Читать онлайн книгу «Кровные узы, или История одной ошибки» автора Диана Чемберлен

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Лорел

Они забрали моего ребенка, когда ему было всего десять часов от роду. Джейми назвал его Эндрю в честь своего отца. Мы произносили это имя вслух с разными интонациями, чтобы понять, как оно звучит. Эндрю. Энди. Но его так внезапно у меня забрали. Я не успела даже запомнить цвет его волос и глаз. Какая мать забывает такие вещи?

Я боролась за то, чтобы вернуть его, как тонущий борется за глоток воздуха.

Целый год прошел, пока я снова смогла прижать его к груди. Наконец-то я вздохнула спокойно и поклялась себе, что никогда, ни при каких обстоятельствах больше не расстанусь с ним.

Энди

Войдя в церковь, я снова увидел ту красивую девочку. Я заметил ее еще раньше, в молодежном центре. Тогда она улыбнулась мне и сказала: «Привет». С тех пор я разыскивал ее.

Длинные церковные скамейки убрали в сторону, чтобы дети могли танцевать. Красивая девочка кружилась в танце с моим другом Китом, лучшим танцором в округе. Я смотрел на нее во все глаза, даже когда ко мне подошла моя подруга Эмили, как будто в церкви никого больше не было. Эмили спросила:

– Где ты был? Ты ведь на локине[1]. Это значит, что ты должен оставаться здесь всю ночь.

Ее брови стали похожи на две выцветшие галочки. Это означало, что она не в себе.

– А я откуда знаю? – Эмили поправила очки на курносом носу. – Я тут вообще ни единой души не знаю.

На девочке была короткая юбка, длинные ноги легко летали над полом, когда она танцевала. Белокурые волосы были заплетены в такие клевые афроамериканские косички, никак не могу запомнить, как они называются. Короче, много-много длинных штучек по всей голове.

Я прошел мимо группы ребят, игравших на полу в карты, и направился прямо к той девчонке. Остановился в четырех футах от нее – достаточное расстояние для вежливого человека, как говорит мама. Я всегда подхожу к людям слишком близко, вызывая у них неловкость. Им нужно личное пространство, говорит мама. Но, даже стоя на таком расстоянии, я видел ее длинные ресницы. Они были похожи на перышки птенца. Однажды я видел птенца очень близко. Он выпал из гнезда в нашем дворе, и Мэгги забралась на лестницу, чтобы положить его обратно. Мне ужасно захотелось протянуть руку и дотронуться до вздрагивающих ресниц девочки, но я понимал, что это не самая удачная мысль.

Внезапно Кит остановился. Он смотрел прямо на меня.

– Что тебе надо, богатенький парнишка? – спросил он.

Я смотрел на девочку. Ее глаза под пушистыми ресницами были голубыми. В мозгу родились слова, которые переместились к губам так быстро, что я не смог их остановить.

Ее глаза широко открылись, губы тоже, так что получилось розовое О. Она рассмеялась. Я тоже. Иногда люди смеются надо мной, иногда со мной, и я надеялся, что это был второй случай.

Девочка молчала, но Кит подбоченился и снова раскрыл рот:

– Иди поищи кого-нибудь другого для своих привязанностей, богатенький парнишка.

Интересно, с чего это он все время называет меня богатеньким парнишкой, хотя прекрасно знает мое имя?

Кит встал между мной и девочкой. Он был так близко от меня, что я почувствовал неловкость, о которой говорила мама. Мне пришлось смотреть на него снизу вверх, от чего закружилась голова.

– Ты разве не знаешь, что такое личное пространство? – спросил я.

– Послушай, – сказал он, – ей шестнадцать. А тебе – жалкие четырнадцать.

– Пятнадцать, – сказал я, – просто я молодо выгляжу.

– Тогда почему ты ведешь себя, как четырнадцатилетний? – И он захохотал.

Его зубы были похожи на большие белые куски жвачки, которую любит Мэгги. А я ее ненавижу, потому что от нее саднит язык.

– Оставь его в покое, – сказала красивая девочка. – Просто не обращай на него внимания, и он уйдет.

– Тебя не выводит из себя то, как он на тебя смотрит? – спросил ее Кит.

Девочка протянула руку, чтобы отодвинуть Кита в сторону. Потом взглянула на меня.

– Милый, ты бы лучше шел отсюда, – сказала она. – Целее будешь.

А что со мной могло произойти? Я стоял в безопасном месте, ничего такого не делал, альпинизмом не занимался, хотя очень хотел, но мама запретила.

– Убирайся в свой гребаный дом на воде, – сказал Кит.

– Если я скажу тебе свое имя, ты уйдешь? – спросила девочка.

– Окей, – сказал я. Мне нравилось, что мы с ней заключаем сделку.

– Приятно познакомиться, Энди. Ну вот, теперь ты знаешь мое имя и можешь уходить.

Я кивнул, поскольку должен был соблюсти свою часть сделки.

– До свидания, – сказал я и повернулся, чтобы уйти.

– Законченный дебил. – Кит проговорил это совсем тихо, но у меня был очень хороший слух, и эти слова завели мой стартовый механизм.

Я повернулся к Киту и ударил его. Сначала в живот, потом в подбородок. Он тоже, кажется, меня ударил, судя по синякам и кровоподтекам, обнаружившимся позже, но тогда я ничего не почувствовал. Я атаковал его, держа голову низко, как бык, забыв о том, что я только пяти футов ростом, а он намного выше. Когда я завожусь, то становлюсь офигенно сильным. Вокруг поднялись шум, вопли и все такое, но весь этот галдеж лишь глухо отдавался в голове. Я не слышал слов, которые выкрикивали. Только бзззззззз – гудение, становившееся тем громче, чем больше я наносил ударов.

Я бил и бил, пока кто-то сзади не схватил меня за руки; другой человек, в очках, сгреб Кита, и нас растащили. По дороге я постарался лягнуть его ногой. Я еще не закончил.

– Задница с ушами! – Кит вырвался из рук человека в очках, но остался на приличном расстоянии. Лицо у него было красное, как будто обгорело на солнце.

– Ну, он не соображает, – сказал мужчина, державший меня, – но ты-то ведь не такой. Отойди от него, и все.

– Почему я-то? – Кит дернул подбородком в мою сторону: – Он первый начал! Ему все всегда делают поблажки.

– Если я тебя отпущу, ты будешь вести себя прилично?

Я кивнул и понял, что плачу, а все смотрят на меня, кроме Кита, Лейлы и мужчины в очках, которые отошли к дальней стене церкви. Державший меня мужчина отпустил мои руки, вынул из кармана белый лоскут материи и протянул мне. Я вытер им глаза. Только бы Лейла не видела моих слез! Мужчина был старый, с седыми волосами, стянутыми в конский хвост. Он держал меня за плечи и разглядывал так, словно я вещь, которую он собирается купить в лавке.

– Тебе надо вернуться назад, к Эмили. С Китом разберутся взрослые.

Он подтолкнул меня в направлении Эмили и заставил пройти несколько шагов, держа руку у меня на плече.

– Мы с ним разберемся, окей? – Он снял руку с моих плеч.

Я сказал «окей» и направился к Эмили, которая стояла у купели.

– Я думала, ты собираешься его убить! – сказала она.

Мы с Эмили два раза в неделю ходили в одни и те же специальные классы чтения и математики. Я знал ее почти всю свою жизнь, и она была моим лучшим другом. Про нее говорили, что она странно выглядит: у нее были белые волосы, и один глаз смотрел не на вас, а в сторону, и на губе был шрам от операции, но мне она казалась красивой. Мама говорила, что я смотрю на мир через призму любви. После мамы и Мэгги я больше всех любил Эмили. Но она не была моей девушкой. Разумеется, нет.

– Что сказала эта девочка? – спросила Эмили.

Я вытер глаза ладонью. Меня не волновало, что Эмили видит мои слезы. Она сто раз видела, как я плачу. Я сунул платок в карман и заметил, что ее красная футболка надета наизнанку. Она всегда носила одежду наизнанку, поскольку терпеть не могла, когда швы трутся о кожу. Еще она ненавидела, когда кто-нибудь к ней прикасался. Наша учительница никогда до нее не дотрагивалась, но однажды ее заменяла другая, и она положила руку на плечо Эмили. И Эмили временно помешалась. Она так рыдала, что ее даже стошнило на парту.

Я взглянул туда, где Лейла все еще разговаривала с мужчиной в очках. Кит ушел, и я пристально смотрел на Лейлу. От одного ее вида по телу разливалось какое-то непонятное ощущение. Это было похоже на то время, когда мне нужно было принимать лекарства от простуды и я не мог заснуть ночью. Как будто внутри ползали какие-то микробы. Мама убеждала меня, что этого не может быть, но я-то знал.

Прежде чем я успел ответить, уши наполнили громкий гул и грохот, похожий на гром. Все остановились и оглянулись, как будто кто-то сказал: «Стоп-кадр!» Я подумал, может, это цунами, ведь мы находились так близко от берега. Я реально боюсь цунами. Как-то видел цунами по ТВ. Волна прямо глотала людей. Иногда я высовываюсь из окна своей спальни, смотрю на водную гладь, нет ли вдали огромной волны, которая может меня проглотить. Мне захотелось выбежать из церкви и помчаться прочь, но все стояли, не двигаясь.

Как будто заколдованные, запыленные церковные окна вспыхнули разноцветными огнями. Я увидел Деву Марию, и младенца Иисуса, и ангелов, а также лысого мужчину в длинной сутане, который держал в руке птицу. На всех лицах лежали разноцветные отблески, а в волосах Эмили сияла радуга.

– Пожар! – закричал кто-то на другом конце церкви, и сразу же несколько человек подхватили:

Все пронзительно закричали и побежали мимо меня и Эмили, толкаясь и ударяясь о нас.

Огня я нигде не видел, поэтому мы с Эмили стояли на месте, получая толчки со всех сторон, и ждали какого-нибудь взрослого, который сказал бы, что надо делать. Я был уверен, что это не цунами. Эта мысль меня несколько успокоила, хотя чей-то локоть больно ткнул в бок, а кто-то другой наступил мне на ногу. Эмили прижалась к стене, чтобы никто из бегущих не мог дотронуться до нее. Я посмотрел туда, где совсем недавно Лейла разговаривала с мужчиной в очках, но ее там не было.

– Двери заклинило от огня! – раздался чей-то крик.

– Где твоя мама? – Мне пришлось кричать, чтобы перекрыть шум.

Мать Эмили была одной из тех взрослых на локине, надеясь на присутствие которых мама отпустила меня в церковь.

– Не знаю. – Эмили стала грызть ногти, как делала всегда, когда нервничала.

Внезапно я почувствовал запах гари и услышал потрескивание, похожее на то, когда на берегу жгли костер. Эмили указала рукой на потолок, где завитки дыма обвивали балки.

Я кивнул, хотя вспомнил: мама не раз говорила мне, что от огня спрятаться нельзя. Надо убегать. Дома, под кроватью, у меня лежала специальная лестница, по которой я мог спуститься из окна вниз. Но в церкви я никогда не видел ни одной такой лестницы.

Все дальнейшее происходило очень быстро. Мальчишки подняли одну из длинных церковных скамеек. На счет раз-два-три они подбежали к большому окну, на котором была изображена мозаика с лысым человеком в сутане. Скамья разбила изображение, расколов стекло на тысячу мелких осколков, и я увидел огонь, бушевавший снаружи. Я никогда не видел такого огромного огня. Как дикое чудовище, он ворвался через окно и одним мощным глотком заглотил мальчишек и длинную скамью. Мальчишки завопили и беспорядочно заметались, охваченные пламенем.

– Падайте и катайтесь по полу! – закричал я как можно громче.

Эмили удивленно уставилась на меня. Не думаю, что они меня слышали, но один остановился, упал на пол и стал кататься. Одежда на них все еще горела, и церковь наполнилась дымом, так что я уже не мог различить алтарь.

Я тоже закашлялся. Я понял, что мы с Эмили в опасности. Ее матери нигде не было видно, а остальные взрослые вели себя не лучше детей – метались и вопили как резаные. Я изо всех сил попытался напрячь мозги. Мама всегда говорила, что в случае опасности надо использовать голову. А я впервые в жизни оказался в опасности.

Должно быть, она действительно была напугана, поскольку никогда раньше не хваталась за меня так.

Я знал, что она не права, что нам нельзя прятаться, но уже начал гореть пол, и языки пламени приближались к нам.

– Думай! – громко проговорил я, хотя обращался к себе. Я даже стукнул себя по голове. – Эй, мозги, вы что, заснули?

Эмили прижалась лицом к моему плечу и заскулила, как щенок, а языки пламени выросли над нами, как лес из золотых деревьев.

Мэгги

Я почти никогда никому не рассказывала, как он погиб, чтобы люди не думали, что я сочиняю. Чтобы не повторять всю историю с самого начала и не смотреть, как их глаза округляются, а кожа покрывается пупырышками. Они начинали говорить про Ахава и Иону, и я понимала, что смерть отца превращается для них в развлечение. Когда я была маленькой девочкой, отец являлся для меня целым миром – мой лучший друг и защитник. Он был почти божеством. Священник, собственными руками построивший молельню для своей паствы. Когда люди начинали превращать его в персонаж истории, которую они рассказывали друзьям или домочадцам за столом между пиццей и мороженым, я уходила. Так что проще было вообще не говорить об этом. Когда меня спрашивали, как умер мой отец, я говорила: «сердце». И это тоже была правда.

В тот вечер, когда Энди пошел на локин, я знала, что мне нужно встретиться с отцом – или, по крайней мере, попытаться это сделать. Это не всегда получалось. Из тридцати или сорока попыток я только трижды смогла вступить с ним в контакт. Тем больше я ценила эти встречи. Поэтому я продолжала попытки.

Я позвонила маме и сказала ей, что локин перенесен из здания молодежного мемориала Друри в церковь, чтобы она знала, откуда надо утром забрать Энди. Потом я сказала ей, что собираюсь встретиться с Эмбер Доннелли, которая, кстати, была законченной занудой. Я не виделась с Эмбер месяцами, хотя иногда мы вместе ходили на занятия. Общение с Эмбер предполагало, что придется всю дорогу слушать, как она без остановки рассказывает о своем парне, Тревисе Харди. «Мы с Тревисом то, да мы с Тревисом это», пока мне не захочется захохотать или завопить. Эмбер, как и я, посещала факультатив, но по ее речи вы бы ни за что этого не сказали. Кроме того, она была такой кривлякой и думала только о том, как выглядит и с кем встречается. Но по-настоящему я ее раскусила только в этом году.

Поэтому вместо того, чтобы встречаться с Эмбер, я поехала в северный конец острова, который поздним мартовским вечером казался концом вселенной. Проехав четырнадцать миль, я заметила на дороге лишь две машины, которые направлялись на юг. Редко где в окнах домов мелькали огни. Луна была такой полной и яркой, что причудливые тени кустов и почтовых ящиков четко вырисовывались на проносящейся мимо полосе дороги. Мне казалось, что это олени, а может, собаки, и все время хотелось ударить по тормозам. Увидев ряды коттеджей на берегу, я вздохнула с облегчением.

Эта оконечность острова всегда подвергалась атакам штормов, и шесть прибрежных коттеджей вдоль пролива Нью-Ривер планировали снести. Между коттеджами и улицей был еще один ряд домов, которые ждали своей очереди стать прибрежной полосой. Очень давно, после урагана под названием «Фрэн», нам пришлось выехать из нашего дома. Тогда мне было семь лет. Но предназначенные под снос дома все еще стояли, и я надеялась, что они останутся в таком состоянии до конца моей жизни.

Наш маленький коттедж стоял на длинных сваях, слегка накренившись влево. Уличный душ и хозблок сползли в море вместе с компостной ямой. Деревянная обшивка так сильно побелела, десятки лет пребывая под солнцем, что в лунном свете выглядела как покрытое инеем стекло. У хибарки было имя. «Сторожевой Баркас» – так назвал его мой дед Локвуд. Задолго до моего рождения дед выжег это название на доске и прибил над парадной дверью, но доску пару лет назад оторвал и унес ветер, и хотя я и пыталась отыскать ее в песчаных дюнах, но так и не нашла.

Ветер растрепал мои волосы, когда я выбралась из машины, а волны шумели, как неутихающий гром. Остров Топсейл был таким узким, что мы могли слышать шум океана из нашего дома на Стамп Саунд, но это было другое. Мои ноги вибрировали от волн, набегавших на берег, и я знала, что сегодня ночью море будет бурным.

В кармане лежал фонарик, но мне он был не нужен, когда я шла по тонкому дощатому настилу между двумя домами первого ряда, чтобы добраться до нашей старой хибары. Нижняя ступенька раньше утопала в песке, а теперь поднялась до уровня моей талии. Я подкатила к ступенькам деревянный чурбан, лежавший за грудой досок, встала на него, затем подтянулась и ступила на крыльцо. Длинная доска, прибитая по диагонали к входной двери, гласила «Предназначено под снос», и мне с трудом удалось просунуть под ней ключ в замочную скважину. Мама была жуткой барахольщицей, и я нашла ключ от двери в ящике ее письменного стола два года назад, когда впервые решила отправиться в нашу лачугу. Нагнувшись, я пролезла под доской и вошла в комнату, скрипя сандалиями по усыпанному песком полу.

