. – Но ты мне лучше скажи, как поживает фрау Миллер?

В отличие от большинства немцев, Дитрих Миллер, прожив значительную часть жизни в Москве, будучи, как и Кривошеев, студентом МГИМО, русский сарказм, как форму «острого юмора», понимал. Потому и ответ оказался соответствующим.

– Просто прекрасно! От того, что даже не подозревает об этом, – и тут же задал аналогичный вопрос. – Ну, а как у тебя обстоят дела на личном фронте?

– У нас с браком намного строже, чем у вас, – сказал Кривошеев, хлопнув Дитриха по плечу, – моральный облик сотрудника. Потому своим, как у нас говорят «тылом», я обзавелся. Обычная советская семья чекиста в государственной двухкомнатной квартире.

– Однако, – иронично ухмыльнулся Миллер. – Константин, ты не в курсе, как поживает Светлана, стройная блондинка с переводческого факультета?

– Какая Светлана? – не сразу понял Кривошеев.

Они как раз поднялись на пятый этаж, и Дитрих, чувствуя себя неуютно от заданного вопроса, остановился.

– Ну-у-у, – протянул он, – Светлана, что стриглась всегда под каре.

Кривошеев чуть мотнул головой.

– Не припоминаю.

– Чёрный кашемировый свитер!

– А! – воскликнул Кривошеев. – Смирнова?

И Дитрих, улыбаясь, утвердительно кивнул, словно ребёнок, которому предложили купить конфеты.

– Так Светлана и есть моя жена, – не без удовольствия сказал Константин.

В глазах Миллера пронеслось секундное разочарование: вспыхнувшая в первые годы учебы в МГИМО огромная симпатия к русской девушке Светлане Смирновой за столько лет так и не прошла. И как понимал Дитрих, вряд ли пройдет. Такое сильное чувство возникает единожды и на всю жизнь, но она распорядилась так, что досталась Светлана его лучшему другу.

«Чему быть, того не миновать», – говорила русская пословица.

– Константин, какими судьбами занесло в наши края? – уже по-рабочему серьёзно спросил Дитрих Миллер.

– Работа, – лаконично ответил Кривошеев и добавил, – поднимаемся, а такое ощущение, будто никуда и не уезжал. Все, как у нас: мрамор, красные ковровые дорожки, даже неприветливые сотрудники на КПП.

Миллер, улыбнувшись, хлопнул друга по плечу.

– Все лучшее взяли у «старшего брата».

– Ну-ну, – иронично ответил Кривошеев, – а автомат с газировкой на каждом этаже?

– Рад видеть, Константин, что чувство юмора ты не потерял, несмотря на специфику работы.

Кривошеев сделал наигранно удивлённое выражение лица.

– А, что? Похоже, что я шутил?

И оба друга рассмеялись.

* * *

Перед входной дверью в кабинет подразделения контрразведки американского направления Министерства Миллер остановился, чтобы предупредить:

– Константин, – сказал он серьёзным тоном, в котором читались нотки легкого волнения, – у нас новый сотрудник, которого ты не знаешь. Прошу немного политкорректности в поведении при знакомстве.

Кривошеев, не до конца понявший друга, в ответ просто кивнул, подразумевая «О чем речь!».

– Хорошо, – сказал он, в то время как Дитрих открыл дверь, приглашая Константина зайти, – я сама аккуратность.

Но когда перед его взором предстал новый сотрудник, он не удержался и как-то инстинктивно выпалил по-немецки:

– Mein Gott![6]

Новый сотрудник, будучи привлекательной русоволосой шведкой немецкого происхождения по имени Ирма Йохансен, напряглась, услышав от вошедшего вместе с Миллером незнакомого мужчины восклицание, которое обычно слышала от всех представителей сильной половины человечества. Дитрих же после такой реакции Кривошеева сник.

– Ты видел её грудь?! – воскликнул шепотом Кривошеев, изредка бросая короткие взгляды на Ирму, пока Миллер уводил его в другой кабинет, где трудились остальные сотрудники направления. – Это просто что-то неописуемо прекрасное.

– Да, да, – пробурчал в ответ Дитрих, понимая, что снова придется извиняться перед Ирмой.

Но с другой стороны, что он, Дитрих Миллер, может поделать, если у всех мужчин при виде неё возникает такая реакция? Именно ничего, разве только приносить за них извинения, поскольку он начальник.

– Дитрих! – не унимался Кривошеев. – Дитрих! Дитрих!

– Я понимаю, – Миллер закрыл за ним дверь в кабинет, где находились другие сотрудники подразделения, состоявшего из четырех человек, не считая самого Дитриха, – но ты же мне обещал проявить политкорректность в отношении Ирмы.

– Только в отношении нового сотрудника, – парировал упрек Кривошеев, – но ты не обозначил, что новый сотрудник – это фантастически привлекательная женщина.

Находившиеся в кабинете люди оторвались от работы.

– Константин, – отрезал Миллер, – только потому, что ты мой друг и прибыл из Союза, я пропущу твои слова мимо ушей, будто ты их и не говорил.

– Дитрих! – Кривошеев настаивал на своем. – Ты не прав! Совершенно не прав, хотя бы потому, что не сообщил всей необходимой для проявления политкорректности информации.

Тут препирательства Кривошеева с Миллером прервал оперативник американского направления Утер Энгель, не отличавшийся особыми манерами.

– Константин! – радостно воскликнул Утер, приветствуя капитана КГБ. – Ты ещё не знаешь, как идеальны Ирмины округлости!

И только тут Кривошеев понял, что стоит посреди кабинета, активно споря с Дитрихом Миллером, а весь отдел, оставив работу, с интересом за ними наблюдает. Благо, что Константин знал лично каждого из сотрудников уже не первый год. Дитрих оставался верен себе: консерватор. Ни одного нового сотрудника, кроме «сочной», словно зрелый персик, Ирмы Йохансен.

– Утер! – воскликнул Кривошеев, и они обнялись. – Как ты, старина?

– Работаем, – просто ответил он, – и пускаем слюнки на фрау Йохансен.

Остальные сотрудники одобрительно загудели.

– Понимаю, – Кривошеев похлопал Утера по плечу, – та ещё штучка?

– А то! Горячая! – Утер подмигнул Константину.

– Так! – резко оборвал обоих Дитрих Миллер. – Всем работать! Константин, пойдем, нас ждут дела.

* * *

Время шло к вечеру. Здание Министерства безопасности ГДР постепенно пустело. Работа кипела только в отделе американского направления, где Дитрих Миллер и Константин Кривошеев изучали результаты работы подразделения.

Дитрих снял галстук, расстегнул две верхние пуговицы рубашки и откинулся на спинку стула, в то время как Константин листал полученные за последний год материалы.

– Я смотрю, – не отрываясь от изучения дела, сказал Кривошеев, – на работе Штази до сих пор сказывается разоблачение Гийома Гюнтера.

– Да, – протянул Дитрих, – после этого провала в Министерстве затянули гайки. Хотя нас вроде как не сильно коснулось.

– Странно, что Эрих Мильке всё ещё у руководства.

Дитрих ухмыльнулся.

– Он прожжённый оперативник. Всё сделал так, что виновным оказался канцлер Западной Германии Вилли Брандт.

– Вот! – Кривошеев резко прервал рассуждения Дитриха, ткнув пальцем на часть аналитического документа, – есть какие-то подробности по данной теме?

Миллер придвинул стул и сел по правую руку от Кривошеева, чтобы посмотреть то, что заинтересовало друга. «Конфликт в Афганистане» – это и не удивительно. Сейчас тема интересна многим.

– Хм, – протянул он, дочитав абзац, – если честно, то информация разрозненная, мало что известно достоверно.

Лицо Кривошеева сделалось серьезным.

– А что известно достоверно?

– Есть информация, полученная от источников в правительственных кругах Соединенных Штатов, что Государственный департамент и ЦРУ активно разрабатывают проект оказания финансовой и военной помощи противникам коммунистического режима Мухаммеда Дауда. Их конечная цель – развязать вооруженное сопротивление. Картер, конечно, пока придерживается нейтралитета в этом вопросе. Но если ЦРУ убедит его в реальности вмешательства в афганский конфликт Советского Союза, то президент с большой долей вероятности подпишет директиву о тайной помощи противникам просоветского режима в Кабуле. Насколько мы можем судить, ветер дует от руководителя русского отдела ЦРУ США некоего Джонатана Питерса. Знаешь такого?

Кривошеев призадумался.

– Нет, – коротко резюмировал он.

– Так вот, – продолжил Дитрих, – но эта информация неточная, пока на уровне неподтвержденных данных: в Пакистане отмечена активизация деятельности американцев. Говорят, появился некий «Араб», который активно налаживает контакты с влиятельными кругами в исламском мире. Мы полагаем, он связан с Джонатаном Питерсом. Мой аналитик Говард Штерн также считает, что между Питерсом и этим «Арабом» существует прямая связь.

– Да, да, – бросил в ответ Кривошеев, – с «Арабом» разберёмся. Важнее то, что СССР будет втянут в военный конфликт, и это даст повод США обвинить нас в эскалации напряжения в регионе. А затем, скажем так, на легальных основаниях начать оказывать помощь афганским противникам нынешнего режима: как консультативную, так и военную. – Кривошеев выглядел озабоченным. – Мне необходимо будет всё это срочно телеграфировать в Центр. Нужно оградить нас от вмешательства во внутренние дела Афганистана.

– Константин, – перебил друга Дитрих, – вы, русские, упускаете детали, ориентируясь на общую картину. Я бы на твоём месте не стал сбрасывать со счетов «Араба». Запомни мои слова, он ещё нагородит дел.

– Где шифр-комната? – только и ответил Кривошеев.

Глава: 1982 год (часть I)

г. Москва, здание 3–1 КГБ СССР, июнь 1982 года.

Стоявшие в углу кабинета массивные часы, маятник которых, поражая величественностью медленного хода, отсчитывал время, пробили шесть часов вечера.

Капитан Кривошеев вздрогнул от раздавшегося боя часов. Он испытывал лёгкую нервозность, находясь в кабинете руководителя Первого главного управления КГБ СССР, генерала Владимира Анатольевича Потапова.

– Константин Сергеевич, – обратился к Кривошееву генерал, стоя у окна рабочего кабинета. Он смотрел на московские улицы, заполненные возвращающимися с работы людьми, на машины, проносившиеся по кольцу вокруг памятника Ф. Э. Дзержинскому, на всю эту обычную суету вечерней столицы, отгороженную от хаоса только мощной спиной органов безопасности. – Я изучил ваш последний отчет.

Генерал говорил не спеша, голосом тихим, создающим атмосферу легкого волнения и напряжения.

Кривошеев ёрзал на стуле, ожидая «нагоняя» от главного руководителя Управления.

– Меня впечатлили результаты вашей работы в Германии, которые вы получили во взаимодействии со Штази, – продолжил генерал, а Кривошеев облегчённо выдохнул, – особенно, – тут Потапов сделал небольшую паузу, – тот блок, где вы упоминаете некоего «Араба».

– Информация скупая, товарищ генерал, – отчеканил Кривошеев, – мы работаем в данном направлении.

Генерал Потапов прикрыл окно тяжёлой портьерной шторой и вернулся за рабочий стол.

– Это хорошо, Константин Сергеевич, – ответил он, – работу по этому направлению необходимо активизировать.

Кривошеев кивнул.

Генерал раскрыл лежавшую на столе красную папку, где, как понял Константин Сергеевич, находились шифртелеграммы со спецдонесениями.

– Из Афганистана поступают неприятные новости, – начал генерал, – к противнику «уходят» полётные задания, маршруты движения наших снабженческих колонн, планы оперативно-боевых мероприятий спецподразделений, даже пароли. Со времени начала боевых действий советская группировка понесла значительные потери, а наибольшие – 180-й мотострелковый полк, «Суворовский». Мы считаем, что у нас там завелся «крот». Есть достаточные основания полагать, что кто-то в составе нашего ограниченного контингента работает на противника.

Кривошеев молча слушал генерала, подспудно понимая, зачем был вызван.

– По поиску и уничтожению бандподполья талибов, – между тем говорил Потапов, – нами и ГРУ разработана разведывательно-диверсионная спецоперация. Выдвижение группы с базы, где дислоцируется именно 180-й «Суворовский» полк, намечено на июнь. Я вызвал вас из Германии с одной задачей – найти «крота». Вы направляетесь в Афганистан под прикрытием. Все документы, а также указания, касающиеся задания, вы получите у адъютанта. Пожалуйста, изучите их внимательно.

Генерал встал, следом поднялся Кривошеев.

– Константин Сергеевич, не подведите. В ваших руках будут жизни бойцов. Их кровь нам с вами не смыть с рук, – по-отечески твердо, но с надеждой и уважением закончил генерал.

* * *

Месяцем позже на ПВД 180-го мотострелкового полка

Наспех организованная церемония награждения затягивалась.

– Постановлением Президиума Верховного Совета СССР, – гнусаво произнес чуть склонный к полноте лысоватый партийный мужичок, – за образцовое исполнение интернационального долга и достигнутые при этом положительные результаты командир роты разведки 127 гвардейского полка гвардии капитан Кривошеев Константин Сергеевич награждается медалью «За боевые заслуги».

