книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Олекса Белобров

Обратный отсчет

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Чуйко О. А., 2012

© DepositPhotos.com / zim90, leopolis, Tawng, dunga, обложка, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2014

* * *

Всегда непросто представлять читателю новую книгу. Ведь твои вкусы могут не совпасть с его вкусами, а твои понятия о дозволенном и недозволенном в тексте зачастую коренным образом отличаются от его понятий.

Но мне повезло. Повезло не потому, что я представляю книгу Олексы Белоброва, умного и честного писателя, а потому, что он дал мне своеобразное интервью.

Мне кажется, что никто лучше автора не может представить книгу, никто лучше него не знает, отчего он взялся за перо и о каких героях написал.

Давайте же прислушаемся к словам человека, вместе с героями романа преодолевшего все и теперь нашедшего в себе силы рассказать нам и о тех трагических, не таких уж далеких событиях, и о своих соратниках.


Что для вас значат ваши книги?

По Пастернаку – книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести. Мои книги – это моя жизнь. Иногда чуть приукрашенная, иногда почти плакатная.


Какая она, ваша жизнь, отпечатки которой так хорошо тиражируются?

С детства я, как потомственный военный, любил слушать и собирать живые истории о войне. В 60—70-х еще много было живых, и при памяти, участников Первой мировой и гражданской войн, а уж о Второй мировой и говорить нечего. Рассказы фронтовиков – бесхитростные, беспафосные – мне всегда нравились куда больше, чем мемуары полководцев. Что-то вроде: «…плавился металл, крошился бетон, но люди стояли!» Много интересного дали воспоминания родственников, переживших оккупацию. Да-да, неофициальные, лишенные пафоса и всякой героики. Помню тревожное лето 1968 года, когда мы с братом и родителями на «москвиче» своим ходом ехали из Украины на Урал. Родители втихаря, на ночевках под открытым небом, включали японский приемник и слушали «вражьи голоса», вещавшие о событиях в Чехословакии. Вызвать отца на службу у командования не имелось ни малейшей возможности – мобилок, хвала Аллаху, не было. И только приехав на Урал, батя обнаружил, что бóльшая часть сослуживцев усиленно изучает чешский язык… скажем так, с полным погружением в языковую среду…

С замиранием сердца подслушивал речи отца, когда он с коллегами-офицерами вспоминал «официально не существующие» боевые будни советских военных советников в «братских», как говорили тогда, но на самом-то деле «банановых» республиках, в том же Сомали. Воспитанный таким милитаризованным образом, я попал в военное училище. Еще носил курсантские погоны, когда началась афганская эпопея.

Рассказы офицеров, вернувшихся из того пекла, коренным образом отличались от пропагандистских бредней. Потом и сам попал туда, хлебнул лиха, признаюсь, было и через край. Потому и захотелось рассказать народу правду о той войне – без лжи, официоза и чернухи. Захотелось рассказать именно так, как мне самому повезло услышать в детстве от фронтовиков еще Первой мировой, гражданской. Так, как мне рассказывал любимый мой дед суровую правду войны о Хасане и незнаменитой Финской. И, конечно, о Второй мировой и военных авантюрах, в которые безоглядно и с превеликим удовольствием влезал СССР. Рассказать так, чтобы осталось в назидание потомкам – чем на самом деле была война в Афгане: с трусостью и предательством, чинопочитанием и стукачеством, с беспробудным пьянством, употреблением легких наркотиков, с бесчинствами по отношению к местному населению… Да, из песни слов не выкинешь, и такое бывало. Но больше всего мне хотелось бы, чтобы это был рассказ об отчаянной храбрости молодых пацанов, их взаимовыручке, их безбашенности и наплевательском отношении к смерти, когда о себе начинаешь думать в третьем лице. И, конечно, их чертовски сильном желании жить!


Написав очередной боевик, вы ориентировались исключительно на мужскую целевую аудиторию?

Конечно нет. Эта книга – еще и о Любви… О том, что и на войне есть место и Любви, и Женщине…


Беседовала Елена Лесовикова

* * * 

В основу романа положены реальные события времен Афганской войны (1979–1989) – последней, которую вел СССР, – а также воспоминания участников боевых действий.

Наименования и нумерация войсковых соединений, частей и подразделений, организационно-штатная структура и порядок их подчиненности, названия многих географических объектов и населенных пунктов, а также должности, воинские звания, фамилии и имена по понятным причинам изменены. Поэтому любые аналогии, сопоставления и произвольные трактовки описываемых событий, отдельных фактов, а равно имен и должностей персонажей являются недопустимыми и не могут иметь отношения к замыслу автора.

Часть первая

Дорога дальняя, путь небыстрый

1. Граница на замке?

Как санитарный самолет садился в Кабуле, как их с Лосем переваливали на другой борт, старший лейтенант Петренко, он же Хантер, совершенно не помнил. Под действием обезболивающих и от полного изнеможения мозг просто отключился. В себя пришел только в Ташкенте на аэродроме Тузель – том самом, с которого улетал в Афган несколько месяцев назад. Ощущения были не из приятных – он лежал на спине на носилках в дюралевой утробе самолета, а кто-то грубо шарил по его телу, отбросив одеяло и простыню.

«Что за твою мать?» – возмутился Хантер. Про себя, потому как сил на споры и сопротивление не было никаких.

– А я вам говорю, – послышался возмущенный женский голос, в котором гнев мешался со слезами, – не имеете права! Раненые физически не в состоянии перевозить оружие и наркотики!

С трудом расклеил веки, сразу же вернулась тупая боль, заполнившая все тело. Оценил ситуацию – в его носилках копошился бдительный таможенник в мятой темно-синей униформе. Рядом топтались пограничники, двое военных медиков, какие-то летчики – должно быть, экипаж борта, и еще пара таможенников со спаниелем на поводке. Спаниель опознал в Саньке своего, охотника, приблизился к лежачему и ласково лизнул в лицо.

– Что ваша собака себе позволяет?! – взвилась женщина-врач. – Она же может инфицировать раненого!

– Собака что-то учуяль, – с узбекским акцентом ответил самый мятый-бдительный, обшаривавший Хантера. – Надо вынести всех этих на бетонку и еще раз все перешманать. Патом – самалет!

– Делайте что положено, – брезгливо бросила докторша. – Ни сердца у вас, ни мозгов…

– Вы, товарищ майор медицинской службы, – обиженно забасил дородный офицер-пограничник, – не вмешивайтесь не в свое дело. У ваших раненых нет соответственно оформленных документов для пересечения государственной границы СССР. Нам откуда знать – может, они международные террористы или еще кто там?

– Товарищ подполковник, – уже спокойнее ответила докторша. – Данные военнослужащие всего несколько часов назад эвакуированы непосредственно из зоны боевых действий! На территории Республики Афганистан сейчас проходит масштабная армейская операция «Кольцо», все госпитали на афганской территории переполнены. Даже «Черные тюльпаны»[1], как вам известно, делают по два рейса в сутки и пересекают границу именно здесь, в Тузеле. Поэтому, по особому распоряжению начальника медицинской службы Сороковой армии генерал-майора Лактионова, эти военнослужащие направлены в окружные военные госпитали на территории СССР. Если вы завернете наш борт обратно в Афганистан, я вам гарантирую крупные неприятности! Я до самого Горбачева дойду, но вам, тыловикам, мало не покажется! – сердито закончила она.

– Только не надо нас унижать! – хором возмутились пограничники и таможенники. – Мы выполняем свои обязанности, а вы свои!

– Значит так, исполняйте свои функциональные обязанности; но предупреждаю: если я потеряю хоть одного «трехсотого», вся ответственность ляжет на вас! – отрезала майор медслужбы. Затем круто развернулась на каблуках и решительно направилась к зданию аэропорта.

Откуда-то вынырнули солдаты-срочники в застиранном хэбэ с синими погонами и в кирзачах, разящих армейской ваксой, и поволокли носилки с ранеными на бетонку взлетной полосы, выстраивая в ряд.

«Как тех “двухсотых”, что я провожал после боя на высоте Кранты», – вспомнил Александр, снова пожалев, что сил сопротивляться – никаких.

Самолет, на котором доставили из Афгана группу раненых – десять человек, уныло торчал на полосе, отвалив кормовую аппарель[2]. Толпа пограничников и таможенников ломанулась внутрь – «шмонать». Летчики, равнодушно покуривая и поругиваясь, следили за их действиями. Тем временем прапорщик в союзной форме куда-то увел бойцов аэродромной команды…

– Что тут?! – рядом на носилках поднял голову рядовой Кулик. – Где мы?

– Мы с тобой, Лось, на аэродроме Тузель, в Ташкенте, – ответил Хантер, прислушиваясь, как внутри нарастает боль, постепенно заполняя каждую клетку. – Сейчас нас опять будут «шмонать» родные таможенники, чтоб им, сукам!

– А чем бой кончился? – завертел головой Лось. – Живой кто остался? Где Джойстик, Зверобой, Ерема, Чалдон?.. – посыпались горохом вопросы.

– Джойстик погиб, Чалдон тоже. А Зверобой с Еремой живы, отбились. Продержались, пока подмога не пришла… – Хантер не знал точно, но выдавал собственную версию событий, надеясь, что так оно и было.

– Хорошо, товарищ старший лейтенант, – обморочным голосом пробормотал Кулик. – Я вас только попрошу – вы меня здесь не бросайте, ладно? – Он умолк на полуслове и вырубился. Большинство из тех, кто прибыл с этим бортом, были без сознания – должно быть, действовали лекарства, – и только двое-трое шевелились, пытаясь осмотреться получше.

– Эй, летуны, вашу мать! – заорал старлей. – Зовите медиков – раненому хреново, сознание потерял!

От напряжения ему и самому стало худо – дрожь блуждала телом, разболелась нога, в ушах вовсю гудел какой-то надтреснутый колокол. Подбежали военные медики, присели над Куликом, начали ворожить. А из самолета, оживленно переговариваясь, тем временем вывалилась ватага пограничников и таможенников. Один из них – судя по повадкам, старший – тащил пакет с добычей: изъятое из багажа пилотов и медперсонала. Прямо на глазах у раненых таможенники начали разглядывать барахлишко, стибренное у экипажа: магнитофонные кассеты с записями бардов-афганцев, презервативы в ярких упаковках с аппетитными красотками, выкидные ножи, которыми только хлеб да колбасу кромсать, потому что даже консервную банку китайская сталь не брала, пузырьки с афганским мумием и прочую хренотень. Таможенники, как сытые шмели, удовлетворенно гудели прямо над носилками раненых, тогда как медики прямо у их ног останавливали кровь, обильно сочившуюся из культи левой ноги одного из парней.

– А где тот доходяга, которого пес нанюхал? – внезапно вспомнил таможенник, говоривший с акцентом. – Надо хорошо досмотреть! Пес свое дело знаит!

Он присел над Хантером, раскорячив ляжки, короткие толстые пальцы снова зашустрили по телу. Узбек распутывал концы повязок, отматывал бинты, копошился и отвратно сопел. Александра замутило.

– Что, стервятник, на мертвечинку потянуло? – насмешливо поинтересовался он, пока служивый рывками разматывал присохшую марлю на голове.

– Ты, не п…и мине тута! – невозмутимо бросил таможенник. – Сичас снимем с борта, будешь в местный санчасть подыхать, пока я штамп не поставлю!

– Смелый ты, козлина! – ощерился Хантер. В ушах зашумело. – Нам бы с тобой попозже свидеться, как на ноги встану…

– С этого и нада начинат, – отмахнулся таможенник. – Эй, медицина, ко мне! А ну-ка, гипс мне снимите с этот птиса-говорун… С правой, с правой! Похоже, он там кое-что запряталь!

Подошли медики, снова вспыхнул спор, но Хантер больше не слушал – ему становилось все хуже. Сквозь обморочную истому чувствовал, как кто-то бесцеремонно дергает и теребит правую ногу. Боль стремительно набрала обороты, и все окружающее стало безразлично – сейчас он боролся только с болью…

Тем временем послышался гул мощных двигателей борта, заходящего на посадку, и вскоре на стоянку неподалеку от санитарного борта вырулил «горбатый», то есть Ил-76. По рампе начали спускаться пассажиры – афганские заменщики и отпускники. Несколько молодых мужчин в штатском, похоже, офицеров, при виде обыска раненых прямо под открытым небом на бетонке возмущенно направились к беспредельщикам-таможенникам.

– Что за… твою мать?! – еще издали рявкнул один из афганцев, рослый широкоплечий блондин в нулевых кроссовках. – Вы это что себе позволяете?!

По лицам вновь прибывших было заметно, что они основательно под градусом и настроены воинственно.

– Товарищи офицеры! – попытался успокоить их все тот же упитанный подполковник-погранец. – Берите свои вещи и следуйте в зону досмотра! Все, что здесь происходит, – вне вашей компетенции…

– Какая, нах, компетенция?! – вскипел блондин, в упор глядя на узбека-таможенника, отламывавшего куски гипса с Сашкиной ноги. – Это ж чистое издевательство! Эй, ты, обезьяна! – обратился он к бдительном и мятому. – Ты чего лезешь, куда собака хер не совала?!

– Давай, вызывай караул! – побледнев, обратился бдительный к кому-то из пограничников. – Будем задерживать…

– Я тебе, падла, задержу! – рыкнул, зверея, нетрезвый блондин в джинсах-варенках.

Он шагнул к таможеннику и принял за грудки, с легкостью оторвав от бетона. А затем коротким хуком слева отправил в нокдаун. На взлетку брызнула кровь из разбитого фейса-лица. Началась неразбериха, мат взлетел до небес, но до большой драки дело не дошло. Через минуту вокруг носилок с ранеными собралась половина пассажиров «горбатого», а опухший фейс таможенника исчез за спинами пограничного наряда.

Тут подоспел аэродромный караул – до смерти перепуганный лейтенант с «макаровым» в кобуре и трое бойцов с автоматами. Однако на афганцев это не возымело действия – караул мигом оттерли от зоны конфликта, а запальчивый блондин посулил лейтенанту, мол, если тот не уберется отсюда подобру-поздорову, караул разоружат.

Вернулась майор медслужбы – старшая на санитарном борту, и только благодаря ей удалось кое-как угомонить афганцев и загасить конфликт. Таможенники, погранцы и караул под смех и улюлюканье отступили под защиту аэродромных сооружений, а заменщики с отпускниками собрались возле Ил-76, оживленно обсуждая детали стычки.

Майор – вполне ничего себе брюнетка лет тридцати пяти с миндалевидным разрезом зеленовато-карих глаз – присела рядом с Сашкиными носилками. Чувствовался в ней некий восточный шарм.

– Ты как, герой? – негромко спросила она, взяв парня за запястье. – Что-то пульс у тебя частит…

– Больно мне… – прохрипел Хантер пересохшими губами. – Очень больно…

– Сейчас укол сделаем, – пообещала майорша, – ты потерпи чуть-чуть. Нам с тобой лететь еще далеко – аж в Куйбышев, в 385-й окружной госпиталь Приволжского округа… – Кто-то подал ей шприц, и раненый почувствовал, как игла входит в вену.

– Зачем в Куйбышев? – без особого удивления спросил он.

– Там свободные места нашлись, – ответила докторша, вглядываясь в его зрачки. – Поэтому туда. А Ташкент, Алма-Ата – тут все вашим афганским братом уже забито… Как самочувствие? – неожиданно поинтересовалась она.

– Вроде отпускает помалу, – сообщил Хантер. – Мне до ветру надо, по маленькой. Я встану, а?

– И думать не моги! – отрезала майорша. – Сейчас перегрузим вас на другой борт и двинем на Север. Там тебе «утку» дадут, справишь свою малую нужду…

– Как тебя зовут? – ни с того ни с сего поинтересовался Александр, внезапно проникаясь симпатией к майорше. – Ты откуда? – Пошарив, нашел ее прохладную ладонь и с трудом сжал ослабевшие пальцы.

– О, жить будешь! – засмеялась женщина, отбросив свободной рукой густую темную прядь со лба. Руку, однако, не убрала. – Звать меня Зульфия, фамилия – Фаткулина. А родом я из Ферганской долины. Что, Александр Николаевич, старший лейтенант, замуж звать собрался? – Она рассмеялась, вокруг одобрительно загудели.

– Разве такая красавица до сих пор не замужем? – удивился молодой человек.

– В данный момент – нет, – грустно усмехнулась женщина. – Профессия мешает. Нету времени на поиски единственного и неповторимого.

– Все у тебя будет якши, Зульфия, – заверил Хантер, убирая руку. – И спасибо, что стервятников шуганула! С чего это они вдруг взбеленились?

– Начальство обучало подчиненных, как надо «шмон» методически правильно производить. Только не повезло им – на меня напоролись. Я с дочерью самого товарища Усманова в ташкентском меде училась. Знаешь, кто это такой?

– Который из ЦК компартии Узбекистана, что ли?

– Он самый. Пока у вас тут бои местного значения шли, я сбегала в комендатуру и позвонила Зуре. В общем, у здешних тыловых крыс будут проблемы. Уже сегодня.

– Это неплохо, – согласился Хантер. – Извини, Зульфия, у меня к тебе просьба. Тут мой подчиненный, – он кивнул в сторону носилок, на которых пластом лежал Лось, – рядовой Кулик. Сделай так, чтоб мы вместе остались.

– Не вопрос, – пожала плечами Зульфия, поправляя Сашкины повязки, которые бдительно-мятый таможенник привел в полный беспорядок. – Вместе полетите. К тому же там, в госпитале, ты ему очень и очень понадобишься. Знаешь, сколько у ампутантов чисто психологических проблем?

– У ампутантов, говоришь? – сквозь силу усмехнулся Хантер. – А у меня что там с ногой? – наконец выдавил из себя вопрос, мучавший всю дорогу.

– Да ничего особенного, – успокоила военврач. – Порвано ахиллово сухожилие, тяжелая контузия, ну и все такое прочее. Но для такого, как ты, старлей, это мелочи. В госпитале тебя в два счета заштопают, тем более что травматология в Куйбышеве что надо. Отлежишься, отдохнешь, отгуляешь отпуск – а там выбор за тобой. Или опять в Афган, или обратно в Союз…

– Какое там в Союз! – вздернулся Хантер. – У меня дел, – он ткнул кулаком куда-то на юг, – выше крыши. Долги кое-кому вернуть предстоит!

– Ладно, герой, – женщина смотрела на лейтенанта-десантника как-то по-иному, – ты пока отдохни, перелет длинный. А в Куйбышеве потолкуем.

И в самом деле – начинало сказываться действие укола. Веки отяжелели, как свинцовые, глаза сами закрывались. Сквозь вязкую дрему Хантер чувствовал: куда-то несут, грузят… вот подсунули посудину, куда и справил он свою нужду. Потом послышался гул двигателей на рулежке. Только тогда он позволил себе окончательно расслабиться и то ли заснул, то ли снова отключился.

Летели в самом деле так долго, что старлей несколько раз просыпался. Приходил медбрат со шприцом, потом ему поставили капельницу, после которой он вновь странствовал в царстве Морфея, очнувшись лишь в аэропорту Курумоч, расположенном на полдороге между Куйбышевом и Тольятти. «Таблетки»[3] из окружного госпиталя уже дожидались на бетонке. Майор медслужбы Фаткулина грамотно организовала процесс приема-передачи раненых, обмениваясь сопроводительными документами с тощим подполковником медслужбы, у которого то и дело съезжали с кончика утиного носа очки в золотой оправе. Заметив, что старший лейтенант наблюдает за ней, Зульфия подошла.

– Что, герой? – Уголки слегка подкрашенных губ дрогнули. – Боишься без мамочки остаться?

– Нет, – улыбнулся Хантер, – просто запоминаю тебя. Спасибо за все. – Он взял ее руку и поднес к губам.

Ладонь была жесткой, по-мужски сильной. Пахла какими-то лекарствами и табаком. Александр бережно приложился к ней губами – словно благодарил не одну Зульфию, а сразу всех женщин – военных медиков, которые ежедневно несли несладкое бремя своей службы в госпиталях и медсанбатах, вытаскивая и возвращая на белый свет мужиков, по воле судьбы оказавшихся на грани жизни и смерти. А с ними и ту симпатичную прапорщицу-медичку, осматривавшую его на ПКП[4] армии на афгано-пакистанской границе, и тех двух неизвестных (он даже лиц их не видел!), что не дали ему загнуться от болевого шока по пути из Джелалабада в Кабул.

Зульфия поняла, что происходит в душе молодого офицера. Тихонько убрала руку, склонилась над раненым и кротко, по-матерински, поцеловала в лоб.

– Все будет хорошо, Саня! – шепнула она. – В полном порядке! Если захочешь – меня в Ташкенте найти легко!

Женщина заботливо поправила одеяло, сползшее с носилок, и вернулась к тощему подполковнику – заканчивать формальности.

Часом позже санитарные «уазики», не так чтобы на полном ходу, хоть и с включенными мигалками и под вой сирены «газика» ВАИ, сопровождавшего колонну, прибыли в центральный госпиталь Приволжского военного округа.

2. На волжских берегах

Народу встречать раненых собралось порядочно. Видно, не каждый день в тихий тыловой Куйбышев доставляли «трехсотых»[5] из Афгана. Врачи и администрация госпиталя организовали вновь прибывшим плотное «сопровождение». Всех опросили; даже тех, кто без сознания, привели в чувство, проверили документы (у кого таковые имелись), на каждого завели новую историю болезни. Начальник госпиталя – осанистый седой генерал-майор – побеседовал с каждым, за ним явились начмед и замполит – и опять за рыбу гроши, как говорят на Украине.

На момент опроса раненые афганцы уже практически не могли озвучить просьбы и пожелания. Изможденные, вымотанные, едва-едва притерпевшиеся к неотступной боли, они хотели только одного: скорей бы вся эта мутотень закончилась, дабы просто передохнуть от многочасовых перелетов, переездов, тряски и суеты.

Однако это было еще далеко не все. Прибывших прогнали сквозь санпропускник – одежда отправилась на санобработку, а раненых раздели донага и первым делом удалили всю растительность на теле.

На Сашкиной голове и без того почти ничего не было, но на груди, животе и в паху уже в ранней юности курчавились довольно густые «водоросли» – предмет его тогдашней гордости. Две молодые санитарки, не задавая вопросов, размотали бинты и уложили на кушетку. Девиц он не стыдился, а заодно впервые получил возможность взглянуть на себя. Зрелище оказалось не для слабонервных – едва ли не все тело представляло собой нечто среднее между сплошным кровоподтеком и шматом базарного мяса. Даже санитарки, всякого навидавшиеся, подрастерялись.

Выручила старуха-санитарка. Проворчав, что «в ту войну» еще и не такое видела, она ловко намылила Сашкины «водоросли», взяла станок для бритья и пару раз провела по синей груди, подбадривая молодух. Те быстро сориентировались и в два счета обслужили Хантера по высшему разряду, удалив всю растительность, в том числе и в самых укромных местах.

Надо полагать, руководство госпиталя всерьез опасалось, чтобы афганцы не завезли с собой каких-нибудь туземных насекомых, а с ними – инфекций вроде сыпняка.

После бритья Хантера осторожно подняли и уложили в ванну, наполненную теплой водой. В воде ему стало так хорошо, что он едва не заснул, и только боль в ноге не давала возможности расслабиться полностью. Затем девчонки, перебрасываясь шуточками, принялись осторожно тереть мочалками. Закончив, подняли легкое тело старлея, перенесли на покрытую чистыми простынями каталку, закутали, как младенца, по самые ноздри, и помчали по бесконечным госпитальным коридорам.

В отделении травматологии Хантера поджидал какой-то медик, мужик, лет сорока с виду. Санитарки ловко перекинули раненого на кушетку и удалились. Из коридора еще долго слышался их смех и скрип колес каталки.

– Молодежь, что с ними поделаешь? – улыбнулся мужик. – Ну что, давай знакомиться?

– Давайте, – согласился Хантер. – Только недолго, что-то опять в сон бросает…

– Ладно, – кивнул медик. – Я тоже не в лучшей форме. Сутки дежурил по госпиталю, плюс две операции сложные. Устал. А тут позвонили, что «трехсотых» из аэропорта везут… Подполковник медицинской службы Седой Владимир Иванович, – представился он, – начальник травматологического отделения. В практической медицине пятнадцать лет, из них десять – в области травматологии.

– Старший лейтенант Петренко Александр Николаевич, – назвался Хантер. – Заместитель командира четвертой парашютно-десантной роты N-ской отдельной гвардейской десантно-штурмовой бригады, Афган…

– Ну, здравствуй, десантник, – подполковник протянул руку, и они обменялись рукопожатием. – А сейчас коротко расскажи обо всем, что с тобой случилось. Как на духу.

Прихватив стул, Седой уселся рядом с кушеткой.

Хантер самым лаконичным образом доложил все, что помнил о событиях последних дней, опустив, ясное дело, многие подробности операции «Иголка» и нюансы «ночи на Днепре» с Оксаной. Упомянул о глумлении таможенников и погранцов в Ташкенте, рассказал о майоре медслужбы Фаткулиной и ее роли в деэскалации «пограничного конфликта». Подполковник медслужбы Седой расхохотался, когда Александр добрался до мордобоя, устроенного афганцами-заменщиками на авиабазе Тузель.

– Молодцы хлопцы, с этими крысами иначе нельзя! И Гюльчатай эта твоя, или как ее там, – тоже молодчина! Мне ведь тоже довелось побывать в Афгане, – как бы между прочим сообщил он. – Я вашего афганского брата навидался.

– Служили?

– Нет. Пару лет назад всех ведущих травматологов из окружных госпиталей начальник Центрального военно-медицинского управления генерал Комаров отправил туда в трехмесячную командировку. Поднабраться практики. Называлось – «прогнать сквозь Афган». Так что побывал я и в Кабуле, и в Кандагаре, и в милом твоему сердцу Джелалабаде, оперировал во время крупной армейской операции вроде той, в которой и тебе досталось. Потом стажировался в Германии – тоже не без пользы, и около года провел в Никарагуа…

– Повезло мне, – заключил Хантер.

– Будем надеяться, что так оно и есть. – Подполковник медслужбы смахнул улыбку с лица. – А теперь рассказывай про свои болевые ощущения, только начистоту! Герои мне здесь ни к чему, ясно? Герои остались там – в Джелалабаде!

– Ясно, товарищ подполковник! – Александр припомнил военно-полевую шутку: – Значит так, докладываю голосом…

На протяжении следующего получаса они беседовали исключительно на медицинские темы. Седой задавал вопрос за вопросом, Хантер подробно отвечал. Затем подполковник долго осматривал повреждения, полученные старлеем за много тысяч километров от волжских берегов, бережно, сантиметр за сантиметром, прощупывая его мышцы и суставы, и что-то заносил в историю болезни.

– В общем так, дружище, – наконец подвел итог Седой. – Твоя Гюльчатай верно оценила твое состояние, несмотря на то что времени у нее было в обрез, а возможностей для полноценного обследования – еще меньше.

– Да никакая она не Гюльчатай, – почему-то обиделся Хантер. – Майор медицинской службы Зульфия Фаткулина.

– Шучу, – улыбнулся травматолог. – А теперь выслушай диагноз, который мы с уважаемой ханум Фаткулиной тебе поставили. Звучит он так: минно-взрывная травма (контузия), закрытая черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга, посттравматический арахноидит со значительным повышением внутричерепного давления, множественные ушибы позвоночника, разрыв ахиллова сухожилия правой нижней конечности, разрывы левой и правой барабанных перепонок. Как – впечатляет?

– Это все обо мне? – изумился Хантер. – Не многовато ли?

– Знаешь, Александр, – не поддержал его иронии подполковник медслужбы, – мой богатый опыт показывает, что ты наш клиент месяца на полтора-два. Ну, а потом… Думаю, от службы в ВДВ тебе придется отказаться…

– Это уж я сам решу, – Хантер даже приподнялся на топчане от возмущения, – где и как мне служить! Может, скажете, что и в Афган дорога мне закрыта?

– Ну, раз ты такой упертый, – усмехнулся Седой, – будем лечиться. А что дальше – вскрытие покажет, – не удержался он от специфического медицинского юмора.

– Лечиться так лечиться, – не убоялся Хантер. – Только сразу заявляю: и в ВДВ я буду служить, и в Афганистан вернусь! У меня там долги!

– Посмотрим. – Травматолог вернулся к рабочему столу. – Для порядочных людей карточный долг – дело чести. Пока начнем с полного обследования всего твоего организма. Потом – операция. Подлатаем, что сможем.

– Товарищ подполковник, – спохватился Хантер. – Вместе со мной был мой подчиненный – рядовой Кулик, прозвище – Лось. Он без левой ноги, я сам ее ему штыком ампутировал в ходе боя. Где он, что с ним?

– Рядовой Кулик сейчас в реанимации, то есть в палате интенсивной терапии. – Подполковник недоверчиво покосился на старлея. – У него проблемы, большая кровопотеря. Как только переведем в общую палату, сможешь навестить.

– Ташакур, себ дегерман! – припомнил Хантер знакомые слова. – Это на пушту[6] – «Спасибо, господин подполковник!». Вы, если не верите, что я ногу Лосю самолично отрезал, у него самого спросите. Он, если в сознании, подтвердит…

– Досталось вам там, как я вижу, мужики… – «Дегерман» только сокрушенно покачал головой.

Затем Петренко перевезли в палату для старших офицеров – большую и светлую. Болящих там оказалось трое: пара майоров и подполковник. Раззнакомились. Выяснилось, что один из майоров – звали его Алексеем – служил в стройбате, травму специфическую получил на стройке – на ногу упала бетонная плита. Другой майор, мотострелок Виталий, служил на каком-то отдаленном полигоне в заволжских степях, а ранение свое – заряд дроби в руку – получил на охоте. Подполковник Игорь Васильевич тоже побывал в Афгане, а теперь преподавал в Сызрани в вертолетном училище что-то связанное с высшим пилотажем. В госпиталь попал банально – в марте поскользнулся на улице, раздробил голень.

Компания офицеров встретила Хантера радушно – выделила лучшее место, удобную койку, и всячески подбадривала, суля скорое выздоровление и возвращение в строй.

Не прошло и четверти часа, как явились разбитные девчонки из пищеблока и накормили обедом. А когда посуду унесли, в палату вплыло существо в таком ослепительно-белом халате, что вокруг еще больше посветлело. Девушка, находившаяся под этим халатом, тоже выглядела на редкость эффектно: смуглая, стройная, в белой косынке, из-под которой до талии падала тяжелая черная коса чуть не в руку толщиной. При этом халат вовсе не скрывал того, чем природа щедро одарила красавицу. Однако Хантер пребывал не в том состоянии, чтобы реагировать на женские прелести – он чувствовал себя смертельно уставшим, тупая боль снова вернулась в немощное ныне тело.

– Меня зовут Галина Сергеевна, фамилия – Макарова, – торжественно объявила красавица. – Я старшая сестра травматологического отделения. Сейчас я сделаю вам инъекцию внутривенно, придется немного потерпеть… – Она участливо заглянула в Сашкины глаза, в которых ничего не было, кроме боли.

– С каких это пор, – возразил тот, – старшие сестры занимаются манипуляциями? Насколько мне известно, для этого существуют дежурные сестры.

– Распоряжение начальника отделения, – сухо обронила девушка. Выражение ее лица ясно говорило: она обижена тем, что раненый и бровью не повел при виде ее. – Мне уже известно, что вы большой специалист по оказанию первой и последней медицинской помощи, но я выполняю то, что мне предписано руководством. Поэтому, Александр Николаевич, не валяйте дурака, а подставляйте руку!

Когда игла вошла в вену, Хантер позволил себе расслабиться. Боль билась в его ни на что не годном сейчас теле, как хищник в клетке, перебрасываясь из головы в ногу, оттуда – в спину, потом – еще куда-то. Спорить с излишне самодостаточной местной красоткой не было ни сил, ни желания.

– Вот и хорошо. – Девушка выдернула иглу и помассировала руку. – А сейчас – отдыхайте. Когда проснетесь, нажмите эту кнопку, – она показала на обычную кнопку от дверного звонка, присобаченную электриком в изголовье кровати, – вас отвезут на рентген.

– Не обижайте старшего лейтенанта! – сурово велела девушка офицерам, уже покидая палату.

– О, Афродита на тебя глаз положила! – засмеялся мотострелок Виталий, как только старшая медсестра вышла и уверенный стук каблучков затих в коридоре.

– Что еще за Афродита? – не врубился Хантер.

– Да это Галку так прозвали в отделении, – объяснил вертолетчик Игорь Васильевич. – Красивая и холодная, будто только-только из пены морской. Майор прав, – поддержал он незадачливого охотника. – Сроду мы ее тут не видали при полном параде – с косметикой и на шпильках. Обычно она попроще.

– А мне так без разницы, – Александр зевнул, укол начинал действовать, – кто из них на шпильках, а кто в валенках. Мне бы побыстрее в строй – и назад, к своим!

– Дурачок ты, – улыбнулся подполковник, которого старлей про себя успел окрестить Костяной Ногой. – Пользуйся возможностью, отдыхай от этого пекла. А при случае поговорим по душам…

Последние слова подполковника Хантер слышал словно через плотную завесу дремоты.

Он понятия не имел, сколько проспал, но сквозь сон чувствовал, как его несколько раз пытались добудиться. Время от времени он и сам делал усилия, чтобы вернуться к реальности, но ничего не выходило. Веки налились свинцом, уши плотно забиты какой-то ватой, а тело не слушалось никаких приказов.