Я так же хорошо ориентировалась в коттедже, как и в нашем доме на Стамп Саунд. Через темную гостиную я прошла в кухню, стараясь не задеть старую мебель, столь ветхую и уродливую, что ее не стоило брать с собой даже десять лет назад. Зажгла фонарик и положила его на стол так, чтобы свет освещал кухонный шкаф над плитой. Я открыла его. Он был пуст, не считая пластикового пакета с марихуаной, нескольких скатанных сигарет и коробок со спичками. У меня дрожали руки, когда я зажгла сигарету и вдохнула дым глубоко в легкие. Я задерживала дыхание до тех пор, пока не зашумело в голове. Сегодня вечером я жаждала этого ощущения отстраненности от тела.

Открыв дверь черного хода, я была оглушена шумом волн. Мои длинные вьющиеся волосы впитывали влагу из воздуха, как губка. Они растрепались от ветра, и я заткнула их за ворот куртки и ступила на узкий настил, на котором обычно принимала душ перед возвращением домой, чтобы смыть с себя запах сигарет. Мне казалось, что, стоит маме лишь один раз втянуть воздух, она сразу же поймет, где я была. Я заслужила это чувство вины, поскольку в коттедж меня гнала не только надежда встретиться с отцом.

Я сидела на краю настила, болтая ногами в воздухе, и смотрела на длинную серебряную дорожку лунного света на воде. Мои локти опирались на нижнюю перекладину ограды. Соленый морской туман холодил щеки, и когда я облизывала губы, то ощущала запах детства.

Еще раз затянулась сигаретой и попыталась успокоиться.

В пятнадцать лет я получила водительские права и могла водить машину в сопровождении взрослого. Как-то вечером меня охватило безумное желание поехать в коттедж. Я как раз готовилась к экзамену по истории. Не медля ни минуты, я выскользнула на улицу. Мама и Энди уже спали. Стояла безлунная ночь, и мне стало страшно. На дворе был декабрь, на улице – темень, я едва умела рулить, тем более пользоваться тормозом и газом, но все же как-то проделала эти семь миль до коттеджа и уселась на настил, дрожа от холода. Тогда в первый раз я почувствовала присутствие отца. Он был совсем рядом. Поднялся из моря вместе с облаком тумана, потом обнял меня так крепко, что я почувствовала его тепло. Мне стало даже жарко, и я сняла свитер. Захотелось закричать от радости. Нет, я не сошла с ума. Я не верила ни в привидения, ни в предзнаменования, ни даже в ад и рай. Но верила, что мой папа здесь, хотя и не могла объяснить почему. Я просто это знала.

Это же чувство присутствия отца где-то рядом я ощущала с тех пор несколько раз, но сегодня ночью мне было трудно успокоиться настолько, чтобы ощутить его. В Интернете я читала, как установить контакт с умершими людьми. Каждый веб-сайт давал свой совет, но все утверждали, что главное – успокоиться. Однако я никак не могла этого сделать, даже марихуана не помогала, как раньше.

– Папа, – прошептала я, – ты мне сейчас очень нужен.

Сжав веки, я попыталась представить его темные волнистые волосы и улыбку, появлявшуюся всегда, когда он смотрел на меня.

Потом стала думать о том, как сказать маме, что я не стану произносить прощальную речь на выпускном вечере. Что она скажет? Я ведь всегда была отличницей. Я надеялась, что она успокоит меня, скажет, что это не имеет значения, поскольку я уже получила приглашение из колледжа в Уилмингтоне. Затем я стала думать об отъезде из дома. Как она будет управляться с Энди без меня?

Как мать она была неоднозначна. Умная, иногда просто классная, она любила Энди так сильно, что иногда подавляла его. Брат был самой большой моей тревогой. Девяносто пять процентов времени я думала о нем. Даже когда я думала о других вещах, он все равно оставался в уголке моего сознания.

Это я попросила маму, чтобы она разрешила Энди пойти сегодня вечером на локин. Ему уже стукнуло пятнадцать, и, кроме того, мама Эмили должна была находиться в церкви и присматривать за молодежью. Я надеялась, что он неплохо проведет там время. Он не особенно умел вести себя в обществе. Может, там устроят танцы? Я усмехнулась, представив, как Энди танцует с Эмили.

В кармане джинсов завибрировал мобильник, я вытащила его и посмотрела на экран. Мама. Я опустила телефон обратно в карман, надеясь, что она не станет звонить Эмбер и не узнает, что мы с ней давно расстались.

Телефон снова зазвонил. Это был наш условный сигнал – один короткий и два длинных, что означало: «Это серьезно. Ответь немедленно».

Я вскочила и вошла в дом. Закрыла дверь, чтобы не было слышно шума океана.

– Мэгги, о господи! – Она задыхалась, как будто только что бежала вверх по лестнице. – Церковь горит!

– Мемориал Друри. Только что передали по ТВ. Они показали репортаж. – Она глухо всхлипнула. – Церковь вся охвачена пламенем, а внутри люди!

Внезапно подействовала марихуана. У меня закружилась голова, и я наклонилась над раковиной, боясь, что сейчас меня стошнит. Энди. Он же не сможет выбраться.

– Я сейчас еду туда, – проговорила мама. – Ты у Эмбер?

– Я… – Я взглянула на темный океан. – Да. – Мне было нетрудно лгать ей. Она всегда была сосредоточена на мыслях об Энди.

– Я еду, – крикнула я. – Встретимся у церкви.

– Поспеши! – Я представила, как она зажимает мобильник между ухом и подбородком, включая мотор.

– Не волнуйся, – проговорила я. – Веди осторожно.

Я уже бежала к входной двери. Забыв про табличку о сносе, я стукнулась об нее и вскрикнула от боли. Пролезла под доской, спрыгнула на песок и побежала к обочине, на которой была припаркована моя джетта. Я находилась в нескольких десятках миль от церкви в Серф Сити. В нескольких десятках миль от моего маленького брата. Я чувствовала себя совершенно разбитой. Повернув ключ зажигания, я заплакала. Если с ним что-нибудь случится, я буду виновата. Я начала молиться, как делала, когда мне было совсем плохо. «Боже милостивый, – думала я, несясь по Нью-Ривер Инлет Роуд, – сделай так, чтобы с Энди ничего не случилось. Пожалуйста. Пусть это несчастье случится со мной. Я лгунья. Я плохая».

Всю дорогу до Серф Сити я твердила про себя эту молитву, пока не увидела клубы дыма, поднимающиеся в небо. Тогда я стала произносить ее вслух.

Лорел

На дороге протяженностью двадцать шесть миль до острова Топсейл имеется только один светофор. Он находится в двух коротких кварталах от берега, в самом центре Серф Сити, и на нем горел красный свет, когда моя машина приблизилась к нему, и все тот же красный, когда она промчалась мимо. Меня не остановила бы даже дюжина красных сигналов светофора. Мне всегда говорили, что я решительная женщина, а в ночь пожара я себя чувствовала решительной, как никогда.

За много миль до светофора я увидела желтое зарево в небе, а теперь почувствовала и запах пожара. Я знала эту старую церковь. Несколько раз была внутри на свадьбах и похоронах. Полы в церкви были из сосновых досок. Они все пропитались маслом, которым их натирали много лет, и только и ждали, чтобы кто-нибудь уронил на них горящую спичку. О пожарах я знала несколько больше, чем хотелось. В одном из них я потеряла своих родителей. Кроме того, Джейми, до того как погиб, работал в добровольной пожарной дружине. Он рассказывал мне об обшитых досками домах, которые горят как свечки. Вероятно, один из мальчишек закурил сигарету и бросил спичку на пол. Почему, о, почему я послушалась Мэгги? Мне ни за что нельзя было пускать туда Энди. Мэгги проводила с ним много времени и считала его нормальным мальчишкой. Если проводить с ним много времени, то привыкаешь к его странностям и начинаешь принимать его ограниченность как нечто само собой разумеющееся. А потом видишь его в жизни и понимаешь, что он все еще не приспособлен к ней, как его ни пытались научить. Было легко утешать себя мыслями, что он нормален, когда окружение знакомо и хорошо контролируемо. Но сегодня вечером я бросила его в волчью стаю.

Улица около церкви мемориала Друри была запружена полицейскими машинами и каретами «Скорой помощи». Мне пришлось припарковаться в соседнем квартале, напротив кафе «Яванский кофе». Я выскочила из машины и помчалась к церкви.

Несколько человек стояли у дороги и смотрели на клубы дыма и пара, поднимающиеся из церковного здания в ясное ночное небо. Раздавались крики, вой сирен. В воздухе стоял тошнотворный, едкий запах. Мощные прожекторы освещали церковь и сужали поле зрения. Я видела только зияющие двери, изрыгающие клубы дыма, именно они были моей целью.

– Отпустите меня! – Я царапалась, стараясь вырваться, но у того, кто меня держал, руки были как стальной капкан.

– Здесь база спасателей, мэм, – крикнул он прямо мне в ухо. – Большинство детей выведено и находится в безопасности.

– Что значит большинство? – Я старалась вырваться из его клещей. – Где мой сын?

Он оттащил меня на песчаную площадку и разжал свою хватку.

– Где? – Я стала осматриваться вокруг, стараясь найти глазами преподобного Билла, пастора мемориала Друри. Если и имелся на острове Топсейл человек, которого я на дух не выносила, так это был преподобный Билл. Он тоже не пришел в восторг, обнаружив, что именно меня сжимает в своих руках.

– Один из ваших детей был здесь? – Казалось, он ошеломлен тем, что я разрешила кому-то из них ступить на территорию церкви.

Заслонив рукой глаза от прожекторов, я осматривала площадку. На моем сыне были рыжие джинсы, полосатая рубашка оливкового цвета и новые теннисные туфли. Я искала глазами полосатую рубашку, но хаос, творившийся на церковном дворе, не давал мне сосредоточиться. Повсюду были дети. Некоторые лежали на песке, другие сидели или полулежали, разражаясь приступами кашля. Генераторы, питавшие прожекторы, ревели, в воздухе разносились шум и помехи полицейских раций. Родители выкликали имена своих детей. «Трейси! Джош! Аманда!» Санитар наклонился над какой-то девочкой, делая ей искусственное дыхание. Медсестра во мне хотела оказать ей помощь, но мать оказалась сильнее.

Над моей головой гудел вертолет, поднявшийся с берега.

– Энди! – крикнула я в сторону вертолета, смутно осознавая, как нелепо все это выглядит.

Преподобный Билл сжал мою руку и потащил через улицу сквозь лабиринт пожарных и полицейских машин к площадке, освещенной другим прожектором и окруженной желтой полицейской лентой. Внутри этого окружения люди стояли плечом к плечу, крича и толкаясь.

– Видите вон ту девушку? – Преподобный Билл указал на толпу людей.

– Кого? Где? – Стараясь рассмотреть получше, я поднялась на цыпочки.

– Ту, которая в форме, – прокричал он. – У нее записаны имена, она находит для родителей их детей. Идите к ней…

Я рванулась туда, куда он указывал, не дав ему закончить предложение. Не тратя времени на поиски прохода, я подняла ленту и стала пробираться через толпу.

Родители толпились вокруг девушки в форме. Я узнала ее – это была Патти Шейлз. Ее дети ходили в начальную школу в Снидс Ферри, где я на полставки работала медсестрой.

– Патти! – закричала я через море родительских голов. – Ты не знаешь, где Энди?

Откуда-то сзади до моего слуха донеслось слово «погиб». Я резко оглянулась и увидела двух женщин с красными глазами, с прижатыми ко ртам руками.

– Я слышала, что нашли тело, – сказала она. – Несколько детей оказались заперты внутри. Моя дочка здесь, где – не знаю. Я могу только молиться… – Она покачала головой, не в силах закончить фразу.

Внезапно я почувствовала тошноту от запаха гари с примесью каких-то химических веществ, от которых запершило в горле.

– Мой сын тоже здесь, – проговорила я, хотя сомневалась, что эта женщина меня слышит.

– Лорел! – Сара Уэстон подняла желтую оградительную ленту и, нырнув под нее, подбежала ко мне. – Что ты тут делаешь?

– Не могу его найти, – сказала она. – Кто-то сказал, что он обгорел, но я не…

Ее прервал угрожающий скрип, донесшийся из дальнего конца церкви. Как будто начало падать огромное дерево. Все, окаменев, обратили взгляды на церковь. Задняя часть крыши сползла одной длинной волной, наполняя воздух дымом и гарью.

– О боже, Лорел. – Сара прижалась лицом к моему плечу. Я обняла ее. Нас со всех сторон толкали люди, старавшиеся пробраться поближе к Патти. Родители наступали нам на ноги, а Сара и я толкали их.

«Боже, что же там творилось внутри? – думала я, и паника поднималась вверх по моему телу. – Все дети толкались и дрались, стараясь одновременно выбраться из церкви».

– Патти! – крикнула я снова, стараясь перекричать множество голосов. И, как ни странно, она меня услышала.

– Лорел! – услышала я ее голос. – Энди увезли в Нью-Ганновер!

– Угрозы жизни нет, – продолжала кричать Патти. – Небольшие ожоги и астма.

Я сделала глубокий вдох и стала молиться про себя.

– Поезжай. – Сара попыталась вытолкать меня из толпы, но я все прижималась к ней. – Поезжай, милая. Надо его проведать.

Я страстно желала броситься к своей машине и помчаться в больницу в Уилмингтоне, но не могла оставить Сару.

– Только после того, как ты узнаешь, где Кит, – сказала я.

– Здесь родители Трейси Келли? – крикнула Патти.

– Здесь! – рявкнул мужчина у меня за спиной.

– Кит Уэстон есть в списке? – крикнула Сара, стараясь перекрыть шум.

Мне показалось, что Патти ее не слышит. Она говорила с мужчиной, который прикладывал к глазам разбитые очки.

– Кита Уэстона только что отправили на вертолете в Нью-Ганновер, – громко произнесла Патти.

– О нет! – Сара так сильно сжала мою руку, что я вскрикнула.

Я вспомнила о вертолете, поднявшемся в воздух незадолго до этого.

– Пошли. – Схватив Сару за руку, я стала пробираться сквозь людское море. Слезы, которые я раньше пыталась сдерживать, текли по щекам, пока мы пробирались к выходу, уступая другим родителям свои места. – Мы можем поехать вместе.

– Нет, надо ехать отдельно, – на бегу проговорила Сара. – Может, кому-то из нас придется остаться надолго или…

– Мама! – Внезапно около меня очутилась Мэгги, запыхавшаяся и дрожащая. – Мне сказали, что где-то тут дядя Маркус, но про Энди я ничего не смогла узнать.

– Он в Нью-Ганновере. – Я схватила ее за руку. – Я оставила машину вон там. Пошли.

Я еще раз оглянулась, чтобы посмотреть на дымящуюся церковь. На фоне мрачного серого неба дымился покореженный сайдинг. Я как-то не подумала о том, что здесь может находиться мой бывший деверь. Я представила Маркуса внутри церкви, осторожно пробирающегося сквозь дым в своем пожарном костюме, стараясь обнаружить детей, которые находились почти в безнадежном положении. Может быть, его ранило, когда обрушилась крыша? О нет, пожалуйста. И на одно самое маленькое мгновение я перенесла свою тревогу с Энди на него.

По дороге в Уилмингтон мы с Мэгги почти не разговаривали. Она постоянно плакала, тихо хлюпая носом и теребя в руках носовой платок. Мои глаза упорно смотрели на дорогу, а нога до отказа жала на педаль газа. Я представляла себе Энди, старающегося понять, что надо делать в этом хаосе, среди огня и дыма.

– По какой причине они перенесли локин в церковь? – спросила я, когда мы проехали половину пути.

– В молодежном центре вырубилось электричество. – Ее голос дрогнул. – Я слышала, некоторые дети погибли.

– Прости, что я уговорила тебя разрешить Энди…

– Шшшш. – Я прикоснулась к ее руке. – Здесь нет твоей вины. Даже не думай. – Но внутри я испытывала злобу к ней. Как беспечно она тогда сказала: «Мама, с ним все будет в порядке!»

Я хотела забрать у нее свою руку, но она держала ее крепко, она нуждалась во мне, что было так не свойственно Мэгги.

В переполненном людьми зале ожидания в отделении экстренной медицинской помощи пахло копотью и антисептиками, в нем царил такой же хаос, как и на церковном дворе. Толпа людей перед справочным окошком стояла в четыре ряда. Я попыталась протолкаться к окошку с помощью кулаков.

– Вам придется дождаться своей очереди, – сказала огромная толстая женщина, заблокировав мое продвижение вперед.

– Мне надо узнать, что с моим сыном. – Я попыталась пролезть мимо нее.

– Нам всем надо узнать, что с нашими детьми, – сказала женщина.

Мужчина, стоявший в толпе неподалеку, изредка душераздирающе всхлипывал. Мне хотелось заткнуть пальцами уши. Мэгги взяла меня за руку:

– Ты знаешь, как была устроена наружная проводка в молодежном здании? Может, это как-то связано с пожаром?

Женщина, стоявшая перед нами, отошла от окошка. Наступила наша очередь.

– Мне сказали, что мой сын доставлен сюда, – проговорила я. – Эндрю Локвуд.

– Нет! – крикнула я, удивляясь сама себе. – Пожалуйста! – Я заплакала. – Скажите, как он? Дайте мне пройти к нему. У него… ему нужны некоторые вещи…

– Мам… – Мэгги попыталась оттащить меня от окошка.