Зачитывал Постановление гражданский мужичок неопределенного возраста и национальности, совсем не выделявшийся из серой массы таких же мужичков партийного аппарата Советского Союза. Этакая чудаковатая масса, одевающаяся в костюмы одного покроя из грязно-серой ткани, с прижатым подмышкой портфелем, словно именно там сосредоточены все секреты Родины. Вынужденный положить портфель, партийный мужичок толстыми пальцами неловко нацепил медаль на грудь Кривошеева, при этом искоса поглядывая на свою поклажу, к которой никто из присутствующих в импровизированном зале не проявлял интереса.

Для поддержания высокого боевого духа и придания мотивации в афганской войне государство отмечало наградами бойцов Советской Армии, шедших долгой и жуткой дорогой к триумфу русского духа. Хотя каждый боец понимал, что главная-то награда, которую он только и мог получить, это его жизнь, а не медали, получать их было всегда приятно.

Есть что обмыть, а значит опрокинуть «легально» стакан-другой отличного русского самогона, приготовленного в каптерке начальником склада прапорщиком Иванко из пайкового сахара, предназначенного бойцам, и не быть за это наказанным. А больше на войне у солдата снять стресс, а заодно и накопившиеся страх, усталость и боль, альтернативы нет.

Итак, эта врученная награда, явившаяся частью большого спектакля, поставленного «Лубянкой», в котором капитан органов безопасности Кривошеев играл роль войскового разведчика, давила на грудь.

– Служу Советскому Союзу! – отчеканил Кривошеев.

А на душе было неспокойно. Прошло полтора месяца его пребывания в Афганистане, а он не только не вычислил «крота», но и провалил запланированную специальную операцию. И цена провалу – разведывательно-диверсионный отряд полка, попавший в засаду моджахедов. Получается, что Кривошеев подвёл не только начальника Управления, но и, что угнетало больше всего, бойцов отряда.

«Руки в крови»! – сверлило в голове.

Кривошеев прогнал паническую мысль прочь.

«Есть ещё время! – повторял он сам себе, – я вытащу этих ребят, обязательно, во что бы то ни стало!»

В его уме стали очерчиваться первые штрихи оперативной комбинации, в случае успешного исхода которой будет разоблачён засевший в пункте временной дислокации 180-го мотострелкового полка и сдающий своих же «крот». А значит, будут спасены бойцы. И он прекрасно понимал, что действовать нужно решительно и без промедления, не теряя ни минуты ещё имевшегося в запасе времени.

Вернувшись в комнату и бросив кожаный планшет на аккуратно убранную постель, капитан Кривошеев уединился от царившей на базе суеты. Он сел за рабочий стол, вооружился листами бумаги и карандашом и начал обдумывать оперативную комбинацию, идея которой пришла ему во время награждения.

Основную идею комбинации как нельзя лучше описывала народная поговорка: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». И Кривошеев сделал карандашом на чистом листке бумаги первую запись: «Организовать застолье. Приурочить к награждению государственной наградой». Противодействия этому со стороны руководства полка не будет: повод святой для любого военного вне зависимости от чинов и должностей. В основе комбинации существовал всего один изъян: Кривошееву придется пить наравне со всеми. Этого ему не хотелось: разыгрывая комбинации, важно оставаться трезвым, когда можно мыслить аналитически.

Написанная на листе следующая фраза – «три стакана» – была закрыта несколькими восклицательными знаками и дважды подчеркнута.

Выявить «крота» необходимо было, выпив не более трех стаканов.

Дальше Кривошеев набросал список из десяти имен офицеров руководящего звена полка.

«Почему именно такая категория?» – спросил он сам себя.

К уходившей на сторону противника информации рядовой офицер не мог быть допущен.

Данные о маршрутах движения колонн снабжения и вооружения – так появились фамилии начальников продовольственной части, складов арттехвооружения и гаража. О боевых заданиях, помимо начальника полка, знал его помощник по оперативной работе и командиры рот. Летные задания – под номерами восемь и девять в списке появились представитель авиационного полка и начальник медицинской службы.

Немного поразмыслив, Кривошеев добавил в список и начальника финансовой части.

«Кто знает», – рассудил он.

Отложив в сторону лист и откинувшись на спинку стула, Кривошеев закрыл лицо ладонями, углубляясь в детальную прорисовку комбинации, анализу и оценке каждого из попавшего в список офицера.

* * *

Уже вечером командир роты разведки Константин Сергеевич Кривошеев, а также ряд офицеров руководящего звена полка, которых он выделил, как возможных предателей, уселись за быстренько организованным столом в одной из казарм пункта временной дислокации. Порезали крупными ломтиками колбасу, сделанную полковым «шеф-поваром» Михалычем из потрохов местной живности, хлеб, поставили кастрюльку с невесть откуда добытой картошкой, ящик тушеной говядины из запасов начальника продовольственного склада и, понятное дело, по ящику отличного самогона.

В тот день прилично набравшиеся алкоголя офицеры Советской Армии говорили о многом. Вспоминали боевых товарищей, которых потеряли на бесчисленных полях сражений, тех, с кем делили паек и патроны в боевых операциях. Пили за победу, здоровье и удачу каждого, за тех, кто не вернулся с поля боя, и говорили о простом человеческом счастье – как вернуться домой, к своим семьям.

– Нет у меня семьи, – понуро сказал Кривошеев, – нет батьки, нет мамки. Детдомовский я.

И выпил стакан самогонки.

– Раз, – сосчитал про себя Константин.

Больше трех стаканов Кривошеев себе сегодня позволить не мог, и он это помнил. Под прикрытием праздника он реализовывал оперативную комбинацию по разоблачению «крота», который месяцем ранее сдал вышедший на спецзадание разведывательно-диверсионный отряд.

– Товарищи офицеры, – между тем сказал Кривошеев, чуть поморщившись после выпитого стакана, – я, капитан Кривошеев, представляюсь по случаю награждения медалью «За боевые заслуги».

Сев на своё место под аплодисменты приглашенных гостей, Кривошеев почувствовал, как начальник финансовой части, сидевший рядом, ободряюще похлопал его по плечу, на что он просто кивнул в знак благодарности.

Разливающий моментально наполнил стаканы самогонкой.

– Слушай, Костя, – Кривошеева локтем в бок толкнул сидящий справа Рустам Киреев, худощавого телосложения, командир роты мотострелков, – ты вот скажи мне, – икнув, он запнулся и забыл, что хотел сказать, так и не выразив мысль до конца.

– Просто за тебя, дорогой! – подытожил Рустам и, поднявшись с места, рявкнул во все горло: «Тост!»

Присутствующие офицеры загудели.

– Рустам, акстись! – бросил начальник продсклада, толстенький капитан с простой русской фамилией Иванов, и залился громким гоготом. Его поддержали овациями и пьяным улюлюканьем.

– Садись, Киреев! – слышалось за столом.

Но Рустам не обращал на окрики никакого внимания.

– Тост! – ещё раз, но уже громче сказал он. – Константин, за тебя от чистого сердца.

И гул стих.

Киреев, будучи человеком «восточным», оказался прекрасным рассказчиком, донося драматизм тостов настолько эмоционально, что некоторых трогало до слез.

– Умер человек, – начал Рустам, – его пёс, которого этот человек некогда взял на улице щенком и выходил, лег рядом и тоже умер. И вот душа человека стоит перед вратами с надписью «Рай», а рядом – душа его собаки. На вратах надпись: «C собаками вход воспрещен!» Не вошёл человек в эти врата, а двинулся по широкой дороге дальше в неизвестность. И собака пошла рядом с ним. Долго шли они по дороге и видят вторые врата, на которых ничего не написано, только рядом сидит старец.

– Простите, уважаемый, – обратился человек к старцу.

– Меня зовут Петр, – ответил тот.

Человек не удивился, а спросил:

– А что за этими воротами?

– Рай.

Собака, которая не оставила хозяина, гавкнула.

– А с собакой можно? – поинтересовался он.

– Конечно!

– А там раньше, что за врата были?

– Это были врата в Ад, – нисколько не смущаясь, ответил Петр и, увидев сомнение на лице человека, добавил: «До Рая доходят только те, кто не бросает друзей».

– Так выпьем, – и Рустам Киреев, подняв стакан высоко над головой, обвёл присутствующих взглядом, – за настоящих мужчин, которые готовы отдать свою жизнь за друзей, а не променять её на них.

Киреев пристально посмотрел на Кривошеева.

«Два, – сосчитал про себя Кривошеев, – надо действовать быстрее».

– Третий! – раздался в казарме чей-то голос.

Кто произнес, Кривошеев не заметил. Он встал вслед за остальными офицерами и, как того требовали неписаные правила, принятые всеми военными Союза, чуть пролив на стол самогонки, не чокаясь, выпил до дна полный стакан.

«Третий!» – и на лицо Кривошеева легла тень досады, ведь он так и не приблизился к ответу в поиске «крота».

«Прокололся», – корил он сам себя, бегло пробежавшись по лицам присутствующих в робкой надежде заметить то, что ранее упустил.

Но ничего: всё те же, правда уже изрядно хмельные, лица офицеров Советской Армии разных мастей и должностей.

– М-да, – Кривошеев встал из-за стола, пробираясь к выходу.

Ночь выдалась на редкость тихой и спокойной. Лёгкий ветерок принёс вперемешку с пылью и успокаивающую прохладу, о которой так мечтаешь днём, сидя в душной палатке, или того хуже, находясь под прямыми палящими лучами солнца.

Кривошеев вдохнул полной грудью веющий живительной прохладой ночной воздух.

На душе было тяжело.

С момента исчезновения отряда разведчиков прошло чуть больше месяца, и время безвозвратно уходило, разбивая даже идеалистические надежды на возможность спасения хотя бы кого-то из пропавших бойцов. А Кривошеев смог всего лишь очертить круг лиц из тех десяти офицеров, кто потенциально мог знать о выходе отряда и сдать информацию афганским моджахедам. Но кто среди них был предателем, он по-прежнему не знал.

Результат, мягко говоря, не «ахти», если учесть, что на кону стояли жизни.

На улицу вышел начальник продовольственного склада и, будучи не совсем трезвым, с трудом опустился на стоявшую у палатки скамейку рядом с Кривошеевым.

Капитан что-то начал рассказывать Кривошееву, фамильярно хлопнув его по плечу, на что тот не обратил внимания, как и не обратил внимания на всё то, что нес начальник продсклада, смачно сдабривая рассказ резким алкогольным эхом от выпитой самогонки.

Закурил.

Кривошеев поморщился, так как не курил и не переносил табачный дым, но промолчал.

Минут через десять начальник продсклада ушёл, и в воцарившейся тишине Кривошеев снова погрузился в размышления, но, как оказалось, ненадолго. Его размышления прервал неожиданно появившийся Рустам Киреев.

– О чем задумался, дорогой?

Рустам нравился капитану: честный, открытый, не переносящий лжи и лукавства. И с ним всегда приятно поговорить о службе, о жизни и о женщинах.

– Позволишь присесть? – спросил он у Кривошеева.

– Конечно, Рустам. – Константин пригласил его присесть рядом.

– Я не знаю, чем обеспокоен твой разум и сердце, – словно восточный мудрец произнес он, – но вижу, это вызывает у тебя печаль и тревогу.

– Проницателен, – сухо ответил Кривошеев. – Только не так всё красиво в действительности, как на словах.

Киреев понимающе кивнул.

– Обрати взор внутрь себя и найдёшь ответ.

– Восточная мудрость? – в шутку съязвил Кривошеев.

– Нет, – ответил Киреев, вставая со скамейки. – Ницше.

– Эй! – окликнул Рустама Кривошеев. – До дороги в Рай мне ещё сколько?

– Ты близок, капитан, – не оборачиваясь, ответил Киреев. – Сам не осознаешь, как ты близок.

Глава: 1982 год (часть II)

ПВД 180-й мотострелковой роты, незадолго до спецоперации

Командир отдельного разведывательно-диверсионного отряда ГРУ старший сержант Михаил Архангельский, сидя на импровизированной трибуне, наблюдал со стороны за дракой двух сцепившихся на спортивной площадке солдат, один из которых был бойцом его подразделения. Он всегда считал, что вмешиваться в разгоревшийся между двумя мужчинами конфликт, который привел к выяснению отношений с помощью силы, ни в коем случае нельзя. Всё должно силой и закончиться, где непременно должны быть победитель и проигравший. А если расцепить, то это лишь усугубит положение и может привести к куда более плачевным последствиям, например, мести, устроенной «втёмную».

Вот Архангельский и не вмешивался, ожидая, кто выйдет победителем.

– Что тут, Ара? – подсел к Архангельскому его заместитель.

– Да Рысь сцепился с кем-то из мотострелков, – безразлично ответил Архангельский.

– Снова Рысь, – недовольно пробормотал в ответ заместитель. – Не пробовал расцепить?

Архангельский отрицательно помотал головой.

– Мне в своё время батя сказал, что дерущихся разнимать нельзя ни в коем случае.

Вокруг сцепившихся драчунов сомкнулся круг из солдат, которые находились в это время на спортивной площадке. Они с азартом скандировали имена дерущихся солдат.

– Это может плохо закончиться, – указывая на сомкнувшийся круг, сказал замком отряда.

– Мы разведчики, Лис, – Архангельский махнул рукой в сторону дерущихся и поднялся с импровизированной трибуны. – Что может быть ещё хуже этого?