Пробуждение было странным – кто-то хлопал его по щекам, в ноздри бил едкий запах нашатырного спирта, каким-то образом смешавшийся в его сознании со смрадом хлорпикрина в кяризе[7] близ разрушенного кишлака Асава. От жутких ассоциаций тело старшего лейтенанта подобралось, словно для прыжка, руки искали оружие, разум еще ничего не успел осознать, а подсознание властно командовало: «Опасность! Аларм!» В эту минуту он снова был замкомандира парашютно-десантной роты, воюющей в Афгане. Отталкивая чужие руки, удерживающие его на койке, старлей рванулся, едва не выбросившись на пол.

– Зверобой! – дико заорал Хантер. – Где мой автомат?! Тут «духи»[8] шарятся, а ты куда сгинул?! К бою!!!

– Успокойтесь, товарищ старший лейтенант! – послышался твердый и ровный мужской голос. – Вы в госпитале. Все нормально. Опасности нет. Успокойтесь!

Открыв наконец глаза, Александр увидел странную картину: он сидел на кровати, а в палате собралась целая толпа. Был здесь и подполковник Седой в повседневной форме, еще три-четыре незнакомых врача, несколько медсестер. Перепуганная Афродита сидела рядом, тыча ему в нос ватку с нашатырем.

– Что, блин, тут творится? – хрипло поинтересовался старлей. – Чего все на меня уставились?

– Он еще спрашивает! – хмыкнул начальник травматологии. – Ты, Александр Николаевич, всех нас напугал. Знаешь, сколько ты спишь?

– Ну, пару часов, – выдавил Хантер. – Вот она, – он кивнул на старшую сестру, – вкатила мне укольчик, и я вырубился. А в чем дело?

– Пару часов?! – восхитился осанистый медик в белом халате, не сходившемся на животе. Старлей пригляделся и узнал: полковник медслужбы Якименко, госпитальный начмед. – Ты, старший лейтенант, проспал уже тридцать шесть часов, и еще бы, наверно спал, если б тебя не добудились. Мы тут уже советоваться начали, как тебя из комы выводить!

– Тридцать шесть часов?! – Теперь пришел Хантеров черед изумляться. – Разве так бывает? Без воды, без еды… И до ветру не ходил… – Он словно разговаривал сам с собой.

– Глюкозу и физраствор тебе вводили внутривенно, – успокоил Седой, – а вот почки действительно забастовали. Но это дело временное. Сейчас санитарки тебе все организуют. Главное – ты в сознании.

– Дурдом какой-то, – пробормотал Хантер, отваливаясь на подушку.

Толпа в белых халатах мало-помалу рассосалась, а соседи по палате поведали о том, что произошло после того, как он уснул.

Часа через два снова явилась Галина. Пощупала пульс, оттянула веки и посмотрела реакции зрачков, измерила температуру. Раненый никак не реагировал. Тогда старшая сестра вызвала дежурного врача, вдвоем попытались разбудить – без всякого успеха. Следом примчался начмед, осмотрел Хантера и решил, что после ранения и сложной транспортировки организм раненого крайне истощен. Сошлись на том, что будить пока не следует, ограничились капельницей.

Между тем раненый продолжал спать, не реагируя ни на какие внешние раздражители. Миновала ночь. С утра в палате появился Седой, внимательно осмотрел «спящего царевича», не нашел серьезных отклонений от нормы и подтвердил вывод начмеда – организм истощен, крайне нуждается в отдыхе.

К тому моменту, когда Хантер проспал сутки, созвали консилиум специалистов, в составе которого были в том числе и какие-то светила с военно-медицинского факультета. Осмотрев раненого, медики сошлись на том, что организм самостоятельно решит проблему пробуждения, и посоветовали не будить. Однако еще через двенадцать часов все-таки приняли коллегиальное решение привести десантника в чувство. Для этого потребовались радикальные средства, и они подействовали.

Старшему лейтенанту было неловко чувствовать себя причиной всеобщего переполоха. Все тело затекло и ныло, в голове стоял гул, как в улье, во рту был отвратительный вкус, словно накануне принял на грудь не меньше литра. А вскоре возникла еще одна проблема – посетить туалет. На спинке стула, стоявшего у кровати, висел больничный прикид – коричневые фланелевые брюки и такая же куртка, на полу – новехонькие черные кожаные тапки. Александр с трудом сел и, морщась, натянул на себя госпитальное. По ходу заметил на вороте куртки аккуратно подшитый, явно женской рукой, свежий подворотничок…

– Слышь, Прораб, – десантник с ходу приклеил военному строителю прозвище. – Одолжи-ка костыль. Пока бабья нет, до ветру сбегаю. Что ж мне, как паралитику, под себя ходить?

– Держи, Царевич! – Прораб усмехнулся, допрыгал на одной ноге до Сашкиной койки, держа загипсованную перед собой, и озабоченно спросил: – Может, помочь?

– Справлюсь, – блефанул Хантер, с трудом нанизываясь на костыли.

Опыта обращения с костылями не имелось никакого, сил – тоже. Александр оттолкнулся, выпрямился рывком, попытался сделать шаг, опираясь на костыли, – и его понесло в сторону, с опасным креном, по кругу, как подбитую «вертушку»[9].

И лишь вмешательство Костяной Ноги и Бриллиантовой Руки (так он нарек про себя другого майора – с гипсом на руке) спасло от «жесткой посадки».

– Ну вот, – подвел итог Игорь Васильевич. – Силенок у тебя и в самом деле еще в обрез. Но есть и положительный момент – твое стремление передвигаться самостоятельно. Все у тебя будет нормально. Виталий, – обратился он к Бриллиантовой Руке. – Подсоби старшему лейтенанту, пусть подвигается. Все же лучше, чем два дня подряд под покойника косить!

С помощью мотострелка Хантер кое-как допрыгал до туалета. По пути временами накатывало, становилось совсем хреново, да так, что пот заливал лицо. Тогда приходилось делать передышки. И все же он упорно продвигался к цели. А когда добрался к заветному кабинету, ощутил радость самой настоящей победы. И не какой-нибудь, а самой главной – над самим собой, над собственной судьбой, вознамерившейся намертво приковать его, Петренко, к койке в неполных двадцать шесть.

Возвращался опять же с помощью майора, сияя, хотя ногу дергало, будто под током. До палаты оставалось не больше трех шагов, когда откуда-то вынырнула Галина-Афродита – такая же белая, холодная, неприступная.

– Вы что себе позволяете?! – испуганный возглас старшей сестры разнесся по всему коридору. – Кто вам разрешил вставать?

– Тише, Галина Сергеевна! – Хантер приложил палец к губам, зажав костыль подмышкой. – Ничего особенного – просто маленькая прогулка, чтобы взбодриться и не вырубиться снова на полсуток.

– Ладно уж, что с вами поделаешь… – Афродита отступилась, даже легкое подобие улыбки промелькнуло на красивом породистом личике. – А теперь идите и ложитесь. Сейчас отвезем вас на рентген. Только не вздумайте вновь уснуть!.. – шутливо велела она и застучала каблучками к ординаторской.

– Точно тебе говорю – она на тебя глаз положила! – провожая мужским напряженным взглядом девушку, заметил Бриллиантовая Рука. – Впервые вижу, чтобы Галка кокетничала!

– Знаешь, – поморщился Хантер, – таможенники, что нас шмонали в Ташкенте прямо на бетонке, назвали меня доходягой, а девчонки-санитарки на санпропускнике боялись поначалу ко мне прикоснуться. На что там глаз класть? Да и не похожа эта Афродита на кокетку…

– Ну-ну! – засмеялся горе-охотник. – Видел бы ты, как она тебя обхаживала, когда ты в отключке лежал. Даже ночевать осталась вместо дежурной сестры. Я теперь уже точно что стреляный волк, в бабах толк знаю…

Хантер не сразу нашелся, что ответить.

– И что, по-твоему, она во мне нашла, в таком? – Он покосился на свою затрапезную пижаму.

– Тайна сия велика есть! – мотострелок многозначительно указал в потолок пальцем здоровой руки.

Когда наконец добрались до койки, старлей обессиленно рухнул на матрац и про себя констатировал: все, на сегодня хватит. Однако, к его удивлению, марш-бросок в туалет подействовал положительно – суставы перестали болеть, дурь из головы выветрилась. Вскоре появились санитарки с каталкой – на рентген.

«Отщелкали» его во всех ракурсах: начиная от грудной клетки и правой ноги и заканчивая снимками черепа в разных проекциях и всех отделов позвоночника. Он уже начал было опасаться, что такая «фотосессия» скажется на предполагаемом потомстве, но женщины-рентгенологи только посмеивались, прикрывая мужское достоинство старлея-десантника тяжеленным свинцовым так называемым, с недавних пор, чернобыльским фартуком.

Затем его свозили на кардиограмму и водворили обратно в палату номер шесть – ничего не поделаешь, такой номер подвернулся. А там к Хантеровой койке уже выстроилась целая очередь врачей-специалистов – невропатолог, терапевт, хирург, уролог, офтальмолог, отоларинголог и еще не пойми кто. Не хватало только психиатра, гинеколога и патологоанатома для комплекта.

3. Программа «Время»

Уже стемнело, но персонал травматологического отделения почему-то не спешил по домам. Телевизор в холле орал на полную громкость – и, судя по звукам, доносившимся оттуда, начиналась программа «Время».

Хантер и раньше терпеть не мог эту официозную бодягу, состоявшую, в сущности, из двух моментов: сообщений об очередных решениях Политбюро ЦК КПСС и прогноза погоды. Потом дружно загремели стулья, и он сообразил – какое-то начальство загоняет народ на просмотр программы «Время». Эту догадку подтвердил истошный вопль, донесшийся из коридора:

– Почему это младший медперсонал уклоняется от просмотра? Немедленно всех в холл!

– Окружная проверка в госпитале, – прокомментировал коридорные децибелы подполковник-вертолетчик. – Потому и сестрички до сих пор здесь толкутся. А базлает тутошний замполит, полковник Воротынцев. Сейчас в палату заявится – собирать ходячих к ящику.

Действительно, в дверь торопливо постучали, и в проеме возник лысый, как колено, полковник с медицинскими эмблемами в петлицах. Впалую грудь замполита украшали «поплавок» ВПА[10] и планка с юбилейными и «песочными»[11] медалями.

– Товарищи офицеры! – зычно и требовательно объявил он. – Приглашаю всех, кто может передвигаться самостоятельно, в холл для просмотра программы «Время»! – А затем вполголоса добавил: – Уж извините – тут у нас проверка из политуправления округа…

– Дело известное. – Соседи Александра не стали особо сопротивляться. – Сейчас будем.

Замполит сгинул, и лишь его трубный голос из коридора продолжал напоминать, что он по-прежнему при делах.

– Слышь, Спящий царевич, – неожиданно обратился Костяная Нога. – Может, тебя на каталке в холл подбросить? Ты ведь сколько родного телевидения не видел? – неожиданно поинтересовался он.

– Наверное, месяц, может, и больше, – задумался тот самый Царевич. – А что, стоит?

– Давай-давай, – захохотали «коллеги», – мы в два счета телегу сорганизуем!

Через минуту каталка затормозила в палате. Трое бойцов легко подняли старшего лейтенанта Петренко с койки. Костяная Нога сунул под голову пару подушек, и процессия двинулась к двери. Правда, сперва чуть не вышел конфуз: бойцы попытались выкатить каталку ногами вперед, но суеверный вертолетчик тут же рявкнул и велел развернуться – дурная примета. Так что выехали как следует – головой вперед. Палата номер шесть – кто на костылях, кто в гипсе – потянулась следом.

В холле было битком набито. Но даже при этом соблюдалась суровая иерархия: в первом ряду – постоянный состав «травмы», весь в белом, во главе с подполковником Седым, за ними – сестры, санитарки, обслуга, позади – переменный состав в госпитальных прикидах. Многие болящие были с палками или при костылях, в гипсах и при бинтах, восседая в живописных позах, и в целом картинка нарисовалась еще та. Отдельно от плебса, соблюдая дистанцию, держалась группка генералов и старших офицеров – идентифицируемые по лампасам на брюках и большим звездам на погонах.

При виде тележки, на которой катили Хантера, народ в холле загудел. «С чего бы это?» – удивился он, но тут же сообразил: здесь, в травматологии, он в своем роде знаменитость, публичная фигура, его узнают. Правда, в чем причина, не вполне ясно. То ли в том, что он прямиком из Афгана, то ли в его способности продрыхнуть «без отрыва от подушки» сутки и еще полсуток. Впрочем, задумываться об этом не было особого желания.

– Верное решение, Александр Николаевич! – удовлетворенно заквохтал полковник Воротынцев, тут же сунувшийся организовывать место, чтобы старлей мог получше разглядеть сине-багровый, как пропойная морда, экран дряхлой «Березки», вздернутой на кронштейне едва ль не под потолок.

Наконец все утряслось. Справа от Хантера оказалась Афродита, с целомудренным видом и прямой спинкой сидевшая на самом краешке стула, слева устроился Бриллиантовая Рука, возложив свою растерзанную конечность на каталку. В ящике камлал генсек – о семимильных шагах перестройки и Девятнадцатой партконференции, которая, со слов говорящей головы, должна-де обновить и оздоровить общество.

Хантер вспомнил «народных контролеров» и бессмертного актера – капитана Соломонова, который, отбивая атаки душманов, упорно перся со своими бойцами по горам – навстречу Девятнадцатой партконференции, и невольно рассмеялся. К нему с удивлением повернулись две-три соседних головы.

Потом пошла какая-то болтология о соцсоревновании в сельском хозяйстве – кто раньше завалит посевную на корню, и десантник откровенно затосковал. Сделав над собой усилие, он вырубил звук, чтобы переключиться на что-нибудь поприятнее. Само собой, этим объектом оказалась Афродита, до которой было буквально рукой подать. Тут-то Хантер, присмотревшись, наконец въехал – девушка и в самом деле оказалась необычной, не похожей на тех, кого он знал. Хрупкая, грациозная, с горделивым изгибом шеи и высоким чистым лбом. От нее веяло чистотой и свежестью.

«Хороша Маша, да не наша», – подколол Хантер сам себя. Потом, вспомнив Оксану, тяжело вздохнул. Афродита услышала этот вздох и моментально покосилась в его сторону. Перехватив мужской откровенный взгляд, она слегка порозовела, и вдруг лукаво улыбнулась и взглянула прямо Александру в глаза. Тот не выдержал и отвернулся.

Вместо того чтобы слушать бред, который несли дикторы, стал припоминать афганских друзей, сослуживцев и подчиненных из своей роты.

Где она, его рота? Что с хлопцами? Кто еще погиб, сколько встало в строй после тех боевых? Все эти вопросы без конца метались в контуженой и многократно просвеченной жестким рентгеновским излучением черепной коробке. До тех пор пока не послышался смутный гул и вокруг не зашевелились.

В чем дело? Взглянув на Афродиту, Хантер обнаружил, что она, приоткрыв губы, напряженно всматривается в экран. Чем дряхлая «Березка» могла заинтересовать такую девушку, в особенности во время выпуска программы «Время»? Выяснять не хотелось – вместо этого он, даже не подняв глаза на ящик, стал любоваться хитроумно уложенной косой Афродиты.

– Смотрите! – вдруг звонко воскликнула старшая медсестра «травмы». – Это же наш старший лейтенант! – Она приподнялась, машинально опершись рукой о раненую ногу, отчего раненый едва не обмочился от боли.

Подняв голову, Хантер (он же Спящий царевич, или просто Царевич, согласно госпитальной мифологии) оторопел – в экране шевелил губами дубиноголовый Пищинский, тот самый телерепортер, что брал у него интервью на пакистанской границе! Кровь бросилась в лицо, сразу стало душно, Петренко просто не знал, куда деваться от стыда и позора. И одновременно терялся в догадках: почему репортаж пошел в эфир именно сейчас, через неделю после того, как был снят? Клял себя, что напрочь забыл о том глупом случае, когда сдуру дал то проклятое интервью, включив тумблер «Д», иначе говоря – нес полную пургу.

Кое-как заставил себя досмотреть репортаж до конца.

Между прочим, смотрелся он совсем не так уж плохо – в особенности с точки зрения тех, кто понятия не имел о специфике афганской войны. Там были свалены в кучу самые разнообразные сюжеты, но центральными фигурами выступали душманский семилитровый чайник и, естественно, Сам, он же – Пищинский. Сей вездесущий не вылезал из кадра, поспевая повсюду и везде, пребывая на самых «горячих и опасных» участках. Интервью со старшим лейтенантом Петренко было только частью, хоть и весомой, этой пропагандистской окрошки.

Монтажер поработал на славу: в репортаж, как в западных клипах, то и дело вклинивались документальные кадры – разрушенный кишлак Темаче с борта вертолета; новенькие бэтээры охранбата на марше; Пищинский в каске и бронежилете, отважно живописующий ужасы войны прямо с брони бэтээра, залпы «Гиацинтов»[12], прозванных в войсках «Геноцидами», жидкий строй четвертой ПДР[13] перед генералом Захаровым – и прочее в том же роде.

Мизерная доля правды и масса откровенного вранья – все это искусно перемешалось в едином котле, именуемом «телевидение». После чего мощная машина выдала серию эффектных картинок в соответствующей идеологической упаковке: жестокая, но справедливая война, мужественный журналист, вместе со своей боевой подругой откровенно и честно доносящие до советских телезрителей правду о кровавых событиях «южнее южных» границ Союза ССР.

Через пять минут поток вранья исчерпался. В холле зависла вязкая тишина, хотя убогонький черно-белый телевизор продолжал работать. Теперь вместо экрана собравшиеся в упор глазели на Хантера. От этих взглядов хотелось провалиться сквозь землю – казалось, каждый знает, что он, старший лейтенант Петренко, впаривал недоумку в необмятых джинсах и батнике откровенную туфту…

Не зная, что сказать, Хантер откинулся на подушки и тупо уставился в потолок. За окнами окончательно стемнело, мутно-желтый свет немногочисленных лампочек-«сороковок» отбрасывал причудливые тени.

– Вам нехорошо, Александр Николаевич? – Помощь неожиданно пришла в виде Афродиты, склонившейся над ним так, что в вырезе халата плеснулись крепкие груди.

– В общем-то, да. – Во рту у Александра Николаевича враз пересохло.

Через минуту каталка вновь затормозила в палате, и старшего лейтенанта перекинули на койку. Телевизор в холле вещал об успехах советских спортсменов и о видах на урожай в связи с благоприятной динамикой советской погоды.

Назвать Сашкино настроение скверным – значит соврать. Сейчас он люто ненавидел себя, советское телевидение, тупоголового Пищинского с его этой Азой… Мысли метались, рикошетируя от сводов черепа. Больше всего хотелось подняться, схватить костыли и ускакать отсюда куда-нибудь подальше – в Заволжье, к степным сайгакам, где никто бы его никогда не нашел.

Внезапно дверь шестой палаты распахнулась и в нее втянулась странная процессия. Первым выступал пожилой брыластый полковник, за ним – замполит госпиталя, дальше – подполковник медслужбы Седой. Афродита замыкала процессию.

– Товарищ старший лейтенант! – звучным, хорошо поставленным голосом проговорил брыластый полковник. – Мы только что видели репортаж из Афганистана. Мы преклоняемся перед вашим мужеством и мужеством ваших боевых товарищей – всех военнослужащих Ограниченного контингента советских войск в Афганистане! Поэтому у нас к вам огромная просьба: не могли бы вы выступить на госпитальной партконференции, которая состоится на днях?..

Ни хрена себе! Что за бредятина?!

– У меня послезавтра операция… – попробовал съехать с темы Александр.

– А мы договоримся с нашими медиками, – перебил полковник, – перенесем операцию на денек-другой. Тем более что на конференции собирается присутствовать член военного совета округа генерал-лейтенант Полетаев. Думаю, и ему, и рядовым коммунистам будет интересно услышать из уст непосредственного участника боевых действий в Афганистане и к тому же политработника о том, как ведется партийно-политическая работа в ходе боевых действий…

Хантер выматерился про себя, но виду не подал. И откуда они берутся, эти недоумки? И почему они ему без конца попадаются на пути?

– Товарищ полковник! – вмешался подполковник Седой. – У старшего лейтенанта Петренко чрезвычайно сложный диагноз. Помимо порванного сухожилия, у него тяжелый ушиб головного мозга в результате минно-взрывной травмы. Его поведение может оказаться неадекватным, да и за его слова я не могу поручиться…

Начальник отделения самоотверженно отмазывал его, и в груди у старлея потеплело. Есть все-таки умные люди на свете!

– Кроме того, раненый Петренко может совершенно неожиданно впасть в травматическую кому, – добавила Афродита, заливаясь краской. – Мы уже столкнулись с этим явлением, когда он был только что доставлен в госпиталь, – больного не могли разбудить почти двое суток…

– Скажите, Владимир Иванович, – вставил свой «пятак» замполит, – а психиатр уже осматривал старшего лейтенанта? Если нет, то я не стал бы ручаться, что его выступление окажется взвешенным и выдержанным в соответствующем ключе!

В итоге полковник из окружной политуправы немного «подешевел».

– Ну что ж, – опытный аппаратчик уже сообразил, как красиво выкрутиться из неоднозначной ситуации, – думаю, после операции и консультаций со специалистами мы все-таки изыщем возможность привлечь старшего лейтенанта Петренко к занятиям в системе марксистско-ленинской учебы офицеров и политзанятиям с личным составом срочной службы. Выздоравливайте, Александр Николаевич! – Он сунул мягкую пухлую ладонь оторопелому раненому. – Мы с вами еще непременно встретимся!

С этими словами полковник развернулся и направился к двери. Замполит Воротынцев, помахав Петренко, словно старому приятелю, затрусил следом. В палате остались только Седой и Афродита.

– Спасибо! – искренне поблагодарил Хантер. – Мне только этой болтологии и не хватало!

– Не за что! – Начальник отделения потрепал его по плечу. – Я вашего брата навидался в Афганистане и знаю точно: у вас, как у того пьяного, – что на уме, то и на языке. Могу представить, что бы ты мог порассказать им о политработе в боевых условиях!

– Особенно в окружении, – ощерился Хантер, вспомнив последние слова Ромки Кривобоцкого, замполита отдельной роты спецназа. И вдруг тоска по погибшему другу клещами стиснула сердце. В висках застучало, на глаза навернулись слезы. Он отвернулся к стене, чтобы никто не видел его слабость, и стал пристально рассматривать шелушащуюся масляную краску «танкового» цвета.

Он скорее почувствовал, чем услышал, как медики вышли в коридор. Вскоре унялся и бестолковый и шумный телевизор, мучавшийся проблемами выбора у птицы счастья завтрашнего дня.

– Мужики! – Александр круто развернулся на кровати и приподнялся на локтях. – Есть ли у нас выпить чего?

– О, это по-нашему! – одобрительно загудели соседи. – А то спит да спит. Будто не десантник, а и в самом деле спящий царевич!

– Вообще-то, в роте меня звали Хантером, – сообщил старлей, садясь на кровати, – то есть – Охотником, «духи» прилепили прозвище Шекор-туран, тоже из той же оперы, только по-пуштунски. Даже позывной у меня такой был… Хантер… Йоптыть! – спохватился старлей и наотмашь влепил себе по губам: – Зовут, а не звали, и не был, а есть такой позывной!

– Это ты среди своих Хантером будешь! – усмехнулся подполковник, извлекая из тумбочки вездесущую афганскую «дутую» фляжку и кое-какое съестное. – Ты уж извини, Александр Николаевич, но, хочешь не хочешь, для нас ты уже окончательно Царевич – и баста! – под общий хохот закончил подполковник.

– Ну, раз так, – усмехнулся старлей, косясь на домашние разносолы, появившиеся на столе, и сглатывая голодную слюну, – тогда признаюсь, что я и вам позывные присвоил. Вы, Игорь Васильевич, – Костяная Нога, ты, Виталий, – Бриллиантовая Рука, а ты, Алексей, – Прораб!

Дружелюбно посмеялись: никто не в обиде.

– Извините, друзья, – начал вдруг Хантер оправдываться, – но у меня сейчас ни денег, ни спиртного. Хуже того – ни документов, ни всего прочего, что положено… – откровенно загрустил он.

– Товарищ старший лейтенант! – шутливо громыхнул Костяная Нога. – Еще раз услышу подобное – выселю к срочникам в палату!

– Да мне-то что, – уныло заметил Александр, – мне лишь бы на ноги встать поскорее – и обратно к моим бойцам…

– И опять – двадцать пять! – Вертолетчик чуть не сплюнул от досады. – Ты еще на каталке разъезжаешь, а тебе уже Афган вновь мерещится! Что за человек! Успеется!.. Ну-ка, к бою, мужики! – зычно скомандовал он, широким жестом приглашая к столу.

Хантер, снова позаимствовав у Прораба костыли, допрыгал до стола и спланировал на самый краешек стула.

– Чего так скромно? – поинтересовался Прораб. – Присаживайся поудобнее, не робей!

Пришлось старлею сообщить «однокамерникам» об одной странной особенности своего организма. Мол, еще со времен первой контузии после первой выпитой рюмки его начинает «штормить». Длится это недолго, а потом можно пить и есть сколько угодно.

Все пошло как по писаному: как только Костяная Нога налил по первой (во фляге оказалась так называемая «шпага» – разбавленный градусов до пятидесяти спирт) и все подняли и опрокинули за общее исцеление, Хантер, не дожидаясь «шторма», вернулся на койку и опрокинулся навзничь.

Тот не заставил себя долго ждать – давление тупо шибануло в виски, замутило, в глазах потемнело… Неожиданно дверь открылась и в палату тихо вошла Афродита. Окинув наметанным взглядом компанию за столом (стаканы и фляга еще до того исчезли в мгновение ока), она направилась к старшему лейтенанту. И тут же засекла, что с ним что-то не то. Не проронив ни слова, старшая сестра метнулась в коридор, хлопнула дверь ординаторской.

– Ну, теперь всем кранты! – укоризненно произнес, обращаясь неведомо к кому, Бриллиантовая Рука. – Завтра выпишут – и прямиком на полигон!

– Сиди, не дергайся! – тормознул Костяная Нога, флегматично жуя перышко зеленого лука. – Свежевыпитый спирт в небольших дозах унюхать не так-то просто. Тем более в госпитале, где им, можно сказать, все пропиталось! – Он неожиданно улыбнулся и откинулся на спинку стула, поглядывая на дверь.

Через минуту в палату влетел Седой в сопровождении Афродиты. Он был уже в цивильном – видно, собирался домой.

– Что с тобой, старлей? – спросил он, щупая Сашкино запястье. – Пульс бешеный, ритм сбит, выглядишь паршиво. В чем дело?

– Остаточные явления минно-взрывной травмы, – вымученно юморнул Хантер. – Чепуха, скоро пройдет. Не беспокойтесь, Владимир Иванович!

– Ты, часом, не выпил чего? – Подполковник покосился на «поляну» на столе, на соседей по палате, сидевших тихо, как мышь под веником.

– Не, мне нельзя, сам знаю, – криво ухмыльнулся Александр. – Просто мысленно вернулся в Афган…

Седой еще раз пристально всмотрелся в его лицо и вдруг спросил:

– А слыхали байку про «нам нельзя»? Нет? Мне ее в Пули-Хумри инфекционисты стравили. Если коротко – прилетает в Кабул на пересылку из Союза прапорщик-украинец. Степенный, упитанный, при нем сала чемодан, колбаска домашняя, ну и прочее всякое. А спиртное еще на таможне изъяли… – Глаза начальника отделения лукаво заблестели. – Ходит, тоскует: закуски хоть выбрось, а выпить нечего и не с кем. Глядь – в уголке за модулем двое афганцев сидят, между ними – литр водки. Наливают по грамульке, пьют без энтузиазма, занюхивают двумя конфетками. Нюхнут – и отложат.

– Эй, хлопцы! – возрадовался прапорщик. – Что ж вы конфетками давитесь! Пошли ко мне, у меня и сало, и колбаска, и лучок-чесночок! Сядем по-людски, перекусим, чарку перекинем, погутарим!

Призадумались парни, переглянулись.

– Сало, говоришь? – отвечает один. – Дело хорошее. Только нам, дядя, никак нельзя. Мы же гепатитчики!

К тому времени как шестая палата отсмеялась, полегчало и Хантеру. Байку эту он еще не слышал, хоть и родилась она в тех краях, откуда он прибыл.

– Ну, я вижу, с остаточными явлениями покончено, – усмехнулся Седой и повернулся к Афродите. – Галина Сергеевна, тут ничего серьезного, так что езжайте-ка домой. Если что – есть дежурный врач и сестры, они управятся.

– Владимир Иванович! – Афродита вдруг залилась краской. – Вы же в курсе – я живу далеко, да и поздно уже. Позвоню родителям и переночую в отделении. А старший лейтенант Петренко тут вообще ни при чем! – с вызовом добавила она, обращаясь то ли к своему начальнику, то ли к Александру, то ли ко всей палате номер шесть.

А затем торопливо выскочила в коридор, и ее каблучки застучали в коридоре. Это походило на бегство.

– Что это с ней? – удивился Седой. – Прямо не в себе девушка! – Он повернулся к Хантеру. – А ты, старлей, тут точно ни при чем?

– Еще чего! – буркнул тот.

Внезапно вспомнилась Оксанка, и тень набежала на его худощавое лицо с остро выступившими скулами.

– Ладно, чужая душа – потемки, – проговорил подполковник и вдруг заговорщически подмигнул вертолетчику: – Чего мнешься, Игорь Васильевич? Давай, разливай! Или думаешь, я не понимаю, по какому поводу вы тут собрались?

– Так мы, это… – растерялся Костяная Нога. – Мы думали, что вы…

– Кое-кто тоже думал! – Голос начальника отделения звучал возбужденно, и Хантер вдруг смекнул, что доктор уже слегка под хмельком. – Такое событие стоит обмыть – не каждый день мои пациенты попадают в программу «Время». Знаете, как в госпитале теперь величают нашу знаменитость? «Тот самый Петренко», о!.. А ты чего развалился, Александр Николаевич? – шумнул он. – Давай к столу!

– А ему не повредит? – невинно полюбопытствовал вертолетчик. – Не приведи бог что не так…

– Сто граммов – и все будет ажуре, – заверил Седой. – Но не больше – у него послезавтра операция. Оперировать буду я в присутствии кое-кого из военно-медицинского факультета. Пусть поучатся, как шить ахиллово сухожилие погружным швом.

– А это еще что за штука? – поинтересовался Хантер, прыгая на прорабовых костылях.

– Перед операцией все узнаешь, – пообещал подполковник медслужбы.

4. Операция

Наутро у него взяли все мыслимые и немыслимые анализы. Потом в палату вкатился анестезиолог – кругленький подполковник с усиками мушкой: то ли как у недоброй памяти товарища Жданова, то ли как у самого Адольфа Алоизовича. Настроен анестезиолог был решительно. Первым делом объявил, что операция – пластика ахиллова сухожилия – назначена на завтра. Наркоз специфический – обезболивающее введут длинной иглой в область седалищного нерва, и во время операции Петренко будет находиться в полном сознании.

Сделав аллергопробы, «Жданов» строго предупредил:

– И вот еще что, Александр Николаевич. Попрошу вас сегодня вечером ничего не есть, жидкость также принимать по возможности ограниченно. И ни капли спиртного!

– Вот те раз! – легкомысленно ухмыльнулся Александр Николаевич. – С чего бы это? Сухожилие расплетется?

– Иначе могут возникнуть проблемы с наркозом. – Анестезиолог явно не был расположен шутить. – Организм ваш еще слаб, наличие алкоголя или продуктов его распада в крови способно нейтрализовать наркоз. И другие реакции могут оказаться непредсказуемыми.

Когда анестезиолог удалился, к Александру подсела Афродита. Соседи по палате мигом улетучились кто куда: Костяная Нога с Бриллиантовой Рукой отправились на процедуры, а Прораб вдруг засуетился, вспомнив, что ему срочно надо позвонить по городскому телефону. В итоге молодые люди остались с глазу на глаз. Время было послеобеденное, они с девушкой уже виделись с утра, но Афродита все-таки еще раз поздоровалась, добавив:

– Я, Александр Николаевич, хотела бы поговорить с вами как старшая сестра.

На ее скулах зарделись пятна румянца – Афродита почему-то волновалась.

Вышеупомянутый Александр Николаевич с ходу взял иронический тон:

– Вы уж извините, Галина Сергеевна, но у меня двое старших братьев. А вот старшей сестры в нашей семье нет и никогда не было. Тем более такой обворожительной.

– Я тут не для того, чтобы обсуждать состав вашей семьи, Александр Николаевич!

– Раз так – объясните, пожалуйста, в чем причина вашего визита?

– Я… Я хотела… – Афродита вдруг смутилась, – кое-что выяснить… как раз по поводу вашей семьи. Дело в том… – Она снова запнулась, словно никак не могла подобрать нужные слова.

– Галина Сергеевна, – перебил Александр, – если так дело пойдет, мы до вечера ничего не выясним. Что вас конкретно интересует?

– Когда вас доставили в госпиталь, – девушка наконец набралась духу, – вы продиктовали ваш домашний адрес и адреса ваших близких. Но сейчас выяснилось, что вы либо ошиблись, либо намеренно сообщили неверные сведения о месте проживания ваших родственников. Я проверила. Как вы можете это… объяснить?

Она окончательно разнервничалась и сбилась.

– А каким образом вы это проверили? – удивился Хантер. Теперь пришел его черед краснеть за вранье.

– Пока вы с Владимиром Ивановичем и вашими соседями выпивали, – Афродита, словно ненароком, продемонстрировала свою полную осведомленность о том, что творилось в отделении, – я сбегала на главпочтамт, взяла талончик на 07, а потом из ординаторской через справочные до полуночи пыталась дозвониться по адресам, которые вы указали в истории болезни. Выяснилось, что ни этих адресов, ни ваших родных там просто не существует. Что это значит, Александр Николаевич? – Взгляд ее стал требовательным.