– Дорогая, с вашим мальчиком все в порядке. Посидите немного, за вами скоро придут и отведут к нему.

Я кивнула, стараясь взять себя в руки. Я чувствовала себя, как материя, которая слишком обтрепалась и ее уже не заштопаешь. Мэгги провела меня к пустому стулу в зоне ожидания, и когда я посмотрела на нее, то увидела, что она тоже просто тонет в слезах. Я обняла ее, не в силах понять, чьи это плечи сотрясает дрожь, ее или мои.

Я увидела женщину, пробирающуюся к нам через комнату. Ее лицо и кофта были испачканы копотью, волосы покрывал такой толстый слой пепла, что невозможно было понять, какого они цвета. От глаз вниз по щекам через копоть тянулись две длинных темных полосы. Видно было, что она вволю наплакалась сегодня. Правда, сейчас она улыбалась. Когда она взяла мои руки в свои, я узнала эту женщину. Робин Кармайкл. Мать Эмили.

– Робин! – вскрикнула я. – У вас все в порядке?

– Все хорошо. И с Энди все нормально, – быстро добавила она, понимая, что эти слова мне необходимо услышать раньше всех остальных.

Робин кивнула головой в противоположный угол зоны ожидания, где я заметила Эмили, свернувшуюся клубочком на стуле. Она сидела, обняв колени и прикладывая ко лбу почерневший от копоти носовой платок.

– С ней все как будто в порядке, – сказала Робин. – Мы ждем, чтобы ее осмотрели. Она разбила очки и немного поранилась. – Робин все еще держала мои руки в своих. Она взглянула мне в глаза. – Энди спас Эмили жизнь. – Ее голос дрогнул, и я почувствовала, как пальцы Робин сильнее сжали мои руки. – Сегодня ночью он спас множество людей, Лорел.

– Энди? – одновременно проговорили мы с Мэгги.

– Да, понимаю. – Казалось, Робин разделяет наше удивление. – Но, клянусь, это правда.

– Миссис Локвуд? – Женщина в голубом операционном костюме стояла у входа в зону ожидания.

Нас провели в одно из лечебных отделений больницы, которое я помнила, поскольку три года назад, когда Энди сломал руку, уже была здесь. В комнате стояло несколько кроватей, отделенных друг от друга шторами. Из-за одной шторы раздавались крики, из-за другой – плач. Но у кровати Энди штора не была задернута. Он лежал в одних испачканных брюках, с голой грудью и босыми ступнями. Женщина в голубом операционном костюме перевязывала ему левое предплечье, а в нос была вставлена кислородная трубка. Увидев нас, Энди приподнялся на кровати, и трубка выскочила из носа.

– Мама! – закричал он. – Там был такой громадный пожар, и я их спас!

– Энди! – резко проговорила медсестра. – Мне надо закончить повязку на твоей руке.

Мэгги и я заключили Энди в двойное объятие, и я снова почувствовала этот ужасный едкий запах пожара.

– С тобой все в порядке, дорогой? – спросила я, все еще крепко сжимая его в руках.

Он беспокойно вертелся, и я знала, что они дали ему что-то от астмы. Я почувствовала это по напряженности в мускулах его спины.

– У меня теперь есть новый друг. Лейла. Я ее спас.

– Я очень рада, милый. – Я стряхнула пепел с его волос, и проступил их натуральный темно-ореховый цвет.

Медсестра стала осторожно бинтовать его руку.

– Похоже, он сейчас не чувствует боли, – сказала она, взглянув на меня.

Я вспомнила прошлогодние соревнования по плаванию, когда Энди ударился головой о бортик. Но он все плыл и плыл, и дорожки крови тянулись за ним по воде, а он даже не почувствовал рану, пока не кончился адреналин.

– Ты меня слышишь, мама? – сказал Энди. – Я спас Лейлу.

– Мама Эмили рассказала нам, что ты спас нескольких человек. – Я поправила повязку за его ухом. Мне было необходимо касаться его, чувствовать, что он здесь, что он жив. – Что произошло?

– Не нескольких, – поправил он меня. – Всех.

– Вам надо с ним поговорить? – Сиделка смотрела поверх наших голов. Обернувшись, я увидела полицейского офицера. Он стоял в нескольких футах от нас, глядя на Энди.

– Зови, если что-то понадобится, – проговорила она, задернула полог и ушла.

– Я – федеральный агент Фрэнк Фоули, – проговорил полицейский. – Можешь рассказать мне, что случилось прошлой ночью, Энди?

– Я – герой, – широко улыбаясь, проговорил Энди.

На лице агента показалось удивление, потом он улыбнулся.

– Рад слышать это. Нам нужно как можно больше героев. Где ты был, когда начался пожар? – Он раскрыл небольшой блокнот.

– Это его подруга, – сказала я. – Эмили Кармайкл.

– Вы были внутри церкви? – спросил агент Фоули, записывая.

Мэгги рассмеялась. Совсем не умеет себя сдерживать.

– Офицер тебя спрашивает, были ли вы с Эмили в церкви, когда начался пожар, – перевела я.

– Где именно вы были? Вы стояли, или сидели, или…

– Пожалуйста, по одному вопросу. – Я подняла руку, чтобы остановить его. – Так будет проще. – Я посмотрела на Энди: – В каком месте церкви вы находились, когда начался пожар?

– Попытайся вспомнить, – настаивала я. – Около входной двери или ближе к алтарю?

– Хорошо. – Агент что-то записал в блокнот. – Вы сидели или стояли?

– Я стоял рядом с Эмили. У нее футболка была надета наизнанку. – Он посмотрел на меня: – Она всегда так носит вещи, знаешь?

– Значит, вы с Эмили стояли около купели, – проговорила я, стараясь заставить его сосредоточиться. – И что там случилось?

– Люди закричали «пожар, пожар, пожар!» – Темные глаза Энди расширились, лицо оживилось от воспоминаний. – Потом они все побежали… Потом несколько мальчиков схватили длинную штуку, сказали «раз-два-три» и выбили окно с лысым человеком.

Теперь пришла моя очередь рассмеяться над его словами, а ведь еще час назад я вообще не надеялась услышать голос моего драгоценного сына.

Агент Фоули тем не менее смотрел на него с подозрением.

– Ты что-нибудь пил или употреблял в тот вечер?

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил он. – Длинная штука, лысый человек?

– Ты говоришь о том времени, когда вы были в церкви, Панда? – спросила Мэгги.

– Да, ребята старались убежать от огня, но там не было лестниц, и я сказал им: «Стойте! Падайте! Катайтесь!» И некоторые стали так делать. Там был Кит. – Он посмотрел на меня. – Он разозлился на меня.

– Прошу прощения, – сказала я. – Сара – моя лучшая подруга, и я очень беспокоюсь за ее сына, но иногда Кит ведет себя просто ужасно. Ты имеешь в виду, что там не было лестниц, чтобы выбраться из огня, как у нас в доме?

– Хорошо, – проговорил агент Фоули. – Итак, где ты был, когда это все случилось?

– Я же сказал вам – у купели. – Видно было, что Энди удивлен тупостью полицейского.

Агент перелистал несколько страничек своего блокнота.

– Мне рассказывали, что ты выбрался из церкви и…

– Мы с Эмили выбрались из окна, которое выбили ребята, там лежал большой металлический ящик, мы прыгнули на него…

– Что вы увидели снаружи? Вы видели, как кто-нибудь выбрался…

– Пожалуйста, по одному вопросу, – напомнила я.

– Огонь. Везде, кроме пространства возле металлического ящика. Эмили кричала, что никто не выберется через парадную дверь, потому что там огонь. Но я видел, как какие-то люди выбирались через эту дверь, но они были все в огне. Я их не знаю.

– О боже. – Мэгги спрятала лицо в ладонях, и волны ее длинных темных волос рассыпались по плечам. Она, как и я, представила, что там творилось. Я снова подумала о Ките. Что с ним случилось?

– Ты видел снаружи еще кого-нибудь, кроме горящих людей? – спросил агент.

– Хорошо. Итак, ты побежал обратно в церковь.

– Ты вернулся обратно, Энди? – с ужасом повторила я. Господи, что побудило его вернуться в горящую церковь?

– Я взобрался на металлический ящик, залез в мужской туалет и стал кричать, чтобы все шли ко мне.

– Не совсем. Они вылезли раньше меня, например моя подруга Лейла. – Он отодвинул от носа трубку и посмотрел на меня: – Мне еще нужна эта штука?

– Да, оставь ее, – сказала я, – пока не придет сестра и не скажет, что можно ее снять.

– Значит, ты помог Лейле первой выбраться из окна? – продолжал агент Фоули.

– И еще другим ребятам. То я следовал за ними, то они следовали за мной. – Он сморщил нос. – Это трудно объяснить.

– Ты все делал правильно, милый, – сказала я.

– Откуда ты узнал, что там есть металлический ящик? – спросил агент.

Агент Фоули сморщился и резким движением кисти закрыл блокнот.

– Похоже, что ты действительно герой, Энди, – сказал полицейский.

Агент показал знаком, чтобы я следовала за ним. Мы вышли из кабинки. Он с интересом взглянул на меня.

– Какие у него отклонения? – спросил он. – Повреждение головного мозга?

– Обширное внутриутробное алкогольное расстройство, – проговорила я слова, так же хорошо известные мне, как мое собственное имя.

– Неужели? – Он удивленно посмотрел через мое плечо на кабинку, как будто мог увидеть что-то сквозь штору. – Разве за такими детьми не надо постоянно присматривать?

– Не всегда. Это зависит от того, какая часть их организма была больше всего поражена последствиями алкогольной зависимости.

В полиции на острове Топсейл знали меня, знали Энди и знали нашу историю. Но этот уилмингтонский агент был совсем из другого мира.

– Нет, я – его биологическая мать, – сказала я. – Целых пятнадцать трезвых лет.

Его улыбка увяла. На лице была нерешительность. Наконец он проговорил:

– Итак. – Он посмотрел на свой закрытый блокнот. – Насколько я могу верить тому, что он сказал?

– Вы можете верить всему, что он говорит, – твердо сказала я. – Энди даже чересчур правдив.

– Какой необычный ребенок. – Он снова взглянул через мое плечо.

– Я имел в виду, что во время пожара семьдесят пять процентов людей попытались бы выбраться через входную дверь. Такова обычно первая реакция. Стадный инстинкт. Один бежит в каком-нибудь направлении, а остальные бегут за ним. Оставшиеся двадцать пять процентов стали бы выбираться через черный ход. Что касается того, чтобы бежать в туалет и лезть в окно… Кто тот лысый парень, про которого он упоминал?

– Тем не менее Энди выбивает окно в мужском туалете. Странный выбор, но он оказался верным.

– Да, – сказала я. – Такие ребята, как Энди, думают иначе, чем эти семьдесят пять процентов, и даже не так, как оставшиеся двадцать пять. Это была чистая случайность. С той же вероятностью он мог побежать… ну, не знаю – в женский туалет и вылезти оттуда. – Задумавшись, я обхватила себя руками. – Вы не знаете, всем удалось благополучно выбраться? Я слышала, что это не так.

– Есть несколько случаев. По последним сведениям, трое погибших.

– О нет! – Значит, некоторым родителям не удастся услышать, как их дети рассказывают о том, что произошло этой ночью. – И вы знаете, кто это?

– Пока имен нет, – сказал он. – Двое детей и один взрослый – это все, что я знаю. Много тяжелых ранений и отравлений дымом. Этот госпиталь набит битком, как банка сардин.

– А что это за металлический ящик? – спросила я.

– Деталь кондиционера. Кто-то сделал так, что огонь обошел это место.

– Кто-то сделал… Вы хотите сказать, что это был поджог?

Он замахал рукой, как будто пытаясь стереть произнесенные им слова.

– Я слышала, что в здании молодежного центра была проблема с электричеством. Это как-то связано с пожаром в церкви?

– Будет проведено тщательное расследование, – сказал он.

– Поэтому вы спросили Энди, не видел ли он кого-нибудь около церкви?

– Я уже сказал, что будет проведено всестороннее расследование, – повторил он, и я поняла, что теперь он будет отвечать так, что бы я ни спросила.

Я отдернула штору около постели Энди и увидела мужчину, сидевшего на краю кровати на другой стороне палаты. На его голове была повязка, широкие плечи опущены. Когда он поднял голову, чтобы сказать что-то своей сиделке, это движение заставило его вздрогнуть. Я узнала эти темные волосы и карие глаза под длинными ресницами. Он провел дрожащей рукой по лицу, и я увидела, как на щеке его блеснула слеза.

Медсестра послушала легкие Энди. Она попросила его сделать несколько глубоких вдохов. Покашлять. Я воспользовалась этим мгновением, чтобы прошептать Мэгги:

Бен работал в добровольной пожарной дружине. Ему было лет двадцать семь, и он являлся тренером Энди по плаванию. Я не сомневалась, что Энди начнет волноваться, увидев его здесь, раненого и несчастного.

Мэгги вздрогнула, как будто я разбудила ее ото сна, и посмотрела в другой конец палаты. Она довольно хорошо знала Бена, поскольку тренировала младшую группу пловцов. Она встала и, прежде чем я успела ее остановить, направилась к Бену. Ему, вероятно, будет неприятно, что мы видели его слезы, но Мэгги уже исполнилось семнадцать, и я не могла контролировать ее поведение. Я видела только ее спину, когда она подошла к Бену, и не могла наблюдать за его реакцией. Она пододвинула стул на колесиках поближе к его кровати, села, и они стали шептаться, наклонив головы, как будто молились. У Бена задрожали плечи, и Мэгги дотронулась рукой до его запястья. Временами она меня удивляла. Откуда у нее это сострадание? Может, от меня, ведь она видит, как я отношусь к Энди. Да нет, вряд ли. Все то хорошее, что было в Мэгги, – это заслуга Джейми. Семнадцатилетняя девчонка находит в себе силы, чтобы утешить взрослого мужчину. Иногда она вызывала у меня восхищение.

– Надо будет провести всесторонний осмотр, и только потом примут решение насчет твоей выписки, – сказала она.

Энди вытянул руку, чтобы надеть манжету для измерения давления.

– Другую руку, Энди, – сказала медсестра. – Не забывай, что тебе надо быть осторожным с обожженной рукой.

Она измерила ему давление и температуру и ушла.

– Я собираюсь написать книгу о том, как стать героем, – сказал Энди, когда я доставала из-под кровати пластиковый пакет с его рубашкой и ботинками.

– Может, пока еще рановато? – Надо было немного опустить его на землю. Что за постоянное желание хвастаться? Люди вряд ли такое одобрят.

Открыв пакет, я отшатнулась, почувствовав отвратительный запах гари от его одежды.

– Энди, все, что ты сделал вчера ночью, было очень смелым и разумным, – сказала я.

Я хотела, чтобы он покинул госпиталь, не надевая свою вонючую одежду, но на улице было холодно. Я протянула ему полосатую рубашку.

– Но огонь – очень серьезная вещь, он покалечил многих людей. – Я остановилась. Лучше ему услышать это от меня. – Некоторые погибли.

– Ты не мог спасти всех. Это не твоя вина. Я знаю, ты пытался. Но не надо рассказывать людям, какой ты герой. Это называется хвастовством. А хвастаться нехорошо.

– А если я напишу книгу, это не будет хвастовством?

Позади меня внезапно распахнулась стеклянная дверь, и, повернувшись, я увидела Дон Рейнольдс, которая влетела в комнату и бросилась к Бену.

– О боже! Бен! – Она чуть не опрокинула стул вместе с Мэгги, когда рванулась, чтобы обнять Бена. – Я так испугалась. – Она не смогла сдержать слез.

Я сама чуть не заплакала – от нее исходил такой поток любви и счастья.

Они с Беном жили в маленьком домике в Серф Сити, и Дон работала вместе с Сарой в кафе «Яванский кофе».

– Все нормально. – Бен успокаивающе сжал ее руки. – Я не пострадал.

Мэгги молча встала, уступая место Дон, потом вернулась к нам.

– Как он? – спросила я, кивнув в сторону Бена.

– Не очень хорошо. – Она прикусила губу. – У него семилетняя дочка, которая живет с его бывшей женой в Шарлотт. Он все думает о ней. Представляет, что могло бы произойти, если бы она оказалась в таком положении.

– Я сказала Энди, что несколько человек погибло в огне.

Мэгги снова всхлипнула и полезла в карман за скомканным носовым платком.

– Просто не понимаю, как такое могло произойти.

– Я напишу книгу про это, но там не будет хвастовства, – зашнуровывая ботинки, проговорил Энди.

– Бен сказал, что ему на голову свалилась балка. С ним был дядя Маркус.

Маркус. Я помню, что сказал полицейский агент – двое детей и один взрослый. И во второй раз за этот вечер страх и горе перенеслись с моего сына на деверя.

Маркус

Я в третий раз набрал номер Лорел, сворачивая на Рыночную улицу. Оставьте сообщение после сигнала. Опять. «Кончай, Лорел. Сейчас не время делать вид, что ты меня не знаешь».

Я все еще не мог поверить, что Лорел отпустила Энди на локин, тот самый, который проходил в церкви мемориала Друри.

Как только я выбрался из этой преисподней, ко мне подбежал Пит.

