Игорь Губерман

Смотрю на Божий мир я исподлобья…

В оформлении переплета использована картина «Slightly Confused XI» К. Победина

Фотография Игоря Губермана на 4-й сторонке переплета Д. Хубецовой

© Губерман И., 2015

© Победин К., оформление переплета, 2015

© Хубецова Д., фотография, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Шестой иерусалимский дневник

Часть первая

В любой мелькающей эпохе,

везде стуча о стену лбами,

мы были фраеры и лохи,

однако не были жлобами.

* * *

Не то чтобы печален я и грустен,

а просто стали мысли несуразны:

мир личности настолько захолустен,

что скукой рождены его соблазны.

* * *

Реальность этой жизни так паскудна,

что рвётся, изнывая, на куски

душа моя, слепившаяся скудно

из жалости, тревоги и тоски.

* * *

Свободно я орудую ключом

к пустому головы моей сосуду:

едва решу не думать ни о чём,

как тут же лезут мысли отовсюду.

* * *

Накалялся до кровопролития

вечный спор, существует ли Бог,

но божественность акта соития

атеист опровергнуть не мог.

* * *

Мессия вида исполинского

сойдёт на горы и долины,

когда на свадьбе папы римского

раввин откушает свинины.

* * *

Я и откликнувшийся Бог —

вот пара дивных собеседников,

но наш возможный диалог

зашумлен воплями посредников.

* * *

Все мы перед Богом ходим голыми,

а пастух – следит за организмами:

счастье дарит редкими уколами,

а печали – длительными клизмами.

* * *

Людей ничуть я не виню

за удивительное свойство —

плести пугливую хуйню

вокруг любого беспокойства.

* * *

Мне стены комнаты тесны,

сегодня в путь я уложусь,

а завтра встречу три сосны

и в них охотно заблужусь.

* * *

Ушли мечты, погасли грёзы,

усохла роль в житейской драме,

но, как и прежде, рифма «розы»

меня тревожит вечерами.

* * *

Забавно мне: среди ровесников

по ходу мыслей их таинственных —

полно пугливых буревестников

и туча кроликов воинственных.

* * *

С утра душа моя взъерошена,

и, чтоб шуршанье улеглось,

я вспоминаю, что хорошего

вчера мне в жизни удалось.

* * *

Нашёл я для игры себе поляну,

играю с интересом и без фальши:

в далёких городах, куда ни гляну,

я думаю о тех, кто жил тут раньше.

* * *

Живу не в тоске и рыдании,

а даже почти хорошо,

я кайфа ищу в увядании,

но что-то пока не нашёл.

* * *

А на зовы прелестного искуса

я с отмеченных возрастом пор

то смотрю с отчуждением искоса,

то и вовсе – не вижу в упор.

* * *

Душа моя однажды переселится

в застенчивого тихого стыдливца,

и сущая случится с ним безделица —

он будет выпивать и материться.

* * *

Истории слепые катаклизмы,

хотя следить за ними интересно,

весьма калечат наши организмы —

душевно даже больше, чем телесно.

* * *

В дому моих воспоминаний

нигде – с подвала по чердак —

нет ни терзаний, ни стенаний,

так был безоблачен мудак.

* * *

Я ободрял интеллигенцию,

как песней взбадривают воинство,

я сочинял им индульгенцию

на сохранение достоинства.

* * *

Так часто под загадочностью сфинкса —

в предчувствии томительном и сладком —

являлись мне бездушие и свинство,

что стал я подозрителен к загадкам.

* * *

Он оставался ловелас,

когда весь пыл уже пропал,

он клал на девку мутный глаз

и тут же сидя засыпал.

* * *

Кто верил истово и честно,

в конце концов, на ложь ощерясь,

почти всегда и повсеместно

впадал в какую-нибудь ересь.

* * *

Я мучу всех и гибну сам

под распорядок и режим:

не в силах жить я по часам,

особенно – чужим.

* * *

Всё в мире любопытно и забавно,

порой понятно, чаще – не вполне,

а замыслы Творца уж и подавно —

чем дальше, тем загадочнее мне.

* * *

Благодарю, благоговея,—

за смех, за грусть, за свет в окне —

того безвестного еврея,

душа которого во мне.

* * *

Я на сугубо личном случае

имею смелость утверждать,

что бытия благополучие

в душе не селит благодать.

* * *

Ко мне стишки вернулись сами,

чем я тайком весьма горжусь:

мой автор, скрытый небесами,

решил, что я ещё гожусь.

* * *

Забавно мне моё еврейство

как разных сутей совмещение:

игра, привычка, лицедейство,

и редко – самоощущение.

* * *

В жестоких эпохах весьма благотворным

я вижу (в утеху за муки),

что белое – белым, а чёрное – чёрным

узрят равнодушные внуки.

* * *

Все темы в наших разговорах

кипят заведомым пристрастием,

и победить в застольных спорах

возможно только неучастием.

* * *

Сегодня старый сон меня тревожил,

обидой отравив ночной уют:

я умер, но довольно скоро ожил,

а близкие меня не узнают.

* * *

С судьбой не то чтоб я дружил,

но глаз её всегда был точен:

в её побоях (заслужил)

ни разу не было пощёчин.

* * *

Я на гастролях – в роли попугая,

хотя иные вес и габарит:

вот новый город, публика другая,

и попка увлечённо говорит.

* * *

Наше бытовое трепыхание

зря мы свысока браним за водкой,

это благородное дыхание

жизни нашей, зыбкой и короткой.

* * *

А премий – ряд бесчисленный,

но я не награждаем:

мой голос легкомысленный

никем не уважаем.

* * *

Весьма в ходу сейчас эрзацы —

любви, привязанности, чести,

чем умножаются мерзавцы,

легко клубящиеся вместе.

* * *

К долгой славе сделал я шажок,

очень хитрый (ибо не дебил):

новые стихи я с понтом сжёг

и про это всюду раструбил.

* * *

Сопит надежда в кулачке,

приборы шкалит на грозу;

забавно жить на пятачке,

который всем – бельмо в глазу.

* * *

Кто много ездил, скажет честно

и подтвердит, пускай беззвучно,

что на планете нету места,

где и надёжно, и не скучно.

* * *

Когда, восторжен и неистов,

я грею строчку до кипения,

то на обрез попутных смыслов

нет у меня уже терпения.

* * *

Моя задорная трепливость —

костюм публичности и членства,

а молчаливость и сонливость —

халат домашнего блаженства.

* * *

Так редок час душевного прилива,

ласкающего старческую сушь,

что я минуты эти торопливо

использую на письменную чушь.

* * *

Пока живу, звучит во мне струна —

мучительная, жалобная, лестная;

увы, есть похоть творчества – она

живучей, чем сестра её телесная.

* * *

Шушера, шваль, шантрапа со шпаной —

каждый, однако, с пыльцой дарования —

шляются в памяти смутной толпой

из неразборчивых лет созревания.

* * *

С утра весь день хожу смурной,

тоской дыханье пропиталось,

как будто видел сон дурной

и ощущение – осталось.

* * *

Движение по небу облаков,

какая станет баба кем беременна,

внезапную активность мудаков —

Создатель расчисляет одновременно.

* * *

Скоморошество, фиглярство,

клоунада, шутовство —

мастерства живое царство

и свободы торжество.

* * *

Пусть ходит почва ходуном,

грохочет гром, разверзлись хляби,

но кто родился блядуном —

идёт под молниями к бабе.

* * *

Пространство жизни нами сужено

(опаска, сытость, нет порыва),

а фарта тёмная жемчужина

всегда гнездится у обрыва.

* * *

С утра умылся, выпил кофе

и обволокся дымом серым;

к любой готов я катастрофе,

любым распахнут я химерам.

* * *

В какой ни скроемся пещере,

пока лихие годы минут,

лихое время сыщет щели,

через которые нас вынут.

* * *

Конторское в бумагах копошение

и снулая семейная кровать —

великое рождают искушение

чего-нибудь поджечь или взорвать.

* * *

Свобода, красота и справедливость

не зря одушевляли нас веками,

мне только неприятна их плешивость

от лапания подлыми руками.

* * *

Когда мы жалуемся, хныча,

мы – бесов лёгкая добыча.

* * *

Кто светел, чист и непорочен,

исполнен принципов тугих,

обычно тяжко заморочен

мечтой улучшить и других.

* * *

Где плоти воздаётся уважение,

и духу достаётся ублажение.

* * *

По жизни всей отпетый грешник

и всехних слабостей свидетель,

отменный быть я мог насмешник,

но я – печальник и жалетель.