– Сколько вам лет, Галина Сергеевна? – неожиданно поинтересовался болящий, как бы невзначай беря в руку влажную от волнения ладонь старшей сестры.

– Двадцать три, а что? – Девушка вскинула подбородок, но руку не отняла. – Разве это имеет значение? – спросила она, почему-то вполголоса.

– А мне уже двадцать пять. С половиной, – грустно поправил Хантер. На самом-то деле ему казалось, что ему далеко за семьдесят и он уже увидел и познал все на свете. – Но дело не в этом. Давай, Галочка, договоримся: мы с тобой на «ты». Тем более что разница в возрасте у нас минимальная. Я – Саша, ты – Галя, идет?

Он покосился на высокую грудь Афродиты, которая сейчас оказалась совсем рядом. От нее исходило нежное тепло, хрустящая ткань халата колебалась от взволнованного дыхания девушки. Внезапно, впервые после ранения, он почувствовал, как тяжелеет в паху, сердце забилось туго и быстро. Жизнь возвращалась на круги своя, и весьма настойчиво…

Это была добрая весть, и Александр, не удержавшись, вдруг порывисто приподнялся на постели и, чмокнув старшую сестру в щеку, ребячливо рассмеялся.

– Что это с вами, Александр Ни… – Афродита чуть-чуть отодвинулась. – Что с тобой, Саша? – тут же поправила сама себя.

– О, совсем другое дело! – возрадовался Хантер. – А причина того, о чем ты говоришь, Галочка, проста: я дал себе слово – пока не встану на ноги, окончательно и бесповоротно, ни слова родным! Пусть думают что угодно: что почта барахлит, что задержался в командировке, да мало ли… Очухаюсь, начну передвигаться самостоятельно – пожалуйста. Такие дела. И все-таки – зачем тебе понадобилось меня проверять?

Лицо девушки снова стало невозмутимым, как у мраморной статуи.

– Перед любой сложной операцией мы обязаны предупредить родственников. В особенности если пациент в бессознательном состоянии. Возможны осложнения, может понадобиться донорская кровь редкой группы… Да мало ли что!

Афродита сейчас лгала, и притом не слишком умело, это чувствовалось.

– Ну, я-то не «дорогой Леонид Ильич», который долгое время того… «не приходя в сознание», – в меру заюморил молодой офицер расхожими фразами советских анекдотов. – И все равно – спасибо. Хороший ты человечек… – Он бережно прикоснулся губами к ее ладони, которая вдруг стала горячей. Голубоватая жилка на запястье трепетала, как пойманная птичка. – Ты сегодня вернула мне частичку жизни.

– Жизни? Каким это образом? Я ведь просто пришла поговорить, – изумилась девушка, – только и всего…

– Когда-нибудь расскажу, – рассмеялся Хантер. – Потом. В другой обстановке, ладно?

– Ладно, – согласилась она, убрав руку, потому что в палату как раз входил подполковник Седой. Полы его халата развевались на ходу.

– Вот это по-нашему! – бодро воскликнул он. – Полное взаимопонимание!.. Ну что, казак, – подхватив стул, подполковник подсел поближе к старлею, – готов?

– Еще бы, Владимир Иванович! – усмехнулся тот. – Благодаря, в основном, Галочке. Теперь все на своих местах!

– Смотри-ка, – удивился подполковник. – За те три года, что Галина работает в отделении, ты – первый, кому она позволила перейти с ней на «ты». Что бы это значило? Или ты опять за старое? – Он стремительно повернулся к девушке, в голосе зазвучал металл.

Афродита изменилась в лице.

– Вечно вы, Владимир Иванович, не ко времени! – В девичьем голосе явственно прозвучали слезы. Сорвавшись с места, старшая сестра «травмы» хлопнула дверью и умчалась.

Хантер помалкивал, гадая, что бы могла означать эта неожиданная сцена.

– Понимаешь, старлей, – обратился к нему подполковник, – у Галины все при себе. Как говорится, спортсменка, комсомолка, активистка, красавица. Не смейся, она и в самом деле чемпионка области по теннису и секретарь комсомольской организации нашего госпиталя. Умная и на редкость сообразительная девчонка, оттого и стала старшей сестрой «травмы» нашей, несмотря на небольшой опыт. Но есть у нее пунктик, из-за которого ей от меня время от времени достается по загривку. Думаешь, замуж хочется девочке? – Подполковник выдержал паузу. – Ничего подобного! Она, видите ли, желает отправиться в Афганистан!

– Куда?! – ошарашенно вырвалось у Хантера. – В Афган?! Она что, не в себе?

– Вот и я в последние два года только об этом и толкую. Но Галина если что вобьет в свою красивую, но упрямую головку, – не вышибить ничем, – вздохнул Седой. – Хочу, говорит, испытать себя в реальных боевых условиях и только после этого буду поступать в медицинский! С полгода уже она не возвращалась к этой теме, а как раненых привезли оттуда – будто подменили. Пропадет девчонка!.. Мало того – сдается мне, Александр Николаевич, что вдобавок втюрилась она в тебя без памяти. А ты же, надо полагать, женатый, а? – Он слегка потрепал раненого по бритой макушке.

– Есть чуть-чуть. Але ж так – трішечки, тільки для себе, – припомнив старый анекдот, Александр перешел на украинский.

– Тилькы для сэбэ, говоришь? – улыбаясь, переспросил травматолог. – Ладно. Настроение твое мне нравится. А что касается Галины, то вы с нею уже взрослые мальчик и девочка и все вопросы дружбы, любви и войскового товарищества решите между собой сами… Сейчас главное, чтобы ты нормально перенес операцию и побыстрее встал на ноги. Остальное приложится!.. Но все-таки попрошу тебя об одной вещи, старший лейтенант: отбей, если сумеешь, у Галины охоту писать рапорт на перевод в Афган. Договорились?

– Заметано! – Хантер с удовольствием пожал крепкую руку военного хирурга.

К личному больше не возвращались. Подполковник обстоятельно рассказал, как собирается заштопать поврежденное Сашкино сухожилие, используя новый метод, разработанный немецкими хирургами. Суть его сводилась к тому, насколько понял Петренко, что для того, чтобы соединить разорванные концы его «ахилла», вовсе не требовалось разрезать кожу и мышечные ткани голени, как это делалось по-старинке. Вместо этого под кожей через концы сухожилия проводились нити из специального шовного материала, который со временем рассасывался сам собой, а затем туго стягивались особым образом. При этом концы сухожилия смыкались, а позже прочно срастались.

Метод этот с успехом применялся в спортивной медицине – примером служил выдающийся баскетболист Арвидас Сабонис, вернувшийся в большой спорт после подобной травмы.

Слушая врача, Хантер постепенно успокоился, а когда Седой ушел, собрался как следует вздремнуть.

Не тут-то было. Не успел сомкнуть глаза, как в палату просочился тот самый тощий подполковник медслужбы в позолоченных очечках, что встречал прибывших «трехсотых» в аэропорту Курумоч. Несвежий белый халат висел на нем внакидку, как бурка, рукава болтались. Не здороваясь, он сразу направился к Хантеровой койке, на ходу вытаскивая из-под халата серую папку с тесемками.

– Подполковник медицинской службы Прошкин, – сухо представился он. – Моя должность… – Дальше посыпались невнятные аббревиатуры типа «адм», «орг» и «моб», и прочие в том же роде.

Разобраться, кем же на самом деле является этот Прошкин, старший лейтенант не сумел, да особенно и не собирался. Ясно было одно – подполковник имеет прямое отношение к каким-то административным службам окружного госпиталя. Что может быть скучнее?

Однако скучать не пришлось.

– Старший лейтенант Петренко, – в свою очередь представился Хантер.

– А чем вы можете доказать, что именно вы являетесь старшим лейтенантом Петренко А. Н.? – Многозначительная пауза зависла в палате номер шесть…

Старлей оторопел.

– С моих слов на борту санитарного самолета все записано, – выдал он, начиная злиться. – Майор медслужбы Фаткулина – та, что передавала вам партию раненых согласно сопроводительным документам, составленным в Кабуле…

– Мне придется отправить запрос в вашу часть, – проскрипел дознаватель в медицинских петлицах. – Нам необходимы документы, подтверждающие вашу личность. Кроме того, согласно приказу Министерства обороны, требуется справка о ранении.

– Товарищ подполковник! – не выдержал Петренко. – «Закрытое» наименование моей части – в/ч п/п 44585. Что касается запросов и справок – это не в моей компетенции!

– Поспокойнее, старший лейтенант! – очкарик слегка повысил голос. – Считаете, что отвоевали три месяца и уже герой? Я тоже провел в Афганистане два года, – с апломбом сообщил он. – И хорошо знаю, каков порядок! Почему при вас и вашем подчиненном рядовом Кулике не оказалось никаких документов?

– Прошу прощения, подполковник! Если не секрет – какую должность вы занимали на территории Республики Афганистан? – Голос Костяной Ноги наполнился ядовитым сарказмом.

– Председатель военно-врачебной комиссии гарнизонного госпиталя в Шинданде, – не без гордости сообщил тот. – Еще вопросы имеются?

Ну какие тут могли быть вопросы! Этот зануда Прошкин прослужил два года на непыльной должности, заработав приличные деньги и практически не сталкиваясь с войной и ее ужасами. Зато из самого подполковника вопросы так и сыпались. И все они относились к Петренко.

Где, когда и при каких обстоятельствах было получено его ранение? Кто может подтвердить сказанное им? Имеются ли боевые и политические донесения, выписки из приказов и списков БЧС[14]? Имел ли на себе во время ранения старший лейтенант Петренко бронежилет и каску, как того требует приказ по Сороковой общевойсковой армии ТуркВО? Находился ли на броне или внутри бронеобъекта? Кто может это подтвердить? Кто направил его в кишлак Асава? Имеются ли свидетели? Где выписка из документов ЦБУ[15] о передвижении войск в этот день в уезде Ширавай провинции Нангархар Республики Афганистан?

Поначалу Хантер отвечал спокойно, сдерживая себя. Но вопросы у этого бумажного червя никак не кончались, и мало-помалу старлей начал заводиться.

– Товарищ подполковник медицинской службы! – После часового зудения он наконец взорвался. – У меня завтра утром сложная операция! Не могли бы вы перенести нашу беседу на более удобное время?

Тощий, однако, не желал ничего слышать.

– Нечего спекулировать своими травмами, товарищ старший лейтенант! – равнодушно проскрипел он. – Пластика ахиллова сухожилия правой нижней конечности не настолько сложна, чтобы из-за этого переносить допрос…

– Допрос?! – не выдержав, вскочил вертолетчик. – Слышь, подпол, ты хоть соображаешь, что несешь?! – загремел он, надвигаясь на Прошкина. – Мужик едва жив остался, его тут за двое суток едва-едва в сознание привели, а ты, крыса тыловая, ему допросы устраиваешь?!

Костяная Нога побагровел – вот-вот врежет костылем по черепу этому военно-медицинскому мутанту.

– Не знаю вашего воинского звания, больной, – очкарик шарахнулся к двери, вцепившись в папочку, – но согласиться никак не могу. Я два года в Афганистане…

– Чмо ты болотное! – окончательно вызверился Костяная Нога. – Отсиделся в крысятнике, на ВВК своей, как гнида! А люди тем временем кровь проливали! Мое звание – подполковник авиации, я дважды побывал в Афгане, участвовал в двух армейских операциях в Панджшере! Слыхал про такое ущелье, крючкотвор?!

– Разумеется, товарищ подполковник, – окончательно растерялся Прошкин. – Однако попрошу оставаться в рамках устава, тем более в присутствии младших офицеров! Я буду вынужден подать рапорт по команде о вашем хулиганском поведении!

– Засунь этот рапорт себе в анальное отверстие, урод! – не унимался Костяная Нога. – Вали отсюда, и мой тебе совет – нигде и никогда больше при боевых офицерах не упоминай об Афганистане. Иначе схлопочешь по морде своей очкастой!

– Я-то уйду. – Яду в ухмылке Прошкина хватило бы, чтобы отравить табун лошадей. – Однако вам, старший лейтенант, – обернулся он к Петренко, – могу пообещать ряд весьма неприятных моментов во время пребывания в нашем госпитале. К нам уже поступили запросы по линии КГБ и военной прокуратуры с просьбой установить ваше местонахождение. Поэтому нам с вами еще встречаться, встречаться и встречаться…

– А иди ты кобыле в трещину! – колоритно выругался вертолетчик, в сердцах метнув костыль.

Прошкин беззвучно исчез, дверь палаты захлопнулась, костыль ударился о стену.

– Да, ё-мое, рука уже не та, – пожаловался Костяная Нога…

В следующую четверть часа возле Сашкиной койки перебывала куча народу: Седой и Афродита, замполит Воротынцев, начмед Якименко, еще какие-то медицинские чины. От всех этих разборов Хантеру вновь «поплохело», хлынула носом кровь, а потом он и вовсе потерял сознание. Его привели в чувство, поставили капельницу и наконец-то оставили в покое. Усталый и опустошенный, он лежал пластом, безучастно уставившись в потолок. От приподнятого настроения, подаренного Афродитой, не осталось и следа. Ну что ж, отдельное спасибо подполковнику медицинской службы Прошкину…

После ужина Костяная Нога некоторое время косился на Хантера, а потом, кряхтя, снова полез в тумбочку. Боевой дух десантника следовало поднять. Стол накрыли в считаные секунды, Седой и Галина уже покинули «травму», а приятели, приехавшие днем проведать вертолетчика, снабдили его «боезапасом» – спирт в авиации не переводился…

Презрев анестезиологические запреты, Александр подсел к столу, и все повторилось снова: первая рюмка, «шторм», откат-накат, и так далее.

Уже под хмельком, Хантер не выдержал, поведав новым знакомцам свою «опупею», опустив эпизоды с Оксаной. О спецоперации «Иголка» упомянул лишь в самых общих чертах – по понятным причинам, оставив «за кадром» те моменты, которые могли бы высветить его истинную роль. За разговорами фляга незаметно опустела, вертолетчик достал вторую. За окном хлестал дождь, в щели рам задувало.

Внезапно дверь палаты скрипнула – и в проеме показался не кто иной, как анестезиолог со «ждановскими» усиками. В цивильном плаще и при шляпе.

– Что же вы делаете, Александр Николаевич? – с укоризною проговорил он. – Я же вас, кажется, предупреждал!

– Все-все, товарищ подполковник медслужбы. – Александр Николаевич и не думал препираться. – Ложусь баиньки…

Он поднялся на костылях и, слегка покачиваясь, поскакал к своей койке. Через минуту уже лежал, отдыхая лежа, как написано в уставе.

– Говорят, у вас тут Прошкин побывал? – поинтересовался подполковник-анестезиолог. – После такого и не захочешь, а выпьешь… Но у старшего лейтенанта завтра операция, и алкоголь ему вовсе ни к чему!

– Удавить бы этого вашего Прошкина! – сердито буркнул Прораб. – Может, товарищ подполковник, вы с нами по пять капель? – неожиданно предложил он.

– Спасибо, но я за рулем, – отказался анестезиолог. – Я тут в трех кварталах живу, вот и решил заглянуть. Оказывается, не зря… Что ж, доброй ночи, товарищи офицеры! Сами как хотите, а старшему лейтенанту больше ни грамма…

С этими словами неожиданный гость исчез в полутемном коридоре.

Утром Хантера взяли в оборот девчата-санитарки. Его вымыли, высушили, завернули в простынку и доставили прямиком в операционный блок. Там его уже поджидала весьма почтенная компания: Седой, «Жданов», Галина, троица ординаторов из травматологии и два представителя военно-медицинского факультета. Все уже облачены в хирургические костюмы, из-под которых виднелись только глаза или поблескивали очки. Александру сделали какой-то укол, и он почти сразу слегка прибалдел.

– Сейчас ввожу анестетик в седалищный нерв, – предупредил анестезиолог, – придется потерпеть.

Не вопрос – в последнее время приходилось терпеть почти постоянно. Длинная игла вошла в правую ягодицу, мышца сразу же начала неметь, а за ней «обесточилась» и вся нога.

– Чувствуешь что-нибудь? – спросил Седой, покалывая икру чем-то острым.

– Не так чувствую, как ощущаю, – отшутился Хантер.

– Нормально себя чувствуешь? – Над ним склонилась Афродита, осторожно вытерла лоб марлевой салфеткой.

– Нормально, – ответил молодой человек, – можно приступать!

– Отлично! – донесся голос Седого. Теперь у Хантера перед глазами болталась на кронштейне какая-то занавесочка, и было слышно только, как рассмеялся Седой, а за ним и вся операционная бригада. – Коль раненый не против, начнем!

Потом что-то звякало, время от времени Седой произносил непонятные, как заклинания, медицинские термины и отдавал распоряжения. Неожиданно появилась боль – должно быть, наркоз перестал действовать.

Вот тебе раз – «Жданов»-то оказался прав!

Теперь Хантер чувствовал, как хирурги «вживую» стягивают с двух сторон чертово сухожилие, и эта боль оказалась ничуть не меньшей, чем та, которая навалилась на него, когда его БМП[16] подорвалась на фугасе. А что тут поделаешь – оставалось терпеть…

Он вцепился зубами в простыню, крепко зажмурился и негромко зарычал. Никто из операционной бригады поначалу не обратил на это внимания. Но боль стремительно набирала обороты, от нее закатывалось сердце, силы стремительно утекали, как песок в песочных часах. Продолжая глухо постанывать, Хантер стал сгибать руки, привязанные резиновыми жгутами к операционному столу.

Внезапно звонко лопнул левый жгут, и в операционной началась суета. Кто-то закричал, раздалась какая-то команда, но от боли старлей ни черта не слышал, только в памяти остались перепуганные глаза Афродиты, пристальные взгляды Седого и «Жданова», уставившихся ему в зрачки… Тут, как перетянутая тетива, лопнул правый жгут.

– Вырубай его внутривенным! – ворвался в мозг голос Седого. – А то он мне сейчас всю операционную разнесет к чертовой матери! Живо, поворачивайся!..

– Саша, ты меня слышишь? – сквозь багровую завесу боли донесся голос Афродиты.

– Ну! – выдавил он, выплюнув изодранный в клочья угол простыни.

– Сейчас сделают укол, будет легче, честное слово легче! Ну потерпи, милый! – со слезами на глазах упрашивала девушка.

Собрав всю оставшуюся волю в кулак, Хантер заставил себя терпеть. Тем временем игла нашла вену на левой руке, и вдруг навалились прохладная тьма и тишина. Впрочем, не надолго.

…БМП Зверобоя горела чадным пламенем. Вокруг колотилась бешеная стрельба. Сашка чувствовал все: звуки, запахи, цвета, дыхание жары. Он не видел, откуда стреляют, но то, что стреляют по нему, совершенно очевидно – бойкие фонтанчики пыли возникали все ближе, окружали, не давая возможности перебежать и укрыться. Близко, ближе, еще ближе… Оружия под рукой никакого, подчиненных тоже – только он и невидимые «духи», стягивавшие петлю окружения…

Старший лейтенант Петренко набрал воздуху и хрипло заорал во все горло – может, кто-то из бойцов жив и бросит ему хотя бы гранату или на худой конец штык-нож, чтобы не попасть к «духам» живым. Никто не отозвался, зато гортанные крики «Аллах акбар!» прозвучали уже совсем близко…

– Саша, все нормально, – прорвался сквозь кошмар голос Афродиты. Ее ладошка прошлась по его щекам, слегка похлопала, приводя в чувство. – Операция прошла успешно, все в порядке, успокойся!

С трудом разлепив веки, Александр обнаружил себя в незнакомой палате. Вокруг перемигивались и гудели какие-то приборы, рядом сидела Галя. Во рту торчал пластиковый загубник, и он сразу же его выплюнул. Зубы и десны болели и кровоточили, а загубник оказался прокушенным насквозь.

А в двух метрах от его койки стояла в точности такая же кровать, на которой лежал, опутанный проводами датчиков и непонятного назначения трубками, – собственной персоной Лось, он же рядовой Кулик.

Лось пребывал в сознании и приветствовал своего начальника, приходившего в себя после наркоза, вялым взмахом руки.

5. Ночь в реанимации

После операции он проспал совсем недолго, несмотря на то что у врачей были опасения – как бы снова не впал в анабиоз, словно бурундук зимой.

Правда, под вечер подпрыгнула температура, стала донимать послеоперационная боль, и персонал интенсивной терапии засуетился. Афродита по-прежнему была здесь, словно и не выходила из палаты, но теперь узнать ее было непросто в марлевой повязке, короткой голубой куртке и таких же мешковатых голубых штанах на стройных ножках. Шпильки исчезли – вместо них на девушке оказались тапочки, поверх которых она натянула синие матерчатые бахилы с завязками под коленом. Что поделаешь – режим стерильности!

Изувеченную душманами ногу «забетонировали» в гипс, согнув таким себе кренделем, под углом – чтобы сухожилие ни в коем случае не работало «на разрыв».

В таком положении правой нижней конечности предстояло находиться около месяца, после чего, как сообщил Седой, начнется период самоистязания – разработки суставов, мышц и собственно сухожилия. Но все это пока было впереди.

Когда стемнело, Афродита накормила своего подопечного, а затем и вконец обессилевшего и павшего духом Лося. И только прикончив что-то неописуемо аппетитное и покосившись – не осталось ли в тарелке чего, Хантер врубился: еда-то нисколько не похожа на приевшуюся казенную.

– Галочка! – обратился он к сестричке. – Ты почему тут сидишь, когда тебе давно домой пора? И что за яства? Как все это понимать?

– Не понравилось?! – испугалась девушка.

– Наоборот, жуть до чего вкусно. Но я же не о том. Ты почему все время в госпитале торчишь? У тебя что, личной жизни нет? И дома никто не ждет?

– Все у меня есть! – почему-то обиделась девушка. – А ты чего меня допрашиваешь, словно какой-нибудь Прошкин? Ты мне не начальник и не родственник!

– Да нет, я… – начал было оправдываться Хантер, – я, собственно, ничего такого не имел в виду. Мне показалось…

– Вот и лежи себе крячкой. – Афродита энергично сунула ему в рот ложку какого-то салата. – И не командуй. Кто здесь старшая сестра «травмы», я или ты? Твоя задача – выздороветь и вернуться к своим!

– Спасибо, Галочка! – пробормотал Хантер, жуя. – Хоть ты меня понимаешь. Мне в самом деле побыстрее надо обратно. Дел у меня там – по горло, и все неотложные…

– Может, расскажешь, как там? – робко попросила Афродита. – Если, конечно, тебе сейчас не трудно…

– Мне, между прочим, Владимир Иванович уже сообщил, что ты туда рвешься, – криво, сквозь силу улыбнулся Хантер. – Да только я не знаю, о чем рассказывать. – Он заглянул в глаза девушки и отвернулся. – Если и расскажу, все равно не поймешь…

– Нет, вы расскажите, товарищ старший лейтенант, – подал голос со своей койки Лось, прислушивавшийся к разговору. – Как вы мне ногу пилили штыком, как Чалдону взрывной волной голову отшибло и мозги по броне расплескало! О том, как Джойстик в муках помирал… – Радиотелефонист тяжело задышал, в голосе слышались слезы и бессильная злоба.

– Вы меня извините, ребята… – смутившись, пробормотала Афродита. – Может, вам действительно надо побольше отдыхать…

– Ты нас оставь пока, – попросил Хантер, – мы тут между собой потолкуем. Меня об этом еще Зульфия, наша сопровождающая, в самолете предупреждала, – указал он глазами на Лося. – А об Афгане потом, ладно?

– Хорошо. – Девушка поднялась. – Только недолго. Вам нужен покой. Я зайду через пару часов, – добавила она, – у вас обоих еще процедуры. Обоим уколы, а тебе еще и капельница.

– То есть, ты и сегодня домой не собираешься, – усмехнулся Александр. – А это о чем говорит?

– О том, что ты находишься в палате интенсивной терапии после операции. А я – старшая медицинская сестра в отделении, за которым ты числишься. Вот так-то, Царевич!

Хантер заметил, что под марлевой повязкой Афродита улыбается, и сам улыбнулся в ответ, но застекленная дверь палаты уже закрылась за девушкой.

– Царевич – это кто? – тут же полюбопытствовал Лось.

– Это, Жень, известный тебе старший лейтенант Петренко. – Хантер, наверно, впервые назвал рядового Кулика по имени. – Позывные – Хантер, Шекор-туран, ежели помнишь. А кликуху прилепили в «травме» за то, что с первого дня умудрился проспать тридцать шесть часов подряд, без отрыва от подушки. Так что поначалу я был Спящим царевичем, а потом проснулся и стал просто Царевичем. С тобой ведь та же история – был Лососем, а стал Лосем.

– Хромой Лось какой-то, – снова взялся за свое радиотелефонист. – Без левого заднего копыта, не очень-то распрыгаешься…

– Знаешь что, – в свою очередь разозлился Хантер, – от того, что будешь скулить, новая нога не вырастет. Будь мужчиной и прими то, что случилось, как данность. Учись жить с этим!

– Ну да, вам хорошо! – как обиженный ребенок тянул Кулик. – И нога на месте, и бабы опять, как в Афгане, к вам липнут…

– Меня сегодня штопали почти без наркоза, – так, на всякий случай, сообщил старлей, – и сидели мы с тобой рядом на одной и той же БМП, когда сработал фугас. Или, может, я отдельно передвигался, под охраной вертолетного полка, а?

– Да ладно вам, товарищ старший лейтенант, – засопел Кулик, – какие тут могут быть претензии?.. Просто тошно мне, – в хриплом голосе снова послышались слезы, – двадцать лет от роду – и калека!

– Жалость к себе – полезная штука, – согласился Хантер, – но пользоваться ею надо как лекарством – в малых количествах. Передоз приводит к отравлению. Это тебе ясно, дружище?

– Ясно-то ясно, но я все равно не знаю, что будет дальше, – признался Кулик. – Образования у меня никакого, профессии – тоже. Чем буду заниматься по дембелю?

– А чем до армии занимался? – поинтересовался Хантер, кляня себя втихомолку, что раньше не удосужился расспросить радиотелефониста о его жизни.

– На охоту с отцом ходил, рыбачил, – сообщил тот с грустью в голосе. – У нас на Дальнем Востоке это дело артельное. А сейчас мне куда? Ни по тайге пошастать с карабином, ни сетку поставить… А с девками как? Кто с безногим в койку ляжет?

– Живут же люди и без одной ноги, да и без обеих тоже, – заверил Петренко. – Читал «Повесть о настоящем человеке»? Ее в школе проходят…

Черт его знает – ну как утешить молодого и здорового парня, который еще недавно ходил на медведя и росомаху и в одночасье стал инвалидом?

– Нет, – буркнул Кулик, – у нас русский язык и литературу через пень-колоду преподавали – некому было. Молодые училки с ходу удирали от нас на материк, а литературу вели то физичка, то историчка, то и вовсе трудовик.

– Так ты и фильм не видел? – удивился Александр.

– Не-а, – усмехнулся Кулик. – Телевидение до нас еще не добралось, а в клуб по навигации не завозили.

– Завтра скажу, чтоб тебе эту книжку принесли. Гарантирую: прочитаешь – и по-другому будешь смотреть на свои проблемы. А кстати, слыхал ты про такого офтальмолога – Святослава Федорова? Звезда мировая, можно сказать, первой величины, академик, герой соцтруда!

– Может, и слыхал. Это тот, что ли, который операции на глазах? И что – тоже без ног? – недоверчиво спросил Кулик, поворачиваясь к замкомроты, насколько позволяли трубки и провода.

– Нет, – поправил тот. – Без левой ступни, вроде тебя, только ему трамваем по шнуровью[17] конечность отрезало.

– Ну и дела! – Кулик призадумался, а потом проговорил вполне искренне: – Ну, спасибо, командир. Мне с вами как-то даже полегче стало…

– А насчет баб можешь не волноваться, – хохотнул Хантер. – На Полтавщине, где я служил до Афгана, у моего тестя с тещей за стенкой один типаж интересный обитает, Грицьком его во дворе кличут. Был он в молодости железнодорожным ментом, но больше всего любил баб и выпивку. Но с приоритетами никак не мог определиться. И однажды отпетрушил он девку – дочку какого-то железнодорожного вельможи. Грицько, как водится, попользовался, а батька девахи, тот самый «паровозиков начальник и вокзалов командир», узнав об этом, решил проучить негодяя. Грицька напоили до невменяемости и прямо в таком состоянии уложили на рельсы недалеко от моста через Днепр. Было темно, туман, дождь. В общем, наехал на него паровоз, и Грицькова нога – прости-прощай. И что б ты думал? – Хантер невольно усмехнулся, вспомнив колоритную физиономию соседа. – Очухался Грицько, выбил себе пенсию по инвалидности и «Запорожец» с ручным управлением. Теперь таксует, но оба любимых дела – баб и выпивку – так и не бросил. Как пил, так и пьет, как шлялся, так и шляется. И ему уже под пятьдесят, а тебе всего двадцать! Ты, кстати, – круто сменил тему Хантер, – чем еще, кроме рыбалки и охоты, занимался?

– Радиотехникой, – признался повеселевший Кулик. – Люблю я это дело, часами могу в схемах ковыряться.

– Ну вот! А сейчас без электроники ни шагу. Компьютеры там какие-то, всякие-разные, связь, космос. Поступишь в институт, у тебя льготы, а за ранение дадут тебе Красную Звезду, сто процентов. Наденешь костюм с отливом, протез тебе купят немецкий – такой, что от настоящей ноги не отличишь, награду Родины на лацкан – и в Ялту! Все девки твоими будут! Закончишь вуз – станешь большим электронным начальником!

– Смеетесь, товарищ старший лейтенант! Просто «приключения Электроника» какие-то!

– А ты как думал, Жека? У человека должен быть план. «Повесть о настоящем человеке» – это ладно, но все равно почитай. Потом попросим какую-нибудь из сестричек, чтоб побегала по местным вузам. Добудем тебе программы и учебники для поступления в радиотехнический. Через Галину – она здесь главная комсомолка – выйдем на горком комсомола – пусть помогут тебе с поступлением и общагой. И все дела. Так что хорош ныть, Лось, займись собой!

– Спасибо, командир. – Радиотелефонист устало откинулся на подушки. – Так и поступим. А вы что собираетесь дальше предпринять?

– У меня все намного проще, – вздохнул старлей. – Как очухаюсь – обратно в Афган, в роту. Воевать хочу, понял? У меня с «духами» свои счеты…

На мгновение он почувствовал, как голова вспухает от ненависти.

– А нога? – осторожно спросил Кулик. – Позволят ли вам вернуться в ВДВ?

– Не знаю. По словам подполковника медслужбы Седого, подлатали ее так, что не всякий хирург догадается, что за травма у меня была. Такую же операцию в свое время делали баскетболисту Сабонису, а думаешь, в большом спорте нагрузки меньше, чем в десантуре?

– Ну, раз так… – пожал плечами Кулик. – Вообще-то я тоже собирался на сверхсрочную после Афгана, или на прапорщика пойти учиться, как наш Ошейков. Ну, а теперь совсем другой коленкор…

Утомленные разговором, оба незаметно задремали. Разбудила Афродита, ловко поставившая капельницу и вкатившая два укола: обезболивающее и антибиотик.

Когда она уже собиралась уйти, Хантер поймал ее за руку.

– Так что ты хотела узнать об Афгане? – вполголоса поинтересовался он.

– А ты как? – вопросом на вопрос ответила Афродита. – В норме?

Александр покосился на Лося, который не проснулся даже от укола.

– И в норме, и в форме. И что, все-таки, тебя интересует?

– Все, – прозвучал емкий ответ.

Так началась неторопливая ночная беседа двух молодых людей. Хотя и беседой это не назовешь, потому что говорил все больше Хантер, а Афродита слушала, ловя каждое слово, сказанное полушепотом.

Воспоминания вернули его в Афганистан. Рассказал о климате, дорогах, горных перевалах, тропической зеленке[18], о «гостеприимных» местных жителях. О минах и фугасах на дорогах, о пулеметных очередях и залпах гранатометов из той самой «зеленки» и со скал, о друзьях-товарищах, живых-здоровых, «двухсотых» и «трехсотых».

Не забыл и бой на высоте Кранты, и тупость начальства и вышестоящих политработников: все эти «дознания», персональные дела, взыскания, боевые листки, политзанятия, комсомольские и партийные собрания, протоколы, методички и планы. Посмеиваясь, упомянул об организационно-методических сборах офицеров-политработников в ходе подготовки к Девятнадцатой партконференции, которые геройский капитан Соломонов превратил в сущее посмешище, а затем рассказал о том, что стояло за сюжетом в программе «Время», в который вошло интервью со старшим лейтенантом Петренко, сварганенное вечно пьяным Пищинским.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы поведать о своем последнем бое и о полумиллионном вознаграждении, которое назначил за его голову Найгуль, предводитель неслабого бандформирования, а затем о многоэтапном перелете на носилках по маршруту кишлак Асава – Джелалабад – Кабул – Ташкент – Куйбышев. Как о забавных мелочах, упомянул о стычке с мерзопакостной таможенной службой на авиабазе Тузель, о звонке майора-медика Фаткулиной дочери предводителя узбекских коммунистов, а заодно и о том, как накануне он пренебрег рекомендациями анестезиолога.

Было далеко за полночь, когда рассказчик умолк и взглянул на девушку. Афродита неподвижно сидела рядом, лицо ее было совершенно мокрым от слез, а на щеках виднелись следы туши для ресниц.

– Ты что, Галочка? – Он нащупал ее руку. – Почему плачешь?