– Локвуд! – Он стоял всего в нескольких футах, но ему приходилось перекрикивать шум генераторов, рев сирен и шипенье пара. – Твой племянник в Нью-Ганновере. Выбирайся отсюда!

– Энди был здесь? – Я стащил с себя пожарный костюм и сбросил шлем. В церкви мои руки были твердыми, как сталь. Внезапно они затряслись.

– Вот именно, – бросил на ходу Пит, рысью направляясь к аварийке. – Бросай свое снаряжение и поезжай. Мы справимся.

– А Лорел знает? – крикнул я, но он меня не слышал.

Я пробежал несколько кварталов до парковки, по дороге сбрасывая с себя пожарный костюм, пока не оказался в униформе. Прыгнул в свой пикап и рванул с парковки. Они закрыли мост для всех видов транспорта, кроме машин «Скорой помощи», но, когда офицер, стоявший у въезда на мост, узнал меня, он махнул, чтобы я проезжал. Я звонил Лорел домой и на мобильник. Теперь я звонил в отделение экстренной медицинской помощи в Нью-Ганновере. Руки так дрожали, что пришлось набирать номер дважды.

– Отделение экстренной медицинской помощи, – ответил женский голос.

– Говорит начальник пожарной команды Серф Сити Маркус Локвуд, – крикнул я в телефонную трубку. – У вас есть пациент, Энди Локвуд из Друри. Можете сообщить мне о его состоянии?

Шум госпиталя – звуки сирен и крики – наполнил кабину моего пикапа. Кто-то выкрикивал слова, которые я не мог расслышать. Кто-то рыдал. Как будто безумие пожара переместилось в госпиталь.

– Ну, давай же, скорее. – Мои пальцы сжали рулевое колесо.

– У него ожог дыхательных путей и ожоги тела.

Я услышал, как она с кем-то говорит. Потом она снова вернулась к телефону.

– Ожоги первой степени, так говорит его медсестра. Только рука. Состояние стабильное. Сестра сказала, что он герой.

Нет, это про какого-то другого парнишку. Слова «Энди» и «герой» не монтировались в одном предложении.

– Его медсестра говорит, что он помог нескольким детям выбраться из церкви через окно мужского туалета.

– И еще она сообщила, что он чувствует себя лучше.

Я не мог говорить. Положив телефонную трубку, я сжал руками рулевое колесо. Дорога затуманилась перед глазами. Никакой пожар не привел бы меня в такое смятение, как этот короткий телефонный разговор.

Теперь, когда я знал, что Энди в безопасности, я был здорово взбешен. Это был поджог. Я приехал на первой пожарной машине и успел сделать обход. Следы огня были на всех четырех стенах здания. Это не могло произойти случайно.

Я распознал следы поджога. Когда я был маленьким, то часто баловался со спичками и однажды спалил сарай. Я попытался свалить это на Джейми, но родители знали, что их праведный старший сын никогда не опустится до подобных вещей. Не помню, как они меня наказали – лишь первоначальный ужас при виде отцовской промасленной ветоши, ярко вспыхнувшей на верстаке, сопровождаемый страхом, что огонь перекинется на стену дома. Я получил все одновременно – страх, эмоциональное возбуждение. Но, черт возьми, если уж какой-нибудь заднице захотелось что-нибудь поджечь, зачем выбирать церковь, набитую детьми? Почему не выбрать один из сотен пустых летних домиков на острове? Здание само по себе не было большой потерей. Мемориал Друри многие годы существовал на собираемые средства, стараясь где-нибудь достать деньги, чтобы построить церковь побольше. Интересно, было ли это простым совпадением? А также являлось ли совпадением то, что локин был перенесен из молодежного центра в церковь? Как бы то ни было, я чувствовал себя лучше, думая о расследовании, а не об Энди.

Когда я подъехал ко входу, из отделения «Скорой помощи» выходили Бен Триппет и Дон Рейнольдс.

– Вот настоящий мужчина! – сказал я, похлопав Бена по плечу.

– Пижон, – ответил Бен, стараясь улыбнуться.

Он прижимал к себе Дон, и в свете лампы у входа я увидел ее покрасневшие глаза.

– Как твоя голова? – В церкви он полз передо мной, когда что-то – балка, статуя или бог знает что еще – упало ему на голову и сбило шлем. В луче карманного фонарика я тогда увидел, как с его щеки капает кровь. В общем, он принял на себя то, что могло достаться мне.

– Семнадцать швов. – Дон крепче прижалась к Бену. – Возможно, сотрясение.

– По крайней мере одну жизнь ты сегодня ночью спас, Триппет, – сказал я. – Можешь рассчитывать на меня в любой момент.

По правде говоря, я не любил ездить на вызов вместе с ним. Бен меньше года работал добровольцем в пожарной дружине, и я был уверен, что продержится он недолго. У него имелись желание, амбиции, сообразительность, но он страдал клаустрофобией. Он надевал весь такелаж пожарника, делал первый вдох в противогазе и терял самообладание. Типичный приступ паники. Парни постоянно насмехались над ним. Сначала добродушно, но, когда стало понятно, что проблема довольно серьезная, насмешки стали злыми, и я не мог винить их за это. Никто не хотел идти в огонь с человеком, которому нельзя доверять. Бен уже был готов уволиться. А также уехать с острова. Но он наконец смог преодолеть свой страх во время учебной тревоги и примерно месяц назад сказал мне, что готов идти на пожар.

– Ты уверен? – спросил я. – Между учебным пожаром и настоящим огромная разница.

Он не шутил. В эту ночь он шел впереди меня, дюйм за дюймом пробираясь ползком через горящую церковь. Внезапно у него раздался сигнал, что воздух на исходе. Мы все стартовали с полными баллонами, но волнение заставляет вас глотать воздух быстрее.

Слова из маски долетали глухо. Но он услышал. Я знал, что он слышал меня, но не повернулся. Вместо этого он продолжал ползти вперед. Я услышал тупой удар чего-то упавшего на его шлем. Услышал, как он замычал от боли. Увидел красную полосу на его щеке.

– У меня здесь раненый пожарный, у которого кончается воздух.

Сквозь мрак я внезапно увидел экран его термоотражающей камеры. Впереди нас кто-то был. Он шел за кем-то из детей.

Одна девочка смогла заползти в свой спальный мешок и найти в нем воздушный карман. Бен схватил ее, и мы вместе вытащили ее из церкви. Она была без сознания, но жива.

– Твой парень – упрямый сукин сын, – проговорил я, поворачиваясь к Дон. – Но одной маленькой девочке повезло, что у него такой характер.

– Я знаю, что кто-то из детей погиб, – сказал Бен. – Мне не надо было уходить. И тогда мы могли бы…

– Ты не мог остаться, парень. – Я сжал его плечо. – У тебя голова была разбита.

Бен прижал к глазам закопченные пальцы. В любую секунду он мог потерять самообладание.

– Все нормально, приятель. Этой ночью ты действовал выше всех похвал.

Отсвет электрических ламп упал на темные волосы Бена, и внезапно он напомнил мне Джейми.

– Ты слышал, Бен? – Дон повернулась и положила руку ему на грудь. – Ты сделал все, что мог, милый. – Она взглянула на меня: – Ты в курсе, отчего начался пожар?

– Вы случайно не видели здесь моего племянника? – Я взглянул мимо них в раскрытые двери отделения экстренной помощи. – Энди?

– Он там. – Дон дотронулась до моей руки. – С ним все в порядке.

Энди, скрестив ноги, сидел на кровати в отделении экстренной помощи и был очень похож на маленького худого Будду с забинтованной рукой. В горле у меня внезапно запершило. Лорел сидела около кровати, повернувшись ко мне спиной. Ее темные волосы, заколотые пряжкой, падали на плечи. Мэгги, свернувшись калачиком, примостилась в ногах постели.

Энди увидел меня, когда я открывал стеклянную дверь.

В два прыжка я добежал до его кровати и наклонился, чтобы обнять, перегнувшись через Лорел. У него была узкая мальчишеская спина, хотя от плавания развились мускулы. Я вдохнул запах дыма от его волос, но пока не мог говорить. Наконец собрался с силами.

– Рад видеть тебя, Энди. – В горле першило, словно его натерли наждаком.

– Я – герой, – проговорил Энди и бросил быстрый взгляд на Лорел. – Я могу сказать это дяде Маркусу?

– Конечно, – сказала она. – Ведь дядя Маркус твой родственник. – Она взглянула на меня: – Я сказала Энди, что он не должен хвастаться.

– Прекрасно, – сказала она. Но выглядела она далеко не прекрасно. Ее лицо было воскового цвета. Под глазами кожа была красноватой и сухой.

– Не переживай. – Я сжал ее плечи. – С ним все будет в порядке.

– С кем? – спросила она, отсутствующе глядя на меня.

– А как насчет тебя, Маркус? – спросила Лорел. – Ты ведь ненормальный. С тобой все в порядке?

– Все отлично. Но мне бы хотелось услышать от Энди, почему он герой.

Сесть было некуда, так что я примостился на уголке стула вместе с Лорел. Энди сбивчиво начал рассказывать свою историю, и я забыл свой гнев на Лорел за то, что она меня не позвала.

– Выбрался, милый. – Лорел рассмеялась и ударила его по руке.

– Я выбрался из окна мужской уборной и прыгнул на металлический ящик вместе с Эмили, а потом залез обратно и таким же способом вывел из церкви всех остальных.

– Невероятно, – проговорил я. – Как гаммельнский крысолов.

– Гаммельнский крысолов – это сказочный персонаж, Энди, – сказала Лорел, – за которым пошли дети. Вот что имел в виду дядя Маркус. Ты похож на гаммельнского крысолова, потому что за тобой пошли дети.

– А мне казалось, что за ним пошли крысы, – проговорила Мэгги.

– Какая разница! Хотя это не самая лучшая аналогия.

– Маркус, могу я поговорить с тобой пару минут? – спросила она.

Я наклонился к Энди, взял его обеими ладонями за голову и поцеловал в лоб. Господи, когда же выветрится этот отвратительный запах гари?

Я бегом догнал уже вышедшую из палаты Лорел. Она занималась оздоровительным бегом трусцой, свихнулась на здоровом питании и не шла, а летела, как выпущенная из лука стрела. Она повернулась ко мне, руки сложены на груди – ее привычная поза при разговорах со мной. Так я обычно и представлял ее – руки закрывают грудь, как щит.

– Почему, черт возьми, ты мне не позвонила? – спросил я.

– Все случилось слишком быстро. Послушай, где-то здесь должен быть Кит Уэстон.

– Его отправили на вертолете. Сара уехала с пожара одновременно со мной, но здесь я ее не видела.

– Здесь был федеральный агент. Он разговаривал с Энди, – сказала Лорел.

– Отлично. Они легки на подъем. За это я их и люблю.

– Он сказал, что есть трое погибших. Ты знаешь, кто?

Я знаю, она боялась, что Кит может оказаться среди погибших. Я погладил ее ладонью по спине.

Мы подошли к стойке, но администратор был слишком занят, и мы не стали его беспокоить. Я остановил молодого человека в синем операционном костюме, направлявшегося к лечебному отделению.

– Мы можем узнать о состоянии одного из пострадавших во время пожара? – сказал я, представившись. – Кита Уэстона?

– Да, конечно, – сказал он, как будто это была его работа, и исчез в коридоре.

– Это просто невероятно. – Я кивнул в сторону палаты Энди: – Он вывел наружу других детей?

– Удивительно, правда? Но агент сказал, что так оно и было. Я думаю, что он смог сделать это потому, что у него другое мышление, отличное от остальных, иначе он бросился бы ко входной двери.

Лорел помедлила, прежде чем кивнуть. У Энди было множество фобий, но она понимала, что я имею в виду. У него отсутствовало чувство страха. Он не понимал, что это такое. Он был импульсивен. Я вспомнил случай, когда он нырнул с пирса за шляпой, которую ветер сдул с его головы.

Молодой человек в операционном костюме вернулся.

– Его здесь нет. Его сразу отвезли в университетскую клинику на Чейпел Хилл.

– Я говорил с одним из врачей. Они ввели его в медикаментозную кому.

– Этого я не знаю, – проговорил юноша. – Извините.

У него запикал пейджер, и парень устремился прочь, перейдя на бег.

– А его мать? Она вместе с… – крикнула вдогонку Лорел, но он уже был далеко.

– Да, – сказал я. – Какое счастье, что с Энди все в порядке.

– Ох, Маркус. – Она взглянула мне прямо в лицо и задержала взгляд почти на секунду. – Я чуть не сошла с ума.

Мне захотелось обнять ее и прижать к себе. Но, стараясь быть осмотрительным, я лишь положил руку ей на плечо, и мы направились в лечебное отделение к Энди.

Лорел

Джейми Локвуд изменил меня. Во-первых, я уже никогда больше не могла смотреть на человека на мотоцикле, не задаваясь вопросом – а что находится у него внутри. Чем круче прикид, чем больше тату, чем больше заклепок на куртке, тем сильнее я сомневаюсь в том, что у него в душе. Джейми также преподал мне науку любви и страсти и, совсем не желая этого, уроки вины и печали. Эти уроки я никогда не забуду.

Мне исполнилось восемнадцать, и я была первокурсницей университета Северной Каролины, когда встретила его. Я выезжала с парковки на Уилмингтон Стрит на хонде, которая появилась у меня всего три месяца назад. Красная хонда была подарком на окончание школы от дяди и тети – моих приемных родителей. Они восполняли свою эмоциональную скупость материальной щедростью.

Я проверила зеркало бокового вида – все нормально; повернула руль влево и нажала на газ. После чего ощутила сильный удар в дверцу, и вихрь черных кожаных и синих матерчатых клочьев закружился перед стеклами машины.

Я стала издавать разнообразные вопли, сама пугаясь собственного крика, но не могла остановиться. Я безуспешно пыталась открыть дверцу, поскольку на нее навалился мотоцикл. К тому времени, как я выбралась через пассажирскую дверь, мотоциклист уже поднялся на ноги. Это был здоровый парень, и если бы я мыслила здраво, то постаралась бы избежать встречи с ним. А что, если это один из Ангелов ада?[2] Но я думала лишь о том, что из-за меня пострадал человек. Я ведь могла его убить.

Он стоял ко мне боком, поводя плечами и сгибая и разгибая руки, чтобы убедиться, что они по-прежнему действуют. Я остановилась в нескольких футах от него.

– Я так виновата. Я тебя не заметила. С тобой все в порядке?

Вокруг нас в ожидании последующих событий уже собралась небольшая толпа.

– Думаю, жить буду. – Ангел ада снял свой белый шлем, и волны черных волос рассыпались по его плечам. Он внимательно изучил широкую черную царапину, тянувшуюся вдоль боковой стороны шлема.

– Надо же, – проговорил он, – мне следует послать благодарность его изготовителям. Посмотри, на нем ни одной вмятины.

Он протянул мне шлем, но я не могла оторвать глаз от его левого рукава, кожа которого была порвана и болталась мелкими лоскутьями.

– Я посмотрела в зеркало, но обратила внимание только на машины, – проговорила я. – Прости! Почему-то я тебя не заметила.

– Надо обращать внимание на мотоциклистов! – крикнула женщина, стоявшая на обочине. – Это мог быть мой сын. Он тоже ездит на байке!

– Да, конечно, я знаю! – Я прижала руки к груди. – Это моя вина.

– Не стоит ее отчитывать. Она больше не повторит эту ошибку. – Потом, понизив голос, обратился ко мне: – Ведь правда?

Я покачала головой. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Значит, так. – Он осмотрел место действия. – Сейчас я проверю свой байк, ты съедешь на обочину, и мы обменяемся информацией о страховании, окей?

Судя по выговору, он явно был из Уилмингтона.

Он убрал свой мотоцикл от моей передней дверцы. На ней были царапины и содрана краска, но открылась она без труда, и я залезла в машину. Мне пришлось сосредоточиться, чтобы повернуть ключ зажигания, развернуться, дать газу, как будто я внезапно разучилась водить машину. К тому времени, как я смогла припарковаться, я чувствовала себя жалким подростком. Нащупав в отделении для перчаток смятую карточку страхования, я выбралась из машины.

Ангел ада припарковал свой мотоцикл в нескольких метрах от моей машины.

– С твоим мотоциклом все в порядке? – спросила я, в волнении обхватив себя руками.

– Нормально, – сказал он. – Основной удар пришелся на твою машину.

– Нет, на твою куртку. – Я снова посмотрела на его разодранный рукав. – Лучше бы ты накричал на меня. Ты что-то слишком спокоен.

– Я вижу, тебе и так не по себе, – сказал он. – Зачем усугублять? – Он посмотрел на вереницу лавчонок, тянувшуюся вдоль улицы. – Давай выпьем по чашке кофе, пока оформляется страховка. – Он указал на кафе, вывеска которого виднелась в глубине квартала. – Думаю, тебе не стоит садиться сейчас за руль.

Он был прав. Стоя с ним в очереди в кафе, я чувствовала, что все еще дрожу. Колени тряслись, и я прижала их к стойке, пока мы заказывали кофе.

– Значит, тебе без кофеина. – Парень улыбнулся. Он был на добрых десять дюймов выше меня. Не меньше шести футов и трех дюймов. – Почему бы тебе не найти для нас столик?