* * *

Дивным фактом, что, канув во тьму,

мы в иных обретаемся кущах,

не случилось пока никому

достоверно утешить живущих.

* * *

Взойдёт огонь большой войны,

взыграет бойня дикая,

по чувствам каждой стороны —

святая и великая.

* * *

Где теперь болтуны и задиры,

посылавшие времени вызов?

Занимают надолго сортиры

и дремотно глядят в телевизор.

* * *

Жестокость жизни беспредельна,

слезу не грех смахнуть украдкой,

а вместе с этим нераздельно —

блаженство пьесы этой краткой.

* * *

В пространстве духа тьмой кустисты

углы за светлыми дворами,

там оборотни-гуманисты

стоят обычно с топорами.

* * *

Пока наш век неслышно тает,

душа – болит, а дух – витает.

* * *

Похоже, я немного раздвоился,

при этом не во сне, а наяву:

я тот люблю дурдом, где я родился,

и тот люблю дурдом, где я живу.

* * *

По виду несходства раздор наш понятен,

и зряшны резоны цветистые:

за грязные руки он мне неприятен,

а я ему мерзок – за чистые.

* * *

Чепуху и ахинею

сочиняя на ходу,

я от радости пьянею —

я на выпивку иду.

* * *

Безжалостно двуногое создание,

и если изнутри, не напоказ

в душе у нас родится сострадание —

то кто-то им одаривает нас.

* * *

Со склона круче понесло,

теперь нужны и ум, и чувства,

поскольку старость – ремесло

с изрядной порцией искусства.

* * *

У жизни остаются наслаждения:

ещё перо в чернила я макаю,

и праздные леплю свои суждения,

и слабостям посильно потакаю.

* * *

Мы вместе пили, спорили, курили,

и в радости встречались, и в печали…

Недообщались, недоговорили

и просто мало рядом помолчали.

* * *

Укрыть себя, прильнуть и слиться,

деля душевность и уют,—

как мы везде хотим! Но лица

нас беспощадно выдают.

* * *

Увы, когда покинула потенция,

её не заменяет элоквенция.

* * *

Когда бы вдруг вернуть я смог

то, что терял или пропил,

то царской выделки чертог

я б даже с мебелью купил.

* * *

Есть мысли – очень часто из известных,

несущие заметные следы,

настолько отпечатались на текстах

их авторов чугунные зады.

* * *

Мне кажется, в устройство мироздания,

где многому Творец расчислил норму,

заранее заложены страдания,

а время в них меняет вид и форму.

* * *

Повеял тёмным и нездешним

летучий шёпот мысли грешной,

но дуновением не внешним,

а из душевной тьмы кромешной.

* * *

В повадке, мимике и жесте,

а также в умственной наличности

всегда есть сведенья о месте,

где место этой милой личности.

* * *

Я много раз давал зарок

являть недвижную солидность,

но верю я – наступит срок,

её придаст мне инвалидность.

* * *

Из массы зрительных явлений

люблю я девок на экране:

игра их нежных сочленений

бодрит меня, как соль на ране.

* * *

Витиевато, вяло, выспренно,

косноязыча суть и слово,

пытался высказать я искренно,

как дивно всё и как хуёво.

* * *

Время сыплет медленный песок,

будущим заведуют гадалки,

муза Клио катит колесо

и сама в него вставляет палки.

* * *

Если в мыслях разброд и шатание —

значит, выпивкой скудно питание.

* * *

Совсем уже бедняга – не герой,

а выглядел когда-то победительно,

кого-то ещё трахает порой,

однако же не очень убедительно.

* * *

Нас не тянет в неведомый рай,

наша участь и тут не бедна:

всё, что нам наливают по край,

мы легко выпиваем до дна.

* * *

В утопшей Атлантиде мне таинственно,

что, если бы и впрямь она была,

её бы помянули многолиственно

еврейские торговые дела.

* * *

Играет крупно Сатана,

спустившийся с небес:

часть жизни Богом нам дана,

а часть нам дарит бес.

* * *

Нелепо – сразу от порога

судить и предопределять:

чем нынче строже недотрога,

тем послезавтра круче блядь.

* * *

Цветы прельстительного зла

обычно так однообразны,

что только пыльного козла

влекут их жухлые соблазны.

* * *

Хотя я в меру разума и сил

судьбу свою клонил к увеселению,

у Бога я подачек не просил,

а сам Он не давал их, к сожалению.

* * *

Кому-то являясь то быдлом, то сбродом,

надежды вселяя в кого-то,

народ очень редко бывает народом,

он чаще – толпа и болото.

* * *

Мы часто в чаяньях заветных

нуждаемся в совете Божьем,

но знаков от него ответных

постичь не можем.

* * *

Как волк матёрый на ягнят

взирает издали из леса,

на наших шумных жиденят

тепло глядят глаза прогресса.

* * *

Ни разу я за жизнь мою

не помню злобного порыва и гнева мутного,

пускай враги мои в раю

сто лет поют без перерыва, даже минутного.

* * *

Себя трудом я не морочу,

высокий образ не леплю,

и сплю охотно днём. А ночью

весьма охотно тоже сплю.

* * *

Теченье жизни нашей плавное

благодаря скупым мыслишкам

приобрело журчанье славное:

нам ничего не надо слишком.

* * *

По жизни дороги окольные,

изгойства надменные корчи

и тёмные мысли подпольные —

рассудка блаженные порчи.

* * *

Уча Талмуд, евреи стрёмные

наглеют в ходе обучения

и Богу шлют не просьбы скромные,

а деловые поручения.

* * *

Прочёл я море умных книг

(хотя люблю я – ахинею),

ни на секунду не возник

во мне восторг, что я умнею.

* * *

Сегодня с мудаками на обеде я

сидел невозмутимо и спокойно;

достоинство участника трагедии —

в умении вести себя достойно.

* * *

Лихой типаж – унылая сиротка.

В компаниях такие молчаливы.

Улыбчивы, но коротко и кротко.

Застенчивы. И дьявольски ебливы.

* * *

Мне кажется давным уже давно,

и мне от понимания приятно:

мы вставлены в какое-то кино,

а кто его снимает – непонятно.

* * *

Мы затем и склонны к окаянству

дёргаться, лететь куда-то страстно,

что, перемещаясь по пространству,

время проживаем не напрасно.

* * *

Чего-то кажется мне, Господи,

(сужу я зряче, без поспешности),

что рай – большой недолгий госпиталь

по излечению безгрешности.

* * *

По городской живя погоде,

набит повадкой городской,

я отношусь к живой природе

с почтеньем, тактом и тоской.

* * *

Бумагу, девственно пустую,

не зря держу я под рукой,

сейчас я чушь по ней густую

пущу рифмованной строкой.

* * *

Когда-то мчался на рысях

я на своих на двух;

теперь едва плетусь – иссяк

и в них задора дух.

* * *

Что делать с обузданием урода?

Плюя на все укоры и сентенции,

еврей, потенциальный враг народа,

ничуть не расположен к импотенции.

* * *

Мы понимали плохо смолоду,

что зря удача не является:

кто держит Господа за бороду,

тот держит дьявола за яйца.

* * *

Вполне, конечно, молодость права,

что помнить об ушедших нет обычая,

но даже загулявшая вдова —

и та порою плачет для приличия.

* * *

Когда я был совсем бедняк —

а так оно порой бывало,

то всё же не было и дня,

чтоб я не выпил мало-мало.

* * *

Поэты разных уровней, ступеней

и звучностей – в одном ужасно схожи:

пронзительность последних песнопений

морозом отзывается по коже.

* * *

Святые книги умолчали

о важной вещи:

и в малой мудрости печали —

ничуть не меньше.

* * *

Есть почему-то чувство кражи,

когда разносится слушок

о медицинской запродаже

печёнок, почек и кишок.

* * *

В любом горемычном событии

со временем блекнет основа:

его вспоминая в подпитии,

находишь немало смешного.

* * *

То на душе как будто гири,

то вдруг опять она легка —

везде тоска в подлунном мире

течёт сквозь нас, как облака.

* * *

Беженец, пришлый, чужак —

могут прижиться в народе,

только до смерти свежа

память у них об исходе.

* * *

Так безумна всеобщая спешка,

словно жизни лежат на весах,

и незримая Божья усмешка

над кишеньем висит в небесах.

* * *

Я главным образом от жажды

страдал десятки дивных лет,

я заливал её многажды,

но утоленья нет как нет.

* * *

Когда сидит гавна мешок

и смачно сеет просвещение,

я нюхом чувствую душок

и покидаю помещение.

* * *

По возрасту я вышел на вираж,

последний и не столь уже крутой,

хотел бы сохранить я свой кураж

до полного слиянья с темнотой.