– Ничего, – затрясла головой Афродита, пытаясь успокоиться. – Просто я… Я не думала, что там так… жестоко и так страшно… Сколько людей погибло! И сколько еще погибнет!..

– Я не знаю, когда это случится, – твердо сказал Хантер, – но уверен: скоро эта мясорубка закончится. Если у кого-то не хватит ума все это остановить, войне там не будет конца и края. И каждый новый день боевых действий уносит десятки жизней. Алишер Навои, великий поэт, как-то сказал: «На войне праведных не бывает!», потому что злоба и ненависть с одной стороны неизменно порождают злобу и ненависть с другой.

– Тогда почему ты так рвешься туда? – вздрагивающим голосом спросила Афродита, стискивая Сашкину руку. – Ты же сам говоришь: это ад, там хуже некуда, там кровь и ужас…

Хантер отвел глаза и уставился в потолок.

– Я должен уплатить долги! – упрямо проговорил он. – У меня свои счеты с «духами»!

– А у них с тобой? – Афродита наклонилась совсем близко, он почувствовал ее дыхание на своей щеке. – Ты считал, скольким ты укоротил жизнь?

– Не считал, – вынужден был признаться Хантер. – И не собираюсь. Я честно исполнял свой воинский долг, свои функциональные обязанности, воюя по принципу «не ты, так тебя». Я не палил мирные кишлаки, не расстреливал мирных дехкан![19] – Он поймал себя на том, что почему-то нервничает.

– Не знаю, – тихо проговорила Афродита, – что это значит, но с твоим появлением в госпитале со мной что-то произошло. И дело не в том, хочу я или не хочу в Афганистан. Я пока еще не разобралась, что там в действительности происходит. Ясно одно – это совсем не то, о чем рассказывает Пищинский на первой кнопке и что об этом пишут в прессе. Ну и задачку ты мне задал, милый Саша… – Афродита улыбнулась сквозь влажные глаза.

– Мне нравится, когда ты меня так называешь. – «Милый» Саша улыбнулся в ответ, хотя перед его глазами все еще маячили афганские видения. – И ты мне нравишься, хотя поначалу я слегка испугался: ты выглядела такой суровой и неприступной, как мифическая Афродита…

– Да знаю я, что так меня прозвали в «травме»! Но почему Афродита суровая и неприступная – ведь она была богиней любви и красоты?

– Не все так просто. Где-то я читал, что Афродита – жестокая богиня. Она покровительствует влюбленным, но сурово карает тех, кто не покоряется ее велениям. И еще она – мстительная, потому что не прощает измен.

– Ну что ж, – девушка отвернулась, пряча улыбку, – Афродита так Афродита. Бывают прозвища и похуже. А это мне даже нравится.

– Мне тоже, – согласился Хантер и вдруг спросил: – А почему ты вечно споришь с Седым, когда речь заходит об Афгане? Он-то всякого навидался и худого не станет советовать.

– Ты, Саша, видишь только внешнюю сторону того, что происходит в отделении. А здесь все не так просто, как может показаться на первый взгляд. Владимир Иванович действительно отличный человек и классный профессионал, врач Божьей милостью. Но с тех пор, как он вернулся из афганской командировки, он, как бы это сказать… слегка потерял равновесие. – Девушка невольно вздохнула. – Начал попивать, и чем дальше, тем больше. А если перебирает, начинает меня травить – мол, я собираюсь покинуть «травму» на произвол судьбы и рвануть в Афганистан – чеки, как он выражается, «передком зарабатывать». А потом – крики-вопли, упреки, вместо того чтобы спокойно и трезво обсудить проблему…

– Не позавидуешь… – посочувствовал молодой человек. – Но я все-таки надеюсь, что после всего, что ты от меня услышала, вопрос о рапорте будет снят. Или нет?

– Пока не знаю, – призналась Афродита. – Хотя сомнений у меня теперь гораздо больше. И я чувствую – ты что-то недоговариваешь. Например, о женщинах. Их ведь немало в Афганистане. Скажи – как им там приходится? Как они живут? Как к ним относятся мужчины?

В девичьих очах засветилось неподдельное любопытство.

– Честно признаться… – ох, как не хотелось Хантеру сейчас касаться этих вещей! – говорить об этом сложно. Тем более мне. Я офицер первичного звена, как говорится, мое место в цепи, на броне… – Он поймал себя на том, что юлит и уклоняется от прямого ответа, но все-таки продолжал: – И вообще – женщин мы видим только вместе с начальством или в госпитале. Они заведомо все распределены, а нам, трудягам «от сохи», ничего не светит…

– Так уж и ничего? – усмехнулась Афродита. – Что-то мне не верится…

– Ладно, – решился Александр, – ты сама напросилась… Значит так: вновь прибывших «шурави-ханум» распределяют еще в Кабуле, на пересылке. Ходит прапор, откормленный такой хряк, «в-передок-смотрящий», и выбирает. Если заметит симпатичную – записывает имя и фамилию в блокнот. Всем приходится быть уступчивыми и податливыми – иначе загремишь в такую глушь, куда Макар телят не гонял. Таких симпатюль, как ты, определяют куда-нибудь в штаб армии или откомандировывают в распоряжение руководства 103-й Витебской дивизии ВДВ – одним словом, поближе к начальству, что восседает в Кабуле. Тех, кто не блещет красотой, ведет себя агрессивно, умничает и не поддается на посулы, отправляют по гарнизонам: расстояние от Кабула увеличивается пропорционально строптивости. Что касается условий, то их и условиями стыдно назвать: жара, пыль, инфекции, недостаток или полное отсутствие воды для мытья. О гигиене приходится забыть. В том, как мужики относятся к женщинам в Афгане, Седой прав. Одни развращают их бакшишами и чеками, в сущности, покупая секс за деньги. Другие, преимущественно большое начальство, заводят ППЖ[20] и на протяжении всего пребывания в Афганистане живут с ними как бы в браке. Случается, что по замене один мужик передает ППЖ своему заменщику, как чемодан с секретными документами – по описи. Такая романтика, Галочка… И не делай большие глаза – я говорю только то, что видел сам. Кровь, трупы, инфекционные болезни, искалеченные тела, осатаневшие на войне мужики, большая часть которых за время афганской службы не имеет возможности даже прикоснуться к женщине…

Хантер умолк. За окном уже серело, ломило виски, он чувствовал себя совершенно разбитым. От Афродиты это не укрылось.

– Тебе надо поспать, Саша. – Она заботливо поправила одеяло на загипсованной ноге, покоившейся на чем-то вроде подставки. – И все-таки я чувствую, что ты о чем-то умалчиваешь…

– Об этом – в другой раз, Галочка, ладно? – Хантер вздохнул. – Но и ты должна мне кое-что объяснить. Почему меня здесь держат? – Он жестом обвел полутемное пространство палаты интенсивной терапии. – Даже мне ясно, что состояние мое не настолько тяжелое и в реанимации никакой нужды нет…

– Это Владимир Иванович настоял. Чтобы Прошкин не дергал со своими «дознаниями». – Афродита поднялась и направилась к двери. – И чтобы замполит Воротынцев со своими «шефами» оставил тебя в покое… Отдыхай, Саша, силы тебе еще понадобятся!

Прикрыв за собой дверь, Афродита обернулась и послала воздушный поцелуй сквозь стекло.

Часть вторая

Реабилитация

1. «Генеральский люкс»

Пробуждение оказалось малоприятным: снова капельница. Исколотая вена сопротивлялась, куда-то уходила, словно нарочно пряталась от осточертевшей иглы. Сестры из реанимации вертелись вокруг раненого, но что-то у них не ладилось. За окном стоял ясный день.

Тем временем дверь распахнулась и в палату впорхнула Афродита в своей обычной униформе, а не в реанимационном «скафандре».

– Что, Царевич, проснулся? – весело пропела она, не обращая внимания на удивленные взгляды коллег. – Ох и здоров же ты поспать! Знаешь, который час?

– Дело к обеду. – Царевич попытался улыбнуться, но вместо этого болезненно поморщился – игла в руке сестрички шевелилась под кожей, беспомощно нащупывая вену. – А что, я снова больше суток продрых?

– С биологическими часами в этот раз у тебя полный порядок, – успокоила Афродита. – Просто мы все еще побаиваемся, чтобы ты не уснул, как тогда. А ну, девочки, – она шагнула к сестричкам, все еще терзавшим Хантера, – дайте-ка я введу!

Секунда – и капля за каплей шустро побежали по тонкой прозрачной трубке в сосуды старшего лейтенанта.

– Ну вот!.. – удовлетворенно проговорила Афродита.

– Поглядывай, чтобы он сам тебе чего-нибудь не ввел, – ревниво буркнула медсестра неопределенного возраста, с кольцом на левой руке, покосившись на Афродиту.

– Занимайтесь, тетки, своим делом! – сухо отрезала Галка, мигом превращаясь в старшую сестру «травмы» – не последнего человека в госпитальной иерархии. – Языки распустили – хоть пол подметай! Что-что, а капельницу поставить как следует могли бы уже и научиться…

– Что за шум? – В палату заглянул подполковник Седой.

– Воспитательный момент, – покосившись на разведенку, ответила Афродита. – Ничего особенного.

– Ну-ну… – По лицу Седого ясно читалось, что он снова с похмелья и уже где-то успел «поправиться». – Вот тебе, казак, книженция, которую ты просил. – Подполковник извлек из-под халата потрепанную «Повесть о настоящем человеке» и протянул Лосю. – Для ампутантов эта повесть – первоклассное средство. С мощным реабилитационным эффектом. Так что сегодня переведем тебя в общую палату… А начальник твой, старший лейтенант Петренко, как я посмотрю, тоже обладает незаурядными терапевтическими способностями. – Начальник «травмы» расплылся в улыбке. – Будем возвращаться к жизни!

– Числится за ним такое, – улыбнулся Лось, – и матом шугануть может так, что уши завянут, и к душе прикоснуться…

– Между прочим, и его мы тоже сегодня переведем в другую палату, – сообщил Седой. – Причем не в шестую. – Он загадочно выдержал паузу.

– А куда же? – огорчился Хантер, успевший привязаться к своим «сокамерникам».

– По ходатайству комсомольской организации, – подполковник лукаво взглянул на старшую медсестру, – начальник госпиталя принял волевое решение – переселить тебя в так называемый «генеральский люкс». Там имеются телевизор, холодильник, ванная и туалет… – перечислял Седой достоинства своего отделения.

– Может, не стоит? – слабо запротестовал Хантер. – Куда нам, старшим лейтенантам без роду без племени, эдакие хоромы?

– Не выпендривайся, Александр Николаевич! – отрезал подполковник. – Был звонок из окружной политуправы. Наш ЧВС[21], генерал-лейтенант Полетаев, да продлит Аллах его дни, оказывается, тоже видел репортаж с твоим участием, и ему тут же доложили, мол, «тот самый Петренко» находится на излечении в нашем госпитале. Кроме того, он имеет намерение посетить ваше высочество вскоре после того, как закончится конференция. Вот так она, дружище, судьба поворачивается! – Он похлопал Хантера по плечу, зацепив штатив капельницы. – А твоих соседей мне, к сожалению, придется сегодня же выписать.

– Это еще почему? – изумился Александр. – Они же…

– Потому, – нахмурился Седой. – Прошкин «телегу» накатал на Игоря Васильевича и обоих майоров – якобы они непосредственно в палате номер шесть втоптали в грязь его офицерскую честь, вдобавок в присутствии младшего офицера. Начальник госпиталя не стал разбираться и распорядился всех выписать. Кроме тебя, разумеется, – усмехнулся он. – А Галина прямо с утра слетала к нему на прием и закатила целый «шкандаль» по поводу Прошкина. После чего наш генерал вызвал Прошку и битый час строгал стружку, – скаламбурил военврач.

– У нас, в Афгане, бригадир наш, полковник Ермолов, говорил иначе: «снимать эпидермис», – вспомнил Петренко.

Седой коротко хохотнул.

– Одним словом, сегодня же перебирайся в «генеральский люкс». Могу только порадоваться за тебя, дружище, потому что до тебя в этой палате, если мне не изменяет память, не лежал еще ни один не то что старший лейтенант, но даже подполковник!

– Ну что ж, спасибо! – кивнул Хантер, поймав многозначительный взгляд Афродиты. – Кто бы стал отказываться?

На самом деле его волной захлестнула радость. Он ответил девушке таким же откровенным взглядом, и она – пожалуй, впервые – не залилась краской смущения.

Через десять минут старлея уже перекидывали с каталки на широкую, как корабельная палуба, деревянную кровать в генеральской палате.

Апартаменты и в самом деле выглядели роскошно по сравнению со скромным убожеством обычных палат: светлые комнаты с широкими окнами, в которые со двора заглядывали густые старые липы. В первой располагались две кровати, полированный стол, громадный цветной телевизор «Электрон», приземистый журнальный столик, заваленный свежими газетами и журналами, и штук пять мягких стульев с гнутыми спинками.

Почетное место во второй комнате, которая, надо полагать, выполняла роль столовой, занимали два здоровенных плюшевых дивана и сервант со всевозможной посудой. В центре стоял обеденный стол на шесть персон, а по углам виднелись электрический самовар, кассетный магнитофон «Весна» и проигрыватель. В углу тихонько бормотал холодильник «Бирюса», а всю противоположную стену занимал трехстворчатый платяной шкаф. Слева мерцали начищенные рукоятки дубовых дверей, ведущих в туалет и ванную комнату.

Ванная потрясла. Ничего подобного видеть Хантеру не приходилось: обложенная светлой кафельной плиткой с мраморными разводами, сверкающая никелем и бронзой, с простенками, целиком занятыми громадными зеркалами, а сама ванна имела такие размеры, что в ней легко могли поместиться человека три-четыре. При виде этой емкости старлей ехидно сравнил ее с эмалированными корытами в солдатских столовых, что использовались для очищенных овощей.

Несмотря ни на что, здесь было пусто, одиноко и тоскливо, и старший лейтенант охотно сменял бы всю эту казенную роскошь на палату номер шесть с теплой компашкой, так быстро ставшей близкой сердцу. Ну зачем ему все эти буржуазные излишества? Особенно смутил платяной шкаф – сейчас совершенно пустой, потому что собственной одежды у него не было никакой – даже трусов. Ведь их с Лосем привезли и закинули на санитарный борт в чем мать родила и в таком же виде выгрузили в Куйбышеве.

Денег при нем также не было ни гроша. Только офицерский жетон с индивидуальным номером П-945813 и надписью «ВС СССР». Правда, не стандартный алюминиевый, а серебряный – тот самый, который сразу после выпуска из училища отлил ему знакомый ювелир, в точности воспроизведя оригинал. Жетон на прочной серебряной же цепочке – вот и все его достояние…

От этих печальных мыслей старшего лейтенанта отвлек шум и веселые матерки – в «генеральский люкс» ввалилась целая делегация, бывшие «сокамерники» по шестой палате.

– Что, Царевич? – весело загремел Костяная Нога, когда гости расположились в живописных позах вокруг полированного стола. – Бросил нас на произвол судьбы? Зазнался?

– Да какое там, Игорь Васильевич! Просто я… – Царевич растерялся, однако ему не дали и рта раскрыть.

– Все нормально! – выставил перед собой ладонь вертолетчик. – Выписывают нас за нарушение режима – и хрен с ними! Прошкина и без того Бог наказал, нечего обижаться на хворого человека… Главное – операция твоя позади! Теперь выздоравливай, набирайся сил, да только не слишком спеши обратно в Афган!

– Мне уже по ночам снится дрожь автомата в руках…

– Понимаешь, дружище… – Костяная Нога как-то по-особому заглянул старлею в глаза – до самой глубины. – Война – это наркотик. Уж ты поверь мне – я два раза по году провел в Афганистане, и далеко не в самых тихих местах. Да, там убивают и ранят, там всевозможные ужасы, кровь, грязь, вонь, болезни, но… Только на войне существует настоящая мужская дружба – такая, какой в обычных условиях просто быть не может. Потому что там сразу становится ясно, кто есть кто… Здесь, – подполковник махнул рукой за окно, где мирно зеленели липы, – можно всю жизнь прятать под маской свое истинное обличье, а там первый же вылет или боевой выход – и все становится очевидным. Человека словно рентгеном просвечивает, вся шелуха осыпается, и уже не надо гадать – кто трус, а кто храбрец, кто дурак, а кто умный; кто жмот, а кто все отдаст за других.

– Точно, Игорь Васильевич, – кивнул Хантер. – Там ничего не спрячешь…

– Но кроме этой вот «человеческой» привлекательности войны, прости Господи, – перекрестился Костяная Нога, – есть в ней, как ни странно, еще два-три плюса: только на войне можно почувствовать настоящий боевой кураж и проверить себя как профессионала, как воина, офицера, как мужика, в конце концов! И ты, судя по всему, отведал всего этого сполна, оттого и рвешься обратно в Афган…

– Верно, Игорь Васильевич! – Никто и не заметил, как в палате появилась Афродита. – Если нашего старшего лейтенанта не притормаживать, он уже через неделю из госпиталя без костылей ускачет…

– На вас вся надежда, Галочка! Держите его здесь как можно дольше. Придется вам побыть при нем якорем, иначе наш Александр Николаевич раньше срока отсюда отчалит или весь госпиталь разнесет.

Афродита улыбнулась.

– Он такой! Представляете – вчера до полусмерти напугал всю операционную бригаду. Когда обезболивающее перестало действовать, порвал резиновые жгуты в палец толщиной, как тряпичные!.. А я вот о чем хотела вас попросить, Игорь Васильевич: вы тут не особенно засиживайтесь. Сейчас к нашему Царевичу врачи-специалисты потянутся, а за ними может и кое-какое начальство притащиться.

– Ясно-понятно, Галочка. У нас разговор короткий!

Едва за девушкой затворилась тяжелая дубовая дверь «генеральской», Костяная Нога с улыбкой повернулся к болящему:

– Повезло тебе, старлей. Какая девушка! Смотри, не опозорь звание десантника…

– Легко сказать, – покачал головой Хантер, – когда на руках ни денег, ни документов… даже трусов собственных нет. Одни госпитальные рямки да костыли…

– А вот этому горю, – успокоил Прораб, – помочь как раз легко…

– Это каким же образом? – удивился Хантер. – Вы чего, мужики, надумали?

– А ничего особенного, – встрял Бриллиантовая Рука, – мы тут скинулись и собрали для тебя стольничек.

– Спасибо, мужики… – растерялся Александр. – За мной не заржавеет. Как только получу довольствие, сразу же – «почтовым голубем, телеграфным проводом»!

– Кто б сомневался, – деловито проговорил Костяная Нога, вручая старшему лейтенанту деньги и листки с явками-паролями-адресами «сокамерников». – А трусы, майку, носки и мыльно-рыльные принадлежности мы тебе уже купили. Алексей, – обратился он к Прорабу, – ну-ка, вручи пакет старшему лейтенанту!

Вся компания «изгнанников» поднялась и потянулась к выходу.

– Да, чуть не забыл… – спохватился уже у дверей вертолетчик. – Я там, Александр Николаевич, сунул в твой холодильник флягу «шпаги» и всякую домашнюю снедь. Бабы наши, понимаешь, натащили, а тут – экстренная выписка!..

– Спасибо, мужики. – Хантер растрогался едва ль не до слез. – Не знаю, как вас и благодарить…

– На том свете угольками! – усмехнулся Костяная Нога.

Обнялись на прощание. А когда черед дошел до боевого вертолетчика, тот, подмигнув, наклонился к Сашкиному уху и шепнул:

– Как только выпишешься, Царевич, – жду в гости. И не одного тебя, а с Галиной. Думаю, все у вас сладится, – он лукаво окинул взглядом «генеральские» хоромы, – к тому же и жилищные условия располагают. Ну, будь здоров, десантник!

Как только дверь захлопнулась, началось паломничество госпитальных специалистов. Каждый пытался выяснить, нет ли у раненого жалоб по его профилю, но болящий всем повторял одно и то же: все идет нормально, нога заживает, болей нет, чувствую себя хорошо.

Потом на некоторое время его оставили в покое – но не надолго. Минут через двадцать появился неизвестный субъект неопределенного возраста в роговых очках. Из-под госпитального халата выглядывали офицерские брюки с голубым кантом, а на ногах пришельца болтались солдатские кожаные тапки и носки зеленого цвета.

На вид ему можно было дать и тридцать, и сорок пять, глаза субъекта шустро бегали за толстыми стеклами очков, ни на чем не останавливаясь, а пальцы нервно и безостановочно барабанили по черной кожаной папке, которую он, усевшись, положил на колени.

– Поспелов Геннадий Ефимович, майор медицинской службы, – представился он. – Я ведущий психиатр данного окружного военного госпиталя, и моя задача – убедиться, что вы находитесь в оптимальном психологическом состоянии, поскольку вам предстоит беседа с членом военного совета округа генерал-лейтенантом Полетаевым. В каком качестве я вас больше устраиваю: как невропатолог или как психиатр?

Вопрос звучал совершенно по-идиотски. Хантер тут же про себя окрестил странного субъекта «Психом».

– Ни в каком не устраиваете, – буркнул он. – Я на прием к ЧВС не записывался, да и ни в каком обследовании не нуждаюсь.

– Подполковник медслужбы Прошкин мне уже сообщил, – закивал Псих, совершенно не реагируя на смысл услышанных слов, – о шантажно-демонстративной линии вашего поведения. К тому же ваш основной диагноз с точки зрения военно-психиатрической практики оставляет возможности для различных девиаций. Поэтому вам придется ответить на несколько моих вопросов.

– Валяйте, – уныло согласился Хантер, откидываясь на подушки. От трескучей болтовни Психа сразу разболелась голова. – Что бы вы хотели знать?

– Значит так. Осел, точнее, два осла, – Псих придвинулся, теперь его очки поблескивали прямо перед Сашкиным носом, – вошли в горную реку. Один был навьючен сахарным песком, второй – хлопком. Скажите, больной, какому из них будет труднее нести свой груз после того, как оба выйдут на сушу?

– А кто из них ишак, а кто ишачка? – Хантер привычно переключил тумблер в «положение Д».

– Разве это имеет какое-то значение? – Псих не принял игры, но вместе с тем оживился и стал что-то записывать в толстый гроссбух, извлеченный из папки. На его лице читалось удовлетворение – похоже, он уже зачислил Петренко в свою «клиентуру».

– А как же иначе? – несколько преувеличенно изумился «клиент». – Ишачка меньше, ниже ростом, она глубже погрузится в воду; ишак – выше, у него меньше шансов намочить свой груз… Здесь необходимо все тщательно подсчитать… – Хантер, хоть и гнал пургу, пристально следил за реакциями Психа. Тот строчил без остановки, занося весь этот бред в гроссбух.

– Значит так, – продолжил старший лейтенант. – Для начала попробуем нарисовать схему. Найдется у вас листок бумаги и ручка? – Он дождался, пока Псих вырвет листок. – Вот пара ишаков… – На листочке нарисовались силуэты неведомых науке лопоухих зверей. – Это ишак, – у одного из лопоухих появилось внушительное «хозяйство», что, впрочем, нисколько не противоречило фактическому положению дел в природе, – он обычно идет впереди, но только тогда, когда у ишачки нет течки… – доверительно сообщил Хантер.

– Продолжайте, продолжайте! – мгновенно возбудился Псих.

– А вот и река. – Старший лейтенант упоенно изобразил быстрый поток с обрывистыми берегами и добавил стрелку, пояснив: – Это направление течения. Теперь предположим, что скорость течения – десять метров в секунду, а скорость растворения сахарного песка – сто граммов в минуту. Таким образом, чтобы весь сахар из пятидесятикилограммового мешка растворился, понадобится пятьсот минут, или восемь с половиной часов, причем все это время ишак должен находиться в воде… – Он вопросительно заглянул в очки Психа.

Тот подозрительно пожевал губами и спросил:

– А что же ослица?

Хантер расхохотался:

– А ей придется торчать на берегу и ждать до тех пор, пока сахар в мешке на горбу ейного супруга не растворится, и она сможет в свое удовольствие попить сладкой водички! – Потом резко оборвал смех. – Товарищ майор! Ответ на эту загадку знает любой пятиклассник. Ну какие ишаки, какой сахар-песок, какой хлопок? Вы за кого, простите, меня принимаете?

Псих вскочил как ошпаренный, кипя негодованием. Только теперь до него дошло, что он пал жертвой розыгрыша.

– Вы что себе позволяете, товарищ старший лейтенант? Это вам с рук не сойдет! Я такое заключение напишу, что мало вам не покажется!

– Да какое угодно. – Хантер спокойно следил за тем, как мечутся глазки психиатра за стеклами. – Дело в том, что я намерен как можно скорее вернуться в Афганистан, а не закосить, как некоторые. А насколько я помню приказ министра обороны, для офицеров, проходящих службу в ОКСВА, со стороны вашей службы никаких препятствий не существует. Я прав? Естественно, – кивнул он сам себе. – Так что вернуться к своей роте ни вы, товарищ майор, ни подполковник Прошкин мне не помешаете, даже если очень захотите. Что касается члена военного совета, то особого желания встречаться с ним у меня нет. На этом будем считать наше собеседование законченным. – Хантер демонстративно отвернулся к стене. – И попрошу вас вызвать ко мне старшую сестру отделения – сообщите ей, что состояние раненого после вашего визита резко ухудшилось.

Псих пулей вылетел из «генеральской», а вместо него прибежала запыхавшаяся и раскрасневшаяся Афродита.

– Что, Саша? – спросила она с порога. – Что тут у вас случилось?

– Скажи мне, о рахат-лукум моего сердца, – прищурился Саша, – кто еще сегодня собирается пить мою кровь?

Девушка опустилась на краешек кровати.

– Полковник Воротынцев, замполит, а с ними еще какой-то чин из окружного политуправления. Завтра конференция, вот они и забегали. Придется набраться терпения! Что, достал тебя наш Фрейд?

– Почему Фрейд? – ухмыльнулся Хантер.

– А он поведен на скрытых сексуальных отклонениях, – засмеялась девушка. – Мол, учение доктора Зигмунда Фрейда истинное, потому что никто пока не доказал обратного. Правда, еще два года назад, когда имя Фрейда все еще было под запретом, он об этом и не поминал. Скользкий он тип, не любят его у нас в госпитале…

– Галочка, – Хантер привычно взял ее за руку – так, словно делал это каждый день уже много лет подряд, – у меня к тебе две просьбы. Первая: поговори с рядовым Женей Куликом. Он собирается поступать в Куйбышеве на радиотехнический, ему нужна помощь. Ну, а вторая… Знаешь что? Вкати-ка ты мне чего-нибудь снотворного, дозу лошадиную, дабы я не смог дать показаний даже под пытками, и потому допрос военнопленного оказался бы безрезультатным. Хочу проспать до завтра и не видеть больше ни одной казенной рожи!

– Ну, это не есть проблема, – весело пообещала Афродита. – Только придется подождать минут пять.

– Спасибо, родная! – Приподнявшись, Хантер неожиданно обхватил рукой талию девушки, притянул к себе и поцеловал.

На этот раз в его поцелуе не было ничего братского, и Афродита ответила ему, да так, что он едва не задохнулся.

Оторвавшись друг от друга, оба еще долго не могли восстановить дыхание.

– Как ты думаешь, что это было? – удивленно пробормотал Хантер, откидываясь на изголовье кровати.

– Нетрадиционная терапия, – тихонько засмеялась Афродита. – Реабилитационный эффект, судя по всему, превышает традиционные показатели. Я мигом! – С этими словами она выскользнула из «генеральской».

Прошло всего несколько минут, и Александр получил все, что ему сейчас требовалось: еще один поцелуй, и не хуже первого, а затем – десять миллиграмм чего-то внутривенно. Покой был обеспечен до самого утра.

2. «Прожектор перестрелки»

Утром старший лейтенант проснулся от непривычных звуков. Оторвал голову от подушки: пожилая госпитальная нянька усердно шуровала шваброй паркет в «генеральской». И только едкий хлорный запах сигнализировал: он, Хантер, не в гостинице, а на территории, где правит бал медицина.

Впрочем, не это его удивило. На второй кровати, стоявшей у окна, в которое заглядывала зеленая лапа старой липы, тихонько спала… Афродита. Поверх покрывала, не раздеваясь и даже не сняв форменного халата. Укрывшись грубым солдатским одеялом, она во сне свернулась в позу эмбриона, словно не строгая старшая сестра окружной «травмы», а пятилетняя девчушка.

Как она сюда попала? И почему решила прикорнуть именно здесь, а не в ординаторской, где обычно отдыхали дежурные сестры? И почему, в конце концов, опять осталась ночевать в отделении?

В голове от этих вопросов воцарился полный сумбур.

Нянька тем временем покончила с уборкой и выкатилась из палаты, прикрыв за собой дверь. Минут пятнадцать после этого старший лейтенант любовался чудесным личиком спящей Афродиты, которое без косметики казалось таким близким и почти домашним.

Внезапно, словно почувствовав его взгляд, Афродита вздохнула, потянулась по-кошачьи, отбросив одеяло в сторону. Девушка перевернулась на спину, и от этого сонного движения ее халатик распахнулся, открыв грудь почти полностью. Только теперь Александр мог вполне оценить, чем матушка-природа и мама родная так щедро одарили Афродиту. Зрелище оказалось просто обворожительным, и Хантер невольно посмотрел на свои ноги – не оголились ли его ступни? Сердце колотилось где-то в горле, стало душно, от волнения перехватывало дыхание.

Одновременно мелькнула мысль: что если сейчас вернется нянька и увидит спящую «старшую» в таком виде?

Старший лейтенант кое-как поднялся, нанизался на костыли, прислоненные к спинке стула, и заковылял к кровати напротив. Остановился, не отрывая взгляда от того, что находилось под тонкой тканью халатика, наклонился и бережно прикрыл Афродиту колючим одеялом.

– Это ты? – сонно пробормотала девушка, перехватывая его руку горячей ладошкой. – Разбудил меня своим грохотом…

– Вся краса твоя чудова в мене на виду! Довелося приховати твої принади, щоби сорока цю красу не забрала… – проговорил Александр по-украински и запнулся.

– Какой красивый язык! – Афродита снова потянулась кошкой.

Сашку тянуло к ней как магнитом. Уже теряя остатки здравого смысла, он опустился на одно колено у кровати, вытянув загипсованную ногу в сторону, и принялся осыпать быстрыми поцелуями губы, глаза, брови и щеки девушки, а его рука тем временем скользнула под одеяло.

Афродита не противилась и отвечала не слишком умелыми, но острыми и взволнованными поцелуями. Увлекшись, оба позабыли обо всем на свете, и Хантер опомнился только тогда, когда обнаружил, что умудрился избавить девушку от того небольшого количества одежды, которое было на ней. Рука его лежала на упругом и плоском девичьем животе, а губы искали шершавую ягодку крохотного соска.

– Нет, не сейчас, милый! – жарко шептала Афродита, тем не менее крепко прижимая Сашкину голову к себе. – Сейчас кто-нибудь зайдет, уже утро… Потерпи, милый! – умоляла она.

У парня все же хватило сил оторваться и допрыгать до своего логова. Там присел на край кровати, отложив костыли. В голове стоял чугунный гул, сердце колотилось, словно спятило. Перед глазами стояло волшебно светящееся тело Афродиты.

– Одевайся, я не буду смотреть, – проговорил он, отворачиваясь. – Извини, не смог удержаться!

– Не надо спешить, милый. – Афродита вскочила, босиком перебежала палату и погладила его по стриженой голове. – Все у нас с тобой еще будет!

Она поспешно оделась, хотя кое-какие интимные детали отыскались далеко не сразу.

– А как ты тут оказалась? – на всякий случай спросил Хантер, хотя теперь это уже не имело никакого значения.

– Ты какой ответ хочешь услышать: честный или как? – по-одесски, вопросом на вопрос отозвалась девушка, присаживаясь рядом и ласково беря его разгоряченное лицо в ладони.

– Конечно, честный.

– Так вот: я всегда ночую в «генеральской», когда в ней нет больных, а мне надо задержаться на работе, – лукаво улыбнулась Афродита.

– Это когда их нет. Но ведь теперь в эти хоромы поселили меня. Это не отразится на твоем… на твоей репутации? Я тебя не скомпрометирую?

– Помнишь «Служебный роман» Эльдара Рязанова? – Девушка весело заглянула прямо в Сашкины глаза. – Там главная героиня на такой же вопрос ответила: «У меня настолько безупречная репутация, что меня давно следовало бы скомпрометировать!» – Афродита звонко рассмеялась. – Надоело быть примерной девочкой. Комсомолка, активистка, спортсменка, красавица… – с вызовом передразнила она кого-то, и Хантер по тембру сразу догадался, кого именно. – А я живая, и это гораздо важнее! У меня тоже есть право на личную жизнь!

Она раскраснелась и явно начинала злиться, словно еще не закончила давний спор.

– Только не сердись! – Старший лейтенант попытался ее успокоить, слегка приобняв за плечи. – Ну конечно имеешь! И с чего это ты, Галочка, так разнервничалась?

– Да ведь сегодня эта общегоспитальная партконференция, ты разве забыл? – Афродита смешно сморщила свой античный носик. – А мне от лица комсомольской организации выступать! Я же секретарь, и вдобавок ко всему еще и кандидат в члены партии. Тут не отвертишься.

– Ну и ну! – Хантер сделал большие глаза. – И когда ты все это успеваешь?

– Смеешься… – обиженно начала было Афродита, но Александр остановил ее поцелуем.

– Ничего подобного! – снова задохнувшись, проговорил он. – Слышишь, Афродита?

– Слышу, мой Царевич! – подхватила она игру. – Тем не менее мне пора. Надо привести себя в порядок, выгладить халат и чепчик, а заодно нацепить комсомольский значок. – Девушка тихонько рассмеялась.