Я уселась за столик около окна. Сердце все еще колотилось, но я уже почувствовала облегчение. Машина почти без повреждений, я никого не задавила, а Ангел ада повел себя весьма великодушно. Мне реально повезло. Я положила на стол карточку страхования и расправила ее пальцами.

Пока Ангел нес кофе, я смотрела на его широкие плечи под кожаной курткой. Он показался мне похожим на футболиста, но, когда, сняв куртку, он повесил ее на спинку свободного стула, я увидела, что ошибалась. Он был одет в темно-синюю футболку, на которой впереди белыми буквами было написано «Остров Топсейл». Он не был толстым, однако обычным его телосложение тоже трудно было назвать. Плотный. Сильный. Эти слова проплывали у меня в мозгу, и, хотя я была девственницей, с трудом пробредшей сквозь среднюю школу в качестве социального лузера, мне вдруг стало интересно, как он занимается сексом. Он ведь не навалится на меня сразу всем своим весом?

– С тобой все в порядке? – В его карих глазах появилось любопытство.

А что, если мои мысли написаны у меня на лице? Я почувствовала, как краснею.

– Уже лучше, – сказала я. – Но все еще немного трясет.

– Хотелось бы думать, что и последняя. А у тебя их много было?

– А сколько тебе лет? – спросила я, надеясь, что он не сочтет мой вопрос бестактным.

– Двадцать три. А тебе около восемнадцати, я полагаю.

– Да. – Я прикусила губу, подумав, что, должно быть, у меня это на лбу написано.

Он сделал глоток кофе, затем слегка подтолкнул мою нетронутую чашку на дюйм ближе ко мне.

Моя мама была медсестрой. Мне нравилась эта профессия, хотя она никогда уже об этом не узнает.

– А ты кто? – Я открыла пакетик с сахаром и высыпала его в чашку. – Ты – Ангел ада?

– Да нет, черт возьми! – Он рассмеялся. – Я – плотник, хотя несколько лет назад окончил университет с совершенно бесполезной степенью по теологии.

– Почему бесполезной? – спросила я, хотя, наверное, не стоило.

Надеюсь, он не начнет читать молитву, чтобы спасти мою душу, подумала я.

– Вообще-то, я хотел пойти в семинарию, чтобы стать священником. Но чем больше я изучал теологию, тем больше мне не нравилась идея быть связанным с одной-единственной религией. Так что я все еще играю в игру «кем я стану, когда вырасту». – Он встал и, протянув руку к своей кожаной куртке, вынул оттуда ручку и свою страховую карточку. На гладкой поверхности его бицепса я увидела вытатуированный флаг и внутри его слово «сочувствие». Пять минут назад я испытывала сексуальное возбуждение, сейчас – нежность, как будто кончики его пальцев дотронулись до моего сердца.

– Послушай, – сказал он, глядя на карточку. – Ведь твоя машина на ходу, верно? Нужен только косметический ремонт?

– Тогда не стоит обращаться в страховую компанию. В конечном счете это тебе дороже обойдется. Оцени стоимость ущерба, и я возмещу его.

– Но тебе не нужно этого делать! Это была моя ошибка.

– Я была невнимательна. – Я пристально взглянула на него. – И мне непонятно, почему ты так спокоен. Я же тебя чуть не убила.

– Ну, сначала-то я очень разозлился. Пока парил над землей, успел произнести много проклятий. – Он улыбнулся. – Но ведь злоба – это яд. А я не хочу, чтобы во мне был яд. Тогда я встал на твою точку зрения и постарался почувствовать то, что чувствуешь ты, и моя злоба улетучилась.

– А твоя татуировка… – Я указала на его руку.

– Я наколол ее как напоминание, – сказал он. – Иногда непросто это помнить.

Он перевернул страховую карточку и взял ручку.

– Звучит приятно. – Он записал его, потом встал и перегнулся через столик, чтобы пожать мне руку: – Я – Джейми Локвуд.

Мы стали ходить вместе в кино, на университетские мероприятия, а однажды съездили на пикник. С ним я чувствовала себя малолеткой, но он никогда не относился ко мне свысока. Меня притягивали его доброта и тепло его глаз. Он сказал мне, что поначалу его привлекла моя внешность, доказывая этим, что не был совсем уж нетипичным парнем.

– Ты была такая хорошенькая, когда вышла из машины в тот день. У тебя были румяные щеки, маленький острый подбородок дрожал, а длинные черные волосы рассыпались по плечам. Ты была весьма сексуальна. – Он намотал прядь моих прямых, как палки, волос на палец. – Я подумал, что это, должно быть, судьба.

Позже он говорил, что его привлекли моя свежесть и невинность.

В первые две недели после знакомства мы часто целовались, но ничего больше. С ним я испытала свой первый оргазм, хотя Джейми в эти мгновения до меня даже не дотрагивался. Мы ехали на его байке, и он просто переключил скорость, что внезапно вызвало пожар у меня между ног. Я едва понимала, что со мной происходит. Это было ошеломляюще, быстро и великолепно. Я обняла его крепче, пока спазмы сотрясали мое тело, а он успокаивающе погладил мою руку, решив, вероятно, что я испугалась скорости, с которой мы неслись. Только через некоторое время я сказала ему, что всегда буду считать его байк моим первым любовником.

Мы рассказывали друг другу о наших семьях. До двенадцати лет, пока не умерли мои родители, я жила в Северной Каролине. Потом переехала в Огайо к своим преуспевающим дяде и тете, которые были совершенно не готовы принять к себе ребенка любого вида, и меньше всего – убитую горем девочку-подростка. Среди моих одноклассников и нескольких учителей бытовало мнение о том, что южане неразговорчивы. Я вначале тоже так думала, не в состоянии сосредоточиться на своих занятиях, и не успевала по всем предметам. Я грустила по своим родителям и каждую ночь плакала в постели, пока не придумала, как заставить себя не вспоминать о них, засыпая. Надо было считать от тысячи в обратном порядке, представляя числа начертанными на вершине горы, как буквы слова Голливуд. Это срабатывало. Я стала спать по ночам, что, в свою очередь, привело к тому, что я начала учиться лучше. Учителя вынуждены были пересмотреть отношение к «бессловесной южанке», когда мои отметки стали повышаться. Даже дядя и тетя казались удивленными. Когда пришло время подавать заявление в колледж, я выбрала все южные школы, мечтая вернуться к привычному окружению.

– Они оба умерли, когда тебе было двенадцать? – тихо спросил он. – Одновременно?

Я излечилась от своей потери, и не стоило ворошить память о ней.

– Подобные вещи могут вернуться и причинить тебе боль позже, – сказал он. – Это была авария?

– Ты ужасно бесцеремонен. – Я рассмеялась, но он остался серьезен.

Я вздохнула и рассказала ему про пожар на круизном судне, в котором погибло пятьдесят два человека, включая моих родителей.

Как бы я хотела, чтобы они смогли это сделать. До того как я придумала свой метод счета от тысячи до нуля, образы моих охваченных пламенем родителей вытесняли сон.

– От дыма они потеряли сознание, не сомневайся в этом. Они практически ничего не чувствовали, когда до них добрался огонь.

Эта мысль немного утешила меня. Джейми знал, что говорит, поскольку был пожарным-добровольцем в Уилмингтоне. Когда он приезжал после тушения пожара, я ощущала исходивший от него запах дыма. Он обязательно принимал душ и мыл свои длинные волосы, но все же запах дыма оставался. Этот запах стал ассоциироваться с ним, и я его полюбила.

Через три недели после нашего знакомства он повез меня знакомить со своими родителями. Хотя они жили в Уилмингтоне, встреча должна была состояться в их прибрежном коттедже на острове Топсейл, где они обычно проводили выходные. Ребенком я бывала в этих местах, но уже ничего не помнила. Джейми смеялся над тем, что я неправильно произношу название острова – я говорю Топсал, а надо Топсейл.

К этому времени он купил мне черную кожаную куртку и белый шлем, и я привыкла ездить с ним.

Мои руки обвивали его талию, мы мчались по высокому мосту. Далеко внизу я видела обширный лабиринт маленьких прямоугольных островков.

Джейми съехал на обочину. Я слезла на землю и выглянула за ограждение. Насколько хватало взгляда, вдоль береговой линии тянулась сетка маленьких островков. Миниатюрные ели росли на неровных прямоугольниках земли, и полуденное солнце проливало на воду между ними золотистый свет.

– Похоже на маленькую деревушку, где живут эльфы, – сказала я.

Джейми стоял рядом, наши руки соприкасались сквозь слои кожи.

– Это просто болото, – сказал он. – Но в нем есть мистика, особенно в это время суток.

Мы еще немного постояли, глядя на золотое болото, потом снова уселись на байк.

Я знала, что родители Джейми владели большим количеством земли на острове, главным образом в самой северной части под названием Онслоу. После Второй мировой войны его отец работал на острове Топсейл над секретной программой проверки ракет под названием «Операция Шмель». Он влюбился в эту местность и теперь тратил имевшиеся у него деньги на покупку земли, и количество участков с годами все росло. Мы ехали вдоль берега, и Джейми указывал на земли, принадлежавшие его семье. На многих участках стояли мобильные домики на колесах. Некоторые из трейлеров были старыми и ржавыми, хотя земля здесь была дорогой. Также там имелись несколько опрятных домов с объявлениями о сдаче над входом и даже пара старых бетонных обзорных башен с плоской крышей, которые использовались во время программы «Рабочий шмель». Я была поражена, когда поняла, в каком богатстве вырос Джейми.

– На самом деле мы живем небогато, – сказал он, рассказывая про удачные операции с недвижимостью своего отца. – Родитель говорит, главное, что дают деньги, – это свобода жить так, как будто ты в них не нуждаешься.

Я пришла в восхищение от этих слов. Мои дядя и тетя были противоположного мнения.

Все дома Локвудов имели названия, которые были выжжены на табличках, прибитых над парадной дверью. «Бычья голова», «Соколиный приют», «Прибежище ураганов». Мы достигли последнего ряда домов на острове, и я от волнения начала покрываться испариной под кожаной курткой. Я знала, что один из домов принадлежит его родителям и что через несколько минут я с ними встречусь. Джейми медленно ехал вдоль коттеджей.

– Терьер? – прочла я название на табличке над дверью одного из домов.

– Верно, туда мы и направляемся, но я хочу проехать другой дорогой. Следующий дом называется «Талос». «Терьер» и «Талос» – это названия первых сверхзвуковых ракет, которые здесь испытывали.

Оба этих дома были похожи друг на друга, как близнецы: узкие двухэтажные коттеджи, высоко стоящие на сваях. Вывеска над первым из них гласила «Сторожевой Баркас».

– Из этого дома открывается потрясающий вид. – Джейми свернул в узкий проулок между домами. – Хочу показать тебе свое любимое место, – крикнул он через плечо.

Мы ехали по дороге, пока она не свернула к песчаному берегу, после чего слезли с байка и пошли пешком. Я сильнее запахнула куртку. Октябрьский воздух был холодным, к тому же дул ветер, и Джейми обнял меня и прижал к себе.

Мы подошли к длинной отмели из белого песка, почти повсюду окруженной водой. Океан был справа от нас, впереди – пролив Нью-Ривер, а слева, хотя мы и не могли видеть его с нашего места, находилось внутреннее судоходное русло.

Заходящее солнце окрасило небо в розовый цвет. Мне показалось, что мы стоим на краю необитаемого континента.

– Он постоянно меняется. – Он указал на океан. – Море съедает песок вот здесь и выплевывает его обратно вон там. – Он махнул рукой налево. – На следующей неделе здесь все может стать совсем другим.

– Нисколько. Что бы здесь ни делала природа, это место всегда прекрасно.

Несколько мгновений мы оба молчали. Наконец Джейми прервал тишину:

Впервые с момента нашего знакомства его голос звучал неуверенно и немного застенчиво.

– Я никогда никому не говорил об этом, и ты, наверное, решишь, что я не в себе.

– Чего мне действительно хочется, так это создать свою собственную церковь, – проговорил он. – Место, где люди могут верить во что хотят, но принадлежать к одному сообществу, понимаешь?

Я не была уверена, что полностью поняла его. Но одно я знала наверняка – то, что у Джейми внутри горит свет, которого нет у большинства людей. Иногда, когда он говорил, я видела отблески этого света в его глазах.

– Можешь напрячь воображение? – Он взглянул на меня. – Прямо здесь стоит маленькая часовня. В ней много окон, чтобы было видно океан. И люди могут приходить туда и молиться в любое время. – Он посмотрел на океан и вздохнул. – Воздушные замки, да?

Я действительно подумала, что он немного с приветом, но сама идея мне понравилась. Я представила себе маленькую белую церковь с высокой колокольней как раз на том месте, где мы стояли.

– А тебе дадут разрешение на строительство?

– Этой землей владеет отец. К северу от тех домов ему принадлежит все до последней песчинки. Но даст ли мне природа разрешение на строительство? Вот в чем вопрос. У природы свои соображения, когда дело доходит до этого участка земли, да и до целого острова тоже.

Когда мы добрались до «Терьера», нас встретил аромат горячей выпечки. Джейми представил своих родителей на южный манер – мисс Эмма и мистер Эндрю, но его отец тут же настоятельно попросил меня называть его Дэдди Эл. Мисс Эмма внесла свой ген в поток вьющихся волос Джейми, хотя ее собственные были пострижены в самом простом стиле. Дэдди Эл отвечал за большие круглые карие глаза Джейми. Оба родителя никак не могли выпустить сына из своих объятий, как будто не видели его долгие месяцы. Мисс Эмма обняла и меня и поцеловала в щеку, а потом, взяв за руки, стала внимательно разглядывать.

– Она просто сокровище! – произнесла она, отпуская мои руки.

Я почувствовала исходящий от нее запах алкоголя.

– Разве я тебе не говорил? – произнес Джейми, помогая мне снять кожаную куртку.

– Думаю, вы проголодались. – Дэдди Эл стоял, прислонясь к дверному косяку. – Мама приготовила свой фирменный пирог.

– Это меренги на моем банановом пудинге, – улыбнулась мисс Эмма.

Маркуса я еще не видела, но знала, что это пятнадцатилетний брат Джейми, а также в некотором роде мальчиш-плохиш. На восемь лет моложе Джейми, он стал сюрпризом для родителей, которые были приверженцами идеи единственного ребенка в семье.

– Это знает один Господь. – Мисс Эмма размешивала в большой миске картофельный салат. – Он пошел кататься на серфе. Но что он делает сейчас, никто не знает. Я сказала ему, что обед будет в половине седьмого, но, если он придет вовремя, я рухну от удивления.

Спустя час мы все сидели за столом, на котором разместились жареный цыпленок, картофельный салат и маисовый хлеб. Маркуса в наличии не имелось. Мы сидели около одного из широких окон, выходивших на океан, и я подумала, что днем вид отсюда просто потрясающий.

– Расскажи нам о своих родственниках, дорогая, – проговорила мисс Эмма, вторично протягивая мне блюдо с картофельным салатом.

Я поведала ей, что моя мама выросла в Роли, а отец – в Гринсборо и что они погибли на пароходе во время круиза, а меня вырастили мои дядя и тетя в Огайо.

– Боже милостивый. – Мисс Эмма приложила руку к груди и посмотрела на Джейми. – Неудивительно, что вы оба нашли друг друга.

Я не совсем поняла, что она имеет в виду. Джейми улыбнулся мне, и я подумала, что надо спросить у него об этом позже.

– Это объясняет твой акцент. – Дэдди Эл посмотрел на жену, и она кивнула: – Мы пытались распознать его.

Дэдди Эл положил себе на тарелку бедро цыпленка. Он посмотрел на часы, потом на пустой стул рядом с Джейми.

– Может быть, ты поговоришь с Маркусом по поводу его отметок, Джейми?

– Мы только что получили промежуточный отчет из школы, из которого видно, что он будет исключен за неуспеваемость, если не возьмется за учебу, – тихо сказала мисс Эмма, как будто боясь, что Маркус ее услышит. – У него почти все оценки «посредственно». А ведь это седьмой класс. Он просто не понимает, насколько важен этот год для поступления в колледж. – Она посмотрела на меня: – Я всегда мечтала, чтобы мои мальчики получили образование. Ни я, ни отец Джейми никогда не посещали колледж, а я хочу, чтобы мои дети стали образованными людьми.

– Мне нравится учиться в университете, – сказала я и подумала, что она и Дэдди Эл преуспевают и без университетского диплома.

– Он проводит все свободное время, катаясь на доске для серфинга, – проговорила мисс Эмма. – А в выходные пропадает где-то с друзьями и совсем нас не слушает.

– Мальчишка совсем отбился от рук, – добавил Дэдди Эл.

Я всего лишь час находилась в их доме, но главные предпочтения семейства Локвуд были для меня очевидны: Джейми, несмотря на свои длинные волосы, тату и мотоцикл, был любимым сыном. Маркус же являлся паршивой овцой. Я никогда его не видела, однако чувствовала к нему симпатию.

Мы уже почти закончили обедать, когда внизу хлопнула дверь.

– Твой обед стал холодным, как лед! – крикнула в ответ мисс Эмма.