* * *

Очень часто нам от разных наших бед —

и обида в их числе, и поражение —

помогает своевременный обед,

возлияние и словоизвержение.

* * *

Уютно и славно живётся в курятнике;

что нужно мне? – стол и кровать;

порой к нам орлы залетают стервятники —

духовную плоть поклевать.

* * *

Я издаю стихи не даром

и вою их, взойдя на сцену,

своим актёрским гонораром

я им удваиваю цену.

* * *

Пускай любой поёт, как кочет,

учить желая и внушать,

но проклят будь, кто всуе хочет

нам нынче выпить помешать.

* * *

Нынче думал о России в полусне:

там весной везде кудрявятся берёзки,

а впитав тепло свободы по весне,

распускаются лихие отморозки.

* * *

Любое в мире текстов появление

таланта между гнили и мудил —

в такое меня вводит умиление,

как если б это я его родил.

* * *

По жизни моё достижение —

умение вмиг и заранее

надеть на лицо выражение,

пристойное духу собрания.

* * *

О чём предупредить они стремятся?

Зачем уже который раз подряд

ушедшие друзья мне ночью снятся

и что-то непонятно говорят?

* * *

Любая дребедень и залепуха,

придуманная сочно и не бледно,

влетая в оттопыренное ухо,

уже не растворяется бесследно.

* * *

Рутины болотная ряска

взрывается вдруг и некстати,

но всякая нервная встряска —

полезна душе в результате.

* * *

Российский нецензурный лексикон —

великое богатство русской речи,

и счастлив я, что капнул в сей флакон

ту каплю, что не долили предтечи.

* * *

Боюсь я, вот-вот прекратится

во мне клокотание звука,

и там, где курлыкала птица,

поселится тёмная скука.

* * *

Я столь же к женским чарам восприимчив,

но менее, чем раньше, предприимчив.

* * *

Смешно слегка для пишущего матом,

но очень ощущенья эти часты:

я чувствую себя аристократом

из некой не оформившейся касты.

* * *

Нет, судьба не лепится сама,

много в ней и лично моего:

смолоду не нажил я ума,

а состарясь – выжил из него.

* * *

Еврею строить на песке —

вполне удобно и привычно,

а что висит на волоске,

то долговременно обычно.

* * *

Когда я на прогулки пешие

внутри себя порой хожу,

то там такие бродят лешие,

что криком я себя бужу.

* * *

Когда-нибудь люди посмотрят иначе

на всё, что мы видели рядом,—

текущее время намного богаче

доступного нынешним взглядам.

* * *

Ввиду гигиенических мотивов

любых я избегаю коллективов.

* * *

Есть и радость у старости чинной,

когда всё невозвратно ушло:

перестав притворяться мужчиной,

видишь лучше, как это смешно.

* * *

Мы часто принимаем за харизму

готовность всем на свете вставить клизму.

* * *

Никем, конечно, это не доказано,

однако может чувство подтвердить:

умение терять интимно связано

с умением и даром находить.

* * *

Не часто судьба посылает нам вызов,

и смелость нужна для понятия,

что шанс на удачу высок или низок —

не важно для факта принятия.

* * *

Всё-таки сибирские морозы

вдули в меня лаской милицейской

гомеопатические дозы

тухлой осторожности житейской.

* * *

Когда бы человечеству приспичило,

а я как раз такое изобрёл,

душой бы воспарил я, как орёл,

и чтоб изобретение фурычило.

* * *

Ещё душа в мечтах и звуках,

и крепко мы ещё грешны,

а ген бурлит уже во внуках,

и внукам мы уже смешны.

* * *

Сексуальной игры виртуозы

весь их век до почтенных седин

увлечённо варьируют позы,

но итог – неизменно один.

* * *

Перемешай желток в белке,

и суть блеснёт сама:

в любом отпетом дураке —

полным-полно ума.

* * *

Жаль, не освоил я наук

и не достиг учёных званий,

а жил бы важно, как паук,

на паутине тонких знаний.

* * *

Мышления азартное безделье —

целительно для думающей личности:

всегда в удачной мысли есть веселье —

и даже в постижении трагичности.

* * *

У подряхления убогого

есть утешение лишь то,

что нет уже довольно многого,

но меньше хочется зато.

* * *

Чем были яростней метели,

чем был надрывней ветра вой,

тем чаще я дремал в постели

и укрывался с головой.

* * *

По счастью, мы не полными калеками

из долгой темноты вошли в потёмки,

а в полном смысле слова человеками

уже, возможно, станут лишь потомки.

* * *

Ведя за миром наблюдение,

живу рассеянно и наспех,

великое произведение

создам я позже курам на смех.

* * *

В пространстве умозаключений,

где всюду – чистая страница,

такой простор для приключений,

что и реальности не снится.

* * *

Тупая и пожизненная страсть

отыскивать слова, ловя созвучия,

меня так истрепала и замучила,

что лучше бы умел я деньги красть.

* * *

В синклит учёных я не вхож,

но видно мне без разъяснений:

еврейский гений с русским схож —

они цветут от утеснений.

* * *

Печальный и злокачественный случай,

зовущий собутыльников к терпению:

я мыслящий тростник, но не певучий,

а выпивка меня склоняет к пению.

* * *

Конечно, мы сгораем не дотла,

и что-то после нас ещё витает,

но времени суровая метла

и воздух беспощадно подметает.

* * *

Привычка думать головой —

одна из черт сугубо личных,

поскольку ум как таковой

у разных лиц – в местах различных.

* * *

Нет, я не наслажусь уже моментом,

когда не станет злобы воспалённой,

и выпьют людоед с интеллигентом,

и веточкой занюхают зелёной.

* * *

Со всеми слабостями нашими

душой мы выше в годы низкие,

а беззащитность и бесстрашие —

друзья и верные, и близкие.

* * *

Такие случаются дни

весеннего света и неги,

что даже трухлявые пни

пускают живые побеги.

* * *

Моё существование двояко:

вкушаю дивной жизни благодать,

чтоб тут же с упоением маньяка

бумаге эту радость передать.

* * *

По лесу в тусклом настроении

я брёл, печалясь о старении,

а меж белеющих берёз

витал рассеянный склероз.

* * *

С утра свободен завтра буду,

ещё запрусь на всякий случай,

и сладостно предамся блуду

словосмесительных созвучий.

* * *

Духом усохли, прибавились в теле

бывшие фавны, былые сатиры;

прежде – забавы, застолья, постели,

нынче – аптеки, врачи и сортиры.

* * *

Увы, жестока наша участь:

у века – злобы дух густой,

у денег – малость и текучесть,

у мыслей – вялость и застой.

* * *

В моей читательской игре —

пустые траты,

но вдруг на мёртвом пустыре —

цветок цитаты.

* * *

Стукнет час оборваться годам,

и вино моё будет допито,

а немедля, как дуба я дам,

и Пегас мой откинет копыта.

* * *

С эпохой долгое соседство

мне по крупинке нанесло

всё, что оставлю я в наследство,—

моё там только ремесло.

* * *

Нет, я не изменяюсь, не расту,

живу себе ни шатко и ни валко,

но видно и слепому за версту,

что я не улучшаюсь, – вот ведь жалко.

* * *

Текла, кипела и сочилась

моя судьба – то гнев, то нежность;

со мною всё уже случилось,

осталась только неизбежность.

* * *

Может, мы и неприятней

основного населения,

но хула Творцу занятней,

чем корыстные моления.

* * *

Моё пространство жизни сужено,

о чём печалюсь я не очень:

ведь мы всегда во время ужина

уже вполне готовы к ночи.

* * *

В небо глядя, чтоб развеяться,

я подумал нынче вечером:

если не на что надеяться,

то бояться тоже нечего.

* * *

Много книжек я в жизни прочёл,

и печаль мою каждый поймёт:

мы гораздо бездарнее пчёл —

я лишь горечь собрал, а не мёд.

* * *

Все плоды святого вдохновения —

илистое дно реки забвения.

* * *

Весь мир вокруг уже иной,

у нас – эпоха провожаний,

а бедный стих, зачатый мной,

утонет в море подражаний.

* * *

Не тот мужчина, кто скулит,

что стал постыдный инвалид,

а тот мужчина, кто ни звука

о том, какая это мука.

* * *

Когда впадаешь в созерцание

любых камней, извечно местных,

душе является мерцание

каких-то смыслов бессловесных.

* * *

Бродя по жизненным аллеям,

со вкусом я на свете пожил,

полит был дёгтем и елеем

и сам гавно метал я тоже.

* * *

Боюсь давно уже заранее

и разобрался в сути я:

мне вязкий ужас умирания

страшней, чем страх небытия.