– А что, на партконференции необходимо быть в белых халатах? – изумился Хантер. – Как в отделении?! Это же рабочая униформа, так? Или я чего-то не понимаю?

– Все ты правильно понимаешь. Но наше руководство думает по-другому. В соответствии с распоряжением начальника госпиталя, гражданский медперсонал должен явиться в белых халатах, а военнослужащие – в повседневной форме одежды, вне строя. Вот какие дела, милый! – Она стремительно поднялась и принялась застилать смятую постель у открытого окна.

Уже убегая, Афродита на миг задержалась у двери и наставительно проговорила:

– Ты смотри, ни с кем сегодня не ссорься. Не спорь, будь вежливым и воспитанным мальчиком, договорились?

– А еще разочек поцеловать воспитанного мальчика? – улыбнулся Хантер, укладываясь. – Чтоб был паинькой.

Афродита вернулась и склонилась над ним. Она оказалась одаренной ученицей – с каждым разом ее поцелуи становились все более изобретательными…

– Ну хватит… – выдохнула она. – Иначе я не попаду ни на какую конференцию. Пока, Царевич! – она помахала рукой. – Вернусь после обеда!

– Подожди! – Хантер, вылупив глаза, демонстративно схватился за бок. – Что-то у меня тут…

– Что, что такое? – кинулась девушка. – Больно?

– Контрольный поцелуй! – потребовал старший лейтенант, притягивая ее к себе.

– Симулянт! – вырвалась Афродита. – Я тебя завтра же выпишу! Контрольный поцелуй… Что еще за новости?

Завтрак в то утро показался ему просто замечательным. Потом ненадолго заглянули Седой, начмед с замполитом и, на всякий случай, Афродита. Все они выглядели донельзя озабоченными. Санитарки сменили у старшего лейтенанта постельное белье, выдали свежую пижаму и навели окончательный блеск в палате.

Включив телевизор, Хантер уставился на экран. Академик медицины Федор Углов с пафосом вещал об ужасах алкоголизма и табакокурения, то и дело ставя себя в пример: мол, он уже не первый десяток лет живет без этого зла и замечательно себя чувствует. Старший лейтенант спохватился – мать честная, да ведь он же не курил… дай бог памяти… с того момента, как его допрашивал старший следователь военной прокуратуры… И странное дело – ведь с тех пор он ни разу даже не вспомнил о куреве, хотя до того мог выкурить за ночь две-три пачки.

– Чудеса какие-то! – пробормотал он. – Оказывается, и в контузии есть кое-что положительное. Может, еще раз контузит – и от спиртного охоту отшибет? А в третий что? – Хантер хмыкнул. – Прости-прощай, девочки?

После обеда дежурная медсестра, девица дородная и неприветливая, сделала ему укол и поставила капельницу. Поэтому поневоле пришлось смотреть «замечательную» телепередачу «Прожектор перестройки» («Прожектор перестрелки» – так скептически именовал сей официоз Сашкин дед из Полтавы) с иглой в руке: прикованный к штативу с бутылкой, встать и переключиться с этой гадости на другой канал он никак не мог.

– А вот это по-нашему! – В палату шумно ввалилась целая толпа в белых халатах, накинутых поверх генеральских и полковничьих звезд, а речь держал какой-то генерал, одновременно окидывая взглядом палату и раненого младшего офицера под капельницей. – «Прожектор перестройки» – это чрезвычайно полезная и познавательная передача!

– Здесь у нас старший лейтенант Петренко, – высунулся из-за широкой генеральской спины замполит Воротынцев. – Тяжелая контузия, ушибы головного мозга и позвоночника, порвано сухожилие…

– Не лезь поперед батьки в пекло! – осадил его генерал. – Ты кто – лечащий врач? Надо будет, я и сам расспрошу подполковника Седого или замечательную нашу Галину Сергеевну, и они мне всю подноготную об этом самом Спящем царевиче выложат.

«Судя по всему, этому вальяжному генералу уже доводилось бывать в отделении травматологии, – мелькнуло в голове у Хантера. – И не только в качестве проверяющего».

При упоминании о «Спящем царевиче» свита генерала, словно по команде, деликатно заржала. Седой выглядел совершенно трезвым, строгим и как никогда напряженным. И Афродита не засмеялась: вместо этого она прошла через всю палату к телевизору и убрала звук.

– Заместитель начальника политуправления округа генерал-майор Артуров, – представился генерал в халате, усаживаясь на своевременно подставленный Воротынцевым стул. – Ты, Александр Николаевич, между прочим, лежишь как раз на моем месте, – подтвердил он Сашкину догадку. – Подполковник Седой, наш волшебник, вместе с Галиной Сергеевной буквально возродили меня здесь после одного недоброй памяти дорожно-транспортного происшествия.

– Не удивительно! – согласился Хантер. – Люди здесь чудесные!

– Этого не отнимешь, – кивнул генерал. – Но мы к тебе, старший лейтенант, по другому поводу. Собирался к тебе заглянуть сам член военного совета округа, генерал-лейтенант Полетаев, но его и командующего округом сегодня срочно вызвал министр обороны, поэтому оба они уже на пути в Белокаменную. Тем не менее своего намерения навестить в ближайшее время старшего лейтенанта Петренко ЧВС не отменял и сделает это в ближайшее время.

Эта генеральская тирада, понял болящий, адресована не ему, а госпитальному начальству – мол, не трогайте старшего лейтенанта.

– Ну, как твои дела, сынок? – осведомился Артуров, придав своему голосу отцовские интонации. – Жалобы, личные пожелания имеются? Не обижают тебя здесь? А качество медицинского обслуживания? Устраивает или нет?

– Жалоб не имеется, товарищ генерал-майор! – отрапортовал Хантер. – Медицинское обслуживание на высшем уровне, кормят как на убой, обижать пока никто не отваживался! – Он улыбнулся, вспомнив Прошкина с его картонной папкой с тесемками и местного доктора Фрейда с его кожаной папкой.

Жаловаться на этих неудачных творений Создателя он считал бессмысленным – таких полным-полно везде, и этому роду перевода не предвидится.

– Что касается личных пожеланий – оно у меня одно. – Хантер потянулся и слегка повернул регулятор на прозрачной трубке. Капли зачастили. – Хочу поскорее вернуться в свою часть и встать в строй. Других пожеланий не имею!

– Вот, товарищи офицеры! – Артуров многозначительно поднял указательный палец. – А у нас кадровики жалуются – некого направлять в состав Ограниченного контингента наших войск в Афганистане: один болен, у другого двое несовершеннолетних детей, третий рапорт на увольнение подал – до того боится в зоне боевых действий оказаться! Молодчина, Петренко! – Генерал энергично пожал левую, свободную от капельницы руку старлея. – Все бы так!

– Но есть у меня одна просьба, не личного плана. – Хантер сделал паузу, ожидая, пока генеральская свита перестанет обсуждать, каков же молодец этот Петренко. – Здесь, в травматологии, находится на излечении десантник моей роты, радиотелефонист рядовой Евгений Кулик. В «крайнем» нашем бою, когда попали в засаду, взрывом фугаса ему оторвало левый голеностоп. Парень совсем было пал духом, но мне удалось побеседовать с ним по душам и, похоже, кое в чем убедить. Суть моей просьбы вот в чем. Парень хотел бы поступить на радиотехнический факультет здесь, в Куйбышеве…

– Не продолжайте, Александр Николаевич! – остановил его генерал. – Прошу прощения, что перебил вас, но Галина Сергеевна, – он кивнул на Афродиту, которая тут же зарделась, словно яблоко-цыганка, – в своем сегодняшнем превосходном выступлении на конференции рассказала нам обо всем: о вас, о рядовом Кулике, о вашем неравном бое с душманами. Нам даже пришлось нарушить регламент – ее выступление длилось девятнадцать минут вместо семи, а женщины, присутствовавшие в зале, испортили слезами всю свою косметику… – Генерал вполголоса засмеялся. – Словом, член военного совета округа уже отдал распоряжение своему помощнику по комсомольской работе майору Одинцову, – по мановению руки Артурова от свиты отделился прилизанный худощавый блондин в белом халате, – заняться проблемами рядового Кулика.

– Мы уже связались с горкомом и обкомом комсомола, и нам обещали, что рядового Кулика возьмут на контроль, – объявил тот.

– Где ты, майор, этой канцелярщины нахватался? – перебил Одинцова генерал. – «Возьмут на контроль», «связались»… Через три месяца доложишь мне лично, как обстоят дела с парнем. И желательно, чтобы к этому времени он уже был студентом и проживал на первом этаже в самом комфортабельном общежитии, в окружении самых красивых самарских девчат. Правильно, Галина? – обернулся он к Афродите.

– Замечательно, Иван Герасимович, – улыбнулась девушка. – Я тоже уже поговорила о нем со вторым секретарем горкома комсомола…

– Вот, Одинцов, учись! Не «взяла на контроль», а сама поехала и изложила вопрос!

Блондин уязвлено скрылся в толпе.

– Полковник Пименов! – распорядился генерал. – Проследите, чтобы мне своевременно доложили!

– Есть! – ответил некто без лица.

«Порученец», – догадался Хантер.

– Тогда все. – Замначполитуправы поднялся с места. – Выздоравливайте, Александр Николаевич! И простите, что потревожили. Еще пять минут у вас отнимет корреспондент нашей окружной газеты – он уже здесь.

– Благодарю, Иван Герасимович! – взволнованно ответил Хантер. – Хорошо бы, если б у рядового Кулика все по-настоящему наладилось…

– Наладится, сынок, не сомневайся! – успокоил генерал, направляясь к выходу. – А ты сам держись, политрук!

Свита потекла вслед за генералом. Теперь в «генеральской» остались только Седой, Афродита и еще какой-то тип. Халат болтался на нем, как на вешалке, в руках он вертел пухлый блокнот.

– Майор Новиков, корреспондент окружной газеты. Кстати, бывал я в Афганистане и в вашей бригаде… Сам я десантник, до Афгана служил в Монголии, участвовал в учениях по парашютному десантированию перед началом афганских событий… Так что рассказывайте все начистоту, я пойму. У меня есть фотографии тел наших бойцов и офицеров, угодивших в плен к «духам». – Хантер ошарашенно взглянул на майора. – Заверстаем их на полосу вместе с очерком, материал может получиться далеко не рядовой…

– Не стану я ничего сейчас рассказывать, – упрямо проговорил старлей. – Я устал, у меня еще куча процедур сегодня. Если надо – обратитесь к Галине Сергеевне, она в курсе. Кстати, насколько мне известно, за все время Афганской кампании не было ни единого случая десантирования парашютным способом в боевых условиях.

– Я и сам пережил в Кабульском госпитале клиническую смерть! – гнул свое «боевой» корреспондент.

– При всем уважении к состоянию вашего здоровья, – наконец вмешался Седой, в голосе его зазвучал металл, – как начальник отделения я не могу разрешить вам и дальше нервировать раненого. Еще один вопрос – и на этом закончим.

– Скажите, Александр Николаевич, – пропустив реплику травматолога мимо ушей, обратился к старшему лейтенанту настырный журналист, – как вы относитесь к роли низового актива в ходе боевых действий: агитаторов, редакторов боевых листков, комсоргов взводов?

– Отрицательно, – по простоте душевной брякнул Хантер. – Его время давным-давно ушло. Может, в период Гражданской войны или в начале Великой Отечественной, когда на взвод насчитывалось два-три грамотных бойца, умевших читать и писать, польза от первичного актива была очевидной: они могли прочитать газету, листовку, памятку, написать за неграмотного письмо домой. Но в наше время это чистый анахронизм!

– А как вы думаете… – опять начал майор Новиков.

– Моему пациенту сегодня больше не положено думать! – загремел Седой. – Я же предупреждал вас, майор! Галина Сергеевна! – обратился он к Афродите. – Проводите корреспондента к выходу из отделения. К рядовому Кулику его также ни в коем случае не допускать, иначе не миновать осложнений! Расскажите товарищу майору все, что вам известно, а через десять минут я буду ждать вас в этой палате.

Обычно толерантного и доброжелательного подполковника сегодня было просто не узнать.

Майор в сопровождении Афродиты пулей вылетел из люкса, а Седой, тяжело дыша, стал мерить шагами «генеральский люкс».

– Владимир Иванович! – Хантер собственноручно извлек из вены иглу капельницы, воткнул в какую-то резинку на штативе и, зажав руку в локте, приподнялся на кровати. – У меня тут фляжка «шпаги» и кое-какая закуска имеется. – Он прищурился и выжидательно взглянул на Седого.

– А что ж ты до сих пор молчал? – отрывисто проговорил тот. – Где она у тебя?

– В холодильнике, ясное дело. – Старший лейтенант уже вскочил на костыли и нашаривал здоровой ногой тапок.

В недрах «Бирюсы» оказалась не одна, а целых три фляжки с разведенным спиртом, всевозможные домашние разносолы и к тому же бутылка десертной «Лидии». Это приятно удивило Александра, который до сих пор так и не удосужился сюда заглянуть.

– Не слабо живешь! – присвистнул от удивления Седой.

Трезвость в течение целого дня, да еще и после вчерашнего, далась ему нелегко. Это было заметно и по тому, как подрагивали его руки, пока он раскладывал закуски по тарелкам, сервируя импровизированное застолье. «Шпагу» перелили в графин, из серванта появились хрустальные рюмки, Хантер включил проигрыватель и поставил первую попавшуюся пластинку.

Первую выпили под «Обручальное кольцо» Стаса Намина. Седой сказал тост: за то, что партконференция, хвала Аллаху, закончилась благополучно, и теперь госпиталь может зажить нормальной жизнью.

После того как неизбежный «шторм» отступил и Петренко поднялся для второй, появилась Афродита, сияя белозубой улыбкой: ей наконец-то удалось избавиться от надоедливого военкора.

3. Волжская ночь

Афродите налили вина, себе – «шпаги». Выпили за Хантера и всех раненых, кто лечился сейчас в окружном госпитале. Все они, как сообщил Седой, мало-помалу выздоравливают, летальных исходов, слава богу, нет и не предвидится.

Третий тост, поминальный, – за тех, кого с нами больше нет, пили по-афгански: стоя и не чокаясь, а уж четвертый был поднят за то, чтобы ни за кого из присутствующих как можно дольше не пили третью.

К пятой дело дошло до женщин в целом и до Афродиты в частности.

Александр опрокинул рюмку с особым удовольствием – и тут же поймал пристальный взгляд девушки. Афродита молча, одними глазами, указала на подполковника – тот стремительно опьянел. Судя по его виду, Седому пора было подышать свежим воздухом, а присутствие Афродиты, которая как будто никуда не собиралась, подсказывало старшему лейтенанту, что сегодня не следует особо увлекаться спиртным.

Наскоро закусив, Хантер предложил выпить «на коня». Эта старая казачья команда давным-давно превратилась у людей военных в тост, завершающий застолье. При этом он ухитрился наполнить свою рюмку и рюмку Седого минеральной водой, чего окончательно захмелевший подполковник даже не заметил.

Афродита сбегала в ординаторскую и вызвала по телефону такси к госпитальному КПП, а затем позвала дежурную сестру. Подхватив свое нетвердо передвигающееся начальство под руки, девушки потянули его к выходу из корпуса, а Хантер остался в палате, навести порядок.

Хмель еще гудел в крови, стучало в висках, и он распахнул окно настежь, чтобы свежий ветер остудил разгоряченную голову. Неожиданно раздался громовой раскат, темноту прорезала вспышка молнии, и по листьям лип зашумел ливень, извещая, что весна закончилась.

Махнув рукой на уборку, Хантер выключил свет и встал у окна, опираясь на подоконник…

Тьма снаружи была неплотной, струи теплого дождя хлестали водопадом, кроны лип волновались совсем рядом с окном. В свете фонаря у приемного отделения виднелись лужи и ручьи дождевой воды, сбегавшие по пандусу. Брызги залетали и в палату, освежая Сашкино лицо.

Внезапно вспомнилось давнее ощущение – брызги, летевшие из кяриза близ высоты Кранты: тогда Болгарин гранатами глушил «духов», перед тем как старший лейтенант нырнул вниз…

Смертная тоска клещами стиснула сердце, стало холодно и тревожно. Руки сами сжались в кулаки: сейчас бы автомат – и в бой…

От этих мыслей его отвлекли две девичьи фигурки: Афродита с дежурной сестрой с веселым визгом мчались босиком через двор, с туфельками в руках, прикрывая прически полами халатов и мелькая голыми икрами. Несмотря на потоки дождя и обманчивую игру света и теней, даже отсюда было видно, какие у Афродиты стройные и легкие ножки.

Всю тяжесть военных воспоминаний как корова языком слизала, и старший лейтенант вернулся к реальности. А вскоре в «генеральскую» влетела запыхавшаяся Афродита, мокрая и счастливая.

Сашка молча схватил ее в объятия, стиснул и отыскал в темноте губы девушки. Голова закружилась, он пошатнулся, попытался поймать равновесие, не выпуская из объятий Афродиту, и оба, не отрываясь друг от друга, постепенно перемещались по комнате, словно в странном танце, с треском избавляясь от одежды и предметов снаряжения, которые, что вешки на снегу, отмечали молодежный путь к лежбищу. Заключительным аккордом, загремев, пали Сашкины костыли.

Афродита вздрогнула.

– Погоди, я хотя бы дверь закрою! – шепнула она и светлой тенью метнулась к выходу.

Дверь захлопнулась, но обратно девушка не вернулась.

Гроза продолжала неистовствовать. Прошло пять минут, десять – Афродиты не было. В недоумении Хантер на ощупь нашарил у кровати костыли и проскакал сначала к окну, чтобы затворить створки, а затем направился к выходу из «генеральской».

Ключ торчал в замке изнутри. Где же Галка?

Оглядевшись, заметил, что из-под двери ванной выбивается полоска света. Оттуда слышался приглушенный шум воды.

Хантер потянул дверь к себе – и невольно зажмурился. В ванне, полной до краев снежно-белой пены, таинственно улыбалась девушка – словно та самая античная богиня, что подарила ей прозвище.

– Что-то ты не торопишься! – насмешливо заметила она, выставляя из пены соблазнительно-загорелую коленку, брызгая на Сашку пеной. – Боишься размокнуть? Ну же, давай, – иди к своей Афродите!

– А как же?.. – растерялся Александр, косясь на свой гипс.

– Чепуха! – Афродита поднялась из пены и перешагнула через край ванны. – Влезай, а я тебе помогу. Ногу твою мы аккуратно закутаем в целлофановую пленку и устроим на бортике – вот так!

Теплая вода приняла, как материнское лоно. Афродита наклонилась и поцеловала его, слегка прикусив нижнюю губу, а затем и сама погрузилась в воду – благо, размеры ванны позволяли. Устроившись рядом, она прижалась к нему и тихонько засмеялась:

– Вот теперь, по-моему, все нормально!

Вместо того чтобы расслабиться, Хантер чувствовал все нарастающее напряжение. Присутствие девушки, ее чудесная нагота, возбуждали его. Он был бы совсем не прочь заняться любовью с Афродитой прямо здесь, немедленно, но «забетонированная», блин, нога не давала даже повернуться, не то что устраивать водные феерии… Создатели Камасутры явно не предусмотрели участие одного из партнеров с гипсом на ноге!

Когда вода начала остывать, Афродита нагишом выбралась из ванны, сбегала в палату, принесла госпитальный халат и помогла добраться до кровати.

Они ласкали друг друга все откровеннее, забывая обо всем – о войне, о пережитом, об одиночестве и горьких сомнениях. Гроза тем временем ушла за Волгу, небо посетила любопытная луна, подглядывая за молодыми людьми. И когда их страсть достигла высшей точки, Сашка внезапно столкнулся с препятствием, какого не мог даже вообразить: его богиня любви оказалась… девственной!

На своем веку ему пару раз случалось иметь дело с девичьей невинностью, но это было в незапамятные времена, когда был еще курсантом. Все происходило как в тумане и не подразумевало впоследствии никакой ответственности. Но здесь все было иначе: к этой девушке он относился с трепетным уважением, и в его планы не входило обидеть ее или причинить ей боль.

От всего этого Хантер даже вспотел и почувствовал себя окончательно сбитым с толку. Впрочем, и отступить уже не мог без ущерба для мужского самолюбия, и в конце концов он успешно справился с задачей пионера. Утомленные и счастливые, влюбленные уснули, когда за окном уже серело, а влажная предутренняя дымка, поднимавшаяся от реки, затянула небо и старушку-луну…

Когда герой-любовник открыл глаза, Афродиты рядом уже не было. Кровать напротив была смята, словно на ней кто-то лежал. Это, надо полагать, должно было просигнализировать няне, которая вот-вот должна была явиться с уборкой, мол, старшая сестра провела ночь именно там. В «генеральской» царили абсолютный порядок и стерильная чистота; ничто не напоминало о вчерашнем застолье и его замечательном продолжении.

Вскоре отворилась дверь, но вместо пожилой санитарки в палату ввалился подполковник медслужбы Седой. Вид имел пасмурный, глаза запали, да и расположение духа оставляло желать лучшего.

– Привет, старлей! – сумрачно обронил он, приближаясь, чтобы пожать руку Сашке. – А где Галина?

Подполковник так пристально оглядел кровать пациента, словно ожидал, что старшая сестра вот-вот выглянет из-под его одеяла.

– Ей-богу не знаю, – честно признался тот. И, чтобы прекратить всякие расспросы, поинтересовался: – Не желаете пять капель для поправки здоровья, Владимир Иванович?

– Там что, еще осталось? – Слабое подобие улыбки появилось на лице начальника «травмы».

Он без колебаний направился в соседнюю комнату. Хлопнула дверца холодильника. Судя по звукам, донесшимся оттуда, следовало – Седому в самом скором времени «похорошеет».

– Скажи-ка, – зажевывая веточкой петрушки, поинтересовался уже приободрившийся подполковник, – ты об Афгане с Галиной говорил? И что она?

– Сказал все как есть, и Женя Кулик со своей стороны добавил, – ответил Хантер с готовностью. – Да вы и сами слышали ее выступление на конференции.

– Хорошо говорила! – кивнул Седой. – Проникновенно, со слезой. Молодец девочка! Но это, Александр Николаевич, так сказать, увертюра. У меня к тебе целых два дела, и оба не из приятных. Ты как себя сегодня чувствуешь? Готов к бою и походу?

– Не сомневайтесь, Владимир Иванович. Я всякое повидал.

– Ну и правильно, – кивнул Седой, – как говорится, от поцелуя женского – до пули… В общем, дело обстоит следующим образом. Скажи-ка, старлей, сразу: ты в Афгане давал подписку о невыезде в связи с расследованием дела о воинском преступлении?

– Давал, – не без удивления ответил Хантер. – Но не формально. Меня сначала даже допросили, а затем освободили под ответственность командира соединения. Но до соединения я так и не доехал, а вместо этого оказался вот на этой самой кровати. – Он слегка похлопал ладонью рядом с собой, где постель, казалось, еще хранила девичье тепло. – А откуда вы об этом знаете?

– Честно скажу – мне нет дела до того, за что тебя тягала военная прокуратура в Афгане. – Подполковник прямо взглянул в глаза. – Но полчаса назад я встретился с майором Ревуновым, нашим особистом. И тот предупредил, что теперь, когда местонахождение твое установлено и личность, благодаря репортажу Пищинского, подтверждена, на меня как на начальника отделения возлагается обязанность следить за тем, чтобы ты ни в коем случае не покидал территорию госпиталя, поскольку ты находишься под следствием. Вскоре сюда прибудет следователь из прокуратуры Сороковой армии, он-то и примет решение, как с тобой быть в дальнейшем. Вник?

– Так точно, товарищ подполковник медицинской службы, – уныло буркнул Хантер.

Все как всегда: праздник кончается слишком быстро и начинаются армейские будни с их рутинной тупостью. Ну почему ему вечно везет на всяких идиотов?

– А теперь второе, Александр Николаевич… – Со стороны холодильника снова донеслись позвякивание и удовлетворенный выдох. – …Вопрос сугубо мужской. Что там у тебя с Галиной?

– Вы, Владимир Иванович, разве не говорили, – уклонился от прямого ответа Хантер, – что мы с нею вполне взрослые мальчик и девочка и вопросы дружбы, любви и войскового товарищества можем решать самостоятельно?

– Говорил, не отрицаю, – согласился Седой. – Хотя есть и «но». Ты ведь женат, насколько я помню? – неожиданно спросил он, внимательно наблюдая за старшим лейтенантом.

– Да, – подтвердил тот. – Я вам уже говорил, вы, вероятно, просто подзабыли? И ребенок у меня есть, дочурка, два с половиной года.

– То, что не врешь, уже хорошо, – кивнул подполковник. – Это мне в тебе нравится. Тогда вот о чем я тебя попрошу – не морочь девчонке голову, чтобы у нее не было насчет тебя никаких иллюзий и планов. Договорились?

– Конечно, Владимир Иванович! – заверил Сашка. – Обещаю!

– Вот это мужской разговор… – Подполковник задумался. – И все же – ты можешь хотя бы в двух словах пояснить, чего от тебя хочет прокуратура? Без повода они редко цепляются…

– Долгая история… – тяжко вздохнул Хантер.

– И что тебе вменяют в вину?

– Самовольное оставление поля боя, потерю оружия и военного имущества, превышение служебных полномочий, халатное исполнение должностных обязанностей, а заодно и попытку убийства, – перечислил старший лейтенант. – Только все это – …та еще хренотень и туфта!

И он коротко поведал собственную событийную версию. От этих воспоминаний снова бешено застучало сердце, заломило в висках. Закончив, старлей резюмировал:

– Вот и весь состав моих «преступлений», Владимир Иванович…

От удивления глаза подполковника округлились.

– И это основание для возбуждения уголовного дела?! Да ведь за такие дела награждать следует, а не уголовные дела возбуждать!

– Насколько я знаю, капитан Аврамов, участвовавший в том ночном бою, представлен к государственным наградам – ордену Ленина и медали «Золотая звезда» с присвоением высокого звания Героя Советского Союза. Все как всегда: кому-то звезды, а кому-то пинок под зад, служебное и партийное расследование, а на закуску – уголовное дело.

– Не переживай, рано или поздно все уладится! – попытался успокоить Седой. – Сейчас для тебя главное – уверенно встать на ноги. А если Ревунов или Прошкин начнут прессинговать по всему полю – я свяжусь с генералом Артуровым, что вчера тут был. Думаю, он не откажет в помощи.

– А вот за это – огромное спасибо, товарищ подполковник! – волнуясь, проговорил Хантер. – Иной раз и без сильных мира сего не обойтись, я это неплохо усвоил…

– Что тут у тебя, милый? – стремительно влетела в палату Афродита – лицо разгорелось, глаза лучатся счастьем. – Ай, простите, Владимир Иванович! – смутилась девушка, обнаружив шефа у Сашкиной постели. – Я и не знала, что вы уже здесь…

Впрочем, подполковник уже пребывал в том смиренном состоянии, что мог, наверное, простить кого угодно и за что угодно..

– Ладно, голуби… – грузно поднялся он. – Вы тут воркуйте, а мне пора браться за дело. Планерка в десять, Галина. А ты, Александр Николаевич, – Седой нахмурился, – не забывай, о чем мы договорились…

– Ну, доброе утро, радость моя! – Афродита, наклонившись, поцеловала Сашку. Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?

– Это я у тебя должен спрашивать, – улыбнулся он, притягивая девушку к себе. – Тебе в самом деле понравилось, моя Афродита?

– Еще бы! – пробормотала она в паузе между поцелуями. – Да и у тебя, я вижу, настроение отличное. И о чем же это мой шеф тебя так сурово предупреждал?

– Чепуха, – отмахнулся Хантер легкомысленно. – Есть кое-какие мелкие неприятности, которые шлейфом тянутся за мной еще из Афганистана. Погоди немного, и я обязательно расскажу тебе, сердечко мое. Беспокоиться тут не о чем.

– Ну вот, недаром я и раньше чувствовала, что ты что-то недоговариваешь. – Голос девушки дрогнул. – А я-то думала, – с детской обидой произнесла она, – что у нас не будет тайн друг от друга…

– Нет тут никакой тайны, – стараясь сохранять спокойствие, проговорил Александр. – Ты обязательно все узнаешь, и очень скоро!

– Раз так, тогда я запру дверь, – выскользнула из его объятий Афродита. – У нас есть целых пятнадцать минут на все про все, нужно использовать их с максимальной пользой!

Пятнадцати минут явно не хватило, и едва раскрасневшаяся «старшая» выпорхнула из «генеральского люкса», как туда же вкатилась пара румяных девчат из госпитального пищеблока, толкая перед собой тележку с кастрюлями и тарелками…

Надо сказать, что партконференция в окружном военном госпитале не прошла бесследно. С этого дня жизнь старшего лейтенанта Петренко и рядового Кулика потекла в совсем ином русле. Едва ли не каждый день их кто-нибудь да навещал, одна делегация сменяла другую, у обоих скопилась такая гора подарков и книг, что впору открывать филиал музея.

Насыщенные событиями дни плавно перетекали в жаркие ночи: от любви счастливая Афродита совершенно потеряла осторожность и теперь редко ночевала дома. Капитальные стены и дубовые двери «генеральской» надежно хранили их тайну, однако даже они не могли заглушить всего, что творилось здесь по ночам.

Галина похудела и стала неотразимо привлекательной, ее счастливые глаза постоянно влажно блестели, она даже стала напевать во время работы, что не преминул сразу же заметить ее шеф, Владимир Иванович. Постоянный личный состав «травмы» поначалу упражнялся в словесах по поводу романа «старшей», но, как только эффект новизны улетучился, притих, наблюдая за молодыми людьми издали.

Что касается Хантера, то он все еще колебался, не решаясь рассказать возлюбленной правду о своей семье, хотя чувствовал, что избежать этого все равно не удастся. В то же время его угнетало смутное чувство, что белая полоса житейской «зебры» оказалась уж больно широкой и долгой, а значит, черная должна наступить вот-вот.

И действительно: первым признаком ее приближения оказалась статья в окружной газете. Почерневший от ярости Седой принес газетенку в палату и с отвращением швырнул на журнальный столик – мол, ознакомься. Не ожидая ничего хорошего, Хантер развернул пахнущую краской многотиражку, и первым делом в глаза ему бросился заголовок на всю страницу. Он гласил: «Кто же вы такой, товарищ старший лейтенант?» Перевел взгляд на подпись под статьей: майор В. Новиков, военкор.

«Ага, – с некоторым даже удовлетворением сказал сам себе Хантер. – Вот оно, начало той самой черной полосы!» Но вслух произнес, глядя прямо в глаза Седому:

– Нормально. Это мы выдержим… – И, вспомнив любимую поговорку Шамана, добавил: – И не таких быков в консервные банки загоняли!

4. Стагнация

Тем не менее чтение начал с тревогой. Уже в самом начале задача, поставленная перед собой военкором, прояснилась. Дескать, на излечении в окружном госпитале находится некий старший лейтенант П., политработник, а также его подчиненный – рядовой К. Оба якобы участвовали в боевых действиях в Афганистане, но как именно воевали и чем занимались на самом деле – неизвестно. А поскольку достоверных сведений об этом нет, читателю предлагалось поверить на слово корреспонденту.

С этого места начинался прямой донос: на вопрос военкора, как старший лейтенант П. оценивает роль первичного актива в ходе боевых действий, молодой политработник цинично отмахнулся – по его мнению, деятельность активистов в подразделениях в наши дни является анахронизмом, отжила свое и вовсе не нужна.

Далее на протяжении почти половины полосы майор Новиков пространно рассуждал о том, что замполит боевого подразделения, который в открытую насмехается над боевым активом, вместо того чтобы настойчиво и вдохновенно работать с личным составом, опираясь на него, явно человек случайный среди массы наших замечательных политработников.

В конце военкор задавался риторическим вопросом: так кто же он на самом деле такой, этот старший лейтенант? Как этот циник с чуждой идеологией проник в ряды кристально чистых большевиков-ленинцев, стал членом партии?

Последние строчки Хантер дочитывал, стиснув зубы.

– Ну, что ты на это скажешь? – спросил Седой.

– Материал, конечно, «горячий», – криво усмехнулся старлей. – Проблемный, как газетчики говорят. Интересно, чем это я его так достал?

– Может, пригласить его сюда и потребовать объяснений? – предложил подполковник.

– Вряд ли он явится, Владимир Иванович, – отмахнулся Хантер. – Такие гадят исподтишка, а на прямой разговор их на веревке не затащишь… Может, и в самом деле позвонить генерал-майору Артурову и переговорить с ним? Ведь этот бумагомаратель, майор Новиков, меня, сволочь, на весь округ опозорил!

– Ну что ж, попытка не пытка. Я с Артуровым свяжусь и передам ему слово в слово весь разговор между тобой и военкором. Майор вывернул наизнанку чуть ли не все, что ты говорил, и тому есть еще один свидетель – Галина.

С этим начальник отделения покинул палату, а вскоре сюда заглянул не кто иной, как Лось. Он уже вполне освоился и довольно ловко передвигался на костылях. Не последнюю роль в этом сыграли «гонки», которые старший лейтенант и радиотелефонист в последнее время регулярно устраивали на асфальтированных дорожках госпитального городка. Оба на костылях, один без ноги, второй в гипсе до колена, – со стороны эти состязания в скорости, должно быть, выглядели забавно. Однако Хантер пару раз замечал, как женщины, особенно пожилые, следя за ними, прикрывали ладонью глаза, пряча непрошеные слезы.