Замком отряда никогда не понимал командира Архангельского. При всей нелюбви к разведывательно-диверсионным подразделениям он не только не стремился покинуть отряд, но и каждый раз рвался в очередные задания, порой казавшиеся настолько авантюрными, что место им было на страницах романа, а не в реальной жизни.

– Ты пессимист, Ара, – бросил Лис в спину командиру, удалявшемуся неспешной походкой в сторону штаба.

– Как всё закончится, – не оборачиваясь, сказал Архангельский, – отправишь Рысь на чистку оружия. А если проиграет, то плюс три наряда вне очереди по кухне.

Как-то после очередного задания, разобрав оружие и почистив обмундирование, Лис спросил Ару, почему он при всей откровенной нелюбви к разведке продолжает служить. Архангельский ответил не сразу, призадумался. Но ответ Лис запомнил: «Ты не прав, я не просто не люблю разведку. Я её просто ненавижу».

А вот почему, он так и не сказал.

Ломая голову над этим парадоксом Архангельского, Лис провел много бессонных ночей, выискивая причины такого отношения, но так и не нашел, засомневавшись, что когда-нибудь вообще сможет.

Толкнув хлипкую дверь штаба 180-й мотострелковой роты, Архангельский неспешным шагом направился к узлу шифрованной радиосвязи.

– Товарищ сержант! – кто-то надменно-властным голосом в спину окликнул Архангельского.

Он обернулся. Перед ним стоял аккуратный, одетый в чисто выглаженную форму начальник комендатуры пункта временной дислокации майор Максимов.

– Что вы себе позволяете? – медленно произнес Максимов, осматривая старшего сержанта Архангельского, облаченного в пыльный камуфляж пустынной расцветки.

– Что? – безразлично вопросом на вопрос ответил Архангельский, чем взвинтил коменданта.

– Мало того, что появляетесь в штабе, так ещё и хамите! – гневно брызжа слюной, почти кричал майор. – Гауптвахта по вам плачет!

Архангельский бегло заглянул в коридор: на крики никто не сбежался, предпочитая не встревать, дабы не попасть под горячий комендантский гнев, что оказалось для Ары весьма кстати. Подойдя почти вплотную к майору Максимову, он собрался хорошенько поддать тому по печени, чтобы урезонить, когда из двери узла связи выскочил радист с ошалевшими от страха глазами.

– Товарищ старший сержант, – выпалил он, – где вы ходите? Вас уже как две минуты требуют!

Молча развернувшись, Архангельский направился на узел связи, оставив ничего не понимающего коменданта в коридоре.

– Это Ара, на связи, – сказал Архангельский в трубку телефона оперативной шифрованной связи.

– Здравствуй, Ара. Это капитан Кривошеев, – услышал он в ответ хриплый, едва различимый голос человека на том конце провода, – слушай новые вводные: готовьтесь выдвигаться. Срок на подготовку – два дня. Остальное по плану, без изменений. Понял меня?

– Да, товарищ капитан, – ответил Архангельский.

– С Богом, старший сержант!

И в сердце Архангельского ёкнуло недоброе предчувствие.

* * *

Где-то на территории Республики Афганистан

В глаза ударил яркий свет, практически ослепивший Архангельского. Он инстинктивно зажмурил глаза, дополнительно заслонив их от солнца рукой. Тычок в спину прикладом автомата, и покрытую множеством синяков и ушибов спину пронзила тупая боль. Архангельский, запутавшись в ногах, чуть не повалился на каменистую землю. Он поморщился, плотно стиснув зубы и не издав при этом ни единого звука.

Сколько времени Архангельский провел в затхлом сыром подвале одного из домов неизвестного селения моджахедов, которых в горах раскинулось великое множество, он не знал. Попытка определить время, понятное дело, провалилась. Вернее, он отказался от этой затеи сразу: в подвале он не видел ни восходов, ни закатов. Стоял только пропитанный сыростью мрак, отдававшийся в голове зловониями испражнений, что пропитали воздух этого небольшого помещения.

– Шагай, русская свинья! – бросил на фарси в спину Архангельскому один из конвоиров-моджахедов, ткнув в спину дулом автомата и издав звуки стрельбы, наподобие тех, которые кричат играющие в «войну» мальчишки, – «тра-та-та-та-та».

И громко рассмеялся.

Сейчас все чувства Архангельского обострились до предела. От тишины, что царила в подвале, любой маломальский слышимый звук отдавался в его голове сонмом переливов. Чистота воздуха, пусть и наполненная дорожной пылью, опьяняла сознание сержанта, впитывавшего любое дуновение «вкуса». Архангельский чуть приоткрыл глаза, свет уже не резал, как в первые секунды, но долго смотреть всё же было тяжело. По окружавшим звукам он понял, что идет через селение. Так как подъём давался тяжело, а для равновесия приходилось переносить центр тяжести чуть вперед, старший сержант заключил, что шли вверх.

– Стой! – по-русски крикнул в спину моджахед – «тра-та-тальщик».

Всё знание русского афганскими моджахедами ограничивалось лишь простым набором слов: «стой», «свинья», «говори», «руки вверх». Знанием примерно такого же набора слов ограничивались все, с кем приходилось воевать русским. Правда, фашисты во времена Великой Отечественной войны пошли чуть дальше: им понадобились в разговорах слова «бистро», «водка», «русска баба», «айда сеновал», что отражало их потребности. В отличие от немцев, этим воинам Аллаха такой лексикон был ни к чему.

– Кто? – раздался сверху голос очередного моджахеда.

«Этот, видимо, на посту», – заключил Архангельский.

– Свои, – раздался голос моджахеда, шедшего во главе конвоя, а вот дальше Архангельский решил, что его подвел слух. – Питерс ждёт.

Моджахед на посту в ответ махнул рукой, показывая, что можно проходить.

Архангельский снова попробовал чуть приоткрыть глаза.

Боль, конечно, не прошла, но уже была терпимой. Через узкие щелочки прикрытых век он различал расплывающиеся фигуры конвоиров.

– Шагай, – бросил тот, что сзади, и снова ткнул Архангельского в спину.

Спина ныла от бесконечных тычков и ударов, которые сыпали моджахеды с того самого момента, как возглавляемый им отряд разведки попал в засаду и был почти полностью перебит «кинжальным» огнём. Всё тело превратилось, фактически, в один большой ноющий синяк.

Метров через триста конвой снова остановился.

– Питерс ждёт, – повторил моджахед, только в этот раз менее уверенно, а голос явно отдавал мелкой дрожью, которую он тщательно старался скрыть.

Ответа на обращение не последовало, словно некий «Питерс» являл собой очередное языческое божество, которое до прихода ислама процветало на территории Афганистана.

Архангельский еле держался на ногах. Он силился хоть что-то разглядеть ослабшим зрением, но безуспешно. А секундой спустя ему в нос ударил резкий запах туалетной воды.

«Это не афганцы!» – пронеслась в сознании Архангельского мысль, от которой веяло серьёзной опасностью.

– Ask Peters, what to do with this Russian?[7] – звучно скомандовал тот, от кого веяло туалетной водой.

«Американцы!» – Архангельский напрягся.

Его завели в дом и усадили на стул.

– Добрый день! – Архангельский инстинктивно ощущал широкую улыбку говорившего.

Он, конечно, не видел – глаза всё ещё болели, но в доме, через занавешенные окна которого едва пробивался приглушенный свет, зрение восстанавливалось быстрее.

Слова давались тяжело, но Архангельский ответил на безупречном английском, выдав акцент нью-йоркца:

– Your Russian is a bit weak[8].

– В отличие от вашего нью-йоркского английского, – американец продолжал излучать безупречную доброжелательность.

Порой создавалось впечатление, что всегда улыбаться заложено в этой нации генетически.

– Стараемся, – ответил с бостонским акцентом Архангельский.

– О! У вас, товарищ, для переводчика с фарси прекрасный американский английский, – искренне удивился Питерс.

– Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь, – только и ответил Архангельский.

– Мне нравятся русские. У вас неиссякаемая сила жизни и оптимизм, – фальшиво улыбнувшись воскликнул американец, в голосе которого злорадно звучали металлические нотки. – Но оставим любезности и поговорим о деле.

Архангельский не знал, но догадывался, о каком «деле» могла идти речь, и как это самое «дело» могло закончиться.

– Кто вы? – задал первый вопрос американец.

– Это вы – Питерс? – вопросом на вопрос ответил Архангельский.

– Допустим, – небрежно бросил Питерс. – Я повторяю вопрос: кто вы?

Ужасно хотелось пить. В горле пересохло, и Архангельский сглотнул.

– Будьте добры, воды.

Питерс махнул стоявшему у двери солдату без опознавательных знаков.

– Вы получите воду, когда ответите на вопрос.

Архангельский усмехнулся – усмешка вышла натянуто больной, но от этого не менее дерзкой.

– Питерс, вы не в том положении, – он ещё раз глотнул, – чтобы ставить мне условия.

Американец ещё раз кивнул охраннику у двери, и тот поставил перед Архангельским стакан с водой.

Сделав пару глотков, достаточных для того, чтобы смочить губы и утолить жажду, он вылил оставшуюся воду на лицо, чтобы промыть всё еще болевшие глаза.

Утершись рукавом изрядно потрепанного и изорванного «комка», Архангельский увидел статного человека, одетого в камуфляж песочной расцветки, не имевший каких-либо опознавательных знаков. Правильные черты лица обрамляла легкая щетина. Орлиный нос был аккуратно посажен между подвижными серыми глазами, взгляд которых пронизывал насквозь, словно рентген.

Питерс сидел за столом, сложив руки в замок.

– Я полагал, что наш диалог пройдет, как бы это сказать, – Питерс призадумался, подбирая слова, а Архангельский в это время внутренне напрягся, – в доверительной атмосфере. Но вы наглым образом испытываете моё терпение. Хотя оно велико, однако, всё же, не бесконечно. Если вы продолжите упираться, то я буду вынужден применить «нецивилизованные» методы. Или всё может быть наоборот.

– Я, старший сержант Архангельский Михаил Александрович, специалист-переводчик, командир отделения роты переводчиков 180 мотострелкового полка Вооруженных сил СССР.

Питерс широко улыбнулся.

– Ну, вот видишь, Миша, – весело сказал он, – думаю, мы с тобой подружимся.

Архангельского внутренне передернуло. Однако виду он не подал.

– Расскажешь мне всё, что я хочу знать, – продолжил он, – и я помогу тебе выбраться отсюда.

– Это как? – спросил Архангельский.

Питерс выждал секундную паузу, расцепил руки и чуть придвинулся к Михаилу.

– Очень просто, – он почти шептал. – Ты встанешь и выйдешь отсюда. До ближайшей заставы русских около пяти километров на северо-восток…

Мозг Архангельского включился, впитывая, словно губка, поступившую от Питерса информацию.

«… небольшая застава…»

«Застава!»

Перед глазами всплыла карта местности, которую он неделями изучал, прежде чем отправился на задание, и знал, как свои пять пальцев. Сейчас основная цель – установить своё местоположение, а для этого необходимо разговорить американца.

– Хорошо, – сказал Архангельский. – Что вы хотите знать?

На секунду лицо Питерса выразило искреннее удивление и снова стало нейтрально-добродушным.

– Где располагается твоя часть?

– Есть карта? – машинально спросил Архангельский.

Питерс махнул охраннику около двери. Тот достал из правого нагрудного кармана сложенную в несколько раз карту и протянул Питерсу.

– Вот здесь, – не задумываясь, показал Архангельский, ткнув в район населенного пункта, обозначенного на карте как «Джава», – разведчики ГРУ и рота военных переводчиков.

– Какова численность? – лицо Питерса сделалось серьезным.

– Дайте подумать, – протянул Архангельский.

«Охранник чуть отступил от двери, – параллельно работал его мозг, – до пистолета не дотянусь, положит сразу. Надо как-то их отвлечь, выиграть время».

– Рота переводчиков – это около ста человек, разведчики ГРУ – четыре взвода, это ещё около сотни. Регулярные войска – полк. Мотострелки.

Питерс молчал.

– It seems that the Russian is speaking the truth, – раздался еле слышимый металлический голос, прерываемый легким скрежетом и щелчками, – in any case, the satellites show a rough number of the cluster of Russian troops[9].

Питерс записывал разговор и передавал его по какому-то устройству, схожему с рацией, только значительно меньших размеров.

– Я всё равно не доверяю этому русскому, – на смеси фарси и дари ответил Питерс.

– Peters, this is not the point now, – голос в устройстве едва различался, и лишь обострённые от долгого нахождения в подвале чувства позволили Архангельскому разобрать то, что говорилось. – We received the desirable information. At the moment it is more essential for us to perform another task. What about the «Arab»[10]?

– Я понял вас, сэр, – как и прежде на смеси ответил Питерс.

Все сказанное отпечаталось в голове Архангельского, как на магнитной ленте. Похоже, американец даже не подозревал, что он прекрасно владеет не только английским, но и языками, на которых изъясняются афганские племена.

– Что ж, Миша, – добродушно улыбнувшись, обратился Питерс к Архангельскому, – ты оказал мне большую услугу.

Архангельский наигранно улыбнулся в ответ.

– Хорошо, теперь я могу уйти?

Питерс указал в сторону двери.

– Как я и обещал тебе, – Питерс улыбался, как и в самом начале их разговора, – ты можешь уйти.

Архангельский с трудом поднялся.

«Ведь не отпустит!»