Я услышала, как он взбегает по лестнице. Он вошел в столовую босиком, в совершенно мокром костюме для серфинга, расстегнутом чуть не до пупка. Долговязый и тощий, совсем не похожий на своего мускулистого брата, правда тот был на восемь лет старше. Золотой крестик, висевший у него на шее, сверкал, оттеняя загар, оставшийся с лета. На голове была шапка коротких, выгоревших от солнца, вьющихся каштановых волос. У него были материнские глаза – синие, с отсветом летнего неба.

– Привет. – Он широко улыбнулся мне, отодвигая стул около Джейми.

– Пойди переоденься в нормальную одежду, – сказал Дэдди Эл.

– Это – Лорел. – Джейми указал на меня. – А это – Маркус.

– Эй ты, рыжее чудовище, – напомнила мисс Эмма, – иди переоденься, а я разогрею тебе тарелку в микроволновке.

– Все равно тебе надо переодеться, если ты хочешь посидеть с нами, – сказал его отец.

– Уже иду. – Маркус с трагическим вздохом встал и побрел в свою комнату.

Через несколько минут я услышала запинающиеся звуки электрооргана. Мелодия была незнакомая.

– Если это можно так назвать, – отозвалась мисс Эмма.

– Он хочет играть в рок-группе. Много лет мы предлагали ему купить пианино и брать нормальные уроки, но он сказал, что в группе нельзя играть на пианино.

– И вот купил подержанный электроорган и пытается научиться играть на нем самостоятельно. – Мисс Эмма покачала головой. – Когда я слышу эти звуки, я готова сойти с ума.

– Но, мама, – сказал Джейми, – зато он не болтается на улице.

После того как была прикончена большая часть самого вкусного бананового пудинга, который я когда-либо ела, я спустилась в холл, чтобы пройти в ванную комнату. Где-то совсем рядом Маркус играл на своем органе. Выйдя из ванной, я постучала в открытую дверь его комнаты.

– Твоя мама сказала, что ты сам учишься играть на фоно.

Он поднял голову, его пальцы лежали на клавишах. Он переоделся, и теперь на нем были шорты и синяя футболка.

– Но ты можешь этому научиться. – Я прислонилась к дверному косяку.

– Я неспособен к обучению, – сказал он. – Лучше пусть мне выдерут все зубы.

– Сыграй еще, – попросила я. – Звучит неплохо.

– Эта песня «Полиции», – сказала я. – «Каждый твой вздох».

– Потрясающе! – Его усмешка была дерзкой, и у него были самые красивые голубые глаза в округе. Уверена, что ровесницы считали его весьма сексуальным. – Я расту в собственных глазах. А как насчет этого?

Он нагнулся над клавишами, на его лице появилась сосредоточенность. Исчез нахальный мальчишка, а на его месте появился уверенный в себе молодой человек. Сзади его шея казалась худой и трогательной. Он гримасничал при каждой фальшивой ноте. Я изо всех сил старалась узнать песню, чтобы подбодрить его. Несколько минут я прислушивалась, потом, наконец, поняла.

– Верно! – Он улыбнулся. – «Мы – чемпионы!»

– Я в восхищении, – сказала я искренне. – Я никогда не могла подобрать мелодию на слух.

Я уселась за орган и для разгона сыграла пару гамм, чтобы почувствовать инструмент. Потом исполнила одну из тех немногочисленных пьес, которую помнила наизусть, – «К Элизе».

Закончив, я подняла глаза и увидела Джейми, стоящего в дверях комнаты. Его улыбка была такой нежной. В это мгновение я поняла, что люблю его.

– Да, здорово сыграла, – согласился Маркус. Наклонив голову вбок, он оценивающе смотрел на меня. – Ты, похоже, цыпочка из женской организации?

– Ты совсем не похожа на других девушек Джейми.

– Хорошо. – Маркус поднял глаза на брата: – Она классная. Не упусти эту девчонку.

Я услышала звон тарелок на кухне и покинула братьев, чтобы помочь мыть посуду. Мисс Эмма стояла у раковины с мокрыми по локоть руками.

Я сняла кухонное полотенце с ручки холодильника.

– Спасибо, дорогая. – Она протянула мне тарелку. – Я слышала, как ты играла. Это было очаровательно. Не думала, что из этой электрической штуки можно извлекать подобные звуки.

– Спасибо, – сказала я и добавила: – Маркус прекрасно подбирает мелодии на слух.

– Да, но от его выбора музыки я просто заболеваю.

Похоже, она встречает в штыки все, что делает Маркус.

– Но эту музыку слушает вся молодежь, – примирительно сказала я.

– Теперь я поняла, почему ты так нравишься Джейми.

Я почувствовала, как у меня покраснели щеки. Неужели он обсуждал меня со своими родителями?

– О нет, – сказала я. – То есть мне, конечно, небезразличны другие люди, но я не сочувствую им так, как Джейми. Он удивительный. Три недели назад я его чуть не убила. Правда. А теперь я чувствую, что… – Я покачала головой, не в состоянии выразить словами то теплое чувство, которое исходило от Джейми. От его семьи. С ними я за два часа почувствовала семейного тепла больше, чем за шесть лет в обществе своей холодной тети и молчаливого дяди.

– У Джейми есть врожденный дар общения с людьми, это верно, как у других – способности к музыке или математике. Это заложено генетически. У меня ничего подобного нет, и Господь это знает. – Она рассмеялась. – Но у меня был брат, который обладал таким даром. Он умер, когда ему было немногим больше тридцати. Так вот он умел понимать, что творится у человека внутри. Чувствовать то, что реально чувствуют другие.

– О, эта тупая татуировка. – Она выдавила из тюбика жидкое мыло в воду в раковине. – У меня чуть не случилась истерика, когда я ее увидела. Но он уже взрослый мальчик, и его мама мало что может сделать. – Она чистила сковороду, в которой был испечен маисовый хлеб. – У моей тети тоже был такой дар. Правда, она говорила, что ничего хорошего в этом нет, поскольку приходится брать на себя чью-то боль. Однажды мы пошли в кино. Перед нами сидели женщина с мальчиком. Они не произнесли ни единого слова, но тетя Джинни сказала, что с женщиной что-то не в порядке. Что она чувствует очень мощную волну страдания, которая исходит от нее. Она именно так и сказала: «Страдание».

– Понятно. – Я старалась сохранять нейтральное выражение лица.

Мисс Эмма пришла в волнение, и я не собиралась показывать ей свой скептицизм.

– Я понимаю, что это звучит странно, – проговорила она. – В то время я тоже так думала. Когда фильм закончился, тетя Джинни не удержалась и спросила у женщины, все ли с ней в порядке. У Джинни была способность разговаривать с людьми так, что те открывали ей свою душу. Женщина сказала, что у нее все в порядке. Но, когда мы выходили из кинотеатра и ее сын оказался впереди и не слышал ее слов, она рассказала, что сегодня утром у ее матери случился удар и она страшно переживает. Джинни стала ее утешать, она настолько глубоко чувствовала горе той женщины, как будто у нее самой внутри была кровоточащая рана. Таков и Джейми.

Я вспомнила, как вел себя Джейми после аварии. Тогда меня удивило, что он совершенно не проявляет агрессии по отношению ко мне. «Ты и так чувствуешь себя отвратительно, – сказал он. – Зачем усугублять?»

Мисс Эмма протянула мне сковородку, чтобы я ее вытерла.

– Вот что случается с такими людьми, как Джейми, мой брат или моя тетя, – сказала она. – Они сочувствуют другим так сильно, что для них гораздо менее болезненно, ну… уступить, согласиться. Когда Джейми был маленьким, я не сомневалась, что у него есть этот дар. Он чувствовал, когда его друзья были чем-то огорчены, и его это тоже приводило в уныние, хотя он и не знал первоначальной причины их огорчения. – Она пошарила рукой в раковине с водой и вытащила затычку. – Однажды у его знакомого мальчика машина переехала собаку. Ночью я зашла к Джейми и услышала, как он плачет, ему тогда было не то восемь, не то девять лет. Он рассказал мне об этом случае. Я напомнила ему, что он даже не знает эту собаку и едва знает мальчика. Но он продолжал плакать. Тогда мне пришлось просить Господа о милосердии. Трудновато было растить такого ребенка. Большинство детей похожи на Маркуса, благослови Господь его душу. Им все время приходится объяснять, что нужно быть добрыми по отношению к остальным. – Она вынула из комода еще одно кухонное полотенце и вытерла им руки. – С Джейми все было наоборот. Мне приходилось напоминать ему, что надо заботиться и о себе.

– Вы хотите предупредить меня о чем-то? – спросила я, ставя сковородку на кухонный стол.

– Возможно. – Она помедлила. – Ты ему нравишься. Ты – хорошая девочка, правильно смотришь на вещи. У тебя есть голова на плечах. У него было несколько девушек, которые неплохо пользовались его добротой. Хочется попросить тебя не делать этого. Не причинять ему боли.

Лорел

– Думаю, нам нужно сесть сюда. – Мэгги указала на первый ряд стульев в переполненном Доме собраний. Секретарь Триша Делфи позвонила нам накануне и сказала, что мэр просит нас посетить панихиду по жертвам пожара и приглашает на первые места. Я была уверена, что это приглашение и наш особенный статус связаны с Энди, который в данный момент стоял, почесывая шею под воротничком своей синей рубашки. Мне специально пришлось купить ее для этого мероприятия. Ему так редко требовалась выходная одежда, что из старой рубашки он давно вырос. Я разрешила ему самому выбрать галстук – яркий, фирмы Джерри Гарсиа, с красными и синими полосами.

– Иди вперед, мы за тобой, – сказала я Мэгги, и она стала пробираться по узкому центральному проходу.

Воздух гудел от голосов, и почти все места были заняты, хотя до начала службы оставалось еще пятнадцать минут. На стоянке через улицу были припаркованы школьные автобусы, и на скамьях я заметила много школьников. Локин привлек детей из всех трех городов на острове и даже с материка, сметя географические и экономические преграды. Если бы я знала, сколько народу придет в церковь, ни за что не пустила бы туда Энди. Но, с другой стороны, если бы Энди там не было, жертв было бы гораздо больше. Страшно подумать.

Я сидела между своими детьми. Рядом сидели Робин и Джо Кармайклы – родители Эмили, а прямо перед нами находился подиум, на котором стояло множество контейнеров с нарциссами. На пюпитрах слева размещались три большие фотографии, на которые я не в силах была смотреть. Справа от подиума стояло двадцать пять пустых стульев. Бумажный транспарант, протянутый над ними, гласил: «Зарезервировано для пожарной команды Серф Сити».

– Ты – замечательный парнишка, – сказала она. Он смущенно поежился, и она со смехом его отпустила, потом взглянула на меня: – Рада видеть тебя, Лорел.

– Как себя чувствует Эмили? – тихо спросила я.

– В чем-то ее состояние ухудшилось, – сказала Робин. – Все время мучают кошмары. Боится, когда кто-то из нас до нее дотрагивается. Мне едва удается расчесать ей волосы. Боится ходить в школу.

– На ней рубашка была надета наизнанку, – громко вмешался Энди.

– Верно, Энди, – проговорила Робин. – После пожара ей стало хуже. Придется снова идти к психиатру.

Эмили при рождении получила травму головы, и я знаю, сколько они возились с ней все эти годы. Как трудно жить с ребенком, который ненавидит, когда до него дотрагиваются! Многие дети с внутриутробным алкогольным расстройством терпеть не могут, когда к ним прикасаются, но с Энди мне повезло: он обожал обниматься. Хотя мне и приходилось следить за тем, с кем он обнимается вне семьи, особенно теперь, когда он стал тинейджером.

Мой взгляд был прикован к пожарным Серф Сити, которые рассаживались на отведенные для них места. Синие костюмы, белые перчатки – очень сдержанно ведущие себя десять мужчин и три женщины. Когда они уселись на свои места, толпа постепенно затихла. Я заметила взгляд Маркуса, брошенный в нашу сторону, и опустила глаза, делая вид, что читаю розовую, украшенную лентами программку, которую мне вручили при входе.

Кое-кто хотел отложить заупокойную службу еще на пару недель, до открытия нового Общественного центра Серф Сити, чтобы это событие проходило там в гимнастическом зале. Но жители острова не могли ждать так долго. Не позднее чем через неделю после пожара – все говорили только об этом сроке. Психотерапевт, работавший по совместительству консультантом в начальной школе, где работала и я, не успевал осматривать детей, страдающих от кошмаров. Им казалось, что они все еще не могут выбраться из горящего помещения, и ему приходилось отсылать некоторых ко мне – тех, чьи кошмары трансформировались в реальную боль. Люди испытывали не только скорбь, но и злобу. Все знали, что это был поджог, хотя официально пока никто об этом не сообщал.

С того момента, как мы вошли в здание, Мэгги не проронила ни слова. Я искоса взглянула на нее. Она смотрела на пожарных, и мне стало интересно, о чем она думает. Захотелось спросить, помнит ли она своего отца. У нее в комнате в рамке висела фотография Джейми в костюме пожарного рядом с фото Энди, где он был снят в свой двенадцатый день рождения. Рядом висел снимок, сделанный несколько лет назад на вечеринке. Мэгги вместе со своей подругой Эмбер Доннелли и двумя другими девочками. Моей фотографии там не было. Я обратила на это внимание совсем недавно.

Энди начал болтать ногой, от чего мой стул зашатался. Раньше я бы просто положила ему руку на колено. Но недавно я поняла, что, если остановить его энергию в одном месте, она обязательно проявится в другом. Если сделать ему замечание, то он прекратит болтать ногой, но начнет махать руками или трещать суставами пальцев. Внутри моего сына находился сжатый под давлением сгусток энергии, готовой вырваться наружу при малейшем предлоге. Это, вероятнее всего, и произошло, когда Кит стал обзывать его в церкви. Энди очень редко дрался, но оскорбления могли его спровоцировать.

Я решила, что он имеет в виду Маркуса или Бена Триппета, но он указывал на фотографию, выставленную на пюпитре. Это был Чарли Игглс, долгое время работавший агентом по недвижимости на Топсейл Бич. У Чарли не было собственных детей, но он помогал нашей школе, участвуя в общественной работе. Мне было горько узнать, что он стал одной из жертв пожара. Я смотрела на его обаятельную улыбку, на седые волосы, как всегда завязанные в конский хвост.

– Он крепко держал меня, и я не смог еще раз стукнуть Кита. – Между его бровями пролегла складка, когда до него дошла реальность. – Он тоже погиб?

Я ждала, что он заговорит снова, но он молчал.

– О чем ты думаешь, мой мальчик? – осторожно спросила я.

– Почему он не пошел за мной, когда я звал его?

– Возможно, он не слышал тебя, а может, помогал в это время другим детям. Мы никогда этого не узнаем. Ты сделал все правильно и…

Грустная фортепьянная музыка внезапно наполнила комнату и заглушила мои слова. Триш Делфи и преподобный Билл вместе прошли по центральному проходу. Священник встал около подиума, а мэр сел на последнее незанятое место в нашем ряду. Преподобный Билл был таким высоким, тощим и длинношеим, что напоминал мне белую цаплю. Сара рассказала мне, что каждый день в полдень он появлялся в кафе «Яванский кофе» и брал огромный двойной фадж[3], кофе с карамельным льдом и отдельно взбитые сливки. Однако на нем не было ни унции жира. Лишь кожа да кости.

Он вытянул длинную шею вперед, наклонился к микрофону и откашлялся.

Я наклонила голову, вслушиваясь в его слова. Слева я чувствовала теплое плечо Мэгги, справа – дыхание Энди. Мои глаза наполнились слезами счастья.

Я снова взглянула на преподобного Билла. Он говорил теперь о двух тинейджерах и одном взрослом, погибших во время пожара. Я с усилием взглянула на увеличенные фотографии погибших. Я не знала никого из этих детей – они жили в Снидс Ферри. Джорди Мэтьюз – улыбающаяся блондинка с веснушками на щеках и глазами такими же синими, как костюмы пожарных. Мальчику по имени Гендерсон Райт было около тринадцати, он выглядел печальным и как будто испуганным. Узкое золотое колечко было вдето в его правое ухо, а волосы так коротко пострижены, что было трудно понять, какого они цвета.

– …и Гендерсон Райт в старом трейлере, принадлежавшем его семье последние три года, – продолжал преподобный Билл. – В нашей общине есть люди, которые вынуждены жить в таких условиях, причем не по своей вине.

Справа от меня послышались тихие рыдания, и я внезапно поняла, что на первых рядах вместе с нами сидели родственники погибших. Зачем, подумала я, было преподобному Биллу упоминать о бедности мальчика Райта? Некогда семейства Снидс Ферри поддерживала на плаву ловля креветок, но импорт морских продуктов все изменил. В нашем районе среди относительного благополучия часто попадались островки бедности.

Я подумала о Саре. Узнав, что Кит презрительно назвал Энди «богатеньким парнишкой», я расстроилась. Энди и Кит знали друг друга с раннего детства, и неравенство нашего финансового положения всегда было проблемой. Возможно, со стороны Сары имелась некая скрытая обида. Я очень переживала по этому поводу, поскольку любила ее, как сестру. Это была такая дружба, когда можно говорить обо всем. Десять лет мы обе были матерьми-одиночками, но Джейми расстался со мной и детьми более чем достойно. У нас был красивый дом с четырьмя спальнями около залива, в то время как Сара с Китом жили в старом домике-трейлере, втиснутом в море других точно таких же домов.