Тем не менее упражнения пошли обоим только на пользу. Передвижение на костылях, как известно, отлично развивает мышцы рук, груди и брюшного пресса. С каждым днем они увеличивали дистанцию, и Петренко уже подумывал – не провести ли соревнования на первенство госпиталя среди «костыльников»…

Едва взглянув на командира, Кулик сразу зафиксировал, что тот не в духе.

– Что-то случилось, товарищ старший лейтенант? – осторожно поинтересовался он. – Что-то с Афродитой?

– На вот, полюбопытствуй, – старлей протянул подчиненному газету. – Это местный орган прессы обо мне.

Кулик принял газетенку без особой охоты. Солдаты-срочники, где бы они ни служили, редко интересуются макулатурой, издаваемой дивизионными и окружными политотделами. Единственной по-настоящему популярной газетой в армии всегда оставалась «Комсомолка», которую зачитывали буквально до дыр. Все остальное употреблялось исключительно в утилитарных целях – по принципу «сколько оторвал, столько и прочитал».

Радиотелефонист пробежал глазами статью, брезгливо, двумя пальцами вернул газету на журнальный столик, словно опасаясь измазать руки, и с удивлением спросил:

– И вы из-за этого откладывать «гонки»? Ей-богу, оно того не стоит. Этот корреспондентишка понятия не имеет, как выглядит реальный бой, вот и выдумал какой-то там «боевой актив». И вообще, товарищ старший лейтенант, на хрен он, в самом деле, сдался, этот актив?

– Может, я и в самом деле не «хрустально-чистый» большевик-ленинец, – ухмыльнулся Хантер, хлопнув товарища по несчастью по плечу, – но признаюсь честно: понятия не имею. Уж кому-кому, а нам с тобой хорошо известно – в реальном боестолкновении нет и быть не может никакого «актива». А теперь – на старт!

Помогая друг другу, оба спустились на первый этаж и вскоре оказались на госпитальных дорожках. А через несколько минут азартные вопли сообщили всем и каждому, что очередные «состязания костыльников» в самом разгаре…

Вернувшись в «генеральскую», Хантер принял душ – он теперь, с легкой руки Афродиты, ловко управлялся со своей загипсованной ногой и даже научился обходиться без костылей. По старой «моржовской» привычке, не вытираясь, мокрый, аки колхозный конь после купания, он распахнул дверь ванной и, оставляя влажные следы, запрыгал на одной ноге к стулу, где висела нехитрая госпитальная одежка – и вдруг застыл на месте, слегка покачиваясь, чтобы удержать равновесие.

Прямо перед ним стояла Афродита, нервно теребя косу, а рядом – ну и дела! – переминался с ноги на ногу капитан юстиции Серебряков, старший следователь военной прокуратуры. Был он не в афганской униформе, а в повседневной «союзной» форме, «брюки об землю», с красными петлицами и красным же околышем на фуражке, зато в отличных итальянских очках. Правый борт кителя украшал университетский «поплавок», левый – планка наград, где первой стояла колодочка медали «За боевые заслуги». У ног капитана развалилась здоровенная парашютная сумка.

– Шекор-туран? – деловито осведомился капитан, делая шаг навстречу. – Куда же это вы от нас скрылись, если всем известно, что от военной прокуратуры скрыться вообще невозможно!

Шуточка была из арсенала работников военной юстиции. Шекор-туран идиотски хохотнул, напрягая мышцы, как перед спаррингом, на всякий случай вытираясь полотенцем.

– Доброго здоровья, Андрей Павлович! – произнес он, пожимая руку следователя.

Тот внезапно подался вперед и крепко обнял старшего лейтенанта. Афродита ошеломленно наблюдала за сценой войскового братания.

– Жив, курилка! – Капитан продолжал тискать и хлопать подследственного по голой спине. – Ох и напугал же ты нас всех! Мы и след твой потеряли после этой стремительной эвакуации в Союз!.. Ну, живой, слава богу, живой!

– Я вижу, вам есть, о чем побеседовать, – деликатно проговорила Афродита, отступая к двери. – Может, перекусите, товарищ капитан? – на всякий случай спросила она.

– Честно признаться – не прочь! – шумно согласился тот. – Пока добирался из Ташкента, во рту ни крошки цивильной пищи не было, если не считать аэрофлотовскую «синюю птицу» и чашку мутной бурды, которую они почему-то называют кофе.

– Сейчас организуем, – встрепенулась девушка. – Александр Николаевич, – она лукаво подмигнула возлюбленному, – пока я буду хлопотать, позаботьтесь о госте!

Как только дверь за Афродитой захлопнулась, капитан проговорил:

– Давай на «ты», Александр! – Серебряков протянул руку. – Без чинов и прочей тряхомудии…

– Годится, Андрей Павлович! – легко согласился Хантер, и оба ударили ладонь о ладонь. – Снимай китель, располагайся!

– Недурно ты здесь устроился, – окидывая взглядом «генеральский люкс», с подковыркой заметил Серебряков. – Прямо курорт. Как бы и себе так изловчиться?

– Плевое дело. Надо просто подорваться на фугасе, пролететь на санитарном борту без сознания несколько тысяч кэмэ, впасть в кому на пару суток, и – оба-на! – апартаменты готовы!

Эти слова старлей сопроводил жестом, каким фокусник в цирке извлекает из шляпы кролика.

– Да ты не сердись, Хантер, – расплылся в улыбке капитан. – Я же без подначки. А вот девушки у вас тут действительно водятся – экстра-класс. Я, гражданин подследственный, давно замечаю за вами эту особенность: там, где вы, вскоре немедленно появляются красивые женщины. Чем вы можете это объяснить?

– Только тем, что все мужики одинаковы! – В дверях стояла Афродита с подносом, нагруженным тарелками. – Я это давно подозревала, а теперь мои подозрения подтверждает сама военная прокуратура!

Оба рассмеялись. Афродита принялась накрывать стол, а Хантер скрепя сердце вытащил заначку – остатки заветной «шпаги». И тут же, словно из воздуха, учуяв застолье, материализовался Седой, энергично потирая руки.

Для начала Афродита накормила изголодавшегося гостя, не подпуская шефа к фляге, и только после этого выпили первую. Старшего лейтенанта опять «заштормило», и он отправился на диван пережидать привычные ощущения. Как только его попустило, Серебряков поднялся, наполнил рюмки и торжественно объявил:

– Александр Николаевич, он же Шекор-туран, он же Хантер! Имею честь сообщить в присутствии двух свидетелей, что уголовное дело, возбужденное против тебя прокуратурой, благополучно закрыто! Поздравляю!.. А вот и документ! – Капитан юстиции сунул экс-подследственному серую бумажку с печатью и целой кучей подписей. – Но это еще не все! – возбужденно продолжал он, выбираясь из-за стола и склоняясь над парашютной сумкой, словно Дед Мороз над заветным мешком с новогодними подарками. – Здесь все твои документы. – На диван приземлился плотный коричневый конверт. – Загранпаспорт, удостоверение личности, справка о ранении, медицинская книжка и все такое прочее. Теперь – чеки. Здесь все, что насчитала ваша финчасть с того дня, как ты пересек афганскую границу. – За первым конвертом последовал второй, потоньше. – И наконец вкладная книжка, – там, между прочим, в советских родных рублях набежало вполне солидно.

Серебряков остановился, помог Хантеру занять прежнее место за столом и продолжал:

– Между прочим, в соответствии с нашим законодательством, тем, кто получил ранение на территории Афганистана, чековая часть денежного довольствия выплачивается и за время их пребывания в военно-медицинских учреждениях. Так что, пока мы тут сидим в дружеской компании, боевые тебе капают, будто ты не в Самаре чудесной, а в районе приснопамятных Сулеймановых гор!

– Ну что ж, не бывает худа без добра! – согласился старший лейтенант, поднимая рюмку.

Глаза Афродиты между тем все еще не утратили испуганного и недоумевающего выражения, которое приобрели при появлении военного юриста. Перехватив взгляд Сашки, она пожала плечами – мол, ничего не могу понять в том, что здесь происходит.

– А для Женьки Кулика ты что-нибудь привез? – закусывая, поинтересовался старший лейтенант. – У него та же ситуация: за душой ни копья, документов ноль. Так мы с ним тут с самого Афгана и бичевали, – улыбнулся он.

– Само собой, – невнятно пробубнил капитан, продолжая жевать. – А помимо всего прочего, тебе еще и Тайфун кое-что передал… – Он снова пошарил в своей необъятной сумке и протянул пластиковый футляр с магнитофонной кассетой: – На, держи духовское письмо!

– Что значит «духовское»? – удивился Седой. – Что-то я о таких не слышал!

– А это, товарищ подполковник медицинской службы, – пояснил уже слегка захмелевший военюрист, – обычное голосовое послание, записанное на магнитофонную пленку. Множество жителей Афганистана неграмотны, зато вполне успешно пользуются современной бытовой аппаратурой. Скажем, один брат хочет передать послание другому брату в соседнюю провинцию или даже в Пакистан. Тогда он садится, надиктовывает перед микрофоном свое послание и вручает его гонцу. Гонец, явившись к родственнику, передает кассету, тот вставляет ее в свой «Шарп» или «Панасоник» и слушает россказни родича…

– Ну вот, а говорите, что там сплошной феодализм! – удивилась Афродита.

– Милая Галина Сергеевна! – развел руками капитан. – В тех краях таких парадоксов – хоть пруд пруди… Одним словом, вот тебе, Хантер, весточка от Тайфуна!

Серебряков как-то странно замялся, а затем обратился ко всем присутствующим, приняв официальный тон:

– У меня, друзья, просьба. Ввиду специфики моей службы, мне пришлось прослушать это послание. Оно содержит моменты, связанные с военной и государственной тайной, поэтому попрошу вас выполнить одно-единственное условие: прослушать его может только старший лейтенант Петренко.

Тот понимающе кивнул.

После третьей и четвертой следователь с подполковником отправились к окну – перекурить на фоне багрового заката. Александр с Афродитой вышли в соседнюю комнату.

Тревога не оставляла девушку: несмотря на все эти приятные известия, ее терзали смутные подозрения и нелепые предчувствия. Поэтому она тут же спросила:

– Почему ты не сказал о том, что находился под следствием?

И добавила между двумя поцелуями, мстительно прикусив Сашкину губу:

– Значит, не доверяешь? Решил, что я побегу стучать в особый отдел?

Обычно такая чуткая и понятливая, сейчас Афродита несла полную чушь.

– Успокойся, о рахат-лукум моего сердца! – Хантер улыбнулся и попытался успокоить девушку, нежно поглаживая и осыпая ее лицо частыми поцелуями. – Сейчас это уже не имеет никакого значения…

Однако привычное средство не подействовало – Афродита внезапно вырвалась из объятий и выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Старлей вздохнул, вытряхнул из футляра кассету, вставил в магнитофон и нажал клавишу.

«Салам, Шекор-туран! – приглушенно зазвучал из динамиков хриплый баритон майора Павла Чабаненко, прозванного Тайфуном. – Рад, что ты жив, и надеюсь, что сейчас, когда ты слушаешь меня, здоровье твое в полном порядке…»

За дверью звучали хмельные мужские голоса, звенела посуда. Но то, что услышал старший лейтенант, моментально вышибло из головы всякий хмель. Со слов Тайфуна выходило, что бой, в котором он, Хантер, был ранен и получил контузию, закончился еще сравнительно удачно, если так можно выразиться. А в дальнейшем события развивались следующим образом.

Взвод Грача наскочил на мины и остановился на дороге, контузию получили сам Грач и его механик-водитель, а БМП «разулась»[22]. Пока машину приводили в порядок, попутно расчищая путь от мин собственными силами, Зверобой с Еремой отбивались до последнего патрона. Сержант Петрик получил два ранения, рядовой Яремчик – одно. Пока все это происходило, Тайфун вместе с капитаном Быстряковым пытались выйти на связь с группой Хантера. К ним присоединилась Оксана, сердцем почувствовавшая беду. Она устроила на ПКП жуткий скандал, едва охранбатовцы потеряли связь с Хантером.

Как только Грач доложил, что его взвод напоролся на мины и не может пробиться на помощь, хотя и слышит неподалеку звуки боя, Тайфун с Быстряковым подняли по тревоге роту охраны и на пяти БТР-80 выдвинулись к подбитой БМП. Дыня, он же старший лейтенант Денисенко, исполняющий на то время обязанности ротного, оставил, на свой страх и риск, позиции на СТО и с остатками четвертой парашютно-десантной роты поспешил на выручку к Хантеру с другой стороны. Но вскоре стемнело, и уцелевшие «духи» отошли, их следы затерялись где-то на пакистанской территории. Предатель Захир и пятеро его подельников погибли, их трупы потом доставили на ПКП. Взять живыми никого из душманов, к сожалению, не удалось…

Когда же на ПКП привезли беспамятного Хантера и изувеченного Лося, больше похожих на трупы, чем на еще живых людей, Оксана выла как волчица. Воспользовавшись своим влиянием в штабе, она «выбила» вертолет, и только благодаря ее усилиям обоих срочно перебросили в Джелалабад, хотя по ночам в Афгане армейская авиация летает в исключительных случаях. Капитан Быстряков вместе с Оксаной сопровождали раненых, пока их не перегрузили на санитарный борт и не отправили в Кабул…

Старший лейтенант выключил магнитофон и, опираясь на костыль, повернулся к двери в соседнюю комнату. Прямо перед ним, прижавшись к стене, стояла Афродита.

Хантер выругался про себя. Как она здесь оказалась? Когда успела войти? Видно, слух, севший после контузии, в очередной раз подвел…

– Ты все слышала? – хрипло спросил он. Глаза Афродиты были полны слез.

– Слышала, Саша… Все слышала. – Она оторвалась от стены, шагнула и прижалась к нему. – Кто эта Оксана? Твоя… твоя ППЖ? – сдерживая готовые вырваться рыдания, спросила Афродита.

– Нет. – Хантер не лгал. – Просто девушка. Судьба подарила нам всего одну ночь, – с трудом выдавил из пересохшего горла, – и вот… видишь, как вышло… Извини, – он отстранился, – мне надо выпить.

Застолье пребывало в самом разгаре. «Шпага» давным-давно закончилась, а вместо нее на столе возникла неизвестно откуда некогда знаменитая на всю Россию самарская водка. Хантер перегнулся через стол, молча налил полный стакан, осушил в два глотка и, не закусывая, потянулся к сигаретам, лежавшим на столе. Закурил, с силой выдохнул дым и застыл, опираясь на костыль.

Следователь и Седой в недоумении уставились на него.

– Ну к-как п-письмецо? – заплетаясь языком, спросил Серебряков. – Прослушал целиком?

– Кое-что еще осталось, – ответил Александр, короткими затяжками докуривая сигарету. – На закуску…

В голове шумело, как в механическом цеху, табачный дым бодрил и одновременно усиливал действие алкоголя. Неожиданно все стало легким и простым.

Будь что будет, решил Хантер. Сейчас ему нужно одно: вернуться, а там все станет на свои места. Отправив окурок щелчком в открытое окно, он перехватил костыли и поскакал в соседнюю комнату.

Афродита сидела в той же позе, в какой он ее оставил, слегка раскачиваясь, и никак не среагировала на его появление. Сейчас все слова казались пустыми и ничего не значащими, поэтому он не стал успокаивать ее. Просто рухнул рядом, обнял за плечи и снова включил магнитофон с паузы.

Невидимый Тайфун продолжил невеселое повествование:

«Наваль вступил в конфронтацию с бандой инженера Хашима, передает тебе привет и пожелания скорого выздоровления. А вот у меня чуть не нарисовались серьезные неприятности. После того как ты, Хантер, отправился на СТО[23], а потом попал в засаду, Михалкин свалил всю вину за гибель двоих, ранение четверых военнослужащих и потерю БМП не на кого-нибудь, а на известного тебе майора Чабаненко. То, что он сам задержал «охотничью команду», когда ты засветло собирался отправиться на СТО, он почему-то запамятовал, а запомнил лишь то, что передал экипаж БМП во главе со старшим лейтенантом Петренко спецпропагандисту майору Чабаненко для участия в операции по обмену пленными.

Военная прокуратура гарнизона в лице капитана юстиции Серебрякова, оказавшегося под рукой и к тому же в курсе дела, быстро провела следствие и выяснила, что с моей стороны нарушений закона нет – все делалось с учетом уставных требований и афганской специфики. Это же подтвердил и подполковник Ваганов – тот самый кагэбист, «каскадер»[24], который брал у тебя и твоих подчиненных подписку о неразглашении военной тайны, и в результате всякие обвинения против твоего земляка были сняты…

Ну что еще? За полтора месяца боев в четвертой парашютно-десантной роте в строю осталось всего пятьдесят два человека, погибли семеро, сорок один десантник получил ранения, контузию или подцепил какую-то инфекционную дрянь…»

Хантер снова поднялся, нажал «паузу» и направился в соседнюю комнату, откуда доносились обрывки пьяных разговоров подполковника-медика с капитаном-юристом. Налил себе водки, прикурил и снова уселся рядом с безмолвной Афродитой.

«Хантер! – снова зазвучал голос Тайфуна. – Если ты дослушал до этого места, лучше сразу налей себе водки. Я сейчас сообщу одну очень тяжелую вещь… – Повисла пауза, потом майор посоветовал: – Выпей, Саня!»

Саня исполнил все в точности: выпил не закусывая.

«Ты, Хантер, сильный мужик, десантник, вот и держи себя в руках! – прозвучало из динамиков. – Потому что… твоя Оксанка… она погибла».

Стакан в руке Хантера лопнул. Он разжал ладонь – посыпались осколки, из порезов показалась кровь. Афродита мгновенно схватила полотенце и замотала руку старшего лейтенанта. Майор продолжил:

«После того как мы проводили тебя и Кулика на Джелалабадском аэродроме, Оксана с капитаном Быстряковым решили не ждать утра, а добраться до ПКП армии вместе с небольшой колонной охранбата, сопровождавшей “Уралы” со свежевыпеченным хлебом. Охранбатовцы, не владея обстановкой, толком не зная местности и специфики провинции Нангархар, вышли в эфир и открытым текстом сообщили свой маршрут и время начала движения…»

Голос Тайфуна совсем сел, до того тяжко ему было сообщать скверную новость.

«В районе кишлака Захирхейль колонна попала в заранее спланированную и хорошо организованную засаду, все наши пали в неравном ночном бою… Погибшим офицерам “духи” отрезали головы, потому что Гульбеддин Хекматияр[25] по прозвищу Кровавый как раз решил устроить в своей пакистанской штаб-квартире что-то вроде кунсткамеры, собрав коллекцию из заспиртованных голов офицеров-шурави[26]…»

Хантер почувствовал, как вздрогнуло плечо Афродиты.

«Оксана, на свою беду, угодила в плен, ее отвезли в Захирхейль. Там ее изнасиловали около двадцати негодяев, а затем заперли в каком-то хлеву, чтобы утром продолжить издевательства. Как сообщили наши источники в ХАД[27], неустановленная ханумка под покровом ночи подкинула Оксане известный тебе американский револьвер…»

Стало слышно, как Тайфун пьет не то воду, не то водку, перед тем как продолжить невеселое повествование.

«Именно тот, что ты подарил ей тем памятным вечером. В барабане оставался один-единственный патрон. У Оксаны был выбор – или добровольно уйти из жизни, или… В общем, она выбрала другой путь. – Голос Тайфуна окреп. – Ночью к ней сунулся часовой, чтобы продолжить глумления. Она уложила этого урода выстрелом в упор, завладела автоматом и отстреливалась до последнего патрона, убив еще двоих и ранив троих насильников…»

Майор закашлялся.

«Тело ее запаяли в цинк и отправили на родину, на Черкащину… Затем появился указ о посмертном награждении Оксаны орденом Дружбы народов… Хантер! – уже гораздо тверже проговорил Тайфун. – Почему я решил сообщить тебе это именно сейчас, когда тебе и без того нелегко? Потому что знаю твой характер – настоящий “коктейль Молотова”! Перебесись в Союзе, мой тебе совет, и только после этого возвращайся сюда. Иначе будет беда: или сам погибнешь, или учинишь международный скандал и пойдешь под трибунал. Мне ли тебя не знать! Что бы ты ни делал – Оксану не вернешь. Поэтому просто держись, дружище, мы с тобой…

Когда прослушаешь все до конца, сотри эту запись, а кассету спали к едреной фене… Придет время возвращаться в Афган, в Ташкенте обязательно зайди в политуправу окружную, возьми у дежурного адрес полковника Худайбердыева и навести его, он очень просил… Все, конец связи, Шекор-туран!»

Голос майора Чабаненко умолк, повисла тишина. Слабо шипела, прокручиваясь, пустая пленка. За окном стемнело, накрапывал мелкий противный дождь. Сашка чувствовал себя так, словно внутри у него образовалась гулкая пустота, и в этой пустоте судорожно метались смутные чувства, которые не выразить никакими словами.

– Ты любил ее? – не поворачиваясь, спросила Афродита. В ее голосе звучали слезы.

– Не знаю, – честно признался Хантер. – Нам было хорошо вдвоем. Жизнь дала нам один-единственный шанс, и мы его использовали. Наверно, тогда мы были очень нужны друг другу…

– Скажи, – тихо пошмыгивая носом, снова спросила Афродита, – ты ведь женат?

– Да, Галочка. И дочка у меня есть, ей два с половиной года, звать Аней…

– Так что же ты… – горестно всхлипнула девушка. – Что же ты раньше мне об этом не сказал?! – Она стремительно вскочила и бросилась прочь.

– Но ведь ты и не спрашивала! – только и успел бросить вслед Хантер.

Дверь захлопнулась, Афродита исчезла. С трудом неся тяжелую, будто отлитую из свинца голову, старший лейтенант шагнул через порог к своим нетрезвым гостям.

– Докладываю голосом! – проговорил он, отшвырнув окровавленное вафельное полотенце. – Кассету дослушал, Афродите сообщил, что женат… Земля пухом милой и нежной Оксаночке! – Хантер выплеснул в первый попавшийся под руку стакан все, что оставалось в бутылке, и одним махом, не чувствуя вкуса спиртного, проглотил.

А затем, не дожидаясь, пока алкоголь отключит сознание, рухнул на кровать…

5. Политика национального примирения

Ему снился не Афган, а живописная Полтавщина: белые хатки, излучины речки Псел, вода цвета разбавленного йода, вишневые сады…

Очнулся рано. На кровати напротив спал капитан Серебряков. С трудом утвердившись на костылях, старший лейтенант поволок непослушное затекшее тело в соседнюю комнату. Там на плюшевом диване заливисто храпел подполковник Седой, так и не добравшийся вчера до дома. На столе царил бардак, голова раскалывалась. Перед глазами неотвязно стояли события недавнего прошлого. Он начал было прибирать, но тут же напомнила о себе боль в располосованной стеклом руке.

Не хотелось верить, что все, о чем поведал вчера глуховатый голос Тайфуна, – правда. Оксаны больше нет…

Хантер слил остатки спиртного из бутылок в стакан, выплеснул в рот, запил водой из графина и снова лег. В голове зашумело, потолок палаты косо поплыл в сторону. Сквозь похмельную муть услышал, как в «генеральскую» вошла нянька со шваброй и ведром и принялась наводить порядок.

Часом позже проснулись подполковник и военюрист.

Седой как ни в чем не бывало умылся и отправился в свой кабинет – готовиться к обходу. Серебряков дождался завтрака, а потом, сославшись на какие-то таинственные дела в штабе округа, также улетучился, сообщив, что во второй половине дня у него самолет в Ташкент.

Оставшись в одиночестве, Александр погрузился в тупое отчаяние. В голове не возникало ни одной внятной мысли. Сердце вяло трепыхалось, все было совершенно безразлично, словно сквозь грудную клетку пропустили мощный электрический разряд, после которого внутри остался один пепел. Только водка могла хоть немного унять невыносимую душевную боль и заставить забыться…

Промаявшись так до полудня, Хантер отправился на поиски Лося. Вот кто способен его понять! А еще часом позже оба – старший лейтенант и его подчиненный – были в стельку пьяны…

С этого дня старший лейтенант Петренко «вошел в штопор» – впервые в жизни. В РККА подобное состояние многодневного загула называли не иначе как «сквозняк», но суть от этого не менялась. День сменялся ночью, но Хантер этого не замечал: какая разница? Он пил с Седым и с Лосем, с офицерами и прапорщиками, находившимися на излечении в «травме», а порой даже с разбитными санитарками, которые исправно поставляли спиртное. Деньги у него теперь водились, а значит, и «приятелей», охочих выпить «на шару», прибавилось.

Как в чаду минули три дня, но Афродита так и не появилась. Больше того – она вообще не выходила на работу, а Седой сообщил, мол, дозвонился отец девушки и передал, она-де нездорова и находится на больничном.

На четвертый день беспробудного загула Александр, проснувшись, обнаружил в постели рядом с собой одну из дежурных сестер. Девица оказалась славная, совсем молоденькая, звали ее Маша, но он совершенно не мог вспомнить, когда и каким образом она оказалась в его постели.

Именно этот факт подтолкнул Хантера к решительным действиям. Он резко «завязал», принял контрастный душ и в течение суток истязал себя самыми жестокими физическими упражнениями, чтобы остатки алкогольной отравы окончательно выветрились вместе с потом. О таком зверском способе протрезвления рассказывал как-то его дед-фронтовик. Затем пришла пора для решительных действий. Прискакав в кабинет заведующего отделением, он заявил с порога:

– Владимир Иванович, я прошу вас отпустить меня в город!

– Что, герой, очухался? – Подполковник пожал ему руку и смерил ироническим взлядом. – Это хорошо, потому что я уже собирался переводить тебя в общую палату. Санитарки уже болтают, что там теперь не «люкс», а нечто среднее между базаром и вокзалом… Ты что в городе забыл? – с подковыркой поинтересовался доктор.

– Во-первых, хочу съездить в здешний авиационный институт на радиотехнический факультет – насчет моего Кулика. А во-вторых, надо бы в «чекушку»[28] заехать, приодеться, а то у меня кроме больничных рямков ничего и нет… Ну, а в-третьих, – Хантер заговорщически понизил голос, – хочу с Галиной объясниться. По-хорошему: с цветами, шампанским и всем, что в таких случаях полагается!

– Вот с этого бы и начинал, – понимающе усмехнулся подполковник. – А то в отделении без нее совсем зашились, да и я без нее как без рук… Позволь, а как же ты на костылях? – Седой с сомнением оглядел старлея. – Самара наша – город немалый, на сорок верст вдоль Волги протянулась…

– А такси на что?

– Такси… – поморщился Седой. – С нашими таксистами ты так накатаешься, что твой недельный «сквозняк» детской забавой покажется. Завезут они тебя – к цыганам с медведями! Та еще публика!

– Выходит, я целую неделю пил?! – поразился Александр. – А мне-то казалось – дня два-три, не больше…

– Неделю, не сомневайся. – Седой о чем-то напряженно раздумывал. – Хвала Аллаху, ты во хмелю тихий, иначе не миновать бы тебе крупных неприятностей… В общем, сделаем так, – продолжал он. – Есть тут у нас в отделении один прапорщик-татарин из Сызрани, Бушуев Павел. Был в Афганистане, служил в ОБАТО[29] в Шинданде. Ты во время своего «сквозняка» с ним, часом, не пересекался?

– Не знаю я никакого Бушуева, Владимир Иванович. – Сашка, сколько ни напрягал память, так ничего и не припомнил.

– Ну, не важно. Этот Бушуев – мой должник. Цель у него – уволиться из армии «по состоянию здоровья», хотя на самом деле здоров как бык, точнее – может этих самых быков на бойне кулаком забивать. Была, правда, давняя травма после жесткой посадки на «корове»[30] в горах, но от нее и следа не осталось. Сейчас он якобы у нас в госпитале обследуется и лечится, а на самом деле разъезжает по городу на своей новенькой «шестерке» и, как говорится, срывает цветы удовольствий. Я потолкую с ним – пусть повозит тебя денек, тем более что он местный и знает город как свои пять пальцев. Бензин – с тебя, ну, там, покормишь его при случае… Иначе я ему такой эпикриз нарисую, что служить ему в кремлевском полку до скончания веков… Да, а теперь насчет твоих костылей. Есть у меня одно предложение…

– Предложение? – обрадованно дернулся Хантер. – Неужто снимем гипс?

– Не спеши, еще не время, – остановил Седой. – Сделаем по-другому: переведем ногу в обычное положение и снова загипсуем. Сможешь ходить без костылей, опираясь на трость. Ну, а там – еще дней «надцать», и отправим твой гипс на свалку. Усек, герой? – подмигнул подполковник.

– Класс! – возликовал старлей. – Надоели мне эти ходунки, ну их к лешему!

Однако ликовать, как оказалось, было рано. За время, прошедшее после операции, нога привыкла к тому странному положению, которое ей придали под гипсовой повязкой, и никак не желала распрямляться. Сухожилие срослось, но стало толще и оказывало тупое и невероятно болезненное сопротивление. Хантер десять раз вспотел и высох, стискивая в зубах полотенце, чтоб не орать благим матом от боли. Попотеть пришлось и Седому, трудившемуся над его ногой в паре с молодым ассистентом. В конце концов пришлось ввести обезболивающее, и только после этого удалось управиться с непослушной конечностью.

Целый день ушел у старшего лейтенанта на то, чтобы прийти в себя после этих манипуляций. Время от времени он поднимался и, скрипя зубами, принимался расхаживать ногу в новой повязке, привязав к стопе шнурками больничный тапок.

Лишь на вторые сутки после памятного разговора с Седым Хантер наконец-то смог выбраться за пределы госпиталя. Бушуев – румяный и добродушный здоровяк лет тридцати с небольшим – подогнал машину прямо к приемному отделению. Старший лейтенант взгромоздился на сиденье, пристроив ногу поудобнее, а водитель сунул могучую лапищу и представился запросто: «Пашка!»

Отъехали. За госпитальным КПП замелькали улицы, от вида которых старлей уже успел основательно отвыкнуть. Поначалу было решено завернуть в «Березку» – сменить больничный прикид на что-то более достойное боевого офицера-афганца.

Задачка оказалась не для слабонервных. Из-за Сашкиной больничной пижамы и тапок их категорически отказались впустить в «чекушку», а когда старший лейтенант и его спутник закатили «шкандаль», вызвали милицию. Оперативно прибывший наряд проверил документы у «нарушителей», а затем вежливо распахнул перед ними двери магазина, до того казавшиеся непробиваемыми. Выяснилось, что старший наряда в свое время отслужил в Газни.

Девчонки-продавщицы демонстративно воротили нос от афганцев, бродивших между рядами и примерявших фирменные шмотки. И только когда Хантер вынул заначку, предусмотрительно припрятанную еще в самом начале «сквозняка», и зашелестел чеками, начали оттаивать. Примерно через час Хантера облачили в «нулевый» джинсовый костюм, рубашку-батник и кроссовки «Montana».

Затем он нахально подозвал одну из продавщиц, чей рост и фигура примерно совпадали с параметрами Афродиты, и заставил ее примерить так называемое «люрексовое», сверкающее металлической нитью, элегантное платье, которое показалось ему подходящим презентом. К платью добавил итальянские сногсшибательные туфли на шпильке, а покончив с этим, купил набор косметики и бутылку «Артемовского» красного шампанского.

Из «Березки» Хантер вышел упакованным с ног до головы, и картину эту не портила даже трость, на которую все равно приходилось опираться. Госпитальные рямки, подарки для Афродиты и одинокая правая кроссовка покоились в пластиковых пакетах, которые тащил Бушуев.

За цветами – огромным букетом гладиолусов (он не забыл Галкиных предпочтений!) и тортом пришлось завернуть на Центральный колхозный рынок.

Афродита, как выяснилось, жила довольно далеко от госпиталя – в новом спальном микрорайоне на самой окраине растянувшегося вдоль берега Волги огромного города. Подъезд оказался на удивление чистым, лифт работал, и с помощью Бушуева Александр в два счета доставил все свои пакеты и свертки на седьмой этаж.

У двери прапорщик оставил пакеты, а сам удалился, чтобы дождаться в машине «возвращения Будулая». Волнуясь, как перед первым десантированием парашютным способом, старший лейтенант нажал кнопку звонка. За дверью послышались легкие шаги. Молодой человек отступил на шаг, а вместо собственной физиономии подставил дверному глазку охапку пышных цветов.

– Саша, это ты? – послышалось из-за двери.

– Само собой! Ты что, о рахат-лукум моего сердца, так и будешь держать меня в коридоре?

Замок щелкнул, дверь отворилась – но вовсе не та. Из соседской квартиры высунулась голова дамы неопределенного возраста в бигуди. Оценивающе осмотрев пакеты на площадке, цветы и самого визитера с головы до ног, женщина исчезла, и только тогда открылась дверь квартиры Афродиты.

Девушка стояла в домашнем ситцевом халатике, прислонившись к косяку; глаза блестели, словно от непросохших слез, а тени под глазами свидетельствовали, что их хозяйка накануне неважно спала.

– Ну, входи, Рахат-Лукумыч, – жестом пригласила она. – Я дома одна.

– Сейчас, – пробормотал Хантер. – У меня тут это… бакшиши…

– Смотри-ка, какой ты у нас сегодня фирмовый! А костыли твои где? – В голосе девушки зазвучало волнение. – И почему ты с палкой?! Кто тебе позволил? – Мало-помалу она снова превращалась в старшую медицинскую сестру травматологии.

– Ага, уже теплее, – засмеялся Александр. – Так я войду, ладно? Не прогонишь?

– Извини, Саша, – Афродита шагнула вперед и помогла ему собрать многочисленные пакеты.

Как только они оказались в крохотной прихожей и дверь на площадку захлопнулась, Саша обернулся и сунул в девичьи руки букет цветов.

– Это тебе!