– Последний вопрос, – спросил в спину Архангельскому Питерс, когда тот проделал половину пути к двери. – Зачем русским в войне с афганцами переводчики с английского?

«Переводчики с английского» – фраза обожгла разум Архангельского, как удар хлыста обжигает хрупкую человеческую плоть, оставляя на теле вечные шрамы в напоминание о допущенных промахах и ошибках.

«Зачем?» – так спросил американец.

Архангельский понимал, что этот вопрос он сознательно приберег под конец устроенного и разыгранного, как по нотам, спектакля. Питерс знал всё с самого начала: кем являлся Архангельский, когда и по какому маршруту выдвинулся его отряд, поставленные боевые задачи. Он просто лениво играл с ним, разбавляя уже порядком приевшуюся и наскучившую жизнь в этой жаркой стране, где у США, по какому-то стечению обстоятельств, нашлись свои национальные интересы. Забавлялся, как кошка забавляется с мышкой перед тем, как убить.

Необъяснимая ирония жизни… или сухой план смерти?

Какое откровение! Но не слишком ли поздно дарованное?

Вопрос Питерса прояснил, что ждёт Архангельского после маленького импровизированного спектакля.

«Смерть!» – вот что ему отведено под занавес, и не будет никаких аплодисментов.

Архангельский это отчетливо понимал, разве что где-то внутри него воля говорила, что дальше играть по установленным Питерсом правилам никак нельзя.

И, находясь на расстоянии каких-то секунд от нависшей над ним смерти, его трезво работавший мозг с бешеной скоростью просчитывал казавшийся мизерным, но всё же возможным, шанс на спасение, разрабатывал альтернативный финал разыгравшегося действа. Необходимо что-то предпринять теперь или никогда.

Неожиданно для всех Архангельский громко и протяжно расхохотался. Во всё горло, согнувшись пополам и схватившись за живот.

Питерс и стоявший возле двери охранник, недоумевая, переглянулись. А Архангельский, продолжая заливаться истерическим хохотом, просеменив метра полтора и оказавшись почти вплотную с охранником, стоявшим у двери, прижался боком к стене дома и сполз на пол.

– Уф, – он утер рукавом проступившие на глазах слёзы.

Секундами позже он чуть успокоился, поддаваясь лишь изредка вспыхивающим приступам невесть откуда пробивающегося смеха. Вот только глаза Архангельского почему-то не смеялись.

– Что вас веселит, господин Архангельский? – сухо спросил Питерс, а губы растянулись в лёгкой, ничего не выражающей, дежурной улыбке учтивости.

Архангельский хохотнул.

– Вы, американцы, – секундой позже ответил он, – двуличные суки. Улыбаетесь, расточаете лживые слова, пропитанные ядом, держа за спиной нож, что без зазрения совести вонзите в спину, стоит только отвернуться. У нас о таких, как вы, говорят: «Лучше злостный матерщинник, чем тихая тварь».

Оценивая эффект от произнесенного, Архангельский с горечью осознал, что американца слова нисколько не задели. Тут Питерс приложил палец к уху, переведя взгляд от русского в сторону.

«Центр?» – пронеслась в голове Архангельского мысль.

– Как «Араб»? – бросил он.

Питерс отреагировал мгновенно: взгляд жёсткий, постепенно наполнившийся ненавистью и злобой.

Американец вынул из кобуры висевший на поясе пистолет и, сняв его с предохранителя, прицелился.

Сидевший на полу Архангельский перекатился в сторону опешившего и не отреагировавшего вовремя охранника, вытащил прикрепленный специальными ножнами боевой нож и вонзил ему в ногу.

Прогремел первый выстрел, и пуля выбила из стены дома в том месте, где секунду назад находился Архангельский, щепки вперемешку с мелкими кусочками камня.

Охранник взвыл от пронзившей его тело острой боли и согнулся пополам: Архангельский ещё раз вонзил тому нож, но уже в области паха. И они оба завалились на пол.

Ещё секунда: Питерс выстрелил дважды. Один выстрел, как и первый, выбил щепки из стены, второй – вошел в ногу охраннику, который взвыл с новой силой.

– Терпи, казак, – пробормотал Архангельский, прикрываясь им, как щитом, – атаманом будешь.

Выстрелы прекратились. Видимо, Питерс больше не решался стрелять, опасаясь попасть в своего.

– Господин Архангельский, – бросил Питерс, – вы же понимаете, что находитесь в безвыходном положении.

– Да ну, – пробубнил себе под нос Михаил.

– Советую вам просто оставить свою затею, – продолжал американец, – в конечном счете, скоро на выстрелы сбегутся все моджахеды деревни.

Архангельский, собрав всю волю и силы, дернул раненого охранника влево, отчего тот охнул и издал протяжный стон боли. Усадив охранника на пол, он сел сам, прикрывшись его телом, как щитом.

– Hey, American, – крикнул Архангельский, передернув затвор автомата охранника, который уже безвольно завалился на него, – suck this[11].

– Shit[12]! – выругался Питерс.

И Архангельский спустил курок.

* * *

Военный госпиталь (г. Кабул), несколько дней спустя

В нос ударил непривычный запах спирта и хлорки. Старший сержант Архангельский приоткрыл глаза, осматриваясь по сторонам: он убедился, что находится не в затхлом и провонявшем темном подвале, а на мягкой койке военного госпиталя. Михаил попробовал приподняться, но сил не было, и он оставил эту затею.

– Привет, Миша, – услышал он мужской голос.

Голос одновременно и знакомый, и незнакомый, словно он когда-то его слышал, но через пелену или помехи.

– Капитан Кривошеев? – тихо спросил Архангельский.

– С возвращением, – ответил тот, кого он назвал «Кривошеевым». – Ещё бы чуть-чуть, и было бы поздно. Ты молодец, Миша, держался до последнего.

– Почти ничего не помню, – говорить Архангельскому было тяжело, – после того, как открыл огонь из автомата.

Кривошеев налил стакан воды из стоящего рядом с кроватью на тумбочке графина и помог Архангельскому сделать несколько глотков.

– Ну, – сказал он, – если вкратце, то вас сдал начальник медчасти полка, как и всех ранее.

– За что продал? – только и выдавил Архангельский.

– Наркотики, деньги, – уныло вздохнул Кривошеев. – Организовал в Союз канал поставки опиатов. Перевозил военными бортами под видом списанных или неиспользованных медикаментов, в которых мало кто смыслит. А раз военной авиацией, то, соответственно, без пограничных и таможенных досмотров. Весьма удобно и безопасно перевозить. Наркоту брал за информацию. Вышли на него в последний момент.

– Понятно, – Архангельский с досады стиснул зубы.

Чувство, когда тебя предают, не стирается временем, а если за деньги, то ложится шрамом на сердце. И этот шрам всегда будет напоминать о себе, делая человека ещё более жёстким и замкнутым.

– Когда выяснили твоё местоположение, – продолжил Кривошеев, – полномочий сотрудника органов безопасности вполне хватило, чтобы взять спецназ ГРУ и поднять в воздух парочку вертолетов для огневой поддержки. Мне жаль, но ты, возможно, единственный из отряда, кто остался в живых.

Кривошеев умолк.

Архангельский ничего не ответил: он и так понимал, что, вероятнее всего, остался единственным выжившим, хотя верить в это было тяжело.

– Капитан, – обратился Архангельский после непродолжительной паузы, – там, в том селении, где меня держали, был один американец. Но не из обычных военных. Особенный.

– Питерс? – уточнил Кривошеев. – Его звали Джонатан Питерс?

Архангельский кивнул.

– Мой старый знакомый по Берлину, – иронично улыбнувшись, сказал Кривошеев, – начальник русского направления ЦРУ США. Он ушёл, к сожалению. Но что он делал тут, в Афганистане?!

Риторический вопрос, на который ни сам Константин Кривошеев, ни, тем более, старший сержант Михаил Архангельский ответа не знали.

– Ладно, Миша, тебе надо отдохнуть.

Кривошеев собрался выйти из палаты.

– Товарищ капитан, – остановил его Архангельский, – этот американец разговаривал по миниатюрной рации с центром своего командования. Я таких устройств ни разу не встречал, – он сглотнул, говорить было тяжело, – мало что удалось расслышать, но одно я уловил: речь шла о каком-то «Арабе».

Кривошеев напрягся.

– О каком «Арабе»?

Глава: 1993 год

г. Москва, здание 3–1 МБ Российской Федерации

То, что история имеет свойство повторяться, полковник Кривошеев понял давно. Закономерное течение жизни имеет циклы и двигается по спирали, и уже знаешь, в каком месте ждать очередного удара судьбы. Вот только одна беда была в этом положении вещей – ирония истории, не предупреждающей, когда она уйдет на очередной виток в бесконечном движении.

Полковник Кривошеев, заместитель начальника Департамента контрразведки Министерства безопасности России, сложив руки на столе, будто прилежный школьник, ожидал, когда сам министр, Виктор Павлович Баранников, закончит читать подготовленную аналитическую справку.

– Всё действительно так, как вы написали? – с явно выраженным сомнением в голосе спросил Баранников. – А не примешали ли вы не основанные на фактах домыслы или фантазии?

Такая реакция министра, как удар под дых, обезоружила. Кривошеев замялся, не сразу найдясь с ответом.

– Никак нет, товарищ генерал армии! – собравшись с мыслями, в конечном итоге ответил он.

– Да? – похоже, Баранников то ли действительно не верил, то ли просто не хотел верить тому, что написано. – Вы знаете, Константин Сергеевич, недавно Президент Борис Николаевич Ельцин озвучил стратегию внешней политики России с зарубежными партнёрами, в частности, с США.

– Так точно, генерал армии! – выдал Кривошеев, понимая, к чему клонит министр.

– Теперь США – наш стратегический партнер, – продолжил Баранников, – а вы в документе фактически их изобличаете, отмечая, что «США ведут инспирированную информационно-психологическую войну внутри России, а также, используя исламский фактор, создают очаги военного напряжения в странах СНГ вблизи границ». Не кажется ли вам, Константин Сергеевич, что это чересчур?

Министр пристально смотрел в глаза заместителю главы Департамента контрразведки.

– Нет, Виктор Павлович, – ответил Кривошеев, решив отстаивать свою точку зрения до конца, к чему бы это ни привело, – мои выводы основываются исключительно на фактах и результатах работы вверенного мне Департамента. Я готов подписаться под каждым словом.

– Не горячитесь, – напряженно бросил Баранников. – Вы себе представляете, как я буду показывать этот документ Президенту после им же самим обозначенного курса? Он же с Клинтоном в губы целуется.

– Я считаю, и, собственно, меня этому учили старшие товарищи по КГБ, когда я был ещё молодым оперативником, – продолжил отстаивать свою линию Кривошеев, – что наша работа не должна зависеть от непостоянства политической воли руководства, которое само не постоянно.

Баранников тяжело вздохнул.

– Неправильно вас учили старшие товарищи, – выдал он, убирая написанный Кривошеевым документ в выдвижной ящик рабочего стола, – будем считать, что данного документа никогда не было.

Про себя Кривошеев твердо решил, что после приема у министра подготовит рапорт на увольнение.

– Про этого, – между тем, после небольшой паузы, Баранников продолжил, – «Араба». Если ситуация действительно обстоит так, как написано, то его разработку возьми под личный контроль. Что касается его возможной активизации в Таджикистане и вероятного нападения исламских моджахедов, то я думаю, имеет смысл побывать на пограничных заставах. Один момент, Константин Сергеевич: никакой утечки информации.

Кривошеев напрягся.

– Сейчас первостепенная задача – собрать максимум сведений об «Арабе», не допустив даже слуха о заинтересованности им. Если этот разведчик настолько хорош, – Баранников постучал ладонью по столу, где хранился документ, – то даже обычный слух может его спугнуть от выполнения задач, поставленных ЦРУ.

– Слушаюсь, – нехотя ответил Кривошеев.

* * *

Днём позже на 12 пограничной заставе (Республика Таджикистан)

Весь личный состав 12 пограничной заставы Московского погранотряда Группы Пограничных войск Российской Федерации в Республике Таджикистан проводил чистку вверенного ему оружия, когда с неба донеслись первые – сначала слабые, но с каждой секундой всё нарастающие звуки приближающегося вертолёта.

Командир заставы, старший лейтенант Михаил Майборода бросил беглый взгляд сначала на висевший и давно выцветший под ярким южным солнцем календарь, потом на часы. Недовольно выругался, имея в виду дорогу в известном направлении для всех тех, кого угораздило прилететь на заставу. Переодел летние тапочки на тяжёлые кирзовые сапоги с высоким берцем, входившие на американский пример в армейскую моду, и вышел из комнаты встречать прибывающих «гостей».

На выходе из казармы его уже ожидал в таком же нервозном состоянии капитан Смирнитский.

– Что там? – кратко поинтересовался Майборода.

Смирнитский пожал плечами.

– Знаю не больше твоего, Миша.

Майборода хмыкнул. Они со Смирнитским не были хорошими друзьями. Но ситуация, в которой они оказались волею судеб, не могла их сделать чужими друг другу. Через их отношения красной нитью тянулось недоверие командира заставы к ГБ-шному капитану, оставшемуся на границе после вывода «чекистов» с территории Таджикистана. И профессиональное чутье Смирнитского подсказывало, что его присутствие на заставе, если не раздражает, то, определённо, нервирует Майбороду. Из такой нервозности и росли ноги скупого общения между ними. Вместе с тем Смирнитский никогда не вмешивался в командование заставой и никоим образом не подрывал авторитета командира. Да и задачи были поставлены другие.