У меня запылали щеки. Почему я решила, что для нее это не имеет значения? Неужели она что-то говорила Киту за моей спиной? Неужели обида Кита уже была подготовлена и поэтому он обрушил ее на Энди?

Сара со времени пожара находилась в ожоговом центре вместе с Китом, и у нас не было возможности пообщаться. Мы говорили по телефону, но лишь о состоянии Кита, которое было очень тяжелым – он все еще боролся за жизнь. Сильнее всего были обожжены руки и одна сторона лица, но имелся также ожог легких, и Кита держали в медикаментозной коме, боясь, что он умрет от болевого шока.

Нет, никто из нас не поощрял противостояние между нашими детьми. Может, она о нем даже не знала. Она наверняка думала лишь об одном – как сделать так, чтобы Кит поправился. Я предложила ей помочь в оплате любых расходов, которые не покрывала медицинская страховка ее мужа, но она сказала, что у нее все в порядке. Мне показалось, что она разговаривала со мной холодно, но, возможно, это было лишь плодом моего воображения? А может, я чем-то оскорбила ее? Или ее просто мучило то, что Энди цел и невредим, а ее сын находится на грани между жизнью и смертью?

Все вокруг меня внезапно встали. Даже Энди. Я была так погружена в свои мысли, что забыла о гимне, слова которого были напечатаны на обратной стороне программки. Я встала, но не могла заставить себя петь. Энди и Мэгги тоже молчали. Интересно, о чем они думали?

Много лет назад Сара помогла мне круто изменить жизнь. Когда мне вернули из воспитательного дома Энди, ему был всего годик и я понятия не имела, как обращаться с маленьким и совершенно незнакомым ребенком. В свое время отцом и матерью для маленькой Мэгги являлся Джейми. С Энди же мне помогла Сара. Кит был примерно на год старше Энди, и в моих глазах Сара стала почти божеством – матерью, которой я хотела подражать. Кит был прелестным малышом, и наши мальчишки подружились. Так продолжалась до тех пор, пока Энди не исполнилось девять. Именно в этом возрасте Кит стал прислушиваться к тому, что говорили другие мальчишки, и мой, не похожий на других сынишка стал для него обузой. Энди никогда по-настоящему не воспринимал этот остракизм. Он считал, что все вокруг его друзья, начиная со школьного вахтера и заканчивая незнакомцем, улыбнувшимся ему на улице. Хотя в последние годы, к моему облегчению, Кит и Энди отдалились друг от друга. Однажды Кита обнаружили пьяным, пару раз он прогуливал школу, а прошлым летом у него нашли унцию марихуаны. Я считала такое влияние пагубным для Энди. Мой сынишка мечтал быть таким же, как другие, и, принимая во внимание его импульсивность, можно было только гадать, как далеко он мог зайти в достижении этой цели.

Мы снова сели, и я почувствовала угрызения совести, поскольку совсем забыла о заупокойной службе. Преподобный Билл вытер платком глаза и торжественно пообещал, что «новая церковь мемориала Друри будет воздвигнута на руинах старой», обведя чувствительным взглядом всех, кроме меня и моих детей. Без преувеличения. Я видела, как его взгляд упал на человека, сидевшего рядом с Мэгги, потом быстро переместился на Кармайклов, сидевших по другую сторону Энди. Мы были отступниками, и преподобный Билл уже давно испытывал к нам недоброжелательность. Тем не менее я сочувствовала этому человеку. Хотя его конгрегация планировала построить новую церковь, они потеряли старую. Я знала, несколько семейств говорили о том, что надо подать на него жалобу за халатность. Также ходили слухи, что преподобный Билл сам мог совершить поджог, чтобы получить страховку. Я не была его поклонницей, но считала, что эти подозрения беспочвенны.

Я перевела взгляд на Маркуса. Его лицо было усталым, и я впервые обратила внимание на признаки возраста, которые стали отчетливо видны. Но ведь он был еще молод – всего тридцать восемь. На три года моложе меня. Впервые я представила, каким он будет в старости. Такие мысли никогда не посещали меня, когда я смотрела на Джейми. А ведь ему было всего тридцать шесть, когда он умер.

Преподобный Билл и Триш поменялись на сцене местами. Триш облизал губы, готовясь говорить с публикой.

– Наша община навсегда стала другой после этой ужасной трагедии, – начал он. – Мы оплакиваем тех, кто лишился своих жизней, и молимся за тех, кто выздоравливает от жестоких ран. Но я прошу вас оглянуться вокруг и почувствовать поддержку друг друга. Мы сильны и жизнестойки, и пойдем вперед вместе, никогда не забывая того, что произошло в субботу в Серф Сити.

– А теперь, – продолжал он, – Дон Рейнольдс хочет сделать объявление.

Подруга Бена Триппета выглядела неловкой, взбираясь на сцену.

– Я просто хотела, – начала она, – чтобы вы знали, что я являюсь координатором кампании по сбору средств в помощь жертвам пожара. – Листок бумаги, который она держала в руках, задрожал, и я восхитилась ее храбростью и тем, что она смогла преодолеть смущение перед таким количеством людей. – Служители церкви, как всегда, помогли покрыть медицинские расходы, но нам нужны еще средства. У многих семей нет страховки. Я работаю вместе с Барри Гебхартом, который, как вы все знаете, является бухгалтером в Хэмстеде, и мы основали специальный фонд под названием «Мемориальный семейный фонд». Надеюсь, вы сможете помочь нам некоторыми суммами, чеки на которые можете передать мне или Барри или принести в кафе «Яванский кофе», где я работаю. Барри и я думаем о дальнейшей деятельности фонда по сбору средств и просим вас вносить предложения по… ну, по этому поводу. – Она взглянула на листок бумаги, который держала в руках. – Мы будем проверять, чтобы деньги пошли семьям, которые нуждаются в этом в первую очередь.

Она села на свое место – крайнее в нашем ряду. Я увидела, как Бен улыбнулся ей. Его голова все еще была перебинтована.

– Спасибо, Дон, мы – щедрая община с благородными устремлениями, и я уверен – сделаем все, что в наших силах, чтобы сократить страдания семей, члены которых пострадали при пожаре. А теперь мне хотелось бы выразить признательность пожарным и службе «Скорой помощи», которые проделали столь трудную работу в таких сложных условиях. Не только нашим работникам из Серф Сити, но и с Топсейл Бич, Норт Топсейл Бич и отделения добровольцев Серф Сити.

Здание наполнили аплодисменты, и пока они угасали, я увидела, что Триш бросил взгляд на нас.

Прежде чем мэр успел сказать хоть одно слово, раздался шквал аплодисментов, и все встали.

– Чтобы поблагодарить тебя и поприветствовать.

Он улыбнулся и повернулся, чтобы помахать людям, которые сидели позади нас. Я услышала чей-то сдавленный смех.

– А теперь я могу сесть? – наконец спросил Энди.

Он опустился на свое место, его щеки горели. Прошло еще несколько минут, пока не смолкли аплодисменты.

– Как знает большинство из вас, – продолжил Триш, – Энди не только нашел выход из горящей церкви, но, рискуя жизнью, вернулся и вывел многих детей наружу, в безопасное место. Наши потери ужасны, но они были бы гораздо больше, если бы не сообразительность Энди и не его хладнокровие перед лицом хаоса и опасности.

Энди сидел выпрямившись и выпятив грудь вперед. На лице его было написано удивление от того, что он внезапно оказался любимцем острова Топсейл.

Энди

Мама выложила в ряд около тарелки свои витамины. Она съела утренние витамины и вечерние витамины. Мэгги и я съели только утренние витамины. Потом Мэгги протянула мне тарелку со шпинатом. Молча. Она знает, что я не ем шпинат. Я попытался отдать его маме.

– Возьми немного, Энди, – проговорила мама. – Пока заживает твоя рука, тебе необходимы питательные вещества.

– У меня сколько угодно питательных веществ. – Я поднял тарелку, чтобы показать ей кусок цыпленка и дольки сладкого картофеля.

Она взяла мою тарелку и поставила ее на стол.

Я стал есть сладкий картофель. Мой любимый. Иногда мама делала пирог с начинкой из сладкого картофеля, но сама никогда его не ела. Она также не ела десерт, потому что боялась потолстеть. Она говорит, что если ешь слишком много сладкого, то быстро поправляешься. Нам с Мэгги было разрешено есть десерт, потому что мы еще не взрослые.

– Энди, – сказала мама, проглотив свои витамины. – Твоя рука почти совсем зажила, но, возможно, тебе стоит пропустить завтрашние соревнования по плаванию.

– Но почему? – Я обязательно должен в них участвовать. – Она же совсем не болит!

– Надо удостовериться, что рука полностью зажила.

– Но я не нуждаюсь в отдыхе! – Мой голос был слишком громким для закрытого помещения.

Однако теперь я ничего не мог поделать. Я уже завелся.

– Ну, хорошо, если ты действительно чувствуешь, что рука зажила, то можешь пойти на соревнования.

– С ней все в порядке! – Я хотел показать маме свою руку, но неловко махнул ею и уронил стакан с молоком. Стакан упал на пол и разбился вдребезги, а молоко разлилось вокруг. Оно попало даже на шпинат.

– Я не хотел. – Я вскочил на ноги. – Я все вытру!

– Сядь на место, Панда, – сказала она. – Я сама вытру. А ты приведи себя в порядок.

Мама была уже около полки и вынимала бумажные полотенца.

– Извините, – проговорил я еще раз. – Моя рука оказалась быстрее, чем мои мысли.

Мэгги помогла ей собрать осколки стекла. Мама бросила бумажные полотенца на молочные лужицы на полу.

– Моя рука это сделала, потому что она уже сильная и выздоровевшая.

Мама ползала по полу, вытирая молоко. Иногда, когда я говорю, мне кажется, что она хочет рассмеяться, но сдерживается.

– Энди, – сказала Мэгги после того, как взяла пять или шесть бумажных полотенец. – Я знаю, ты огорчен, что не сможешь участвовать в соревнованиях, но все равно ты сначала должен думать, а потом махать руками. – Ее голос звучал совсем как мамин.

– Хорошо, я буду думать, – согласился я, но знал, что у меня не получится.

Я стараюсь сначала думать, я потом действовать, но постоянно забываю об этом.

– Утром мы еще раз посмотрим твою руку. – Она выбросила испачканные бумажные полотенца.

– Если с ней все будет в порядке и ты будешь чувствовать себя хорошо, я отпущу тебя на соревнования.

– Я буду чувствовать себя хорошо, – сказал я.

Мне обязательно надо участвовать в этих соревнованиях. Ведь я – секретное оружие. Так сказал Бен. А также пусковая кнопка.

Бассейн был единственным местом, где моя пусковая кнопка могла так хорошо пригодиться.

Мэгги

Я была слегка обкурена, когда выстраивала свою команду под названием «Пираты» в конце крытого бассейна. Аидан Барбер прыгал вокруг меня, как будто ему срочно нужно было в туалет.

– Перестань гарцевать, Аидан, – крикнула я ему. – И найди свою линию старта.

Он послушался, но потом Люси Познер по непонятной причине уселась на край бассейна и начала разглядывать ногти на ногах.

– Люси! Встань! Через минуту прозвучит свисток!

Люси с удивленным лицом вскочила на ноги. Вообще я любила своих ребят. Я хорошо с ними обращалась. Была терпелива. Об этом мне поведали их родители. «У тебя гораздо больше выдержки, чем у нас», – говорили они. Но сегодняшняя спортивная встреча тянулась, как какой-то странный сон, и с терпением у меня явно была напряженка. Я хотела только одного – чтобы все скорее закончилось.

Кстати, встречу хотели отменить, поскольку прошла всего лишь неделя после пожара. Все это время я была так возбуждена, словно мама сообщила мне о том, что церковь горит, не несколько дней назад, а несколько минут. Я не могла спать, поскольку продолжала видеть пламя и дым над церковью, и боялась закрыть глаза, чтобы не увидеть еще более страшные призраки.

Поскольку я была тренером, то имела право принимать решение по поводу проведения сегодняшних соревнований между нашими «Пиратами» и «Акулами» – командой из Джексонвилля. Я голосовала за отмену этой встречи. Я сказала Бену, являвшемуся тренером команды Энди, что сейчас просто бестактно проводить ее. Бен также не горел желанием устраивать эти соревнования. У него все еще не зажила глубокая рана на лбу, голова была забинтована, и к тому же он принимал обезболивающие.

В команде Бена была одна девочка, побывавшая в ожоговом центре, и ее родители настаивали, чтобы мы провели соревнования. «Дети нуждаются в них, – сказала ее мать. – Они нуждаются в возвращении к обычной жизни». Они уговорили Бена, и мне пришлось согласиться.

Раздался свисток, и дети рванулись вперед, яростно колотя по воде руками. Обычно такие действия вызывали смех зрителей, но или сегодня было меньше смешливых, или я не слышала смех из-за тумана в голове. Я криками подбадривала своих малышей, не особенно вдумываясь в то, что кричу.

Я все-таки провела эти соревнования, причем мои дети проиграли все заплывы, но мне было все равно. Я обняла каждое холодное мокрое тельце, когда они вылезли из воды, и сказала, что они были великолепны. Какое счастье, что все уже закончилось. Натянув шорты поверх купального костюма, я направилась к трибунам и, заметив там маму, подошла к ней и села рядом.

– Ты так хорошо обращаешься с детьми, – сказала она. – Приятно смотреть.

Я стала искать глазами Энди. В команде он был гораздо меньше своих ровесников, поэтому я сразу нашла его. Он быстро говорил что-то двум мальчикам, которые почти не обращали на него внимания. Я увидела, как Бен положил руку на плечо Энди и повел его к краю бассейна.

Ожоги на руке Энди почти зажили. Я смотрела на него, стоящего в строю вместе с другими школьниками. Возможно, я испытывала бы жалость к нему, если бы не знала о его прекрасных способностях. Его маленький рост всегда вводил в заблуждение другие команды. Но это были девяносто фунтов мускулов. У него была астма, но, поскольку он перед соревнованиями воспользовался ингалятором, никто не заметил этого. Я смотрела на него, стоящего у края бассейна, пригнувшегося и готового вырваться вперед, как черт из табакерки. Бен называл его секретным оружием своей команды. Я улыбнулась, глядя, как Энди вытянулся в ожидании свистка. Рядом напряженно смотрела соревнования моя мама. Мы обе затаили дыхание.

Свист длился почти секунду, но Энди, казалось, устремился вперед после первой наносекунды. Он летел как пуля, выпущенная из ружья. В воде его руки и ноги работали как отлаженный механизм. Мне всегда казалось, что он обладал более острым слухом, чем другие дети, и слышал начало свиста раньше, чем они. Мама рассказала мне о рефлексе Моро, о том, что его имеют маленькие дети, но с возрастом он исчезает. Однако дети с внутриутробным алкогольным синдромом иногда сохраняют его даже в подростковом возрасте. У Энди он имелся до сих пор. И в бассейне этот рефлекс был очень кстати.

Мама со смехом смотрела на состязание, подперев кулаками подбородок. Я не понимала, как она может смеяться, когда прошло так мало времени после пожара. Сама я сомневалась, что смогу когда-нибудь смеяться снова.

– Привет, Мэгс. – На трибуне внезапно появился дядя Маркус.

Он протиснулся на место между мной и отцом одного мальчика из команды Бена.

– Привет. – Я подвинулась к маме, чтобы освободить ему место. – Не знала, что ты здесь.

– Просто решил зайти. К сожалению, я не видел старта твоей команды. Как они выступили?

– Похоже, и Энди обрел привычную форму. – Дядя Маркус посмотрел на дорожку, по которой плыл Энди, на несколько футов обогнав всех остальных. – Привет, Лорел.

– Привет, Маркус, – сказала она, не отводя глаз от Энди, как будто больше ее ничто не интересовало, но я знала, что это не так. Мама всегда немного странно вела себя с дядей Маркусом. Довольно холодно. Всегда коротко отвечала ему, как будто он ее утомлял. Однажды я спросила ее об этом, но она сказала, что это лишь мое воображение и что она ведет себя с ним так же, как и с остальными. Однако это была неправда. Я полагала, что она не могла простить дяде Маркусу, что он выжил после столкновения с китом, а мой отец погиб.

Дядя Маркус всегда был вежлив с ней, делая вид, что не замечает ее поведения. Несколько лет назад я начала думать о том, как хорошо было бы, если бы мама и дядя Маркус поженились. Но она, казалось, совсем не хотела ни с кем встречаться и менее всего со своим деверем. Иногда они вместе с Сарой ходили в кино или в гости, и этим все ограничивалось. Я думала, что она так сильно любила папу, что не могла представить на его месте другого мужчину.

Чем старше я становилась, тем больше думала о том, что у нее в жизни должно быть нечто большее, чем внештатная работа школьной медсестры, ежедневные пробежки трусцой и постоянная работа в качестве мамы Энди. Однажды я сказала ей об этом.

– Кто бы говорил, – возразила она. – Почему ты сама не встречаешься с парнями?

Я ответила, что хочу сосредоточиться на учебе и что у меня еще будет возможность найти парня в колледже. И вообще старалась пресекать разговоры на эту тему. Чем меньше, тем лучше. Если бы мама следила за моими оценками и знала, насколько сильно они ухудшились в этом году, то, вероятно, кое-что бы просекла. Иногда хорошо иметь мать, которая обращает внимание только на одного из своих детей.