И вдруг жадно схватил ее за плечи, прижал к себе и, целуя, горячо зашептал:

– Прости меня, дорогая моя, прости дурака! Я ведь давно хотел тебе рассказать все как есть, но так боялся, просто до смерти боялся, что наше хрупкое счастье слишком быстро закончится…

– И ты прости меня, милый, – подавшись всем телом к нему, уже оттаивая, ответила девушка. – Просто не хватило ума понять, что такие, как ты, не берутся ниоткуда, что у тебя и до меня, была своя жизнь, своя судьба… Ох, что ж мы здесь, как пионеры в парадном, тискаемся? Идем в комнату!

Но едва Афродита переступила порог, как Александр, следовавший за ней, отрывисто скомандовал:

– Стой!

Девушка застыла, не оборачиваясь.

– Закрой глаза и подними руки!

Каким-то балетным движением Афродита вскинула руки и застыла, крепко-накрепко зажмурившись.

Хантер осторожными движениями освободил ее от халатика, оставив в одних трусиках, извлек из свертка платье, встряхнул и надел на девушку. Затем слегка коснулся ее губ – дескать, помалкивай, и, действуя одной рукой, помог ей обуть только что купленные «лодочки» на высоченных каблуках. С удивлением отметив, что теперь Афродита почти сравнялась с ним ростом.

– А теперь – просыпайся! – Он поочередно поцеловал ее веки, словно расколдовывая.

Девушка взглянула в зеркало и охнула, широко открыв глаза:

– Неужели это я? Ты, Сашенька, – настоящий волшебник! Ну до чего же я красивая! – Она закружилась посреди комнаты.

– Это еще не все. – Сашенька выложил из пакетов косметику, торт, шампанское, а сам присел на край стола, опираясь на рукоять трости. – А теперь – принимай таким, какой есть, Галина Сергеевна! Можешь выгнать – уйду молча. Оставишь – приму из твоих рук любое наказание!

– Наказать вас, Александр Николаевич, конечно, следует. Хотя бы за то, что вы о своей Афродите вспомнили только на восьмой день… Но только как? – Девушка прищурилась, словно раздумывая. – О, я, кажется, знаю способ! – Она торопливо и жадно поцеловала возлюбленного, но вдруг отстранилась и властно приказала: – А ну-ка, марш в ванную, живо!

Хантер расхохотался.

– А как же твои родные? – спросил он, на ходу стаскивая с себя джинсы. – И вообще, меня внизу человек в машине ждет…

– Подождет! – усмехнулась Афродита. – Папан и маман явятся только вечером, не раньше, а сестричка – у бабушки Гали, в селе Богоявленском, на Волге. Так что отговорки тебе не помогут, милый!

Оба соскучились, а размолвка и все передряги последних дней сделали близость еще острее и ярче. Двумя часами позже, утомленные и счастливые, они оделись, привели комнату в порядок и уселись за стол. Хантер откупорил «Артемовское» красное шампанское, но не успел даже распробовать, как Афродита учинила ему форменный допрос. Она хотела знать о нем абсолютно все, поэтому допрос получился длинный, с пристрастием, со слезами, небольшой ссорой и последующим примирением.

Больше всего Хантера поразилo, когда расставили все точки над «і», – Афродита, по крайней мере внешне, смирилась с тем, что он «окольцован». Помогла и короткая разлука – время все расставило по местам. Нынешнее положение вещей как будто вполне устраивало девушку: главное, все по-честному, никто никому не врет, каждый знает, на что идет и какую цену придется заплатить за короткие мгновения счастья.

Но самое настоящее негодование у Афродиты вызвало то, что Александр до сих пор ничего не сообщил своим близким о том, где он и что с ним. Тот привычно возражал – мол, поклялся никому не сообщать о себе до полного выздоровления, но девушка тут же изобрела простенькую уловку. Зачем волновать близких? Ведь вполне достаточно позвонить и сказать в двух словах – мол, жив-здоров, нахожусь в Самаре (как истинный патриот своего города Галка называла его всегда по старинке – Самарою, и практически никогда – Куйбышевом), в командировке по служебным делам, – и все. Ведь они уже больше месяца не имеют от него никаких известий!

Сказано – сделано. Афродита не откладывая принялась названивать в междугородную службу «07» и поочередно заказывать номера, написанные на листке из блокнота. Через час дали Урал, трубку взяла Сашкина мама – и едва не разрыдалась от радости. Оказывается, они с отцом уже собирались направить официальное письмо на имя командира бригады с просьбой известить, где в настоящее время находится старший лейтенант Петренко. Так что его звонок оказался очень своевременным.

Звонок на Украину также вызвал бурю эмоций: и там потеряли Сашкин след. Тесть с тещей и Ядвига время от времени перезванивались с его родителями, но и они ничего толком не знали… Отзвонившись братьям, Александр окончательно успокоился – теперь все, для кого он хоть что-нибудь значил, были в курсе, что он в Союзе и в ближайшее время ему ничего не грозит…

Остаток вечера решили провести в одном симпатичном ресторанчике на высоком волжском берегу.

За время Сашкиного отсутствия прапорщик успел выспаться и теперь с ветерком погнал «шестерку» по людным улицам вечернего города.

Свободных мест в ресторане, как во все времена при Советской власти, не было и в помине. Однако, благодаря расторопности Бушуева и десяти чекам, которые Хантер сунул в потную лапу швейцара, места тут же нашлись. Их столик оказался в дальнем конце зала, все окна открыты, с Волги задувал свежий ветерок.

Павел на скорую руку поужинал и оставил их наедине, якобы опасаясь бросать машину без присмотра. Он все больше нравился молодым людям – спокойный, надежный, с таким как за каменной стеной. Что и подтвердилось позже.

Засиделись допоздна, музыканты уже несколько раз демонстративно «прощались» с благодарной аудиторией, провоцируя на новые подношения. Не обошлось и без инцидента. Хантер чувствовал себя слегка захмелевшим – не столько от вина, сколько от близости Афродиты, огней и шума большого города, музыки и танцев, – от всего этого он уже успел отвыкнуть. Но не только на него подействовало обаяние девушки – за столиком по соседству собралась шумная компания горячих детей гор Кавказа, и кое-кому из них Афродита в новом платье, сидевшем на ней как перчатка, тоже приглянулась. Сашка, с их точки зрения, был всего лишь безобидным инвалидом, и то один, то другой кавказец принялись приглашать Афродиту потанцевать.

Горцы, будучи основательно «под мухой», никаких возражений слушать не желали, нахраписто лезли навстречу неминуемым неприятностям. Хантер решительно поднялся из-за стола, приблизился к пьяной компании, подозвал самого назойливого ухажера и вежливо попросил прекратить домогательства к девушке. Доморощенный абрек презрительно оглядел «джинсового мальчика» с тростью, а затем неосторожно и омерзительно выругался по-русски прямо в лицо.

Госпитальная трость в тренированных руках десантника, к тому же основательно накачанных гонками на костылях, оказалась серьезным оружием. Секунду спустя незадачливый абрек уткнулся немытой рожей в салат-оливье, а кинувшийся на выручку дежурный джигит получил пару сокрушительных парализующих ударов по плечам и с визгом шарахнулся прочь от осатаневшего «инвалида».

Ясное дело, с гипсовой ногой Хантер не представлял особой опасности – достаточно толкнуть посильнее, и он не устоял бы, но тут подоспел Бушуев, заметивший с улицы заварушку в зале ресторана. Двумя-тремя богатырскими оплеухами он раскидал разъяренных шакалов и поволок Хантера с перепуганной Афродитой за собой.

Отступали, пятясь и огрызаясь на языках тех народов СССР, что знали, отбивались палочкой и стульями, «случайно» подвернувшимися под руку, но все же прорвались сквозь стаю, налетавшую со всех сторон. В конце концов у одного из почитателей Казбека мелькнул в руке нож, последовал резкий взмах палочки, раздался хруст костей и дикий гортанный вой раненого шакала. Воспользовавшись замешательством в нестройных рядах горных людей, троица быстренько метнулась к авто.

Бушуев газанул, и в следующее мгновение «шестерка» уже шелестела по асфальту. Александр на заднем сиденье обнял Афродиту, чувствуя, как быстро бьется ее сердце.

Куда теперь? Ехать домой к девушке никак нельзя, в советские гостиницы, с их дуристикой и ненавязчивым сервисом, нечего было и соваться.

Неожиданно в голове созрела блестящая идея: Костяная Нога! Ведь подполковник-вертолетчик настойчиво звал в гости, а до Сызрани, где он живет и служит, – два часа езды, полтора десятка литров бензина.

– Паша, – обратился старший лейтенант к водителю, – давай-ка, поворачивай к мосту…

По пути Хантер растолковал «замысел боя».

Накупив спиртного и всякой съестной всячины в единственном на всю Самару ночном магазине, они вскоре пересекли мост через Волгу, и «шестерка» вырвалась на оперативный простор.

Было около двух часов ночи, когда развеселая гоп-компания завалилась к Костяной Ноге. Подполковника пришлось будить, но, несмотря на позднее время, он искренне обрадовался появлению Хантера и Афродиты. Жена вертолетчика, веселая разбитная белоруска Люба, мигом накрыла стол, и ночной банкет стремительно набрал обороты. Пашку Бушуева все же пришлось отправить отдыхать, благо его родители жили неподалеку.

Посиделки затянулись до утра. Часов в восемь вертолетчик позвонил своему начальству с сообщением, дескать, у него внезапно опухла травмированная весной нога, и поскольку он ожидает прибытия врача-специалиста, то не сможет прибыть на занятия…

Словом, в госпиталь старший лейтенант, прапорщик и старшая сестра отделения травматологии попали только через сутки.

Заведующий отделением, к которому Хантер заявился с вязанкой копченой рыбы и бутылкой армянского коньяку, выглядел обеспокоенным. И вовсе не Сашкиным отсутствием и непомерной активностью своего пациента.

– Тут у нас вот какие дела, старлей, – проговорил Седой сразу после того, как они обменялись рукопожатиями. – И, конечно, удача, что вы наконец-то на месте! Вчера звонили из Москвы с сообщением, что сегодня в госпиталь по твою душу прибудет кто-то из спецкоров «Комсомольской правды», а с ним еще какой-то персонаж важный. Предупредили, чтоб все тут было в ажуре. Ты не в курсе, чего они от тебя хотят? И не удивляйся, потому что я уже как в той поговорке – обжегшись на молоке, дую на водку.

– Да бог с ними, Владимир Иванович! – беззаботно отмахнулся Хантер. – Вскрытие, как говорится, покажет. Ниже, чем замкомроты, не поставят, дальше Афгана не пошлют!..

Направляясь на массаж и физиотерапию, он еще издали приметил в дальнем конце госпитального коридора стройную фигурку Афродиты – та приветливо помахала рукой, но не подошла, видно, была по горло занята.

Пришлось заглянуть в манипуляционную к сестричке Маше и сурово предупредить, что он, старший лейтенант Петренко, собственной рукой отрежет ей язык, если Афродита узнает, что не только она в «травме» ведает, какие размеры у «Спящего царевича».

Похоже, подействовало, и старший лейтенант, все еще основательно прихрамывая, уже сворачивал к физиотерапевтическому кабинету, когда позади прогремел очень знакомый голос:

– Шекор-туран! Здавайса! Ти ест в окружение!

Стремительно обернувшись, Шекор-туран не поверил глазам: перед ним горой, во весь свой двухметровый рост, высился бывший капитан, а ныне майор Виктор Аврамов, известный также как Бугай. На левой стороне его кителя, повыше орденских планок, сверкала новенькая золотая звезда Героя Советского Союза. Рядом с Аврамовым переминался с ноги на ногу куда менее внушительный персонаж – собкор «Комсомолки» в Афганистане Михаил Шубин.

Часть третья

Обратный путь

1. Никому не нужный старший лейтенант

Встреча оказалась настолько бурной, что Хантер уже стал опасаться за целостность собственного опорно-двигательного аппарата. Поглазеть на эпическую сцену войскового братания собралось чуть ли не все травматологическое отделение.

– Ну как ты здесь, казачище? – наконец спросил Аврамов, разжимая объятия. – Мы тут пол-Союза на уши поставили, пока тебя в этом самом Куйбышеве отыскали! Умеешь ты маскироваться и принимать нестандартные решения! – басовито посмеивался великан.

– Знакомьтесь, Владимир Иванович! – Не отвечая на вопрос, Хантер представил боевых товарищей Седому, уже выдвинувшемуся из своего кабинета. – Этот громила – наша знаменитость, капитан, то есть, прошу прощения, майор Аврамов, – тот самый, с которым мы дрались на высоте Кранты. А это – Михаил Шубин, афганский собкор «Комсомолки». Прошу любить и жаловать. И заметьте, – ухмыльнулся он, заметив, с какой опаской поглядывает подполковник на корреспондента, – ни малейшего сходства с печально известным местным военкором, майором Новиковым!

Тем временем в коридоре появилась Афродита. Старший лейтенант мгновенно отреагировал:

– А вот и наша волшебница – старшая медицинская сестра отделения Галина Сергеевна Макарова!

– Мое почтение, Галина Сергеевна! – Галантному Аврамову пришлось сложиться пополам, чтобы приложиться к ручке Афродиты. – Я полагаю, что благодаря этой самой волшебной длани и свершилось чудо исцеления нашего Сэра-Хантера!

Шубин в свою очередь коротко тряхнул головой, расправил свои знаменитые пышные усы, приложившись ими к девичьей руке.

От неожиданного внимания и неловкости Афродита потеряла дар речи и залилась румянцем. Ситуацию разрядил шеф, привычно пригласив гостей в «генеральский люкс».

Когда вновь прибывшие расположились в «балдежно-молодежной» палате, Аврамов тут же поведал о том, какой неожиданностью для него стало решение высшего армейского командования, пока он валялся в госпитале, присвоить ему высокое звание Героя. Все это время капитан находился между жизнью и смертью: многочисленные осколки гранаты проникли глубоко, были поражены внутренние органы, а парочка осколков до сих пор блуждала где-то в недрах могучего организма. Поэтому представление к награде и согласования на всех уровнях проходили без него.

Одновременно командование Сороковой общевойсковой армии пришло к выводу, что должность заместителя командира отдельной роты спецназа для богатыря уже «тесновата», назначив его командиром отряда специального назначения, дислоцированного в Зоне ответственности «Юг». Приказом министра обороны Аврамову досрочно присвоили воинское звание «майор», а неделю назад Генеральный секретарь лично вручил ему Золотую Звезду в комплекте с орденом Ленина – высшие награды страны. ТВ транслировало данное событие в прямом эфире, а Шубин посвятил боевому офицеру целый «подвал» в «Комсомолке»…

Хантер чувствовал себя неловко: всю прошлую неделю он пребывал в перманентном «сквозняке» и в глаза не видел ни телевидения, ни газет. Тем не менее он жадно слушал, выхватывая из рассказов Аврамова подробности о событиях в Афганистане.

В паузе Седой попросил Галину сбегать в пищеблок и распорядиться насчет обеда для гостей, а когда девушка ушла, Аврамов с глубокой серьезностью объявил, что после ранения ему категорически запрещен любой алкоголь.

– Любой, – заговорщически подмигнув, добавил он, – кроме… коньяка!

С этими словами майор извлек из-под стола свой вместительный дипломат, щелкнул замками и откинул крышку. Внутри, как на параде, поблескивали несколько бутылок марочного напитка – французского, армянского, грузинского, молдавского. Должно быть, Аврамов до сих пор так и не определился с предпочтениями.

Вскоре вернулась с доверху нагруженным подносом Афродита, в два счета накрыла стол, но сама осталась в «генеральской», невзирая на неодобрительные взгляды начальства.

Начали с «Наполеона» и тоста за военную медицину. Даже Афродита – впервые в жизни – пригубила.

Сашка между тем уже после первой рюмки с удивлением обнаружил, что его больше не штормит и нет никакой нужды ложиться и пережидать это отвратительное состояние. Вот так чудеса! Нет худа без добра, и, скорее всего, это было результатом продолжительного «сквозняка».

Впрочем, знаменитый продукт французских виноделов никому не пришелся по вкусу. Он отдавал каким-то «тройным» одеколоном и цветом напоминал нечто («Моча врача…» – пробурчал военврач Седой). Майор Аврамов, взявший на себя обязанности тамады, разочарованно крякнул, убрал «Бонопартия», а вместо него водрузил на стол бутылку десятилетнего армянского «Двина» – того самого, которому отдавал предпочтение сам сэр Уинстон Черчилль, которому этот напиток, даже в разгаре Второй мировой, присылал Сталин.

Второй тост тамада провозгласил за Афродиту, а в ее лице – за всех женщин. Встали, чокнулись, выпили. Девушка умоляюще взглянула на Хантера – она все еще побаивалась, чтобы он снова не сорвался. Хантер покорно кивнул, сделал небольшой глоток и отставил рюмку, получив взамен улыбку и многообещающий взгляд.

Это не укрылось от Шубина – спецкор мгновенно заметил, что между молодыми людьми словно протянута тонкая ниточка. Он улыбнулся в усы:

– Я вижу, ребята, у вас уже все в порядке!

– Так и надо! – подхватил Аврамов, без всякого стеснения сметая все с тарелки. – Молодец Шекор-туран, надо жить не оглядываясь, полной жизнью!

После третьей и четвертой открыли окна и закурили. Хантер только сейчас заметил, что в палате появилась пепельница, которой раньше не было и в помине. Ничего удивительного: на протяжении всей минувшей недели он ничего вокруг себя не видел и не замечал в хмельном чаду.

Несмотря на то что и гости, и хозяева расслабились, его не покидало чувство, что оба гостя явились в госпиталь из самой Москвы не просто так, а с каким-то серьезным делом. И вместе с тем оба медлят, потому что их сдерживает присутствие Афродиты.

Афродита… Хантер тяжко задумался. Эта девушка возвратила ему радость жизни, она отдавала ему всю себя, искренне и безоглядно. Но чуть ли не каждый день, засыпая в ее объятиях, он ловил себя на том, что желание вернуться к своим парням, в чертово афганское пекло, становится в нем слабее и слабее. Но наступало утро – и он снова не мог думать ни о чем, кроме той сухой и горькой земли…

С Женей Куликом все вроде бы наладилось. Тот усердно зубрил физику и математику, теперь с подачи горкома комсомола к нему ежедневно наведывалась молоденькая преподавательница одного из здешних вузов – репетитор. И по некоторым косвенным признакам старший лейтенант безошибочно определил, что у Лося с его наставницей намечается нешуточный роман.

Обком комсомола раскошелился, и к Кулику из Сахалина прилетели его нестарые еще родители. В результате все травматологическое отделение в течение недели закусывало исключительно чавычей и красной икрой, а Хантеру батя Лося преподнес в подарок настоящий нож-медвежатник, переделанный из клинка трофейного самурайского меча. Выходит, Лось не забыл о страсти своего начальника к высококачественному холодному оружию…

– Чего скис, казачище? – прервал его размышления Аврамов. – Что там у тебя на уме?

– Идем, – кивнул на дверь в другую комнату Хантер. – Поставлю вам одну запись. Послушаете, и все сами поймете.

Включив магнитофон с присланной Тайфуном кассетой, старший лейтенант оставил Аврамова и Шубина наедине с духовским письмом, а сам вернулся к столу.

С некоторых пор Седой больше не заговаривал с Афродитой о ее желании отправиться в Афганистан – должно быть, полагался на Хантера и его методы воздействия.

Мужчины выпили по рюмке коньяку, закусывая привезенным из Москвы шоколадом, и разговор сам собой переключился на медицинские темы. Подполковник завел речь о Сашкином состоянии и о том, что вскоре старшему лейтенанту предстоит выписаться из госпиталя. От одной мысли об этом на глазах Афродиты выступили слезы, и она убежала в ванную.

Вскоре появились и Аврамов с Шубиным. Вид у обоих был сумрачный. Молча прошли к столу, налили и, не чокаясь, опрокинули, как воду. Аврамов опустил тяжелую руку на Сашкино плечо.

– С вашего позволения, Владимир Иванович и Галя, мы на несколько минут заберем у вас старшего лейтенанта. У нас к нему серьезный разговор.

Все трое поднялись и вернулись в комнату, где еще совсем недавно звучал голос Тайфуна. Шубин плотно прикрыл дверь.

– Вот, значит, какие у вас там дела… – глухо проговорил Аврамов. – А теперь, Хантер, я хочу услышать все, что с тобой случилось после того, как мы расстались возле кишлака Темаче.

– Мне скрывать нечего, – пожал плечами Александр.

Он коротко, но точно описал товарищам свою «опупею», начиная с той минуты, когда «вертушки» подняли в бирюзово-синее афганское небо «груз-200» и «груз-300», и закончил тем, как майор Аврамов двумя часами раньше окликнул его в коридоре «травмы». Однако о деталях операции «Иголка» в очередной раз не упомянул ни словом.

Оба слушали с напряженным вниманием, а Шубин время от времени что-то записывал в свой потрепанный блокнот. Наконец Хантер умолк, и Аврамов, все это время мерявший шагами комнату, подсел к старшему лейтенанту.

– Ну что ж, Шекор-туран, теперь я открою наши карты. Некоторые детали твоих неурядиц нам уже известны – Михаил по своим каналам, пока мы с тобою «отдыхали» по госпиталям, навел кое-какие справки. И на их основе готовит большую статью, которая наверняка наделает шуму и привлечет внимание армейского руководства. Твоим дурноголовым начальникам – Михалкину, Пол-Поту, Почтальону Печкину и еще кое-кому – достанется по-полной. Зато боевых офицеров, твоих непосредственных командиров и начальников – я имею в виду Ермолова, Ветлу, Егорова, Поста и Лесового, – эта публикация не заденет.

– А вот тебе еще забавный материальчик! Взгляни, Миша. – Хантер отыскал в ящике стола окружную газетенку с галиматьей майора Новикова. – Это один здешний борзописец навалял.

– «Кто вы, товарищ старший лейтенант?» – прочитал Шубин заголовок и, бормоча: «Любопытно, любопытно!» – углубился в текст.

Закончив чтение, он возмущенно отшвырнул газету и развел руками:

– Полный абзац! Просто за гранью… Слушай, Хантер, выброси эту пакость и забудь! Хотя нет: я у тебя заберу эту стряпню, если не жалко. Кажется, я знаю, как ею распорядиться с толком.

– Бери ради бога! – засмеялся Хантер. – Она даже в сортир не годится: гарантированный геморрой.

– Что да, то да! – согласился Шубин. – А знаешь что? Назову-ка я свою статью о тебе: «Никому не нужный старший лейтенант».

– Нехило! – согласился «никому не нужный». – А не чересчур? Ты посмотри: я тут как вареник в сметане, все при мне: и Галина, и генеральские апартаменты, и пайка, как у генерала, а какие врачи!

– Не суетись под клиентом, как говорил Ги де Мопассан! – Шубин, оказывается, неплохо знался в одесских шуточках. – Будем работать на контрастах! С одной стороны – клеймим бездушие, халатность, раболепие, трусость – взять хоть того же Пол-Пота, с другой – подчеркиваем порядочность и ответственность настоящих профессионалов… Таким вот макаром, дружище! – Собкор похлопал товарища по плечу.

– А мне, между прочим, и дальше служить… – недовольно проворчал Хантер. – Это ж шум на всю страну!

– Не вчера на свет родились, – успокоил Шубин. – В статье ты будешь старшим лейтенантом П-ко. Кто такой – да фиг его знает: Павленко, Прудченко, любой, чья фамилия начинается на «П», а заканчивается на «ко». Тем не менее в политуправе ТуркВО, в политотделе Сороковой армии и политотделе твоей бригады все, кому следует, сообразят, о ком идет речь в статье. Зато имена, звания и должности всех твоих недругов останутся самыми что ни на есть настоящими…

– В самом деле? – Хантер напрягся. – Я в этой жизни свое уже отбоялся, в особенности – после событий на высоте Кранты. Но ведь мне в роту возвращаться, а там эти падальщики меня с землей пополам сожрут! Что мне с ними делать – пострелять их, что ли?

– Никого тебе стрелять не придется, – невозмутимо прогудел Аврамов, поворачиваясь к старлею. – Когда вернешься, в твоей бригаде служить тебе не больше месяца, от силы – полтора. Потом пойдешь на повышение: или ко мне в отряд замкомбата, или к твоему приятелю Тайфуну.

– К майору Чабаненко? – обрадовался Хантер. – А вы-то, мужики, откуда его знаете?.. Стоп! – спохватился он. – А разве Тайфун сможет меня взять? И почему я должен распрощаться со своей бригадой?

– Отвечаю по пунктам. Чабаненко, он же Тайфун, известен многим своими делами. Сейчас он идет на повышение – на бригаду, дислоцированную в Зоне ответственности «Юг», заместителем начальника политотдела по борьбе с бандформированиями и работе с местным населением. Так уж случилось, что в его соединении «нарисовалась» вакантная должность заместителя командира отдельного десантно-штурмового батальона, поскольку прежнего пришлось срочно откомандировать в Союз, чтобы не отдавать под трибунал. Таким образом, казачище, пока ты здесь прожигаешь жизнь, за кулисами идет подковерная борьба за то, кому ты достанешься, – мне или Тайфуну. – Майор многозначительно усмехнулся. – Кто победит, тот тебя и перетащит к себе… А в прежней бригаде тебе никак нельзя оставаться – Михалкин тварь мерзопакостная, ничего не прощает. Дождется случая и подставит тебя под партийное взыскание, или того хуже – подведет под уголовную статью… Такие дела, Шекор-туран. – Аврамов шагнул к Хантеру и навис над ним, как утес. – Давай, долечивайся, выписывайся, отгуляй положенный отпуск – и к нам. Или ты тут уже намертво прикипел к этой волжской Афродите?

Хантер рассмеялся.

– Чего смеешься, старлей? Нас на бабу променял? – с напускной суровостью громыхнул Аврамов.

– Да нет, – посерьезнел Александр. – Ее здесь, в госпитале, и в самом деле Афродитой прозвали. А девчонка замечательная. Только благодаря ей я очухался после той чертовой передряги. Но можете поверить? Даже с ней я каждое утро просыпаюсь и вижу наяву: вот беру свой автомат, натягиваю «лифчик»[31], обуваю битые кроссовки и лезу на броню!.. А когда глотну пыли афганских дорог, дизельного выхлопа, услышу посвист чужой пули над головой, тогда скажу: «Салам, Афган! Я вернулся! Мы с тобою не в расчете…»

Хантер внезапно умолк. Оба – Шубин и Аврамов – пристально смотрели на него.

– Вы чего? – удивился он.

– А ты, брат, оказывается, поэт! – повертел головой Шубин. – Стихи не пробовал писать?

– Какие там стихи! В училище, в Свердловске, статейками в окружной газетке баловался. Наши хлопцы вагоны по ночам разгружали, чтобы подработать, а я сообразил, что тираж у тамошней «Окопной правды» – ого-го, и два-три раза в месяц подкидывал им по материальчику. Гонорар выходил в точности такой же, как и на разгрузке вагонов. А всерьез писать… Не-ет, на это у меня духу не хватит!

– Ты, Саня, молодец! – Аврамов слегка приобнял старлея. – И голова у тебя на месте, что в бою, что на госпитальной койке! В самом деле – хватит тебе тут красоткам голову морочить, пора и повоевать…

Хантер иронически покосился на майора и выразительно потянул носом.

– Ты чего? – удивился Аврамов.

– Дезодорант, – сказал Александр. – Не узнаю. Это ты, Аврамов?

– Ну, я. А чего… – удивленно прогудел майор и вдруг расхохотался. – Ох и стервец! – Он повернулся к Шубину: – Это ж он все меня попрекал там, на высоте Кранты, что от меня потом разит!

– Да я не о том, – перебил Хантер. – Я вот все думаю – откуда у тебя эта идея взялась? Надо полагать, там, в Москве, в госпитале Бурденко, какая-то Афродита столичная тебя приголубила. Или нет? Давай, признавайся! – толкнул он майора в бок.

Аврамов неожиданно побагровел, словно школьник, и сконфузился. Шубин и Хантер понимающе переглянулись – старлей попал точно в «десятку», и оба заржали.

– Да ну вас, жеребцы! – отмахнулся майор, окончательно смутившись. – Совсем спятили. Тьфу на вас! – Великан развернулся и подался в соседнюю комнату, где их уже заждались.

Добравшись до стола, Аврамов наполнил рюмки – на сей раз молдавским «Белым аистом» – и торжественно начал:

– Уважаемый Владимир Иванович и вы, несравненная Галина Сергеевна! За время нашего отсутствия мы с товарищем Шубиным провели небольшое расследование причин и следствий ранения старшего лейтенанта Петренко. И пришли к следующему выводу: упомянутый младший офицер, известный также в ряде провинций Республики Афганистан как Хантер, он же – Шекор-туран, является проходимцем, симулянтом и ловеласом, к тому же злостно уклоняющимся от прохождения службы в своей воинской части. Поэтому категорически требуем выписать его из госпиталя как можно скорее, а непосредственно в эту минуту предлагаем выпить за его здоровье!

Майор поднял рюмку и хитро прищурился – мол, что, старлей, уел-таки я тебя?

За Сашкино выздоровление выпили единодушно, со смехом и шутками.

И только Афродита едва прикоснулась к коньяку: ее вдруг охватил страх от того, что с этой минуты разлука с возлюбленным становится реальной, больше того – близкой и неизбежной. И удержать она его не сможет, как бы ей этого ни хотелось…

Вторая половина дня вышла весьма бурной: шумная компания разъезжала по городу на служебной «Волге» начальника разведки округа, заглядывая во всевозможные злачные места и фотографируясь на фоне местных достопримечательностей, мужчины пили, хохотали, дурачились и снова грузились в машину, чтобы ехать куда-то.

Уже поздним вечером московских гостей доставили в гостиницу КЭЧ[32] при штабе округа, затем вернули подполковника Седого его многотерпеливой супруге, а Хантер с Афродитой привычно возвратились в госпиталь, в «генеральский люкс».

Когда оба уже лежали в постели, Афродита уткнулась лицом в Сашкино плечо и вдруг тихо спросила:

– А ты мог бы туда не возвращаться? Ты же знаешь, я в состоянии помочь тебе получить любое, какое только тебе понадобится, заключение ВВК, любой выписной эпикриз. Оставайся, любимый, прошу тебя! Тебе не придется бросать семью из-за меня, я не прошу, чтоб ты на мне женился, я хочу только одного – чтобы ты остался в живых…

Она расплакалась, вздрагивая всем телом.

– Я так хорошо тебя знаю, – продолжала Афродита, улыбаясь сквозь слезы, – словно мы выросли вместе. И, честно признаюсь, даже боюсь думать о том, как буду жить без тебя. Не бросай меня, Сашенька! – В ее голосе зазвучала отчаянная мольба. – Я с ума сойду, пока ты будешь там! Не уезжай, останься… Будешь служить в своем Киевском округе, в десантно-штурмовой бригаде, но только не возвращайся в Афган!

– Не могу, о рахат-лукум моего сердца, – пытаясь перевести все в шутку, Сашка стал поочередно целовать ее мокрые и соленые глаза, – ну никак не могу… Ты же знаешь, сколько у меня там дел и долгов… И прошу тебя – не надо об этом, звездочка моя! И вообще – не сопротивляйся нашей страсти – она сильнее нас! – С этими шуточными словами ласки закончились, перейдя в область прямого контакта.

2. До дому, до хаты!

На следующий день Аврамов и Шубин вылетели в Москву. Молодые люди провожали их в аэропорт Курумоч.

А по пути в госпиталь старший лейтенант принял решение сделать все, чтобы скорее вернуться в строй. Помимо предписанных медицинских процедур, он начал втихомолку, когда его не могла видеть Афродита, снимать гипс и разминать свою все еще неподатливую ногу. Случалось, на глазах выступали слезы от боли и бессилия, иной раз непроизвольно сквозь закушенное полотенце вырывался звериный рык, но он настойчиво продолжал «нелегальную терапию». Кроме того, регулярно изводил подполковника медслужбы Седого и начальника медчасти полковника медслужбы Якименко просьбами побыстрее отправить его на ВВК[33] и вообще – выписать из госпиталя.

Благодаря яростной настойчивости процесс реабилитации завершился успешно: комиссия наконец-то сняла с него гипс, удостоверилась, что результаты операции, проведенной Седым, положительны – правая нога снова обрела подвижность, и пришла к выводу, что старшего лейтенанта Петренко можно выписать, предоставив ему отпуск «по состоянию здоровья» на тридцать календарных суток. По окончании отпуска ст. л-ту Петренко А. Н. предстояло пройти еще одну военно-врачебную комиссию, по месту проведения отпуска, которая окончательно решит его судьбу. Отпускной билет и проездные документы выдал собственноручно начмед Якименко, пожелав… не слишком спешить на войну.

«Отвальная» с подполковником Седым растянулась на целый вечер, а прощание с Афродитой заняло совершенно неистовую ночь и начало следующего дня. Поскольку у начальника отделения был операционный день, на вокзал отправились без него. Хантер с Афродитой и Женя Кулик со своей репетиторшей, хорошенькой и хрупкой, как фарфоровая статуэтка, калмычкой, погрузились в «шестерку» прапорщика Бушуева и уже через полчаса были на месте.

Проводы затянулись, чего Хантер терпеть не мог. На перроне распили бутылку шампанского, разбив бокалы и саму бутылку об рельс – на счастье. На Афродиту было больно смотреть – она осунулась и буквально почернела от горьких переживаний.

Наконец Александр, набравшись духу, забросил чемодан в купе, коротко обнялся с Бушуевым и Лосем, а затем оказался в объятиях Афродиты. Девушка никак не хотела отпускать возлюбленного; проводница уже дважды предупреждала, дескать, поезд проходящий, стоянка в Куйбышеве короткая и пора в вагон, но они ничего не слышали.