В это время к двум офицерам присоединился замком заставы лейтенант Андрей Мерзликин. Он, как и командир, отдыхал у себя в комнате. Поздоровался.

– Кого ещё черти к нам прикатили? – спросил Мерзликин, прикрыв глаза от солнца ладонью, внимательно изучая приближающийся вертолет.

– Хрен его знает, – выругался Майборода.

– Не жди ничего хорошего, Андрюш, – сказал Смирнитский, – уж больно неожиданный прилет.

– Давно, уже давно ничего хорошего не ждём, – хмыкнул Мерзликин. – И тут, ясное дело, не пряники раздавать прилетели.

Вертолет, облетев заставу кругом, стал заходить на посадку.

– Андрей, – обратился командир заставы к заму, – личный состав в казармы, и чтобы по территории никто не слонялся. Одежда по форме, никаких вольностей. Все занятия и мероприятия по утвержденному распорядку дня. Дежурная смена на постах, и чтобы без замечаний.

– Понял, – ответил Мерзликин и направился к чистившим оружие солдатам, отдавая на ходу какие-то указания.

«Толковый будет парень», – подумал про себя Смирнитский.

– Ну, – Майборода поправил фуражку в соответствии с уставом, – пошли, Толя, встречать заявившихся по нашу душу гостей.

И оба офицера двинулись по тропинке к вертолетной площадке.

* * *

– То есть, как? – не понял капитан Смирнитский указание прибывшего полковника Министерства Безопасности Российской Федерации, Константина Сергеевича Кривошеева.

– А вот так!

Как отметил про себя Смирнитский, напряжённый голос Кривошеева почти срывался на крик, в котором улавливались нотки тревоги и страха. И в таком состоянии Смирнитский Кривошеева видел впервые.

Однако полковник быстро взял эмоции под контроль.

– Толя, – по-отечески обратился Кривошеев, – есть информация из надёжного источника, но не полная. Однако информация весьма тревожная.

Стоявшая в кабинете духота, принесённая полуденным июньским солнцем Таджикистана, усиливалась все возрастающим напряжением от общения двух сотрудников органов безопасности. Не спасал и слегка тарахтевший на рабочем столе старенький советский вентилятор, который лишь разгонял горячие пары воздуха.

– Это я понимаю, Константин Сергеевич, – ответил Смирнитский, – раз потребовалось присутствие самого заместителя начальника департамента министерства, информация не может быть не серьёзной. Но вы же не говорите, что это за информация.

Кривошеев с досады поджал губы. Он понимал, что, не раскрывая, как выразился министр безопасности «всех карт», он фактически подставляет ни больше, ни меньше, а всю заставу. Но и всё сообщить, значит нарушить указание «первого». В который раз за свою службу в органах Кривошеев стоял перед необходимостью выбора: воинская честь или жизни бойцов, что ложились на алтарь воинского долга.

– Вот, – Кривошеев быстрым шагом направился к карте местности, прилегающей к 12 заставе, – Анатолий Иванович, смотри сюда.

Константин Сергеевич провел указательным пальцем вдоль юго-восточной границы расположенного рядом с заставой кишлака Сари-гор.

– Все, что могу показать тебе, капитан.

Настроение у Смирнитского было мрачным.

– Понятно, – пробормотал он, пробежав глазами по невидимой, но весьма важной линии на юго-восточном направлении, которую Кривошеев очертил пальцем.

В этот момент в дверь кабинета Смирнитского постучались, и на пороге появился прилетевший вместе с Кривошеевым, но уже по душу капитана Майбороды, полковник Пограничной службы, недавно отделившейся от госбезопасности.

– Константин, – обратился он к Кривошееву, – ты заканчиваешь? Пора вылетать.

– Я сейчас, – ответил Кривошеев, и тот ушел, захлопнув дверь. – И ещё одно, – обратился он уже к Смирнитскому, – желаю удачи. По всей вероятности, она вам понадобится.

И он направился к выходу.

Подняв клубы пыли, вертолёт, крякнув, оторвал шасси от взлетно-посадочной площадки и медленно стал набирать высоту. Провожавшие офицеры 12 пограничной заставы Московского погранотряда: Анатолий Смирнитский, Михаил Майборода и Андрей Мерзликин придерживали фуражки, чтобы не сдуло.

Когда вертолет почти растворился в голубой дали неба, превратившись в еле заметную чёрную точку, совершенно мрачный в лице Смирнитский развернулся и молча направился к себе.

– Эй, – догоняя по дорожке, ведущей к офицерским жилым кубрикам, окликнул Смирнитского командир заставы Майборода, – ты какой-то угрюмый. Что случилось?

Смирнитский остановился, дожидаясь Михаила.

– В том то и дело, что ничего, – с досады пробурчал он, – как всегда ничего. Твою же мать!

И Смирнитский пнул сапогом первый, подвернувшийся под ногу небольшой камушек. Майборода не понимал ни причин таких эмоций Смирнитского, ни самих эмоций.

– Тогда в чём же дело, если ничего не произошло?

Смирнитский показал Майбороде на юго-восток заставы, где петляющая тропа уходила в кишлак Сари-Гор.

– Вот и всё! – ответил Смирнитский.

Майборода сначала непонимающим взглядом всматривался вдаль гор, куда указал Смирнитский, затем перевёл взгляд на Анатолия.

– Это такая шутка? – спросил командир заставы.

На что Смирнитский отрицательно помотал головой и пробурчал:

– Если бы.

* * *

В это же время в нескольких километрах от с. Сари-Гор (Республика Таджикистан)

За небольшим столом сидели трое. Полевой командир группы афганских моджахедов Барами, замотанный в немыслимые арабские одежды и увешанный оружием, словно новогодняя елка игрушками. Бородатый чеченец иорданского происхождения Хаттаб. В отличие от Барами, он не сильно заботился об одежде. И разительно отличавшийся от первых двух западным происхождением сотрудник ЦРУ США Джонатан Питерс.

– Барами, – обратился Питерс к полевому командиру, – я надеюсь, на этот раз не получится, как в Афганистане. И ты не разочаруешь ни меня, ни нашего общего друга, вновь оказавшего тебе доверие?

Барами всполошился как курица-наседка, будто в курятник проник койот, и в прямом смысле слова закудахтал: сначала что-то на фарси, а потом перешёл на ломанный английский.

– Джонатан! – не переставая, восклицал он. – Джонатан! Джонатан!

И собрался обняться, как полагалось по исламской традиции среди равных по положению, но, встретив холодный взгляд Питерса, остановился.

– Барами, – продолжил он в жёстком тоне, – избавь меня от пустых заверений. Запомни одну простую вещь: мы с тобой не друзья и никогда ими не были. ЦРУ купило тебя за американские доллары, – говорил Питерс, смотря на Барами с легким презрением, – и не рассказывай мне сказки о своей чести и вере в Аллаха. Ты служишь нашему «золотому тельцу», так будь добр, выполняй его команды.

Барами, удивленный оскорбительной прямотой Питерса, схватился за висевший на поясе кинжал, но в ту же секунду щелкнул предохранитель нацеленного на него пистолета.

– Негоже псу рычать на хозяина, – процедил Джонатан Питерс, взводя курок.

В диалог вмешался до этого сидевший поодаль и наблюдавший за ними Хаттаб.

– Господин Питерс, – обратился он к Джонатану на чистом английском, – опустите пистолет.

Питерс опустил курок и, поставив пистолет на предохранитель, убрал в подмышечную кобуру. В это время Хаттаб на фарси что-то бросил Барами, и тот, подскочив со своего места, недовольный, пулей вылетел из помещения.

– Теперь, – заметил Хаттаб, усаживаясь рядом, – мы можем поговорить в более спокойной обстановке.

Питерс только кивнул в ответ.

– Если быть честным, – продолжил Хаттаб, – вы зря тратите своё время и деньги на Барами. Подведший вас единожды, он подведёт и второй раз.

– Положим, это не исключено, – с сомнением и интересом ответил Джонатан.

Хаттаб довольно ухмыльнулся.

– Барами – старый волк. Он может скалиться и рычать, но уже не способен кусать. Вкус крови он забыл. Скажу прямо: ваш план заранее обречён на провал, можете мне поверить.

– Хм, – сказал Питерс, – я полагаю, у тебя есть альтернатива, не так ли?

Хаттаб пригладил бороду.

– Если только на долгосрочную перспективу, – начал он. – Вы, американцы, против России действуете не в том направлении. Пытаясь выдавить её присутствие из стран бывшего Советского Союза, вы не сможете поставить её на колени. Будем объективными: русских вообще на колени не поставить. Но, – Хаттаб поднял вверх указательный палец, – в России всегда было одно «больное» место – это Кавказ. Поднимите народы Кавказа «на священную войну», и вы получите яблоко раздора в самой России. И здесь ставка на религию – движение в верном направлении, господин Питерс.

– Вы умный человек, – только и ответил Питерс, – но пока я не услышал предложения.

– Я учился у вас в стране. США – государство больших возможностей. Так же вы говорите? Мне нравятся США, господин Питерс.

– Безумно рад, – с явной иронией в голосе ответил Джонатан Питерс.

– Вы действительно готовы вкладывать деньги, чтобы поставить русских на колени? – прямо спросил Хаттаб.

– Более, чем!

Тогда Хаттаб достал из внутреннего кармана фотографию человека, облаченного в форму генерала Советской Армии. Лицо человека выражало стремление действовать, глаза светились огнём жизни и жаждой безграничной власти. Такой взгляд Питерс мог узнать из миллиона.

– Кто это? – спросил Питерс.

– Джохар Дудаев. Выведите «Араба» на него, и вы всколыхнёте Кавказ на жестокую кровопролитную войну внутри России. Подумайте над предложением.

Хаттаб вышел, оставив Джонатана Питерса одного.

Глава: 2000 год

Дачный посёлок «Жуковский», полночь

Дверь дома на несмазанных петлях поддалась с натяжным скрипом.

Перешагнув валявшийся в прихожей мусорный пакет с пустыми бутылками из-под водки и пива, генерал-лейтенант Константин Сергеевич Кривошеев прошёл в зал, осматриваясь по сторонам, дабы не наступить на валявшийся повсюду мусор: от конфетных фантиков до банановой кожуры и пустых бутылок.

В зале работал телевизор: по одному из спутниковых спортивных каналов показывали бои без правил. На кожаном диване посреди комнаты развалился голый мужчина крепкого телосложения. Видимые из-за спинки дивана его плечи и шея были покрыты множественными шрамами от ножевых ранений и затянувшихся пулевых отверстий. Рядом с мужчиной, устроившись калачиком под боком, словно маленький котёнок, мирно посапывая, спала обнаженная девушка, миниатюрная блондинка по имени Анжела.

Мужчина взял с пола початую бутылку водки «Финляндия» и хорошенько к ней приложился, даже не поморщившись.

Кривошеев был уверен, что сидящий на диване мужчина не заметил его прихода.

Но мужчина заговорил:

– Я бы предложил вам присесть, товарищ генерал, – и поставил обратно на пол бутылку водки, – но у меня тут слегка не убрано.

– Сержант, – Кривошеев прошёл вглубь зала и, смахнув с одного из кресел пустые пакеты от чипсов, уселся, – я никогда не жду особого приглашения. Если мне что-то нужно, я беру и делаю это.

Мужчина напрягся. «Сержант» – давно забытое обращение, всколыхнувшее тяжёлые воспоминания, которые он старался заглушить алкоголем уже на протяжении многих лет. Получалось плохо, но он, как профессионал, старался преуспеть, не задумываясь ни о чём другом.

Вспышками проносятся фрагменты:

взрыв гранаты, прозвучавший неожиданно. Двое дозорных, тела которых взрывом подбросило вверх, словно игрушечных солдатиков….

яркий свет, ударивший в лицо…

бесконечные избиения моджахедами, которые отрабатывали на нём приемы с оружием…

затхлый запах, полный зловония от испражнений…

Прошло столько времени, а этот запах никуда не делся из его сознания, периодически напоминая о себе.

«Сержант» толкнул в бок блондинку Анжелу.

– Что? – спросонья недовольно спросила Анжела, приподнимаясь на локте.

«Симпатичная девушка с тонкими чертами лица», – заметил про себя Кривошеев.

Писаная красавица Пушкинских романов о любви, какой предстала Ариадна Шенгелая в роли Татьяны Лариной из кинофильма «Евгений Онегин». Хрупкая, изящная, воздушная, лёгкая кость, подчёркивающая женственную натуру.

Девушка потёрла маленькими кулачками заспанные глаза.

– Анжела, давай, уматывай, – только и произнёс мужчина, – чтобы через пять минут я тебя тут не видел.

– Не поняла, – растягивая мелодичным голосом последнюю «А», недовольно сказала Анжела, а её глаза, полные непонимания, пристальным взглядом направились на мужчину. – Что означает – уматывай?

Анжела сгребла охапкой разбросанную рядом с диваном одежду и, семеня на носочках по полу, выскочила из зала.

Даже здесь в движениях девушки присутствовала утончённая возвышенность и плавность.

– Здрасьте, – бросила Анжела, задержавшись перед Кривошеевым, – арестуйте этого подонка.