* * *

На стыке пошлости и свинства

сочней кудрявится единство.

* * *

Навряд ли буду удостоен

я с бодрым будущим свидания —

мой стих на жалости настоян

и на печали сострадания.

* * *

Когда-то были темой споров —

свобода, равенство и братство,

сегодня стержень разговоров —

погода, празднество и блядство.

* * *

Прости, жена, прощайте, дети,

мы с вами встретимся потом,

я вас любил на этом свете,

рад буду свидеться на том.

* * *

Я за удачное словцо,

печалям жизни гармоничное,

готов пожертвовать яйцо —

но, разумеется, не личное.

* * *

Во всех земных иллюзиях изверясь,

я в полной пустоте себя застал;

явись какая дерзостная ересь,

я с радостью фанатиком бы стал.

* * *

Езжу по миру и смехом торгую —

словно купец при незримом товаре;

сам я сыскал себе долю такую,

редкую даже для мыслящей твари.

* * *

Какая бы и где ни тлела смута,

раздоры и кровавая охота,

настолько это выгодно кому-то,

что пламя раздувают эти кто-то.

* * *

Если жизнь безупречно отлажена

и минует любое ненастье,

непременно объявится скважина,

сквозь которую вытекло счастье.

* * *

Нам жажда свойственна густая —

с толпою слиться заодно,

а стадо это или стая,

понять не сразу нам дано.

* * *

Вчера ко мне забрёл ходячий бред

и жарко бормотал про вред безверия,

на что я возражал, что главный вред

растёт из темноты и лицемерия.

* * *

Дряхлением не слишком озабочен,

живу без воздыханий и стенаний,

чердак мой обветшалый стал непрочен,

и сыпется труха воспоминаний.

* * *

Меня почти не беспокоя,

душа таит себя и прячет,

и только утром с перепоя

она во мне болит и плачет.

* * *

Как бы ни орудовало знанием

наше суетливое мышление,

правило и правит мирозданием

хаоса слепое копошение.

* * *

Когда мы ни звонков, ни писем

уже не ждём, то в эти годы

ещё сильнее мы зависим

от нашей внутренней погоды.

* * *

Увы, прервётся в миг урочный

моё земное бытиё —

и, не закончив пир полночный,

я отойду в непитиё.

* * *

В нас долго бились искры света,

но он погас;

могила праведника – это

любой из нас.

* * *

Мужчины с женщиной слияние,

являясь радостью интимной,

имеет сильное влияние

на климат жизни коллективной.

* * *

И носы у нас обвисли,

и глаза печальны очень,

камасутренние мысли

исчезают ближе к ночи.

* * *

Фортуна коварна, капризна

и взбалмошна, как молодёжь,

и в анус вонзается клизма,

когда её вовсе не ждёшь.

* * *

Воздержаны в сужденьях старики,

поскольку слабосильны и убоги,

однако всем резонам вопреки

в них тихо пузырятся педагоги.

* * *

По счастью, в нас во всех таится

глухое чувство бесшабашное:

у смерти так различны лица,

что нам достанется нестрашное.

* * *

Хотя семейный гнёт ослаб

и стал теплей уют,

но мужики орут на баб,

когда их бабы бьют.

* * *

Во мне звучит, не умолкая

и сердце тиская моё,

глухая музыка – толкая

на поиск текста под неё.

* * *

Где мой гонор, кураж и задор?

Где мой пафос, апломб и парение?

Я плету ахинею и вздор,

не впадая в былое горение.

* * *

Итог уже почти я подытожил

за время, что на свете я гостил:

навряд ли в мире мудрость я умножил,

зато и мало скорби напустил.

* * *

Кто-то рядом, быть может, и около

проживает в полнейшей безвестности,

но дыхание духа высокого —

благотворно пространству окрестности.

* * *

Болезней тяжких испытания,

насколько я могу понять,

шлёт Бог не в целях воспитания,

а чтобы нашу прыть унять.

* * *

Хроника лет начинает виток

будущей травмы земной:

миром испробован первый глоток

новой отравы чумной.

* * *

Сделался вкус мой богаче оттенками,

тоньше, острей, но не строже:

раньше любил я брюнеток с шатенками,

нынче – и крашеных тоже.

* * *

Возле устья житейской реки,

где шумы бытия уже глуше,

ощущают покой старики,

и заметно светлеют их души.

* * *

Восьмой десяток, первый день.

Сохранна речь, осмыслен взгляд.

Уже вполне трухлявый пень,

а соки всё ещё бурлят.

* * *

Я книжек дикое количество

за срок земной успел испечь;

когда не станет электричества,

топиться будет ими печь.

* * *

Огромность скважины замочной

с её экранами цветистыми

даёт возможности заочной,

но тесной близости с артистами.

* * *

Сейчас вокруг иные нравы,

ебутся все напропалую,

но старики, конечно, правы,

что врут про нравственность былую.

* * *

Когда накатит явное везение

и следует вести себя практично,

то совести живое угрызение

помалкивает чутко и тактично.

* * *

Склад ума еврейского таков,

что раскрыт полярности суждений;

тот же склад – у наших мудаков

с каменной границей убеждений.

* * *

Забавно, как потомки назовут

загадочность еврейского томления:

евреи любят землю, где живут,

ревнивей коренного населения.

* * *

А я б во всех газетах тиснул акт

для всехнего повсюду любования:

«Агрессией является сам факт

еврейского на свете пребывания».

* * *

Во мне так очевидно графоманство,

что я – его чистейшее явление:

пишу не ради славы или чванства,

а просто совершаю выделение.

* * *

Если впрямь существует чистилище,

то оно без конца и без края

безразмерно большое вместилище

дезертиров из ада и рая.

* * *

Любой росток легонько дёрни

и посмотри без торопливости:

любого зла густые корни

растут из почвы справедливости.

* * *

Господь, ценя мышление отважное,

не может не беречь мой организм;

я в Боге обнаружил нечто важное:

глобальный, абсолютный похуизм.

* * *

Печальна человеческая карма:

с годами нет ни грации, ни шарма.

* * *

Прихваченный вопросом графомана,

понравилась ли мне его бурда,

я мягко отвечаю без обмана,

что я читать не стал, однако – да.

* * *

Близится, бесшумно возрастая,

вязкая дремота в умилении,

мыслей улетающая стая

машет мне крылами в отдалении.

* * *

Что-то я сдурел на склоне лет,

строки словоблудствуют в куплет,

даже про желудка несварение

тянет написать стихотворение.

* * *

Сегодня, присмотреться если строже,

я думал, повесть буйную жуя,

страдальцы и насильники – похожи,

в них родственность повсюду вижу я.

* * *

Уже слетелись к полю вороны,

чтоб завтра павших рвать подряд,

и «С нами Бог!» – по обе стороны

в обоих станах говорят.

* * *

У многих я и многому учился —

у жизни, у людей и у традиций,

покуда, наконец, не наловчился

своим лишь разуменьем обходиться.

* * *

С интересом ловлю я детали

наступающей старческой слабости:

мне стихи мои нравиться стали,

и хуле я внимаю без радости.

* * *

Я никого не обвиняю,

но горьки старости уроки:

теперь я часто сочиняю

свои же собственные строки.

* * *

Уверен я: в любые времена,

во благе будет мир или в беде,

но наши не сотрутся имена —

поскольку не написаны нигде.

* * *

Согревши воду на огне,

когда придёшь домой,

не мой, красавица, при мне

и при других не мой.

* * *

Радость понимать и познавать

знают даже нищий и калека,

плюс ещё возможность выпивать —

тройственное счастье человека.

* * *

Сколь ни обоюдна душ истома,

как бы пламя ни было взаимно,

женщина в её постели дома —

более к любви гостеприимна.

* * *

Мир земной запущен, дик и сложен,

будущее – зыбко и темно,

каждый перед хаосом ничтожен,

а вмешаться – Богом не дано.

* * *

Судьба среди иных капризов,

покуда тянется стезя,

вдруг посылает жёсткий вызов,

и не принять его – нельзя.

* * *

Все в мысли сходятся одной

насчёт всего одной из наций:

еврей, настигнутый войной,

обязан не сопротивляться.

* * *

Не слушая кипящей жизни шум,

минуя лжи возведенный гранит,

опавшую листву я ворошу —

она остатки памяти хранит.

* * *

Для мысли слово – верный друг,

дарящий мысли облик дерзкий,

но есть слова – от подлых рук

на них следы и запах мерзкий.

* * *

Тихо поумнев на склоне лет,

я хвалюсь не всем перед гостями:

есть и у меня в шкафу скелет —

пусть пока побрякает костями.