Но вот коротко отсигналил электровоз, зашипел сжатый воздух в тормозной системе, заголосила проводница. Хантер осторожно освободился, в последний раз заглянул в глаза своей Афродиты и, опираясь на трость запрыгнул на подножку вагона, уже начавшего набирать скорость.

Оставшиеся на перроне закричали, замахали на все лады, и только Афродита стояла неподвижно, прижав стиснутые в замок руки к груди. Точь-в-точь как солдатская вдова…

К тому времени когда окраины и промзоны Куйбышева остались позади, настроение у Хантера было таким паршивым, что не хотелось ничего ни видеть, ни слышать. В голове царила страшная путаница, противоречивые чувства буквально разрывали на части. Оставалось единственное средство. Разложив на столике заботливо приготовленную Афродитой снедь, он вытащил бутылку водки – свой НЗ – и предложил соседям выпить.

Те мигом оживились. Появилась еще выпивка и закуска, и «дорожный банкет» покатился обычным порядком. Купе наполнилось нетрезвым гомоном, кто-то провозглашал тосты, кто-то исповедовался случайным попутчикам, то один, то другой бегали в тамбур курить… Хантер, однако, помалкивал, не собираясь ни с кем делиться тем, что камнем лежало у него на душе. Да и спутники особо не тревожили – все видели, как на перроне в Самаре провожали молодого человека.

Окончательно убедившись, что водка его не берет, он забрался на свою полку и с трудом заставил себя уснуть.

До Полтавщины неторопливый поезд тянулся полтора дня. И все это время Хантер чувствовал себя как сомнамбула, – ел, пил, говорил с кем-то, отвечал на вопросы, а его мозг не то спал, не то просто отключился, словно нуждался в основательной передышке. Он не испытывал никакого интереса к девушкам, которых было полным-полно в вагоне, а спиртное вызывало у него отвращение. Даже курить не хотелось.

Благодаря этой «отключке», в свой городок К. старший лейтенант Петренко прибыл с холодной головой и ясным умом. Еще в пути сочинил нехитрую легенду, объясняющую родичам сразу две вещи: почему он в отпуске и что случилось с его ногой. Вкратце легенда выглядела следующим образом: его командировали в Куйбышев за молодым пополнением для бригады в мифическую учебку[34], а поскольку пришлось задержаться в городе, свободного времени у него появилась масса. Во время инцидента, возникшего в одном из тамошних ресторанов, ему и повредили ногу, так что придется некоторое время попрыгать с тростью. Для домашних, хорошо знающих повадки «потерпевшего», такое легендирование подходило едва ли не идеально. Отпуск Александр решил обозначить календарным, хотя всего полгода назад побывал в подобном отпуске «крайний» раз.

Он нарочно никого не предупредил о приезде: просто вышел на вокзале – и долго стоял на перроне, не в силах двинуться с места.

Прошло каких-то двести дней, срок небольшой для жителей маленького города, где время течет монотонно и каждый следующий день похож на предыдущий. Но Хантеру казалось, что для него, как для астронавта, путешествовавшего со скоростью, близкой к скорости света, промелькнуло по меньшей мере несколько лет – столько всевозможных событий «упаковалось» в эти две сотни дней и ночей.

Город остался на месте, и воздух был тот же – странная смесь запахов днепровской воды, мокрого песка, прибрежных лозняков и отталкивающего смрада химических и нефтеперерабатывающих предприятий. И здешние жители выглядели по-прежнему. А вот он, старший лейтенант Петренко, имеющий здесь прописку и собственное жилье, вернулся совсем другим человеком. Что-то глубоко изменилось в нем за эти полгода, и, в общем-то, немного легкомысленный парень, все свое время отдававший армейской службе, а в промежутках «оттягивавшийся по полной», превратился в умудренного горьким опытом мужчину.

Нет, в пути его мозг не спал, там шла тайная, никому не видимая работа. И лишь оказавшись здесь, Хантер внезапно осознал, что уже не сможет жить так, как жил раньше. Чего стоили его самопожертвование и гибель друзей, товарищей и сослуживцев, ежели для этой страны были куда важнее субординация, бесконечные бумажки и связи, от которых зависели все и вся? Он не щадил себя, воюя не на жизнь а на смерть с душманами, но военному руководству было плевать на пот, кровь и лишения, которые выпали на его долю. Ни орденов, ни должностей, ни денег, и слава богу, что ему чудом удалось избежать трибунала и лишения офицерского звания.

Сейчас, стоя на перроне, он ничего не чувствовал, кроме глубокой опустошенности и горечи.

Встряхнувшись, Хантер привычно перехватил трость левой рукой, поднял чемодан – и неторопливо зашагал к недалекому дому тестя с тещей.

Что ждет его там? Отношения с женой у них сложились путаные, до крайности сложные, но дочурка Аня доставляла ему только радость. Она же играла роль единственного связующего звена между Сашкой и Ядвигой – только на ней держалась созданная ими не слишком прочная «ячейка общества». Тем не менее обе будут рады подаркам. Накануне отъезда Хантер с Афродитой снова побывали в куйбышевской «чекушке», и он накупил под ее руководством всякой всячины для родни.

Как он проведет отпуск, было решено заранее. Две недели на Полтавщине, чтобы уделить максимум внимания дочурке и раненной ноге, а затем пройти ВВК в местном госпитале. Далее – на Урал, к родителям, завернув по пути на пару дней в Куйбышев. В целом отпуск казался старшему лейтенанту неоправданно длинным, и он планировал сократить его до трех недель. Но тут все зависело от здешних военных медиков.

Мало-помалу внутри все встало на свои места, и он перестал нервничать. У него есть цель – вернуться в Афган. Здесь, в мирной жизни, Хантер ощущал себя каким-то инородным телом и знал, что это чувство никуда не денется. Его опыт, навыки и знания, приобретенные за несколько месяцев войны, тут абсолютно не нужны, и на этот счет он не строил никаких иллюзий. Воин необходим только там, где изо дня в день идут бои. Его ждут в роте, ждет Тайфун на жарких афганских «Югах», ждет Аврамов, там же, по соседству. Разве у него есть иной путь?..

Прихрамывая, он приближался к дому, в котором теперь жили Ядвига с дочкой, тесть и теща. Их с женой прежнюю квартиру, по настоянию гарнизонного начальства, пришлось сдать «по договору» сразу после того, как Петренко пересек советско-афганскую границу. Там поселились чужие люди – гарнизонные «очередники», ожидающие получения собственного жилья.

Во двор он вошел с замиранием сердца: свой – и в то же время какой-то чужой. Время было обеденное, стояла жара, и на хромого парня с чемоданом и тростью в руках никто не обратил внимания. Неожиданно из подъезда вприпрыжку выбежала девчушка в пестром сарафанчике… Аня!

– Аннушка! – позвал Сашка, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Иди ко мне, малышка! – Он поставил чемодан и присел, убрав трость за спину, чтобы не напугать ребенка.

– Мне не разрешают разговаривать с чужими дядями! – твердо заявила девчушка, направляясь к песочнице. – И вообще – я сейчас с мамой и бабулей еду на дачу! А ты кто? – все-таки поинтересовалась она.

Александр слегка смутился – когда уезжал, дочка еще только начинала произносить первые слова, обычный детский набор: мама-папа, дай, купи-купи, гули-гули и прочее в том же роде. А сейчас она говорила солидно, почти как взрослая…

– Аня, ты с кем там разговариваешь? – донесся из глубины подъезда голос жены. – Вот уж находка для шпиона, всем все дочиста выложит!

Голос приближался.

– Со мной, – негромко произнес Сашка, как только из парадного появилась Ядвига в легком платье. В руках у нее была корзинка.

За ней показалась теща – и тоже с поклажей. Аннушка не ошиблась – они и в самом деле собирались на дачу. Жена охнула, прослезилась теща, посыпались вещи, расплакалась испуганная Аня…

Встреча была бурной. Из соседних квартир высыпали соседи. Дом был старый, сталинка, и здесь, как в селе, все знали все обо всех. Хантер оказался в центре внимания, но отвечать на расспросы вовсе не хотелось, и он, дабы далее не пугать мирных жителей, чуть ли не силком затолкал родню обратно в прохладный полусумрак квартиры. Словом, на дачу в тот день никто не попал, а помидоры с огурцами остались неполитыми…

Весь вечер он посвятил дочери. Аня снова и снова удивляла. Так, на его вопрос, где сейчас папа, девчушка указала пальчиком на его фотографию на стене и ответила: «В Августане!» Легендирование по поводу «календарного» отпуска и травмированной в ресторанных боях ноги прокатило, хотя теща по старой памяти принялась ворчать – мол, зять нам достался такой, что и без всякой войны найдет себе приключений на одно интересное место…

Утром старлей отправился по делам службы. Предстояло посетить гарнизонную комендатуру и встать на учет, а затем смотаться в военный госпиталь – разведать, что собой представляет местная военно-врачебная комиссия.

В комендатуре все прошло гладко, а вот гарнизонный госпиталь он привел в полное смятение.

Как только в приемном отделении Хантер задал вопрос о том, как пройти ВВК на предмет дальнейшего прохождения службы в ОКСВА, его моментально перенаправили к начальнику госпиталя. Похожий на цыгана-барышника полковник медицинской службы по фамилии Марунчак и слушать ничего не пожелал. Схватив документы старшего лейтенанта, он сурово велел отправляться домой, догуливать отпуск, а за документами заглянуть через неделю.

Ошеломленный таким приемом, ничего не понимая, Хантер приплелся домой. Там его тоже ждали новости: на Украину с Урала вылетели его родители, а один из братьев, Семен, служивший в одном из многочисленных в стране Советов медвежьих углов, выбил отпуск по семейным обстоятельствам и тоже в данный момент направлялся с семьей на Полтавщину. В результате все планы, выстроенные Хантером, рухнули в одночасье…

На следующее утро прибыли его отец и мать, а к обеду подоспел и брат с семейством. Громадная «сталинка» тестя сразу стала тесной для такой компании.

Кроме того, отцу и брату, кадровым офицерам, навешать лапши на уши не удалось – оба сразу раскусили Сашкину «легенду». Так что пришлось «колоться». На даче, на берегу Псла, после третьей или четвертой рюмки Хантер выдал обоим еще одну версию о своем появлении на территории Союза – строго отфильтрованную и дозированную.

Что, впрочем, не убедило отца и брата. Оба старшие офицеры – полковник и майор, всю жизнь прослужившие в войсках, они никак не могли взять в толк, что реальная картина боевых действий в Афганистане как небо от земли отличается от того, что написано в Боевом уставе, а телевизионные репортажи того же Пищинского скорее дезориентируют людей, чем информируют о том, что реально происходит «за речкой».

Слава богу, по чистой случайности горе-репортаж Пищинского о «взятии безымянной высоты» не попался на глаза никому из его близких, видимо, сказалось семейное предубеждение по отношению к программе «Время».

Хантер пребывал в шоке – ведь он рассказал отцу и брату лишь о надводной части айсберга, тогда как в глубинах его сознания прятались такие вещи, что не миновать бы ему психиатрической экспертизы, если б он позволил себе просто заговорить о них. Попытка объясниться с теми, кто не воевал и не видел всего своими глазами, ни к чему не привела. Семен лишь деликатно промолчал, а отец посоветовал не давать воли фантазии, дабы не нажить неприятностей…

С тех пор Хантер старался как можно больше времени проводить с дочуркой и ее мамой, а заодно сосредоточился на себе. Не имея ни малейшего представления о медицинской реабилитации после травм и ранений, он пошел собственным путем. Чтобы быстрее и эффективнее разработать травмированный голеностоп, он много плавал – часами, в любую погоду; повсюду ходил пешком, а уже через неделю побежал босиком по сыпучему песку днепровских пляжей, наматывая километр за километром. Особенно эффективными оказались плавание в ластах и катание на водных лыжах за моторкой. В результате всего за три недели Хантер вернул себе былую физическую форму.

А задолго до того – как только истекла первая отпускная неделя – старший лейтенант Петренко снова явился в госпиталь. Начальника не оказалось на месте, а его кокетливая секретарша, постреливая глазками, вручила пакет с документами. Вскрыв его, Хантер, когда-то давший себе слово больше ничему не удивляться, обалдел: в пакете находилось заключение военно-врачебной комиссии, из которого вытекало, что он совершенно здоров и, следовательно, препятствий к тому, чтобы служить где угодно, как угодно и кем угодно, то есть – без всяких ограничений, не имеется.

Помимо заключения, в пакете покоились ВПД для ускоренного передвижения по маршруту Киев – Ташкент, а также предписание, не оставлявшее никаких сомнений, что место его службы находится «южнее южных» рубежей Союза ССР.

Только теперь Хантер въехал, что «альфу и омегу» всех госпитальных дел, как-то: справку о ранении, предписанную Приложением 18, приказ МО СССР N 185 от 03 сентября 1973-го, далекого уже, года, подтверждавший факт его подрыва на фугасе и получения множественных травм, в прошлый раз он забыл дома, а значит, начальник госпиталя ни малейшего понятия не имел о его реальном состоянии.

Приемную он покинул в ошарашенном состоянии. С одной стороны – свинство: отправлять человека на войну, даже не взглянув на него самого, с другой – случившееся значительно упрощало возвращение в Афганистан, которого он так настойчиво добивался…

Выбираясь в город, Хантер почти что ежедневно звонил с почтамта в Куйбышев, и эти беседы с Афродитой порой длились по получасу. Между тем Ядвига вскоре почувствовала, что с мужем что-то происходит, однако разобраться в этом не сумела и решила, что странности в Сашкином поведении и его холодность – результат пребывания в Афганистане. Тем не менее она всячески угождала и проявляла чудеса изобретательности в постели.

Так или иначе, но сократить отпуск до трех недель, как первоначально планировал Хантер, не удалось, а значит, попасть в заветную Самару ему не светило. И все потому, что отпускник потерял бдительность и отцу попалось на глаза его воинское предписание, в котором значилась реальная дата прибытия в Ташкент. Врать и выкручиваться было бесполезно, и Хантеру пришлось смириться, ограничившись долгими телефонными переговорами с Афродитой.

А однажды вечером, когда все семейство находилось дома, загремел тревожный междугородний звонок. Трубку схватила переполошившаяся Ядвига и тут же передала супругу.

– Это тебя. Москва… – проговорила с удивлением.

– Салам, Шекор-туран! – весело закричал в трубку Шубин. – Як ся маеш?

– Та трохи ще маю! – обрадовался Шекор-туран. – Ты в Москве? Что случилось, друже?

– Сейчас в Москве, – подтвердил собкор. – Передаю тебе привет от Бугая и Тайфуна! Оба уже в Зоне ответственности «Юг», ждут тебя. А звоню я вот по какому поводу. Завтра выходит номер «Комсомолки» со статьей о тебе. Это такая бомба, скажу я тебе, Хантер, что твои «заклятые друзья» почувствуют нечто, похожее на землетрясение! Название осталось то же: «Никому не нужный старший лейтенант». «Сам» лично утвердил материал перед тем, как сдавать в набор. Так что следи за прессой!.. – продолжал кричать в трубку корреспондент, а Хантер никак не мог понять, отчего он так возбужден.

Вывалив кучу столичных новостей, Шубин закруглился:

– Ну, у меня все. А ты когда в Афган?

– Через неделю, – ответил Хантер и сам удивился: времени осталось всего ничего. – Ты что-то хотел?

– Да нет, это, в общем, не телефонный разговор, – замялся Шубин. – При случае расскажу… Ты вот что: как только прилетишь в Кабул, позвони дежурному по политотделу Сороковой армии, он будет в курсе – где я. Нам обязательно надо встретиться. Хочу тебя проинструктировать, как вести себя в бригаде. Договорились? Ну, до встречи, Шекор-туран!

– До встречи, Миша! Обязательно найду тебя в Кабуле! Будь здоров!

Хантер положил трубку на рычаг. Все мышцы подрагивали от волнения, сердце торопливо стучало. Он возвращается! Всего через несколько дней он будет в Афгане!

– Кто это? – недовольно поинтересовалась супруга. – Что ему надо?

– Товарищ по службе. – Вдаваться в детали ему не хотелось. – Спрашивает, когда я возвращаюсь.

– Делать им нечего! – буркнула жена. – Не дадут отдохнуть по-человечески…

На следующее утро Сашка решил вместе с родителями, женой и дочерью съездить в Полтаву – проведать деда и бабушку. В киоске на автовокзале купил свежую «Комсомолку» и засунул поглубже в дорожную сумку. Ядвига и теща вообще не брали в руки газет, тесть налегал на «Гудок», отец с брательником отдавали предпочтение, ясен пень, «Красной Звезде». Неприятностей можно было ожидать только от мамы, которая любила именно «Комсомольскую правду».

Но та в это время терпеливо втолковывала внучке, что коровы отличаются от лошадей не только наличием рогов, но что и те и другие едят траву. Ядвига дремала на мягком сиденье новенького ЛАЗа, и Хантер наконец развернул вожделенную газету…

Статью «Никому не нужный старший лейтенант» написал профи, это чувствовалось с первых строк. Шубин в деталях описал бой спецназовцев и десантников на высоте Кранты, отход по тоннелю кяриза, кровавый пляж, танковый взвод, подоспевший на выручку, и случайного «Ястреба» над их головами.

Журналист не забыл и артиллерию, и четвертую роту, и всех, кто принимал участие в том бою, попутно заставив читателя прослезиться над описанием гибели Романа Кривобоцкого (Хантер тоже не выдержал и смахнул предательскую слезинку). Затем, подорвав лейтенанта П-ко на фугасе и оставив его в строю, автор нарисовал поистине героический образ, достойный подвигов времен Великой Отечественной.

А дальше началась «работа на контрастах». Перед читателем неожиданно возникла целая свора отрицательных персонажей: аппаратчик Михалкин, патологический трус Пол-Пот, формалист и бумажный червь Почтальон Печкин. Досталось даже особисту Иванову, который единственный, кроме Хантера, был упомянут не по фамилии, а как «майор И-ов».

В конце Шубин нарочито сгустил краски: полуживой старший лейтенант П-ко, до конца выполнивший свой воинский долг, оказался ненужным в своей родной бригаде, больше того – против него возбуждено уголовное дело. Благо, военная прокуратура быстро разобралась, что к чему, закрыла дело и даже направила одного из следователей принести извинения экс-подозреваемому.

В заключение журналист сообщал читателям, что капитан Аврамов, участвовавший в том памятном бою, повышен в звании и ему присвоено звание Героя Советского Союза, а старший лейтенант П-ко не был даже упомянут в приказе по итогам армейской операции в своей бригаде. Ныне он находится на излечении в окружном госпитале в городе Куйбышеве и лишь благодаря самоотверженности врачей и медсестер отделения травматологии сохраняет шанс вернуться в строй…

– Ну, Шубин! – Хантер вытер взмокший лоб. – Вот так залп! Ну, с меня бакшиш!

– Не шелести газетой, Сань! – капризно проговорила жена, не открывая глаз. – Спать мешаешь…

В Полтаве, в уютной хатке, что на славном переулке Быстровском, приезд целой оравы родичей вызвал ажиотаж. Предупрежденные заранее, дед и бабушка приготовили настоящее пиршество, был подан даже кролик, тушенный в белом вине, – любимое блюдо «старшего лейтенанта П-ко», как Хантер мысленно стал называть себя.

Возвращаясь в мыслях к статье Шубина, он ощущал легкость и полное спокойствие: теперь ни Монстр, ни Почтальон Печкин не осмелятся его травить. Этим хитрым и изощренным аппаратчикам волей-неволей придется хотя бы на время затаиться и притихнуть.

Тем не менее от взгляда Сашкиного деда не укрылись кое-какие перемены в поведении младшего внука. Когда после обильного ужина многочисленная родня собралась перед телевизором, где крутили какой-то приключенческий фильм о победоносной борьбе советских таможенников с международными контрабандистами и гнусными фарцовщиками, мудрый старик, прошедший три войны, вызвал Сашку в беседку под вишнями.

Там на полированном столике уже стояли обильная закуска и графинчик дедова «samgene», попросту – высококачественной домашней горилки, которой тот лечил все мыслимые и немыслимые болезни. Но как только выпили по одной, дед со стуком отставил чарку и направился в хату, дабы собственными глазами убедиться, что народ увлеченно переживает за таможенную службу и их с внуком беседе с глазу на глаз никто не помешает.

3. «Поцелуй ведьмы»

– Ну, десантник, давай, рассказывай, – дед заглянул в глаза, – как воевал, что поделывал? Я ж по тебе вижу, – невесело улыбнулся старик, – ты уже не тот Сашик, что был полгода назад. И не таись – со мной обо всем можно, я не эти, – махнул старик рукой в сторону хаты, – я все понимаю.

– Знаешь, дед, – подумав, молвил «уже не тот Сашик». – Лучше я тебе дам газетку почитать. А сам пока перекурю это дело…

Он бросил на стол пачку болгарской «Стюардессы».

– Дай-ка и мне, – заговорщически подмигнул дед, водружая очки на нос, – пока бабця не видит!

Закурили, сизый дымок поплыл вверх, туда, где уже висели спелые шпанки-вишни. Дед читал внимательно, иногда возвращаясь к каким-то моментам, которые его особенно заинтересовали. Наконец он одолел пространную статью, отложил «Комсомолку», и в беседке зависла тугая тишина.

– Та-ак… – в точности как майор Аврамов протянул старый танкист, начинавший еще с Хасана и финской кампании, – весело тебе пришлось. Твои, ясное дело, не в курсе? – Он снова помахал свободной рукой в сторону хаты, одновременно наливая себе и внуку.

Оба воина, между которыми лежало полстолетия и несколько войн, поднялись и не чокаясь выпили. Слов не потребовалось, все и так ясно.

– Нет, конечно… – выдохнул Хантер после дедовой «оковитої». – Только отцу и Семену пытался кое-что рассказать – не верят. – По его лицу скользнула тень обиды.

– И не поверят, – отрезал дед, пристукнув ребром ладони по столу. – Кто воевал, тот тебя поймет, – воздел старик заскорузлый палец вверх. – А они, хоть люди военные и в чинах, нам с тобой не чета. А теперь расскажи-ка лучше о том, что не попало в газету, – старик хитро улыбнулся, снова наполняя в чарки, – я ж догадываюсь, что это все – только цветочки…

То ли обстановка подействовала, то ли горилка, то ли пристальные дедовы глаза, сочувственно смотревшие на него, но в Сашкиной голове вдруг что-то щелкнуло, словно кто-то снял душу с предохранителя, и слова полились сами. Минуты текли, графинчик опустел и вновь наполнился, зеленые холмы древней Полтавы мало-помалу погружались в теплые сумерки.

Покончив с Афганом, Хантер, сам того от себя не ожидая, вдруг поведал деду о двух своих любовях – Оксане и Гале-Афродите.

– Что ж, дело молодое… – наполняя «крайнюю» чарку, кивнул слегка захмелевший дед. – Все как и в ту войну. И у меня на фронте бывали девчата. Докторши, медсестры, связистки. – Старик усмехнулся в усы. – Даже одна дамочка – капитан ветеринарной службы! – Дедовы глаза заблестели. – Видел бы ты ее! Дородная, статная… украиночка с Кубани. Ох и огонь баба была! Жаль ее – погибла в Германии, уже в сорок пятом…

Взгляд старика затуманился.

– Их машина натолкнулась на недобитков эсэсовских – они из нашего окружения прорывались… Я эту Оксану и сейчас как живую вижу…

– Оксана?! – удивленно переспросил Александр. – И тоже погибла?

– Так, Сашко, так, – дед всерьез загрустил, – война всегда война, как бы она ни называлась. А суть всегда одна.

Дед помолчал, а потом неожиданно добавил:

– И все же, Сашко, ты гулять гуляй, а головы не теряй! Тем более в таком возрасте ваш брат думает больше причинным местом… Что, Афродита эта твоя, крепко тебе в душу запала?

– Крепко, деда. Чуть не каждый день ей звоню – хоть голос услышать. Даже Ядвига что-то учуяла…

– Бабы – они что кошки, – усмехнулся старик, – их не обманешь! У них на это дело нюх. Поэтому давай, внучек, разбирайся со своими девчатами сам, в этом я тебе не помощник. И хоть Ядвигу твою я не очень жалую, но ведь и сам ты тогда ничего слушать не хотел. «Лямур!» – вот и вышел тебе этот «лямур» боком. А наша малая, правнучка моя, – чудо, а не дитя, и грех ее сиротить при живых родителях! С одной стороны, как на Полтавщине говорят, на козаку нема знаку, а с другой, вертеться без конца, как уж на сковородке, – замахаешься!

– Ладно, деда, разберусь как-нибудь, – посулил Хантер, отправляя в рот сочную шпанку, сорванную на ощупь в темноте. – Да и недолго уже мне тут осталось. Поеду, довоюю, а там… или ишак околеет, или шах помрет…

– Ты там полегче, – проворчал дед в усы, – а то ты у нас запальной, чисто бутылка с зажигательной смесью…

– Ну ты, дед, даешь! – рассмеялся Хантер. – Меня приятель афганский, майор Чабаненко, так и зовет – «коктейль Молотова»!

– Правильно зовет. Не лезь поперед батьки в пекло на той чертовой войне! Будь осторожнее. Награды тебя сами найдут, нечего о них и думать. Но и задних пасти – тоже не дело, ты ж офицер! – Старик внезапно со всего размаху хлопнул внука по спине. – Эх, Сашко, сколько же я на своем веку навидался бессмысленных смертей – по глупости, по неосмотрительности, из-за своего и чужого разгильдяйства!.. Ну, да ладно, не буду я тебе мозги полоскать; думаю, после ранения ты и без меня кое-какие выводы сделал, так?

– Так, деда. – Хантер благодарно обнял старика – как в детстве, когда творил какую-нибудь шкоду и, прячась от братьев или родителей, просил у него «политического убежища». – С шашкой и на белом коне нынче много не навоюешь. Да ведь и на роте мне остается сидеть всего ничего – месяц-полтора. Есть разведданные, что поставят меня на отдельный десантно-штурмовой батальон в Зону ответственности «Юг».

– На батальон, – удивился дед, – старшего лейтенанта?! Даже в ту войну такое редко случалось, разве что в кошмарном сорок первом. Я батальон получил только в сорок третьем на Курской дуге, уже капитаном…

– Так ты же командир, а я – «заместитель по борьбе с личным составом»! – припомнил Хантер армейские шуточки-прибауточки.

– Без разницы, – не успокаивался упрямый старик, – боевой развернутый батальон для старшего лейтенанта – большая ответственность! Ты уж смотри там, не опозорь наш род! – Он потрепал внука по загривку жесткой ладонью.

– Будь спокоен, дед, не опозорю, – пообещал тот. – Мне бы только побыстрее в Афган попасть! Должников у меня там – шайтану не пересчитать.

Непрошеными гостями перед глазами промелькнули видения недавнего прошлого, старлей сцепил зубы. На скулах вспухли желваки.

– Месть вещь правильная, – проговорил дед, жестко поглядывая на внука. – Да только она голову кружит. Мы тоже ангелами не были. Когда в Германию вошли – жуть, что творилось: убийства цивильных, грабежи, изнасилования, мародерство… Был особый приказ Верховного по этому поводу, и только после этого Жуков, Рокоссовский и Конев навели порядок, каждый на своем фронте: за преступления против мирного населения – расстрел на месте, без суда и следствия…

Дед умолк, задумался и вдруг проговорил после паузы:

– Хотя… Не стану греха таить: в сорок пятом, когда я узнал, что Оксану убили, у меня в голове все помутилось. Я выкинул из своей «тридцатьчетверки» механика-водителя и погнал туда, где ее машина догорала. Когда подоспел, пехота тех, недобитых, после боя в плен взяла, человек тридцать их там осталось… Я танк развернул и своей рукой из курсового пулемета всех уцелевших положил… – Старик нахмурился. – И пехота ничего сделать не смогла – куда им с ППШ[35] против брони!.. Хотели было смершевцы под трибунал отдать, да только в ту же ночь поступил высокий приказ – выдвигаться форсированным маршем на Прагу… А марш этот помнят все, кто принимал в нем участие. И хоть вешали мы на борта самодельные экраны из матрасных сеток и прочего металлолома, чтобы хоть так прикрыться от фаустпатников, все одно почти на каждой машине остались «ведьмины засосы» – оплавленные следы от фаустпатронов, что не сподобились прожечь броню. По дороге к Праге и в самом городе в нашем полку сожгли каждую третью боевую машину, в том числе и мой танк… И смершевцы в своем «Додже» от прямого попадания гранаты сгорели… В себя я пришел, Сашик, уже в Сибири, под Красноярском, куда привез санитарный поезд… Вот такая она, месть, бывает…

– Это, дед, мне знакомо, я и сам в сознание только в самолете пришел…

– Слушай, Саня, – вдруг спохватился старик. – Вот я вижу по телевизору: вы там все на вертолетах летаете. Машины, не спорю, отличные, да только как же вы с них под огнем десантируетесь, в каком порядке?



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

«Черный тюльпан» – неофициальное название самолетов Ан-12, использовавшихся для перевозки тел погибших советских военнослужащих с территории Афганистана в ходе Афганской войны.

2

Аппарель – наклонная платформа, предназначенная для загрузки и разгрузки воздушного судна.

3

«Таблетка» – армейское прозвище санитарного автомобиля УАЗ-452, вмещающего четверо носилок.

4

ПКП – передвижной командный пункт.

5

«Груз 300» – неофициальный войсковой термин, обозначающий транспортировку раненых, эвакуируемых из района боевых действий.

6

Пушту – один из двух официальных языков Афганистана (пушту и дари). Распространен в южной и юго-восточной части страны, граничащей с Пакистаном.

7

Кяриз – род колодца, глиняная горизонтальная штольня, соединяющая поверхность с водоносным слоем. В годы Афганской войны кяризы использовались моджахедами как укрытия и бомбоубежища.

8

Душманы, «духи», моджахеды – бойцы афганской вооруженной оппозиции.

9

«Вертушка» – жаргонное название вертолета.

10

ВПА – Военно-политическая академия имени В. И. Ленина, высшее военное учебное заведение Вооруженных Сил СССР, предназначенное для подготовки военно-политического состава. Существовала с 1919 по 1994 г.

11

«Песочные» медали – медали «За безупречную службу в Вооруженных Силах СССР» и подобные им, не имеющие отношения к боевым наградам.

12

«Гиацинт-С» – советская 152-мм корпусная самоходная пушка с высокой дальностью стрельбы – до 33 км.

13

ПДР – парашютно-десантная рота.

14

БЧС – боевой и численный состав подразделения или соединения.

15

ЦБУ – центр боевого управления.

16

БМП – боевая машина пехоты; бронированная гусеничная боевая машина, предназначенная для транспортировки личного состава к месту выполнения боевой задачи, а также для ее огневой поддержки и прикрытия в бою.

17

По молодости (десантный жаргон).

18

Зеленка – на армейском жаргоне лесистая местность, густые заросли.

19

Дехкане – афганские крестьяне.

20

ППЖ – «походно-полевая жена» (арм. жаргон).

21

ЧВС – член военного совета.

22

«Разулась» – потеряла гусеницу в результате взрыва мины или прямого попадания снаряда.

23

Речь здесь идет о событиях, описанных в финальной части романа О. Белоброва «Волчье правило». «СТО» – позывной подразделения, сформированного из остатков других подразделений, которые понесли существенные потери.

24

«Каскадеры» – отряд спецназа КГБ «Каскад».

25

Гульбеддин Хекматияр (родился в 1944) – афганский полевой командир, впоследствии премьер-министр Афганистана, лидер Исламской Партии. Вошел в политику как коммунист просоветского толка, затем стал исламистом, возглавил повстанческое движение пуштунских племен, которое США спонсировали через пакистанскую разведку. После падения в 1992 г. просоветского режима в Афганистане в ходе борьбы за власть отряды Хекматияра разрушили большую часть Кабула. В 2003 г. он был объявлен США международным террористом и внесен в «черный список» ООН вместе с бен Ладеном.

26

Шурави (в переводе с персидского – «советский») – так афганцы называли специалистов из СССР и служащих Советской Армии, мобилизованных для войны в Афганистане. Многие отряды повстанцев сражались под лозунгом «Марг бар шурави!» – «Смерть советским!»

27

ХАД – органы государственной безопасности Республики Афганистан.

28

«Чекушки» – сеть фирменных магазинов «Березка», торговавших потребительскими товарами (преимущественно импортными) за чеки Внешторгбанка, которыми выплачивалась часть зарплаты советским гражданам, работавшим или служившим за рубежом, – дипломатическим, военным и техническим специалистам. «Чекушки» существовали в крупных городах с 1964 по 1989 г.

29

ОБАТО – отдельный батальон аэродромно-технического обеспечения.

30

«Корова» – сленговое обозначение транспортного вертолета Ми-6.

31

«Лифчик» – армейский разгрузочный жилет, обычно вмещавший 4 магазина по 45 патронов, 2 гранаты, 2 наземных сигнальных патрона (НСП) с дымами и/или огнями, 2 осветительные ракеты, шприц-тюбик с промедолом.

32

КЭЧ – квартирно-эксплуатационная часть, структура тылового обеспечения вооруженных сил.

33

ВВК – военно-врачебная комиссия.

34

Начиная с 1980 г. все военнослужащие срочной службы, которым предстояло служить в ОКСВА, проходили обучение на территории СССР.

35

ППШ – пистолет-пулемет образца 1941 г. системы Шпагина. Самое массовое автоматическое оружие Красной армии в годы Великой отечественной войны.