На что Константин Сергеевич, улыбнувшись, просто кивнул головой.

– Как же ты так, Миша? – спросил Кривошеев, когда Анжела вышла из комнаты и скрылась на втором этаже дачного дома. – Старший лейтенант, боевой офицер, государственные награды, а опустился до пьяницы.

Старший лейтенант Михаил Архангельский даже не повернулся.

– Вот потому, что боевой, – ответил он, – потому и пьяница. Когда боевого офицера выбрасывают на улицу, словно старого пса, пинком под зад, сложно остаться равнодушным.

– Не хочешь вернуться на службу? – в лоб спросил Кривошеев.

Архангельский ответил не сразу.

– В чём подвох, Константин Сергеевич? Я уволен по компрометирующей статье. Таких на действующую службу не возвращают.

– Никакого подвоха, Миша. Я даю тебе шанс вернуться на военную службу в звании капитана, и всё начать с чистого листа. Никаких напоминаний о былых портящих «заслугах».

Архангельский задумался.

– Щедрое предложение, товарищ генерал, – в итоге ответил он, – но вынужден отказаться.

Кривошеев, не готовый к отказу, вместе с тем, внешне остался совершенно невозмутимым и эмоций не показал.

– Почему?

– Вы лукавите, – объяснил Архангельский. – Вы меня знаете, это не приемлемо. Люди, которые чего-то не договаривают, вызывают у меня недоверие. А работать с человеком, которому не доверяю, я не могу.

Кривошеев выдерживал паузу. В голове стоял только один вопрос: говорить Архангельскому истинные причины или нет? И в итоге решился сказать. В конечном счёте, генерал ещё считал, что должен Мише за Афганистан.

– Ты мне нужен, чтобы подобрать и подготовить диверсанта высокого класса. Работать будешь под моим прямым руководством со всеми вытекающими полномочиями, материальную и ресурсную базу предоставлю. Инструкторов…

Кривошеев не успел договорить, его перебил Архангельский.

– Команду инструкторов я наберу лично.

Константин Сергеевич возразил:

– Миша…

– Или так, или никак! – отрезал Архангельский. – Я привык работать только с командой, которой доверяю.

Кривошеев согласился. Есть правда в словах Архангельского.

– Договорились. Команду ты можешь набрать сам.

– Когда я приступаю?

– Ты восстановлен с завтрашнего дня. Прибудешь ко мне утром, – и, бросив взгляд на почти выпитую бутылку «Финляндии», пояснил, – как придёшь в чувство. Будешь приписан к Академии, присмотрись там к ребятам. Должны же быть там толковые парни.

– Я понял, – Архангельский сделал смачный глоток водки и развалился на диване.

На пороге Кривошеев остановился.

– Ты бы прибрался, что ли, Миш. Да, и завязывай с алкоголем, переходи на здоровое питание: овощи, фрукты. И больше света нужно, сплошной мрак.

– Это приказ? – бросил в ответ Архангельский.

– С завтрашнего дня руководство к действию.

– Слушаюсь, – не оборачиваясь, сказал Миша.

И Кривошеев вышел.

* * *

г. Москва, Здание 3–1 ФСБ России, несколькими месяцами позже

Константин Сергеевич Кривошеев развернул переданный Михаилом Архангельским конверт. Пара листов, исписанных мелким, но аккуратным и ровным почерком, содержали характеристику на слушателя Академии ФСБ России Сергея Разумовского.

«Обзорная характеристика на капитана Разумовского Сергея Юрьевича

I. Общие сведения.

Слушатель Разумовский Сергей Юрьевич, 1980 года рождения. Родился и вырос в г. Тамбов, с отличием окончил гимназию № 3 с физико-математическим уклоном. В органах безопасности проходит службу с 1998 года, поступив на юридический факультет Академии ФСБ России.

II. Специальные сведения.

1. Характер. Интересы.

Разумовский – ярко выраженный сангвиник, экстраверт. Обладает открытым характером, легко сходится с любым типом людей. Офисной работе предпочитает открытую, в связи с чем, наивысших показателей достиг: в работе с конфиденциальными источниками, в проведении активных оперативно-розыскных мероприятий, сопряженных с внедрением, установлением оперативных контактов. Активен, человек действия. Харизматичен. Обладает развитым актерским талантом, удачно сочетает игру и действительность в перевоплощениях.

Среди негативных черт личности выделяются: нигилизм и конфликтность в легкой форме, обострённое чувство справедливости, сарказм, критику воспринимает остро.

Наибольший интерес вне работы вызывают исключительно мужские сферы жизни: автомобили и связанные с ними отрасли и виды спорта, элитный алкоголь, развлечения, женщины (особое предпочтение отдает женщинам в возрасте 26–35 лет).

2. Интеллектуальные и аналитические способности.

Интеллектуальные способности Разумовского С.Ю. выше принятого среднестатистического уровня, обладает подвижным, аналитического склада, умом. В состоянии адекватно в короткие сроки оценивать оперативную обстановку, просчитывать возможные варианты развития событий и на этой основе принимать решения. Вместе с тем, склонен примешивать эмоциональную составляющую, вследствие чего может принимать не до конца просчитанные и взвешенные решения. В экстремальных ситуациях полагается на природные инстинкты, чувство самосохранения.

Начитан, речь поставлена грамотно. Логичен в суждениях, в разговоре использует классиков литературы, в т. ч. зарубежной, философов. Предпочитает реалистичное направление в искусстве, отвергает авангардизм, андеграунд. Владеет на высоком уровне английским разговорным, французским – со словарём.

3. Характеристика физических способностей.

Физически развит хорошо. Установленные нормативы выполняет на «отлично». Увлекается плаванием, футболом, велоспортом. Боевыми искусствами не владеет, имеет третий разряд по рукопашному бою. Вынослив. Экстремальные нагрузки переносить способен.

III. Заключение.

Разумовский С.Ю. по результатам первичного анализа обладает необходимыми качествами для прохождения программы специальной подготовки на объекте «Бор» в установленные сроки. Кандидат имеет минимум показателей, требующих доработки и повышения уровня освоения.

Отмечаю исключительность подобранной кандидатуры Разумовского С.Ю.»

Кривошеев отложил характеристику.

– Почему именно этот кандидат? – спросил Константин Сергеевич у сидевшего напротив Архангельского.

– Я так чувствую, – ответил Архангельский. – Есть в нём что-то не поддающееся объяснению, что цепляет.

Кривошеев призадумался.

– Не доверять твоему чутью, Миша, я не могу. Но нужно что-то большее, чем просто чутьё. В конечном итоге, в наших руках судьба человека.

– Константин Сергеевич, – Архангельский придвинулся ближе к Кривошееву, – вы дважды доверились мне: в восемьдесят втором в Афгане и сейчас. Посмотрите мне в глаза и скажите, если там хоть толика сомнения в выборе?

Сомнений Кривошеев не увидел.

– Тогда с Богом, капитан! – только и сказал он.

И почему-то сердце Архангельского, как и в далёком восемьдесят втором, неприятно защемило.

Часть II: 2008 год

Глава: Ход Питерса (часть i)

Штаб-квартира ЦРУ, сентябрь 2007 года

В утренние часы маленький городок Маклин, что удачно расположен вдоль реки Потомак и соседствует по ту сторону с национальным парком «Грейт Фолз», а по эту окружен такими же небольшими городками, казался прекрасным. Первые солнечные лучи, разлетаясь тысячей разноцветных и рассеивающихся огоньков, начинали свое движение в отражениях черепичных крыш небольших коттеджных домиков и заканчивали в спокойной водной ряби мирно текущей реки.

Легкие порывы теплого ветра нежно, словно прикосновение младенца, шевелили кроны деревьев и небольших кустарников, аккуратной посадкой протянувшихся по всему городу. Перебирая листок за листком, ветер неспешно двигался по пролегшей через весь Маклин дороге Чейн-бридж-роуд и дарил ласковые порывы свежести тем, кто по каким-либо причинам оказался в эти ранние часы в пути.

Именно такие моменты в жизни он всё больше ценил последние несколько лет.

Черный «Форд Мондео» со слегка затемнёнными окнами, свернувший с основной дороги и проехавший потом ещё несколько миль по гравию, подкатился к контрольно-пропускному пункту, не имевшему каких-либо опознавательных знаков, и остановился перед опущенным шлагбаумом. Навстречу машине вышел молодой человек в камуфляжной форме.

– Ваш пропуск, сэр?

Водительское окно наполовину опустилось. Сидевший за рулем уже довольно немолодой мужчина, одетый в черный костюм, показал пропуск, представлявший обычную проксимити карту, на лицевой стороне которой отчетливо читалась литера «П», расположенная на фоне американского герба.

– Проезжайте, сэр.

Немолодой мужчина закрыл окно и медленно направил машину в сторону многоэтажного серого, с легким оттенком бежевого, здания, в котором вот уже более полувека располагалась самая секретная организация Соединенных Штатов – Центральное разведывательное управление.

* * *

Взяв жёлтую лейку с изображением Дональда Дака, он заботливо полил небольшое лимонное дерево, что стояло в кабинете у окна огромного размера. Выудив из нижнего ящика рабочего стола секатор, он ласково, как влюбленный юноша берёт в объятия девушку, принялся обрезать пожухлые листочки дерева, смахивая их в стоявшее рядом с рабочим столом мусорное ведро.

Человека звали Джонатан Питерс, и вот уже семь лет он возглавлял ЦРУ.

Раздался щелчок интеркома, и мелодичный голос секретарши оповестил:

– Пришел Джек Ричард, сэр.

Питерс отрезал последний пожухлый листок, убрал секатор обратно в нижний выдвижной ящик стола и, машинально вытерев друг о друга ладони, нажал кнопку интеркома:

– Маргарет, пропустите, пожалуйста. Я ожидаю его.

Секундами спустя дверь кабинета отворилась, и на пороге появился чуть склонный к полноте невысокий мужчина, одетый в серый в мелкую клетку костюм, рукава которого обрамляли надлокотные вставки из кожи. Быстрой походкой он подошел к столу Питерса и положил на него папку, что до этого держал в руках.

– Здравствуй, Джонатан, – поприветствовал он директора ЦРУ, и они по-дружески пожали руки.

– Ричард, чертов плут! Как поживаешь, мой старый друг? – ласково поинтересовался Питерс.

– Ничего, – пожал плечами Ричард, улыбнувшись из-под очков, которые слегка нелепо смотрелись на его чуть пухлом лице, – правда, в Вашингтоне мало что интересного происходит. Эти пустословы сенаторы в своих начинаниях дальше слова не уходят. Копаются в нижнем белье друг друга, плетут козни и пытаются уличить оппонентов в сексуальных извращениях.

– А разве это в нынешние времена не плюс? – усмехнулся Питерс.

– Да уж, – улыбнулся на шутку друга Ричард, – и совершенно плевать они хотели на старые добрые штаты Америки.

– Как и всегда, Джек! Как и всегда!

Питерс жестом пригласил Ричарда присесть за стол.

– Маргарет, – Питерс нажал кнопку интеркома, – принесите нам два кофе, пожалуйста. Один без сахара.

Он вопросительно глянул на Джека – мол, «я ещё не забыл твоих кофейных пристрастий?» – на что тот кивнул в ответ – «Не забыл».

– Сию минуту, – ответила Маргарет.

Когда терпкий аромат кофе наполнил кабинет Питерса, двое мужчин, избавившись от пиджаков, сняв галстуки и засучив рукава, кропотливо работали над кипой документов, разложенных стопками по одним лишь им ведомым законам и правилам.

Не было слышно дискуссий или жарких прений, которые, как правило, случаются в минуты принятия ответственных решений. Наблюдавшему со стороны человеку работа этих двух мужчин могла вселить благоговейный трепет: не было лишних слов, необдуманных фраз и неподтвержденных фактами выводов. Понимание с полуслова и поразительное согласие отличали Питерса и Ричарда, когда их умы в едином замысле рождали очередную разведывательную акцию.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что в случае провала, нас ждёт незавидная участь, – устало пробормотал Ричард, откидываясь на спинку кресла.

Питерс выглядел живее друга.

– Работая в кабинетах, мой друг, ты совсем утратил, как говорят русские, вкус оперативного задора.

Ричард фыркнул:

– Никак не могу понять твоего восхищения русскими. Кстати, можно ещё кофе?

Питерс в очередной раз нажал кнопку интеркома.

– Маргарет, будьте добры, повторите нам кофе без сахара.

– Возвращаясь к русским, – продолжил прерванную мысль Ричард, когда дверь захлопнулась за секретаршей, – отчего ты так ими восхищаешься? Могу тебе компетентно заявить, что потенциал их спецслужб далёк от нашего, я бы даже процитировал русских классиков, – Ричард чуть призадумался, нахмурив брови, – Крылова, к примеру, «Слон и Моська». Мы в данном случае «Слон», само собой.

Питерс стоял к другу спиной, глядя невозмутимым взглядом куда-то вперед, где за территорией комплекса простирались засеянные газонной травой поля пригорода Маклин. Он никак не отреагировал на умозаключения друга, основанные исключительно на аналитических записках и прогностических выкладках, хоть и отражавших действительность – они являлись всего лишь плодом мыслительного процесса, а не самой действительностью.