* * *

Ласкали нежные уста

нам на весеннем карнавале

весьма различные места,

но до души – не доставали.

* * *

В любую речь для аромата

и чтобы краткость уберечь,

добавить если каплю мата —

намного ярче станет речь.

* * *

Давно уж море жизни плещет,

неся челнок мой немудрёный,

а небо хмурится зловеще,

и точит море дух ядрёный.

* * *

По мере личного сгорания

душе становятся ясней

пустые хлопоты старания

предугадать, что станет с ней.

* * *

Когда несёшься кувырком

в потоке чёрных дней,

то притворяться дураком

становится трудней.

* * *

Бог людям сузил кругозор

для слепоты как бы отсутствия,

чтобы не мучил нас позор

и не сжигала боль сочувствия.

* * *

Среди всемирных прохиндеев

и где клубится крупный сброд —

заметно много иудеев:

широк талантом наш народ.

* * *

Как робко это существо!

Он тихий, вдумчивый и грустный.

Но гложет жизни вещество,

как ест червяк листок капустный.

* * *

Когда раздора мелкий вирус

неслышно селится меж нас,

не замечаешь, как он вырос

и стал заразней в сотни раз.

* * *

Как это странно: все поэты

из той поры, наивно-дымчатой,

давно мертвы. Их силуэты

уже и в памяти расплывчаты.

* * *

Являя и цинизм, и аморальность,

я думаю в гордыне и смущении:

евреи – объективная реальность,

дарованная миру в ощущении.

* * *

На свете очевидны территории,

охваченные внутренним горением,

где плавное течение истории

сменяется вдруг диким завихрением.

* * *

Я очень тронут и польщён

высоким Божьим покровительством,

однако сильно истощён

своим ленивым долгожительством.

* * *

Разъезженная жизни колея

не часто вынуждает задыхаться —

на мелкие превратности плюя,

вполне по ней приятно бултыхаться.

* * *

Чтобы сгинула злая хандра

и душа организм разбудила,

надо вслух удивиться с утра:

как ты жив ещё, старый мудила?

* * *

Люди молятся, Бога хваля,

я могу лишь явить им сочувствие;

Бог давно уже знает, что я

уважаю Его за отсутствие.

* * *

Я в жизни ничего не понимаю —

запутана, изменчива, темна,

но рюмку ежедневно поднимаю

за то, чтобы продолжилась она.

* * *

В атаке, в бою, на бегу

еврей себя горько ругает:

еврей когда страшен врагу,

его это тоже пугает.

* * *

История капризна и причудлива,

симпатии меняет прихотливо,

играющий без риска и занудливо —

не друг и не любовник музе Клио.

* * *

Со времён чечевичной похлёбки

каждый стал боязлив и опаслив,

но росло и искусство наёбки:

тот, кого наебли, нынче счастлив.

* * *

Хотя война у нас – локальная,

но так еврей за всё в ответе,

что извергается фекальная

волна эмоций по планете.

* * *

Мне близкий друг принёс вино,

чтоб тонкий вкус во мне копился,

меня растрогало оно,

и грубым виски я напился.

* * *

Муза тихо бесится, ища,

чем и как поэта взволновать,

а его, гулящего хлыща,

девка затащила на кровать.

* * *

Кто своей персоной увлечён,

с пылкостью лелея дарование,

рано или поздно обречён

на тоску и разочарование.

* * *

Когда был молод и здоров,

когда гулял с людьми лихими,

я наломал немало дров —

зато теперь топлю я ими.

* * *

Домашним покоем доволен,

лежу то с журналом, то без,

и с ужасом думаю: болен

во мне проживающий бес.

* * *

С работой не слишком я дружен,

таскать не люблю я вериги,

но это наркотик не хуже,

чем выпивка, бабы и книги.

* * *

Браня семейной жизни канитель,

поведал мне философ за напитком:

супружеская мягкая постель —

мечта, осуществлённая с избытком.

* * *

Характер наших жизненных потерь

похож у всех ровесников вокруг,

утраты наши – крупные теперь:

обычно это близкий старый друг.

* * *

Совсем не зная, что частушки —

весьма опасная потеха,

я их читал одной толстушке,

толстушка лопнула от смеха.

* * *

Хотя предчувствие дано

и для счастливых потрясений,

в нас ограничено оно

шуршаньем тёмных опасений.

* * *

Реальность соткана из истин

такой банальности,

что дух, который не корыстен,—

изгой реальности.

* * *

А пока тебе хворь не грозит,

возле денег зазря не торчи,

нынче девки берут за визит

ровно столько же, сколько врачи.

* * *

Натолкнувшись на рифму тугую,

подбираю к ней мысли я строго —

то одну отберу, то другую,

и от этого думаю много.

* * *

Любви жестокие флюиды

разят без жалости и скидок,

весною даже инвалиды

себе находят инвалидок.

* * *

На небо в полной неизвестности

подобно всем я попаду,

сориентируюсь на местности

и вмиг пойму, что я в аду.

* * *

Иллюзия, мираж и наваждение —

такое оптимизму подаяние,

такое для надежды услаждение,

что больно, когда гаснет обаяние.

* * *

Ручьи весенние журчат,

что даль беременна грозой,

на подрастающих внучат

старушки смотрят со слезой.

* * *

Самые великие открытия,

истину даруя напрямик,

делались по прихоти наития,

разум подменявшего на миг.

* * *

Есть люди, чьи натуры певчие —

пушинки духа в жизни мчащейся,

со всем, что есть, расстаться легче им,

чем с этой музыкой сочащейся.

* * *

Поблажек у стихии не просил

в местах, её безумием простроченных,

однако же всегда по мере сил

наёбывал её уполномоченных.

* * *

С возрастом сильней у нас терпение,

выдержан и сдержан аксакал;

просто это выдохлось кипение

и душевный снизился накал.

* * *

У секса очень дальняя граница,

но дух у старика – слабей, чем тело,

и тянет нас от секса уклониться,

поскольку уже просто надоело.

* * *

Стали нам застолья не с руки:

сердце, нету сил, отёки ног,

и звонят друг другу старики,

что ещё увидимся, даст Бог.

* * *

Подземные гулы и громы

слышнее душе на закате,

Харон уже строит паромы,

ему его лодки – не хватит.

* * *

Все текущие беды и сложности

сотворяются, эка досада,

из-за полной для нас невозможности

вынуть шило и пламя из зада.

* * *

Мы в юности шустрили, свиристя,

дурили безоглядно и отпето,

и лишь десятилетия спустя

мы поняли, как мудро было это.

* * *

Сегодня почему-то без конца

я думаю о жизни в райских кущах:

как жутко одиночество Творца

среди безликих ангелов поющих!

* * *

Есть нечто умилительно-сердечное,

и просится душа из тела вон,

когда во мне разумное и вечное

пытается посеять мудозвон.

* * *

Всех печатных новинок ты в курсе,

и печалит меня лишь одно:

у кого закавыка во вкусе —

безошибочно любит гавно.

* * *

Читал во сне обрывки текста

и всей душой торжествовал;

и сон исчез; болело место,

о коем текст повествовал.

* * *

Люди, до глубоких тайн охочие,

знают, как устроена игра:

или будет Божье полномочие,

или не нароешь ни хера.

* * *

Иная жизнь вокруг течёт,

иной размах, иная норма,

нам воздаваемый почёт —

прощанья вежливая форма.

* * *

Не разбираюсь я во многом,

достойном острого внимания,

поскольку в разуме убогом

нет сил уже для понимания.

* * *

К судьбе моё доверие не слепо,

и я не фаталист в подвижной клетке,

живой душе надеяться нелепо

на милости бесчувственной рулетки.

* * *

Еврейский Бог весьма ревнив

и для Него – любой греховен:

ведь даже верность сохранив,

ты в тайном помысле виновен.

* * *

Я все утраты трезво взвесил,

прикинул риск от А до Я,

и стал от дивной мысли весел:

теперь законна лень моя.

* * *

К России я по-прежнему привязан,

хоть ездить без охоты стал туда,

теперь я ей чувствительно обязан

за чувство непрестанного стыда.

* * *

Истории бурлящая вода

сметает все преграды и плотины,

а думать, что течёт она туда,

где лучше, – перестали и кретины.

* * *

В игре по типу биржевой

судьба не знает махинаций,

и я вполне ещё живой,

но мой пакет уже без акций.

* * *

Духом ощутимо, видно взглядом,

как непринуждённо и интимно

быт и бытиё здесь ходят рядом

и перекликаются взаимно.

* * *

Накопленные в доме сбережения,

привезённые мной из-за границы,

высокого достойны уважения,

поскольку разлетаются, как птицы.

* * *

Я много думал, подытожа,

что понял, чувствуя и видя;

о жизни если думать лёжа,

она светлей, чем если сидя.

* * *

Нас уже не манит неизвестность,

а что близко, мы переиначили:

всю свою болотистую местность

горными вершинами назначили.

* * *

Свой обывательский покой

оберегая много лет,

я эту жизнь люблю такой —

с домашним запахом котлет.

* * *

Укрытый от азартной суеты

исконно стариковским недоверием,

я нюхаю весенние цветы

с осенним на лице высокомерием.

* * *

Легко могу принять и допустить:

божественно Всевидящее Око,

мой ум готов немногое вместить,

но внятное мне – дьявольски жестоко.

* * *

Вчера шепнуло мне сердчишко,

заставив лечь и слух напрячь:

уже ты, милый, не мальчишка,

прижми свой гонор или спрячь.

* * *

Я бросил распускать павлиньи перья,

держусь подобно хрупкому сосуду,

по типу красоты похож теперь я

уже на антикварную посуду.

* * *

С годами наши дарования

ничуть не склонны к убыванию,

легко от самооплевания

склоняя к самолюбованию.

* * *

А жалко мне меня с моим умишком,

до многого я им не дотянусь,

поэтому и трогает не слишком

божественных решений блеск и гнусь.

* * *

Пишу не чтобы насладиться,

меня томит не страсть, а мука,

и я спешу освободиться

от распирающего звука.

* * *

А вечером, уже под освежение,

течёт воспоминательный ручей,

и каждое былое поражение

становится достойнейшей ничьей.

* * *

Банально, заурядно и обыденно —

отныне это явь и это есть —

подкравшаяся тихо и невидимо

нас чёрная прихватывает весть.

Часть вторая

Не видя прелести в фасаде,

меня судьба словила сзади.

* * *

Пройдя через опасности и гнусь,

пока тянулись годы заключения,—

ужели я сломаюсь и загнусь

от горестных превратностей лечения?

* * *

Едва я только вышел на опушку,

ища семье для ужина грибы,

судьба меня захлопнула в ловушку,

чтоб реже я шутил насчёт судьбы.

* * *

Годы плавно довели

до больничной койки,

без меня друзья мои

ходят на попойки.

Жарят мясо на огне,

старость нашу хают,

вспоминая обо мне,

горестно вздыхают.

Я, однако, поднимусь

и походкой гордой

я в застолье к ним вернусь

с той же светлой мордой.

* * *

Ещё одно, замеченное мной

у хвори, где сюжет недуга сложен:

от жизни я невидимой стеной

всё время ощутимо отгорожен.

* * *

После этой дурной переделки

безмятежно займусь я старением,

и часов равнодушные стрелки

мне ещё подмигнут с одобрением.

* * *

Я стойко бои оборонные

веду с наступлением сзади,

и дроги мои похоронные —

лишь доски пока что на складе.

* * *

Когда и сам себе я в тягость,

и тёмен мир, как дно колодца,

то мне живительная благость

из ниоткуда часто льётся.

* * *

Защита, поддержка, опека,

участливой помощи мелочь —

любезны душе человека,

но дарят ей вялую немочь.

* * *

Творится явный перебор

при сборе данных к операции:

такой мне вставили прибор,

что вспомнил я о дефлорации.

* * *

Засосанный болезнью, как болотом,

но выплыть не лишённый всё же шанса,

телесно я сравнялся с Дон Кихотом,

но умственно – я прежний Санчо Панса.

* * *

Свой лук Амур печально опустил,

застыв, как тихий ангел над могилой;

напрасно ты, приятель, загрустил,

ещё мы поохотимся, мой милый.

* * *

Жизненной силы бурление

вкупе с душою шальной —

лучшее в мире явление

из наблюдавшихся мной.

* * *

Забавен в нас, однако, дух публичный:

примерно через два десятка дней

болезнь – уже не факт интимно личный,

и хочется рассказывать о ней.

* * *

Закинут в медицинское верчение,

внутри я подвергаюсь и наружно,

лечение – крутое обучение

тому, что никому из нас не нужно.

* * *

Радость воли, азарт, вожделение —

удалились в глухой монастырь,

мне осталось болезни глумление

и разрушенных планов пустырь.

* * *

Гнусная – однако не позорная —

выпала от жизни мне награда,

горько заскучает беспризорная

и осиротелая эстрада.

* * *

Стану я слегка другим отныне —

словно гонг неслышно прозвучал,

столько оплеух моей гордыне

в жизни я ещё не получал.

* * *

Придётся мириться, подружка,

с печальной моей ситуацией:

с утра электронная пушка

стреляет мне в зад радиацией.

В меня заливается химия,

которая травит и косит,

уже моя внутренность – синяя,

но рак этот цвет не выносит.

Судьбу разозлило, наверно,

моё в облаках почивание,

и послана гнусная скверна,

чтоб вытерпел я врачевание.

* * *

Сделаться бы собраннее, суше

и бронёй укрыться, словно в танке,

чтобы не улавливали уши

звуков затевающейся пьянки.

* * *

Сначала не чувствуешь путы,

внутри не пылает свеча,

становишься болен с минуты,

когда побывал у врача.

* * *

Болезнями даётся постижение

того, чем не умели дорожить,

и есть ещё в болезнях унижение,

которое полезно пережить.

* * *

Я благодаря текущей хвори

с радостью и страхом обнаружил,

что у Бога я ещё в фаворе,

ибо всё могло быть сильно хуже.

* * *

Я вынесу густую передрягу,

но, если не сдержу я это слово,—

отрадно, что над ямой, где залягу,

друзья наверняка хлебнут спиртного.

* * *

Готовлюсь духом к операции,

надеясь тихо и недужно,

что у хирурга хватит грации

лишь то отрезать, что не нужно.

* * *

Когда в халат недуга прочно влез,

а душу манит лёгкая беседа,

родится нездоровый интерес

к течению болезни у соседа.

* * *

Всё, что жизни привольно довлело —

интересы, азарт, обольщения,—

не пропало и не омертвело,

а укрылось и ждёт возвращения.

* * *

Есть виды очень разного спасения

в лихом репертуаре излечения,

и скоро я восторгу облысения

подвергнусь в результате облучения.

* * *

Уверенность, что я перемогнусь,

не снизилась в душе ни на вершок,

поскольку я, конечно же, загнусь,

когда всё будет очень хорошо.

* * *

Приметливо следя за настроением,

я пристален к любой в себе подробности —

как будто занимаюсь измерением

оставшейся во мне жизнеспособности.

* * *

Забавно, как денно и нощно,

до самой могильной плиты

старательно, резво и мощно

мы гоним поток суеты.

* * *

И по безвыходности тоже,

и по надрезу на судьбе —

с тюрьмой недуги наши схожи,

но здесь тюрьма твоя – в тебе.

* * *

Узник я, проста моя природа,

я не тороплю скольженье дней,

в будущем обещана свобода,

я пока не думаю о ней.

* * *

Отнюдь не в лечебной палате —

я дома, гостей угощаю,

однако в больничном халате

всё время себя ощущаю.

* * *

С недугом познакомившись поближе

(с тюрьмой не понаслышке я знаком),

я сходство обнаружил: хочешь выжить —

в тюрьму не погружайся целиком.

* * *

Терпению крутое обучение

ведут со мною славные ребята;

«Мучение – вот лучшее лечение»,—

учили их наставники когда-то.

* * *

Бывают в жизни обстоятельства —

другому знать о них негоже,

и самолучшее приятельство

за эту грань уже не вхоже.

* * *

От шуток хорошо бы отучиться:

живя без их ехидного коварства,

я стал бы эффективнее лечиться,

смех сильно ослабляет яд лекарства.

* * *

Кошмарный сон тянулся густо,

аж голова от пота взмокла:

лежу на ложе у Прокруста,

а надо мною – меч Дамокла.

* * *

Шёл еврей в порыве честном

сесть и тихо выпивать,

но в углу каком-то тесном

рак его за жопу – хвать!

* * *

Я справедливо наказан судьбой,

вряд ли отмолят раввины,

грустный пейзаж я являю собой —

радостей жизни руины.

* * *

Образ жизни мой шальной

стал теперь – кошачий,

и не столько я больной,

сколько я лежачий.

* * *

Но нельзя не подумать, однако,

что причина – в рождения дне:

я рождён под созвездием Рака,

он был должен явиться ко мне.

* * *

Мой рак ведёт себя по-свински,

поскольку очень жить мешает,

а говоря по-медицински,

мне дозу кары превышает.