– К тому же, – продолжал озвучивать аналитические заключения Ричард, – их специальные структуры настолько погрязли в инструкциях и приказах, что сотрудник, извини меня за скабрезность, даже в туалет не может сходить, не спросив разрешения.

– Хочешь сказать, у нас не так? – перебил друга Питерс, но не обернулся.

– Но, в конечном счете, это мы придумали демократию, – бросил в ответ Ричард.

И оба рассмеялись.

– Тем не менее, Джек, нельзя их недооценивать.

– Джонатан, – Ричард подошел к другу, и тоже, по примеру Питерса, стал смотреть в окно, – русские нам больше не помеха. Их ФСБ – марионеточная структура, к руководству которой пришли не самые дальновидные люди, пережившие крушение Союза и «гонение» на спецслужбы в начале девяностых. Они просто-напросто надломлены. К тому же, возьми результат нашей «шалости» по «борьбе с коррупцией». Столько различных деклараций и отчётов не пишет никто, тем более, было бы ради чего.

Ричард усмехнулся явно довольный то ли результатами «шалости», то ли сказанным.

– Не обобщай, Джек. У нас дела не намного лучше. С тех пор, как политики с идеями «перезагрузок», «прав человека» и прочей чепухой стали совать нос в работу спецслужб, всё пошло наперекосяк.

– Хорошо, – поправился Ричард, – не всё. Однако я продолжаю настаивать на своём в отношении к русским.

– Я, – начал Питерс на выдохе, – уважаю тебя как специалиста и как друга, в первую очередь. В конечном счёте, благодаря высокому качеству работы твоей конторы, ЦРУ пользуется её услугами. К тому же ты переманил многие наши лучшие умы. Но, Джек, ты давно не был «в поле», не соприкасался с противником. Поверь, оперируя только сухими фактами, можно легко просчитаться. Ладно, – оборвал он рассуждения, – оставим лирику на потом. Сейчас необходимо всё перепроверить и убедиться, что никакие детали нами не упущены.

Питерс открыл сейф и достал очередную «безликую» жёлтую папку, в нижнем левом углу которой красовался штамп «совершенно секретно».

– Вашингтон поставил задачу продвижения «нашего» кандидата на предстоящих в 2008 году президентских выборах в России. Используемые до этого методы и аргументы против действующей российской политической власти в настоящее время звучат неубедительно и не производят должного эффекта. Этот факт вызывает беспокойство Государственного департамента.

– Несомненно, – подытожил Ричард. – Они явно рассчитывали на совершенно иной результат, к тому же масла в огонь подливает и Сенат с требованием организации слушаний по расходованию денежных средств, выделенных на мероприятия по «распространению демократии».

Питерс тяжело вздохнул.

– Да, Джек! Поэтому президент снова обратил взор на разведку?

– Да, Джонатан, – кивнул Ричард.

– Как и всегда. Власть о нас вспоминает только тогда, когда оказывается в безвыходном положении, и собственных мозгов, чтобы выпутаться, уже не хватает.

– Не язви, – улыбнувшись, отозвался Ричард.

Без сомнения, он прекрасно понимал сарказм друга, поскольку не единожды сталкивался с этими «всезнающими» людьми из Правительства, которые больше походили на отбившихся от рук родителей подростков, нежели взрослых и трезво мыслящих людей.

Питерс улыбнулся в ответ.

– ЦРУ предлагает возобновить реализацию «похороненного» Сенатом плана «Тандерклеп», которым предусматривается активизация деятельности чеченских сепаратистов на Кавказском направлении. Это самая большая нерешённая проблема русских, с которой власти пытаются разобраться уже десять лет. Чеченский сепаратизм – больное место действующего президента России. И, что немаловажно, решение этой проблемы им пока не сформулировано. И этим обстоятельством «ваш» кандидат может воспользоваться. А если, скажем, будет проведён массированный террористический акт в разных частях России, то при качественно проработанной программе кандидат, безусловно, явится фаворитом.

– И что в рамках «Тандерклеп» планирует Центральное разведывательное управление? – спросил друга Ричард.

Питерс раскрыл ранее выуженную из сейфа папку.

– Комплекс информационных и диверсионных мероприятий. Кроме того, мы можем задействовать «Араба». Для реализации плана необходимо финансирование. А в мусульманском мире влияние «Араба» высоко. Мы сможем организовать несколько каналов финансирования чеченских моджахедов. Нам придется пойти на значительные риски в этом предприятии. Боюсь, существует угроза потери «Араба». Ставки в игре высоки, и промашка обойдется очень дорого, Джек.

Питерс намеренно акцентировал внимание друга на сумме:

– Очень дорого – это миллионы долларов американских налогоплательщиков.

– Конечная цель оправдывает потраченные средства, – Ричард пристально взглянул на Питерса, и от его взора не укрылось буквально на секунду проскользнувшее по лицу директора ЦРУ недовольство: резкий взгляд и плотно сжатые губы.

«Конечно, – подумал про себя Питерс, – ведь это моё «детище» ставится под удар». И сказал вслух:

– Возможно, – показывая интонацией, что слова друга ему не очень понравились. – Каков план Госдепа в связи с изложенным?

– Первое: необходимо создать дестабилизирующий фактор в регионе. Для этого используем позиции в Сенате. Особенно полезным будет «привлечь» нашего «пердунчика» Джона.

– Который МакКейн? – уточнил Питерс, Джек кивнул. – Хорошо.

– Второе, – продолжил Ричард, – нужно отвлечь внимание русских на ложную цель, преподнеся её как основную и показывая наше ненавязчивое присутствие. Будет большой резонанс, а соответственно – много антироссийской риторики в наших правительственных кругах. Будем использовать для этого Государственный департамент. Сам понимаешь: «Кони» болтушка ещё та.

Питерс внимательно слушал, делая в блокноте небольшие пометки.

– И третье, – тут Ричард особо акцентировал внимание, – самое главное: осуществить конспиративное проникновение объекта на территорию России, в то время как внимание общественности будет сфокусировано на специально созданном нами отвлекающем «эпизоде». И четвертое, локализовать последствия данного «эпизода». Ну как?

Джонатан Питерс ответил не сразу, обдумывая некоторые детали.

– В общих чертах, – начал он, – классика, как всегда, безупречна. Однако остаются детали. Понятна ситуация с дестабилизирующим фактором и регионом. Как мы обеспечим «ненавязчивое присутствие»?

– У тебя большой бюджет? – в лоб спросил Ричард.

– Хотелось бы больше, но вполне сойдет.

Ричард призадумался, формулируя идею.

– Подсунем подтвержденную фактами информацию, что в одном из соседних с Россией государств на Кавказе правительственным сотрудникам зарплаты якобы выплачиваются из госбюджета США.

Глаза Питерса загорелись.

– Джек, отличная мысль, – Ричард лукаво улыбнулся на похвалу друга, – второй момент, эпизоду нужно красивое обрамление.

Ричард думал недолго.

– Как насчет такого: операция «Чистое поле»?

Глава: Ход Кривошеева (часть I)

г. Севастополь, весной 2008 года

– Любка, – он широко улыбнулся добротно сложенной бабе лет сорока, что стояла за бидоном, полным жареных пирожков, – дай мне два твоих фирменных с капустой и мясом.

Его голос отчетливо выдавал типичные для украинско-русского говора «гаканье» и «шоканье», которым грешат все местные жители вне зависимости от национальности, продолжительное время живущие в восточной части Украины. Внешне от местного он ничем не отличался: свободно висевшая на теле светлая с легким узором на украинский мотив рубашка, заправленная в недорогие, но прочные – как раз для повседневной носки – брюки и сандалии на босу ногу. Посаженная на затылок шоферская кепка, чьё место скорее было на витрине краеведческого музея, из-под которой торчала шевелюра вьющихся густых волос, делала его похожим на щёголя из послевоенных пятидесятых.

– Ишь ты, – бодро ответила Любка, ловко выудив из бидона два пирожка и упаковав в пакетик, снабдив в придачу одноразовыми салфетками, – два ему. И никакая я тебе не Любка. А Любовь Львовна.

Между тем в её голосе отчетливо читался явный оттенок того счастья, которое испытывает женщина, когда мужчина обращает на неё внимание, пусть даже выраженное в «фирменных» пирожках с капустой и мясом. «Да и какая разница», – наверное, говорит женское самолюбие в такие моменты, – «главное, что нравятся! И вовсе не имеет значения почему».

К слову сказать, Любка, или Любовь Львовна, принадлежала к тому типу женщин, которых мужики не без удовольствия называют «гарна украинська баба», вкладывая в это определение всю мужскую нежность и любовь. Этакое воплощение некрасовской мысли: «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

– Ой, Любка, да брось, – он сделал псевдо реверанс, словно мушкетер из фильма Юнгвальд-Хилькевича, сняв шоферскую кепку вместо шляпы.

Она поманила его пальцем к себе и, понизив голос, сказала:

– Петь, вчера была у Нинки. Зашла за мясорубкой, она же, такая поганка, всё время мне её вернуть забывает.

Он понимающе кивнул.

– Так гляжу, сидит она в этом, – Любка сморщила лоб, вспоминая, чем же таким было «это».

– В Интернете, – вставил Петя.

– Ну да, в нём самом, в Интернете, – тут Любку переключило, – а ты откуда знаешь?

Петя откусил пирожок.

– Так Нинка уже всю неделю жужжит, что провела Интернет, – и тебе тоже, думаю, пора бы. Цивилизация все-таки, современные технологии.

Любка фыркнула, скорчив недовольную гримасу.

– Мне и так неплохо живется, без ваших там всяких технологий.

– Любка, не отвлекайся.

– Так вот, – вернулась она к повествованию, – сидит, значит, в Интернете, что-то там ищет. Ну, ты же знаешь Нинку.

Петя улыбнулся, откусывая второй пирожок.

– Она вечно что-то ищет, что с Интернетом, что без него. Как сорока на барахолке. В общем, сидит на этом, – Любка опять напряглась, вспоминая, что же было очередное «это», но быстро плюнула и продолжила, – не важно. В общем, сидит она и фамилию свою проверяет на предмет графства там всякого и баронства.

Петя брызнул со смеху.

– Любка! Ой, Любка!

– Что? – моментально состроив на лице обиженную мину, буркнула она в ответ.

– Голубых кровей, – через смех поправил Петька.

– Каких ещё голубых? – Любка теряла нить заведённого ею же самой разговора.

Петька хихикнул:

– Продолжай, Любась. Я тебе потом растолкую, – и ущипнул её за пышный зад.

Любка наигранно взбрыкнула, гневно для правдоподобности стрельнув глазами на Петю, и демонстративно отстранилась.

«Милашка», – призналось самому себе Любкино женское самолюбие.

– Ты меня будешь слушать или нет? – спросила Любка, на что Петька, жуя пирожок, промычал «Угу». – Ну, я Нинке и говорю, мол, что ты, калоша старая, там смотришь? А она такая важная сидит и говорит мне, ты, мол, Любка, остроты-то попридержи для других. Мы дворянских кровей и слушать ваши деревенские ругани не намерены. Я как услышала, так чуть не грохнулась от удивления со стула на пол и говорю ей: «Ты что там мелешь, баба полоумная!? Какая ты дворянка?! На себя в зеркало посмотри, дворянка! Раскулаченная ты в 19 году барыжница, и то с натягом».

Любка, приходя в себя от нахлынувших ярких воспоминаний разговора с Нинкой, сделала короткую паузу, чтобы немного отдышаться и, собравшись с мыслями, продолжила рассказ:

– Нинка, значит, мне так и заявляет, мол, в Интернете сайт не врет.

Тут Любка издала такой дикий победный крик, что Петька, дожевывающий последний кусок пирожка, даже поперхнулся.

– Вспомнила! – проголосила Любка, – сайт же называется!

Петя, поперхнувшись, несильно стукнул себя кулаком по солнечному сплетению, чтобы пирожок опустился дальше в желудок.

– Я, значит, само собой заинтересовалась: что там врет Нинкин сайт? Оказалось, что она какой-то, через пень колено, потомок рода Августиновичей. Уж, каким образом, я не разумею, но на этом её сайте прямо так и написано. Думаю, надо же как. И заряжаю Нинке, чтобы и меня проверила там по сайту этому. И что ты думаешь, Петька?

На что Петька просто пожал плечами, мол, «и что там?»

– Оказалась я рода графа Орлова, что при Катьке Второй был, при дворе царицы.

На этот раз Петька смех унял, лишь слегка улыбнулся.

– Ваше графство! – он снова согнулся перед ней в псевдо реверансе.

– Да иди ты, – хохоча, отмахнулась Любка, – еще пирожок положить, от меня?

Петя не отказался, уж больно аппетитные пирожки пекла Люба.

С рынка он вышел в приподнятом настроении, заморил червячка аппетитными пирожками, к тому же повеселила очередная история от Любки, коих в её памяти хранилось превеликое множество.

Черный «ГАЗ-3110» 2002 года выпуска с начинающим прогнивать дном был припаркован на специально выделенной стоянке. Он отозвался на сигнал брелока двойным кликом и морганием поворотников.

– Здорово, Петь, – высунувшись наполовину в окно сторожевой будки, поприветствовал охранник Егорыч.

Петя только махнул в ответ рукой. Плюхнувшись в машину, он посмотрел на часы, которые показывали без четверти двенадцать. «Время ещё есть», – пронеслось у него в голове.