* * *

Душа металась, клокотала,

бурлила, рвалась и кипела,

потом отчаялась, устала

и что-то тихое запела.

* * *

В болезни есть таинственная хватка —

тюремной очевидная сестра:

почти уже не мучает нехватка

всего, что было радостью вчера.

* * *

Согласно процедуре изучения

плетусь из кабинета в кабинет,

я нынче пациент, объект лечения,

а личности – в помине больше нет.

* * *

Сейчас мои доброжелатели,

пока верчусь я в передряге,—

отменных сведений жеватели,

я рад, что счастливы бедняги.

* * *

Я к вечеру бываю удручён

и словно опалён огнём из топки —

возможно, потому что облучён,

хотя всего скорей – в тоске по стопке.

* * *

Читаю. Но глаза ещё следят

за очереди медленным течением,

вокруг мои соратники сидят,

печальные, как рак под облучением.

* * *

Сижу поникший, хмурый, молча,

какая ж, думаю, ты блядь:

в меня вселившаяся порча

на душу тянется влиять.

* * *

Завидя жизни кутерьму,

я прохожу насквозь и мимо,

поскольку я для всех незримо

несу в себе свою тюрьму.

* * *

Послушно принимая курс лечения,

покорствую, глаза на всё закрыв,

испытывая счастье облегчения,

когда мне объявляют перерыв.

* * *

Подумал я сегодня на закате:

ведь мы, храня достоинство и честь,

за многое ещё при жизни платим,

что Страшный Суд не может не учесть.

* * *

На время из житейской выйдя школы,

вселился в медицинский я шатёр,

и ныне честолюбия уколы

сменились на уколы медсестёр.

* * *

Тяжелы бесполезные муки,

а успехи – пусты и убоги;

но когда опускаются руки,

то невдолге протянутся ноги.

* * *

Да, организм умней меня:

ничуть не возмутившись,

вся невоздержанность моя

исчезла, не простившись.

* * *

Встаю теперь я очень рано

и не гужуюсь у приятелей,

в моей тюрьме я сам – охрана,

жена – команда надзирателей.

* * *

В период серый и недужный,

где страхи вьются у двери,

мир делится на мир наружный

и сферу вязкой тьмы – внутри.

* * *

Дела мои сейчас пока неважные,

наездник унитаза я часами,

а мысли все – лихие и отважные,

и все с кавалерийскими усами.

* * *

Судьба жестоко вяжет по канве,

стандартной для недуга моего,

но в каше, что варю я в голове,

не в силах она тронуть ничего.

* * *

Чужими мыслями пропитан,

я, чтоб иметь на них права,—

поскольку в честности воспитан —

перешиваю их сперва.

* * *

На сердце – странные колючки:

прошли ведь вовсе не века,

но вот в Россию едут внучки,

уже не зная языка.

* * *

Пока порхал на ветку с ветки,

пел гимны солнцу и дерьму,

переродившиеся клетки

внутри построили тюрьму.

* * *

Стариков недовольное племя

говорит и в жару и при стуже,

что по качеству позжее время —

несравненно, чем раньшее, хуже.

* * *

Художник, пророк и юродивый

со всем, что сказали в запале,

хвалу получают от родины

не раньше, чем их закопали.

* * *

«Завидным пользуясь здоровьем»,

его мы тратили поспешливо,

и этим дедовским присловьем

былое машет нам усмешливо.

* * *

Наивен я: с экрана или рядом —

смотрю на лица монстров без опаски,

мне кажется всё это маскарадом:

да – дикие, да – мерзкие, но – маски.

* * *

Сообразив, что не умру,

владея времени бюджетом,

я превратил болезнь в игру

с отменно жалостным сюжетом.

* * *

Я знаю, почему люблю лежать:

рождён я обывателем и книжником,

а лёжа мне легко воображать

борцом себя, героем и подвижником.

* * *

А время – это всё же мельница,

в её бесшумных жерновах

настолько всё бесследно мелется —

лишь пыль на книгах и словах.

* * *

Срама нет в уподоблении:

нашей юности поэты

всё ещё в употреблении,

но истёрты, как монеты.

* * *

Ген, как известно, – не водица,

там папа, мама, предка примеси;

всё, с чем доводится родиться,

кипит потом на личном примусе.

* * *

В болезни есть одно из проявлений,

достойное ухмылки аналитика:

печаль моих интимных отправлений

мне много интересней, чем политика.

* * *

Под гам высоких умозрений

молчит, сопя, мой дух опавший,

в тени орлиных воспарений

он – как телёнок заплутавший.

* * *

Я думаю часто сейчас,

когда уплотняются тучи,

что хаос, бушующий в нас,

подземному – брат, но покруче.

* * *

Напрасно разум людской хлопочет,

раздел положен самой природой:

рождённый ползать летать не хочет,

опасно мучить его свободой.

* * *

Когда мне больно и досадно,

то чуть ещё маркиздесадно.

* * *

В ответ на все плечами пожимания

могу я возразить молве незрячей:

мы создали культуру выживания,

а это уж никак не хер собачий.

* * *

Свои успехи трезво взвесив

и пожалев себя сердечно,

я вмиг избавился от спеси —

хотя и временно, конечно.

* * *

Покуда жив, пока дышу,

покуда есть и слух и зрение,

я весь мой мир в себе ношу,

а что снаружи – важно менее.

* * *

Мой стих по ритмике классичен,

в нём нет новаторства ни пяди,

а что он часто неприличен,

так есть классические бляди.

* * *

Ужели это Божье изуверство

для пущей вразумлённости людей?

Ведь наши все немыслимые зверства —

издержки благороднейших идей.

* * *

Гуляло по свету гулящее тело,

в нём очень живая душа проживала,

Россия его разжевать не успела,

хотя увлечённо и долго жевала.

* * *

Мне смыслы, связи и значение —

важней хмельного сладкозвучия,

но счастлив я, по воле случая

услышав музыки свечение.

* * *

Найти побольше общего желая,

я сравниваю часто вхолостую:

тюрьмы любой романтика гнилая —

отсутствует в болезни подчистую.

* * *

Тюрьма: нигде не мучим болями,

я, как медлительный слепой,—

из-за апатии с безволием

на фоне слабости тупой.

* * *

Сегодня пьянка вместо дел,

сегодня лет минувших эхо —

какое счастье, что сидел! —

какое счастье, что уехал!

* * *

Душе распахнута нирвана

и замолкают в мире пушки,

когда касаюсь я дивана,

тахты, кровати, раскладушки.

* * *

Забавное у хвори окаянство:

с людьми общаясь коротко и смутно,

я выселился в странное пространство,

в котором подозрительно уютно.

* * *

В размышлениях я не тону,

ибо главное вижу пронзительно:

жизнь прекрасна уже потому,

что врагиня её – омерзительна.

* * *

К сожаленью, подлецы

очень часто – мудрецы,

сладить с ними потому —

тяжко прочему дерьму.

* * *

В поиске восторгов упоения

разум и душа неутомимы,

нас не ранят горести гонения,

мелкие для чувства, что гонимы.

* * *

Душа твоя утешится, философ,

не раньше, чем узрит конечный свет,

ведь корень всех земных её вопросов —

в вопросе, существует ли ответ.

* * *

Сегодня думал перед сном,

насколько время виновато,

что ото всех борцов с дерьмом

немного пахнет странновато.

* * *

Великая российская словесность,

Россию сохраняя как вокзал,

сегодня просочилась даже в местность,

где житель ещё с веток не слезал.

* * *

Случайно выплывает облик давешний,

и снова ты забыть его готов,

но памяти назойливые клавиши

играют киноленту тех годов.

* * *

Те, кто жил до нас веками ранее,

были нас умами не бедней,

разум наш замусорило знание,

но оно не делает умней.

* * *

Хочу, когда уже я стар и сед,

сказать о чувстве времени двояком:

я гибельному веку – лишь сосед,

хотя в родстве с убийцей и маньяком.

* * *

Наш век пошёл на слом,

запомнясь полосой —

от девушки с веслом

до бабушки с косой.

* * *

Недуг мой крылья распростёр

и грозно вертит пируэты,

а я и зритель, и актёр,

и сцена этой оперетты.

* * *

Состарившись, мы видимся всё реже,

а свидевшись, безоблачно судачим,

как были хороши и были свежи

те розы у Тургенева на даче.

* * *

Увы, но даже духа воспарения

способны довести до изнурения.

* * *

А славно, зная наперёд,

что ждут людей гробы,

и твой вот-вот уже черёд,

под водку есть грибы.

* * *

Сколько б мы, воспаляясь, ни спорили

то изустно, то в текстах несметных —

сокровенные нити истории

недоступны для зрения смертных.

* * *

Верю в точность химических лезвий,

но сегодня почувствовал снова,

что лекарства, сражая болезни,

заодно пришибают больного.

* * *

Я стараюсь отойти при умных спорах,

в них опасная зараза вероятна:

есть умы, от обаяния которых

остаются на душе дурные пятна.

* * *

Когда-то был я вольнодумец,

свободой пылко восхищался,

но стал печальник и угрюмец,

когда с ней близко пообщался.

* * *

Все в мире пьют покоя сок,

не чувствуя беды,

засунув головы в песок

и выставив зады.

* * *

Всё, что вытворяется над нами,

было бы успешливо едва ли,

если бы своими именами

всё, что происходит, называли.

* * *

Всегда жива надежда, что однажды

к нам вылетит божественная птица,

получит по заслугам Каин каждый

и Авель каждый к жизни возвратится.

* * *

Подпочвенные рокоты и гулы,

сулящие губительные вспышки,

нисколько не влияют на загулы,

целебные для краткой передышки.

* * *

Удачи и шедевры – не объекты

для пламенной мыслительной игры,

охотней полыхают интеллекты

вокруг пустого места и дыры.

* * *

Старанием умелых докторов

от этой лихоманки я оправлюсь

и сделаюсь физически здоров,

а умственно и так себе я нравлюсь.

* * *

Недуг меня уже подпортил малость:

я чувствую, едва сойду с крыльца,

движений унизительную вялость

и слабую приветливость лица.

* * *

Способствуя врачу по мере сил,

в послушном разговоре о диете

про выпивку я просто не спросил,

чтоб, выпивши, не думать о запрете.

* * *

Поэзия – коварная езда,

я сборники порой листаю честно:

порожние грохочут поезда,

куда, зачем, откуда – неизвестно.

* * *

Когда больные пятна запорошены

снежком уже беспамятной зимы,

сны снятся удивительно хорошие

о том, насколько славно жили мы.

* * *

Всё-таки друзья меня достали

и сидят с уверенной ухмылкой:

качеством закалки твёрже стали,

мой характер – воск перед бутылкой.

* * *

Дом, жена, достаток, дети,

а печаль – от малости:

в голове гуляет ветер,

не пристойный старости.

* * *

Как некогда в те годы заключения,

когда в тюрьме стихи писал надменно,

свидетель я иного злоключения,

в котором – и герой одновременно.

* * *

Когда нас косит века вероломство

и время тапки белые обуть,

сильнее в нас надежда на потомство,

которое отыщет лучший путь.

* * *

А что, скажи по сути, делал ты?

Не скромничай, ведь это между нами.

Я смыслы извлекал из пустоты

и бережно окутывал словами.

* * *

Становится тоскливо и ненастно,

и жмутся по углам венцы творения

везде, где торжествует самовластно

конечный результат пищеварения.

* * *

Споры стали нам духа опорой,

даже с Богом мы спорить не трусили,

нету в мире хуйни, над которой

не витали бы наши дискуссии.

* * *

С моим недугом я расстанусь,

одну измену не простив:

меня подвёл двуликий анус,

врага преступно пропустив.

* * *

Чтоб лавры обрести, не суетись,

не сетуй на житейские морозы,

тебе даны стихи, чтобы спастись

в растлительном потоке низкой прозы.

* * *

С меня заботы жизни дружно слезли,

у взгляда сократилась территория,

теперь моя история болезни —

единственная личная история.

* * *

Я облученьем так потрёпан,

что не могу ни встать, ни сесть,

и даже дружеского трёпа

ещё не в силах перенесть.

* * *

Вот на восьмом десятке лет

и пишутся стихи,

поскольку сил у деда нет

на прочие грехи.

* * *

Люблю, чтоб шёл жених к невесте,

люблю чувствительные сказки,

и всей душой мне в каждом тексте

счастливой хочется развязки.

* * *

Когда-то я мчался на полном скаку

и ветры хлестали по мне,

сегодня я с кайфом лежу на боку,

а как надоест – на спине.

* * *

Увижу ли я тех, кого хочу,

на небе, недоступном для живого?

Я преданно смотрю в лицо врачу,

не слыша и не слушая ни слова.

* * *

Чтоб не болтать о муках ада,

к земным я лучше перейду:

врагу – и то желать не надо

мою зубную боль в заду.

* * *

Какое-то заразное влияние

оказывают книги на меня:

медлительное словоизлияние

томит меня потом к исходу дня.

* * *

Дурная боль не сломит лоха,

упрямство клонит к терпежу;

хожу сейчас я крайне плохо;

сижу – едва; но как лежу!

* * *

На заре поют зазря соловьи,

трели ранние во мне безответны,

утром сумеречны чувства мои,

а под сумерки – светлы и рассветны.

* * *

Сколь у нас ни будь ума и чести,

совести, культуры, альтруизма,

тайно покурить в запретном месте —

счастье для живого организма.

* * *

– Послал ему Бог испытание!

– А что с ним? – Почти ничего:

постигло его процветание,

молитесь за душу его.

* * *

Всякой боли ненужные муки

не имеют себе оправданий,

терпят боли пускай только суки,

что брехали о пользе страданий.

* * *

Повысить о чём-нибудь знание —

могу я, хотя и натужно,

когда б не предвидел заранее,

что это ни на хер не нужно.

* * *

Время течёт не беззвучно,

время бурлит и журчит,

внуки докажут научно

факт, что оно не молчит.

* * *

Свалился я под сень моих чертогов,

овеян медицинским попечением,

сейчас уже лечусь я от ожогов,

содеянных заботливым лечением.

* * *

Перечёл – и по коже мороз,

обнаружил я признаки грозные,

что уже на пороге склероз:

мысли стухли и стали серьёзные.

* * *

Сказать про жизнь, её любя,

точней нельзя: сапог не парный,

и то тюрьма вокруг тебя,

то дружной пьянки дух нектарный.

* * *

Звучит, как скверный анекдот,

но жребий не кляня,

я выздоравливаю от

лечения меня.

* * *

Всё срастается на теле живом,

но ещё за стол не сесть, не поврать;

выздоравливаю я тяжело;

это лучше, чем легко умирать.

* * *

Тревожат Бога жалобой, прошением,

те молят за себя, те – за других,

а я к Нему – с циничным утешением:

терпи, Ты всё равно ж не слышишь их.

* * *

Невнятное томит меня смущение —

с душой, видать, не всё благополучно:

с людьми недуг порвал моё общение,

а мне ничуть не пусто и не скучно.

* * *

Висит над миром шум базарный,

печь разногласий жарко топится,

и тихо полнятся казармы,

и в арсеналах гибель копится.

* * *

Всегдашнее моё недоумение —

зачем живу, случаен и безбожен,

сменилось на уверенное мнение,

что этого Творец не знает тоже.

* * *

Надо мне известности не боле,

чем недавно выпавшая мне:

два моих стишка в какой-то школе

в женском туалете на стене.

* * *

Творец давно уже учёл

всего на свете относительность,

и кто наукам не учён,

у тех острей сообразительность.

* * *

Свалясь под уважительную крышу

признания, что скорбен и недужен,

окрестной жизни гомон я не слышу —

похоже, он давно мне был не нужен.

* * *

Везде стоят солидные ряды

и книги возлежат на них залётные —

то мудрости трухлявые плоды,

то пошлости порывы искромётные.

* * *

Нет, я уже не стану алкоголиком,

и я уже не стану наркоманом,

как римским я уже не буду стоиком

и лондонским не сделаюсь туманом.

* * *

Чей разум от обычного отличен —

сгорают на огне своём дотла,

а мой умишко сильно ограничен,

поэтому печаль моя светла.

* * *

За все про все идейные течения

скажу словами предка моего:

«Любого не боюсь вероучения,

боюсь только апостолов его».

* * *

Одна лишь пагубная линия

заметна мне в существовании,

по ней ведёт нас блуд уныния,

ловитель кайфа в остывании.

* * *

Я в молодости часто забывал,

как выглядел конец вечерней пьянки,

а утром этот памяти провал

оказывался девкой с той гулянки.

* * *

С той поры, как нашёл этот дивный

метод битвы с недугом паскудным,

я использую самый активный

вид лечения – сном непробудным.

* * *

Среди бесчисленных волнений,

меня трепавших без конца,

всегда была печаль сомнений

в доброжелательстве Творца.

* * *

Я тщательно, порой до неприличия,

найти пытаюсь тайное тавро:

у зла ведь очень разные обличия,

всех чаще это – светлое добро.

* * *

Сам я счастлив бы стал, в человеках

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.