Сегодня в порту Севастополя ему предстояло встретить «важного» человека, направленного Центром для активизации работы. И это обстоятельство немного нервировало, ведь наконец-то за последние несколько лет украинскую резидентуру ФСБ в Севастополе ждала «живая» работа.

Петя повернул ключ зажигания, мотор для проформы кашлянул пару раз и завелся, выдав из выхлопной трубы облако чёрного дыма – бензин был в Севастополе ни к чёрту.

«Волга» медленно двинулась по направлению к морскому порту Севастополя.

* * *

Стоявшее в зените полуденное солнце жарило не по сезону. Большинство жителей Севастополя, не занятых работой, старались укрыться от его палящих лучей в спасительной прохладе тени, под кондиционерами или, на худой конец, вентиляторами. Разве что редкие туристы, решившие посетить этот в действительности райский уголок, сохранивший советскую красоту и атмосферу, изнемогая от жары, слонялись с видеокамерами и фотоаппаратами по вымощенным брусчаткой улицам.

Петя остановил машину под раскидистыми кронами тополей, высаженных в ряд вдоль улицы, что выходила к севастопольскому порту, и заглушил мотор. Он развернул переданные Любкой вместе с пирожками салфетки, найдя внутри аккуратно и незаметно сложенное письмо от «любимой сестренки Алёны».

«Опыт не пропьешь», – пронеслась в голове Пети мысль от понимания, как ловко и естественно Люба передала ему письмо.

«Дорогая сестренка, – сообщалось в коротеньком письме, – прошло уже много времени с моего последнего письма. Да и ты тоже, надо сказать, давно не писала, хотя мне кажется, что у тебя жизнь там не стоит на месте. Буду честной, твое молчание меня немного расстроило. Давай договоримся, что теперь будем писать друг другу чаще, потому что роднее тебя у меня никого не осталось, а терять связующую ниточку с единственным дорогим мне человеком я не хочу. Помнишь, как в детстве, когда нам было лет по семь-восемь, мы писали друг другу записочки?

Про себя скажу, что нашла новую работу. Ты просто не поверишь, теперь я руководитель отдела проектов в дизайнерской студии «Арт Студия». Коллектив просто суперский: все приняли меня дружелюбно, всё показали и рассказали. В общем, ввели в курс дела, так сказать. Значительный контраст с той клоакой, в которой работала до этого.

Поменяла квартиру, так как добираться с прежней работы до новой долго и неудобно. А тут подвернулась симпатичная «однушка» – и за приемлемую цену, и с таким обалденным видом из окна, так что потихоньку обустраиваюсь. В прошлом письме ты как-то обмолвилась, что тоже планируешь приобрести новую квартиру. Как дела в этом направлении? Смогла ли реализовать?

Если тебе будет нужна помощь, ты только сообщи, деньги сейчас у меня имеются, не то, что раньше. И если интересно, то мой совет тебе – съезжай со старой квартиры, продавай её и приобретай новую. Повторяю: нужна помощь – пиши, не стесняйся.

Ещё одна новость: у меня новый мужчина. Не поверишь, столкнулись с ним на нынешней работе в буфете. Как в романтической комедии. Кстати, я его уговорила в отпуск съездить в мае на круизном корабле в Севастополь – развеяться. Он сначала не хотел, предлагал слетать на Гоа, но я его уболтала, мол, в Севастополе не хуже. Говорю ему: «Ты просто не ездил по улице Ленина через центр. Не спеша, чтобы увидеть всю красоту города». А он в ответ: «Десять гривен за километр?». Типа, так денег не хватит на отдых. Юморист.

Ладно, сестренка, целую тебя. Пиши, буду ждать любой весточки с нетерпением».

Петя довольно ухмыльнулся: в век современных информационных технологий, когда Интернетом остаются не опутанными разве что сельские глубинки, самым надежным способом связи остается тайнописное сообщение, отправленное обычной почтой.

– Пароль, – пробурчал Петя, внимательно перечитывая письмо, – «Ты просто не ездил по улице Ленина через центр. Не спеша, чтобы увидеть всю красоту города». Ответ: «Десять гривен за километр».

Петя посмотрел на часы: время едва перевалило за двенадцать. Скоро должен прибыть круизный лайнер, обещавший большинству таксистов неплохой заработок. Многие прибывающие на таких лайнерах туристы в период двухчасовой стоянки не упускают возможности потратить это время в экскурсионном вояже по Севастополю или в покупке небольших сувениров. И пока до прибытия корабля оставалось ещё около получаса Петя, опустив спинку сиденья, решил чуточку вздремнуть, устроившись удобнее.

Легкий стук в боковое полуопущенное окно двери со стороны водителя выдернул Петю из состояния полудремы. Чуть приоткрыв правый глаза, он изучающе посмотрел на стоявшего рядом с машиной человека: легкий бежевого цвета хлопковый костюм, состоявший из брюк и пиджачка, накинутого на белую майку, на плече небольшая кожаная спортивная сумка. На загорелом и отчего-то – Петя совсем не понимал от чего именно – довольном лице сидели солнцезащитные очки, скрывавшие глаза.

Первая немного паническая мысль, что Петя проспал лайнер, тут же сменилась блаженным успокоением – было видно, что запоздавший корабль только-только пришвартовался к причалу.

– Чего тебе? – недовольно буркнул Петя, поднимая спинку сиденья, повернув колесо сбоку, которое периодически натужно поскрипывало на полуобороте.

– Простите, – добродушно улыбаясь, сказал мужчина в солнцезащитных очках, – что потревожил ваш полуденный, такой безмятежный сон, вы мне покажете этот чудесный город?

Стоявший перед Петей мужчина выглядел обычным туристом, решившим побаловать себя круизным путешествием по Черному морю. Он явно не был богатым, иначе отдыхал бы за границей, но и не был бедным. С него можно взять и двойной тариф, однако Петя ответил отказом:

– Простите, но я всего лишь таксист, а не экскурсовод. Я бы посоветовал вам пройтись по портовой площади ближе к памятнику, там вам точно окажут всяческую услугу.

Отказал Петя по простой причине: он ждал одного человека, не зная ни имени, ни возраста, ни особых примет, вообще ничего, кроме того, что прибыть он должен сегодня на пришвартовавшемся круизном лайнере.

Но мужчина в очках не уходил. Он нагнулся к окну так, что его и Петино лицо оказались на одном уровне.

– Но вы знаете, – сказал уже более серьёзно мужчина, снимая очки, – друзья, которым недавно посчастливилось побывать в вашем прекрасном городе, рекомендовали вас.

Петя напрягся.

«Почему все такие тупые? – сокрушался он мысленно. – Почему нельзя просто отвалить, раз тебе сказали «нет».

Избавиться от этого типа надо было быстрее, иначе будет весьма неприятная ситуация, когда появится тот человек, которого он должен дождаться.

«Или, может, пойти поискать его самому? – пронеслась в голове шальная мысль. – Как там должно быть?»

– На улицу… Ленина… через центр. Не спеша, чтобы увидеть всю красоту города, – выдал спокойно мужчина.

Петя неприятно заерзал. Ладони рук вспотели, а по спине, несмотря на стоявшую жару, пробежал холодок.

– Десять гривен за километр, – промямлил он.

Мужчина снова надел очки, а на губах заиграла добродушная улыбка.

– Шеф, поехали!

Минут через пять, как «Волга», кашлянув, медленно двинулась в сторону улицы Ленина, Петя решился нарушить молчание:

– Ловко вышло, – он посмотрел в зеркало заднего обзора, наблюдая за реакцией мужчины, – я даже не признал в вас…

– Ш-ш-ш, – перебил Петю мужчина.

Он осекся, понимая, что снова чуть не сглупил, едва не назвав расположившегося на заднем сиденье человека «разведчиком».

Мужчина между тем достал из сумки небольшое устройство с наушниками, похожее на плейер, вставил один из наушников в правое ухо и стал слушать.

Минут через пять мужчина сложил прибор обратно в сумку.

– Хорошо, – бодро сказал он, – теперь можно и поговорить. Зовут меня Артём.

– Очень приятно, Петя, – и он протянул через сиденье руку для приветствия.

– Взаимно, – пожал руку Артём.

– А что за устройство? – покосившись на сумку, спросил Петя.

– Это разработка товарищей из «три – три», – ответил Артём, – сканирует радиоэфир, выявляя все виды излучения в радиусе 50 метров. Противопрослушка, проще говоря.

Петя одобряюще кивнул, хотя на самом деле не понимал, что значит «три – три», но не хотел выглядеть дилетантом.

– Итак, Петр, если официально, то я твой новый шеф.

Петя утвердительно кивнул, бросив на него быстрый взгляд через зеркало заднего обзора.

– Если не официально, – продолжил Артём, откинувшись на заднее сиденье машины и внимательно изучая открывающиеся достопримечательности города-героя Севастополь, – то, думаю, мы с тобой коллеги и друзья, которые находятся в опасном положении, а значит, готовые прикрыть друг другу спины. И сразу обрисую ситуацию: в ближайшие три месяца нас ждет интенсивная работа, от результата которой зависит безопасность нашей с тобой Родины. Вероятность «засветиться» перед СБ Украины будет велика. Старую базу придется законсервировать на неопределенный срок. Работать будем на новой.

После таких слов Петя, признаваясь себе самому, констатировал, что новый «шеф» ему нравится. Про таких он говорил: «Мужик».

– И ещё, Петя. Работаем на грани, потому необходимо досконально изучить новую разработанную легенду прикрытия.

– Понятно, – ответил Петя, выруливая на улицу Ленина, где располагалась новая конспиративная квартира севастопольского отделения украинской резидентуры ФСБ России.

* * *

Скрипнув изношенными временем тормозными колодками, «Волга» остановилась во дворе высотной новостройки.

– Незаметное здание, – от полного удивления присвистнул Петя, сдвинув на затылок кепку, – уверены, что мы по адресу?

Вышедший из машины Артём казался поражённым не в меньшей степени, но в отличие от Пети, внешне оставался совершенно невозмутимым.

– Полагаю, что да, – лаконично ответил Артём, осматриваясь по сторонам.

– Как-то не верится, – Петя вслед за «шефом» вышел из машины, – чтобы вот так неожиданно привалило такое «счастье».

За десять лет службы в Департаменте внешней разведки органов безопасности и бесконечных служебных командировок по различным странам Артём впервые попал на конспиративную квартиру, расположенную не в аварийных домах трущоб, а в новом доме. Кирпичная высотка величественно возвышалась над серыми пятиэтажками сталинской постройки. Отгороженная от суматохи центральной части города железным забором с витиеватым орнаментом в виде лилий, вокруг дома раскинулась небольшая аккуратная территория с вымощенными декоративным кирпичом дорожками, вдоль которых были разбиты клумбы с цветами. Стройный ряд лиственниц препятствовал проникновению загазованного воздуха и смягчал будничный гул рабочего города. Раскинувшийся по всей внутренней прилегающей к дому территории зелёный газон приятно радовал глаз, умиротворяя душу и расслабляя разум.

Раздавшееся частое пиканье открывающейся входной двери подъезда насторожило. Артём обернулся на звук, а Петя, поправив кепку, поспешил скрыться в машине.

Первой из подъезда выскочила небольшая болонка, что-то про себя тявкнув, и умчалась резвиться по газону. Следом за собачкой вышел склонный к полноте невысокий мужчина лет шестидесяти в спортивном костюме и напульсником на правой руке.

«Бегать?» – подумал Артём.

– Здравствуйте, – между тем поприветствовал мужчина Артёма, улыбнувшись.

– День добрый, – машинально ответил он в ответ. – Собрались на пробежку?

– Да и не говорите, – мужчина, слегка загородившись ладошкой от прямых лучей, посмотрел на стоявшее в зените солнце, – но сейчас думаю, что идея не очень.

Артём кивнул.

– Поберегите сердце, солнце нынче уж чересчур активное.

– Да, да, – согласился мужчина, – а вы не местный?

Сердце ёкнуло. Артём не скрывал этого, да и по легенде ему не полагалось притворяться коренным жителем Севастополя, но вопрос застиг врасплох.

– Только сегодня приехал, – ответил он.

– А-а-а, – протянул мужчина, – вы, наверное, и есть Александр. Муж Маргариты? Наслышан от вашей супруги. Я ваш сосед, Карл Петрович. Кстати, милейшая женщина. Достойный выбор.

– Спасибо, – как-то растерянно пробормотал Артём-Александр.

«Александр!» – это его новый псевдоним прикрытия.

Разговор с соседом явно затягивался, к тому же поджимало время: через час после прибытия планировался сеанс связи с Центром. А для этого ещё требовалось установление защищенного канала, его маскировка под уже существующие радиосигналы и прочая техническая ерунда. К тому же Артём до сих пор не познакомился и со штатным радистом группы.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Сноски

1

Похож?

2

Господин Миллер?

3

Будьте добры, господина Миллера к телефону.

4

Как его зовут?

5

Я сейчас спущусь.

6

Мой Бог!

7

«Спроси у Питерса, что делать с этим русским?»

8

«Ваш русский не так хорош»

9

Похоже, что этот русский говорит правду. Во всяком случае, примерное по численности скопление русских войск показывают спутники.

10

Питерс, сейчас не это главное. Мы получили интересующую нас информацию. К тому же, сейчас более существенным является выполнение другой задачи. Как обстоят дела с «Арабом»?

11

Эй, американец, пошел ты.

12

Черт!