Состязание перешло в финальную стадию, и я встала вместе со всеми зрителями. В первом ряду около бассейна я заметила Дон Рейнольдс. В команде пловцов не было ее детей, она пришла сюда только для того, чтобы увидеть Бена. Я проследила за направлением ее взгляда. Бен был одет в оранжевые бермуды с экзотическим рисунком. Голая грудь с черным пушком. Слегка располнел, но хорошо виден рельеф мускулатуры под загорелой кожей.

– Вперед, «Пираты»! – кричала Дон, держа у рта микрофон, хотя даже не смотрела на плывущих детей. Она была так неестественна, что я почувствовала неловкость.

А что, если взять и подойти к ней после соревнований? Я могу спросить ее, как идут дела с фондом, чем можно помочь. Я знала, что мама вложила в этот фонд три тысячи долларов, а я – пятьсот из тех денег, которые откладывала про запас, хотя маме сказала, что дала только сотню. Энди снял тридцать долларов со своего банковского счета. Но денег все равно было недостаточно. Мне хотелось сделать что-то большее.

Состязания подходили к концу. Энди плыл впереди всех, чего и следовало ожидать. Секретное оружие.

Мама подняла в воздух сжатые в кулаки руки, ожидая победного финиша, а дядя Маркус издал пронзительный свист.

Энди коснулся рукой бортика, и трибуны взорвались аплодисментами, как было два дня назад в Доме собраний, но братишка повернулся и продолжил плыть с той же невероятной скоростью. Мама рассмеялась, а я застонала. Он никогда не понимал того, что заплыв окончен. Тогда Бен наклонился над водой, схватил его своими длинными руками и вытащил из бассейна. Я слышала, как он прокричал в лицо Энди: «Ты выиграл!» и что-то еще вроде: «Теперь можешь остановиться».

Мы снова сели. Энди отправился к своей скамейке и, увидев нас, улыбнулся и помахал руками.

Дядя Маркус вытащил из кармана своей рубашки сложенную газету и протянул ее мне, чтобы я передала маме.

– Один из мальчиков был в Мэриленде и прочел это в «Вашингтон пост».

Я заглянула через мамино плечо и прочла заголовок:

«Мальчик-инвалид из Северной Каролины спасает друзей».

– Неужели у них там не хватает собственных новостей? – Она посмотрела на дядю Маркуса: – Я могу оставить это себе?

Дядя Маркус глубоко вздохнул, потом понюхал мое плечо.

– От других женщин пахнет духами, а от тебя пахнет хлором, Мэгс, – поддразнил он меня.

Он был не первым мужчиной, который говорил мне это. Приятно, что он сказал «женщины», а не «девочки».

Этот бассейн стал мне вторым домом с тех пор, как его построили. Тогда мне было одиннадцать. До этого я могла плавать только летом в заливе или в океане.

– Дети, которые живут у воды, должны плавать как рыбы.

Сначала он научил меня, поскольку Энди не сразу стал жить с нами. Вот одно из моих ранних воспоминаний. Тихий день на океане. Самый обычный день. Мы просто купались. Папа держал меня на плаву. Бросал в воздух, крутил до тех пор, пока я не стала задыхаться от смеха. Полное блаженство.

Когда я стала немного постарше, Энди присоединился к нам в воде и привык к ней так же, как и я. Отец сказал, что Энди вряд ли сможет плавать так же хорошо, как я, но Энди опроверг его прогнозы.

Не могу припомнить, чтобы мама играла со мной в воде. В моих ранних воспоминаниях она была похожа на тень. Когда я вспоминала свое раннее детство, она находилась на краю воспоминаний, неясная, как дым, так что я даже не была уверена, есть она там или нет. Сомневаюсь, что она когда-нибудь брала меня на руки. В воспоминаниях только руки отца обвивались вокруг меня.

– Лучше, – сказала я. – Хотя он все еще принимает обезболивающие.

Он произнес это тихо, как будто не хотел, чтобы услышала мама.

Я постаралась представить Бена и отца, стоящих рядом.

– Да, точно. – Дядя Маркус положил локти на колени и посмотрел на Бена. – Рост, телосложение. Джейми был примерно такого же роста. Карие глаза. Одинаковые темные, вьющиеся волосы. Лица разные, кто спорит. Но эта… мускульная сила или как ее назвать. Все, что нужно Бену для полного сходства, это тату на руке и…

Мне нравилось, когда он говорил о моем отце. Мне нравилось, когда о нем говорили все, за исключением преподобного Билла.

Мне было пять или шесть лет, когда я спросила отца, что означает слово «сочувствие». Мы сидели на палубе плавучей базы, болтали ногами и смотрели на дельфинов. Я провела пальцами по буквам его татуировки.

– Это означает чувствовать то, что чувствуют другие люди, – сказал он. – Ты помнишь, как поцеловала мне больной палец вчера, когда я ударил его молотком?

Он чинил лестницу и крепко выругался, чего я никогда не слышала раньше.

– Ты ведь была огорчена, что я поранил палец?

– Это и есть сочувствие. Я вытатуировал это слово на руке, чтобы оно напоминало мне о чувствах других людей. – Он долго молча смотрел на океан, и я подумала, что наш разговор окончен. Но потом он добавил: – Если у тебя есть сочувствие, то страдания других людей могут заставить тебя переживать больше, чем твои собственные.

Даже в этом возрасте я поняла, что он имеет в виду. Я переживала, когда что-нибудь случалось с Энди. Когда он падал, потому что его маленькие ножки еще не очень крепко стояли на земле, или когда совал свои пальчики в щель между дверью и косяком. Я рыдала так сильно, что мама обычно сначала не могла понять, кто из нас ушибся.

Когда я узнала, что Энди мог оказаться в горящей церкви, и не только он, но и другие дети, паника, которую я почувствовала, могла просто передаться мне от них.

– Я очень переживал за него, – сказал дядя Маркус.

Я с трудом заставила свое отстраненное сознание вернуться к нашему разговору.

– За Бена, – сказал дядя Маркус. – У него поначалу были проблемы на службе, и я не думал, что он выдержит. Клаустрофобия. Но ему все удается, он теперь практически ничего не боится. После пожара в Друри, – он покачал головой, – я понял, что ошибался в нем. Он показал, на что способен, – так и рвался в огонь.

И в это мгновение я поняла, что мой мозг застилал не туман. Это был дым.

Маркус

Был прекрасный день для большой воды, и все любители оценили это. Я остановился на ступеньках дома Лорел, чтобы посмотреть на залив Стамп. Парусные суда, байдарки, моторные лодки… Мной овладела зависть. У меня были байдарка и небольшая моторка. Байдарку я использовал для тренировок, а моторку – для рыбной ловли и вечерних прогулок вдоль островов во время редких свиданий с барышнями.

Почти каждое воскресенье у меня был выходной, и я проводил его с Энди. Мы играли в мяч, ходили на каток, удили рыбу с пристани. Мэгги обычно присоединялась к нам, но в последнее время у нее появились более интересные занятия. Я понимал ее. Когда-то мне тоже было семнадцать.

Мне нравилось проводить время с Энди. Он нуждался в мужчине, который смог бы заменить ему отца.

Моя красавица-племянница открыла дверь и чмокнула меня в щеку. Не так давно я встречался с женщиной, которая оказалась слишком большой интеллектуалкой, но кое-чему она меня научила. Когда мы ездили в Вашингтон, то побывали в Национальной галерее, в зале, в котором имелось множество картин с изображением женщин. У большинства из них были густые вьющиеся волосы и большие глаза с тяжелыми веками.

– Эти картины напоминают мне мою племянницу, – заметил я.

– Неужели? – сказала моя девушка. – Она выглядит как натурщица прерафаэлитов?

Мы расстались раньше, чем она смогла познакомиться с Мэгги, но с тех пор, когда я видел мою племянницу, термин прерафаэлиты всплывал в моем мозгу, хотя я понятия не имел, кто это такие. Я бы отдал свою правую руку – обе свои руки – за то, чтобы Джейми смог увидеть длинноволосую, длинноногую красавицу, в которую превратилась его дочка.

– Буду заниматься вместе с Эмбер. На следующей неделе экзамены.

Я сел на ступеньки лестницы, которая вела на второй этаж.

– Ну что, теперь ты видишь свет в конце туннеля?

– Можешь отметить в календаре церемонию вручения дипломов об окончании.

– Не могу поверить, что на будущий год ты уедешь.

– Это больше, чем география, детка, – сказал я.

– Послушай, но ведь я-то никуда не уезжаю. Твоей маме надо лишь сказать одно слово, и я буду здесь.

– Ты уже решила насчет своей специализации?

Я не мог себе представить прерафаэлитскую девушку в одном из этих жестких, в мелкую полоску, деловых пиджаков. Впрочем, это ее выбор. Я не скажу ни слова.

– У тебя имелось достаточно времени, чтобы выбрать.

Мэгги перебросила свой рюкзачок через плечо.

– А правда, что ты за это отвечаешь? – спросила она.

– Со стороны местных властей. Но поскольку имеются несчастные случаи со смертельным исходом, то подключилось ФБР.

– Ах да, верно. Тот человек, который говорил с Энди в госпитале.

– Да. – Она улыбнулась. – Ради любопытства загляни в его комнату. Она похожа на магазин Холлмарк[4]. Да, и еще – мама просила не напоминать ему о том, что он хочет написать книгу. Она надеется, что Энди забудет об этом.

– Да что ты! Говорит каждую минуту. – Она прикрепила айпод к своим джинсам.

– Отправилась на пробежку. – Она вставила в уши провода наушников. – Увидимся, – сказала она, распахивая дверь.

Универмаг Холлмарк? Мэгги была права, подумал я, входя в комнату Энди. Поздравительные открытки были приколоты к столу, шкафу и подоконнику. Прикреплены кнопками к пробковому листу, который Энди использовал в качестве доски объявлений, а также к листкам, которые Лорел написала, чтобы помочь ему стать организованным.

3. Положить в портфель выполненное домашнее задание.

Энди сидел за компьютером и повернулся на стуле, чтобы поприветствовать меня.

– Они меня благодарят. – Он встал и протянул мне одну. На лицевой стороне была картинка искусственно растянутой таксы. Внутри было написано:

«Энди, ты меня не знаешь. Я живу в Скалистых Горах. Я слышала о твоем подвиге на пожаре и хочу, чтобы ты был рядом, когда мне будет угрожать опасность!»

– Некоторые от тех, кого я знаю, – сказал он, когда я мельком стал их просматривать. – А некоторые от совсем незнакомых людей. Несколько девочек прислали мне свои фотографии. – Он улыбнулся и протянул мне фотографию, прикрепленную к компьютеру: – Посмотри на эту.

Я посмотрел. Ничего себе. Ей, вероятно, было около двадцати. Длинные белокурые волосы, спутанная челка, доходящая до ресниц. Много знойности и мало всего остального. Коротенький топ, который мало что прикрывает. Я взглянул на Энди и уловил искры в его глазах. В эти дни он начал меня пугать. Он всегда смотрел на девочек только как на друзей, например на косоглазую малышку Эмили. А теперь ввязывается из-за них в драку. Когда это началось? Кстати, у него стал ломаться голос. Иногда, стоя рядом с ним, я ощущал слабый запах мужчины. Я купил ему дезодорант, но он сказал мне, что это уже сделала Лорел. Однако то была лишь часть проблемы. Если бы Лорел просто поговорила со мной об Энди, мы бы могли действовать совместно. Ее тоже, должно быть, пугали эти перемены. Искушения, жертвой которых он мог стать, потому что хотел поскорее повзрослеть. В возрасте Энди я уже знал, что такое секс, не понаслышке и почти каждый день выпивал. Но я не был инвалидом и мог владеть собой. А Энди, что эти перемены могли принести ему?

– Как насчет того, чтобы отправиться на берег запускать змея?

– Круто! – Энди никогда не отвергал моих предложений.

В дверях внезапно появилась Лорел. На ней были шорты для пробежек и майка с надписью «Спасем морских черепах». На щеках сиял румянец. Она прислонилась к дверному косяку, руки скрещены, в ладони зажат белый листок бумаги.

– Что вы собираетесь делать сегодня? – спросила она.

– Пойдем на берег запускать змея, – ответил Энди.

– Неплохо. Но почему вы его не принесли? Он в гараже на рабочей скамейке.

– Я могу захватить его по дороге, – сказал Энди.

– Лучше принести его сейчас, дорогой, – возразила Лорел. – Мы должны проверить его и удостовериться, что он не порван. Ты ведь давно его не запускал.

– Окей. – Энди вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице.

Итак, Лорел хотела поговорить со мной наедине. Редкое явление. Интересно, что может таиться за ее легкой улыбкой.

– Ты не поверишь, какое послание я получила по электронной почте сегодня утром, – сказала она.

– Неужели? – Я был польщен тем, что она хотела чем-то поделиться со мной. Какая разница, чем именно? Но смотрела она не на меня, а на листок бумаги. Ее голова была низко наклонена, и из этого ракурса я видел, что ее подбородок уже начинал терять четкие очертания. Но для меня она всегда была той очаровательной семнадцатилетней девушкой, которую много лет назад Джейми привел к нам домой. Девушкой, которая исполняла «К Элизе» на моем электрооргане и которая не высмеяла меня, когда я сказал ей, что хочу играть в группе. Которая никогда не давала мне почувствовать себя человеком второго сорта.

– Это от редактора шоу «Сегодня», – сказала она, протягивая мне листок. – Они хотят, чтобы Энди и я прилетели в Нью-Йорк и участвовали в шоу.

– Да ладно. – Я взял у нее листок и прочел короткий текст.

Она должна была позвонить на шоу в понедельник, чтобы договориться. Но не повредит ли Энди присутствие в телестудии?

– Думаю, да. Для меня это шанс кое-что сказать женщинам. Постараться убедить их, что нельзя пить спиртное во время беременности. И еще, что дети с алкогольным синдромом не все безбашенные и жестокие и… ну, ты знаешь.

Если Лорел начинала говорить про алкогольный синдром, ее было трудно остановить.

– Но ваше выступление наверняка будет очень коротким. – Я не хотел, чтобы она питала напрасные надежды. – Они могут просто захотеть услышать от Энди про пожар и не дать тебе шанса высказаться.

– Нет, я все-таки вставлю свои три цента, – сказала она. – Ты знаешь, я смогу.

– Да уж. – Я улыбнулся и взглянул на открытки, развешанные по комнате. – Это обязательно вызовет еще больший поток макулатуры. – Я взял фотографию блондинки со стола Энди. – Ты видела эту красотку?

– О боже, нет! Я теперь буду тщательнее просматривать его почту.

– Маркус, – она бросила на меня один из своих презрительных взглядов, – я проверяю всё. Ты меня знаешь.

Я услышал с лестницы голос Энди и, быстро взяв карточку из рук Лорел, положил ее на стол.

– С ним все в порядке! – Энди влетел в комнату, зацепив коробку со змеем за дверной косяк.

– Хорошо. Вы двое, – проговорила Лорел, – не забудьте солнцезащитный козырек. Он в ящике около холодильника. Ты возьмешь его, Маркус?

– Конечно. – Я положил руку на шею Энди: – Пошли, парень.

Мы сбежали вниз по лестнице. Настроение у меня было прекрасное. Это был шаг вперед – то, что Лорел рассказала мне про это шоу. Хотя она была так взвинчена, что в качестве собеседника могла выбрать даже водопроводчика. Но все же это был прогресс.

Около года после смерти Джейми Лорел не давала мне увидеться с детьми. К тому времени мои родители умерли, так что моей единственной семьей были Лорел, Мэгги и Энди. У меня бывали в жизни ужасные времена, но этот год был худшим. Я уверен, что только Сара смогла уговорить ее разрешить мне видеться с детьми. Процесс шел очень медленно. Мне разрешалось видеть детей только в присутствии Лорел. Но по прошествии некоторого времени она все-таки дала мне большую свободу действий.

– Можешь гулять с ними, только не подходить к воде – таково было ее условие.

Я не винил ее за подобное поведение. Да и как я мог? У нее ведь имелась веская причина вести себя так.

Лорел

Джейми, конечно, мог бы не наваливаться на меня всей своей тяжестью, когда мы занимались любовью. Впрочем, я с удивлением обнаружила, что мне это нравится. Чувствуя сверху мощь его тела, я ощущала покой и защиту. Вообще его присутствие, когда мы занимались любовью, или мчались на мотоцикле, или говорили по телефону, давало мне сладкое ощущение того, что я любима. Как в детстве, когда я была еще совсем маленькой. Любима и в безопасности.

Мы встречались весь первый год моей учебы в университете Северной Каролины. Когда я летом вернулась домой в Огайо, мы постоянно созванивались и строили планы. Я осторожно рассказала о нем тете Пэт и дяде Гаю. Им не особенно понравилось то, что он был на четыре года меня старше, хотя на самом деле я даже немного уменьшила разницу в возрасте. Они одобрили то, что он окончил теологический факультет, решив, что он пресвитерианец, как они и, как они надеялись, я тоже. Но я находилась под влиянием негативного отношения Джейми к организованной религии и постепенно приходила к пониманию его собственных интимных связей с Богом. Они не в состоянии были понять, почему он работает плотником, хотя мог использовать свою ученую степень «целесообразнее». Мне хотелось рассказать им, что плотником он стал, потому что любит эту профессию, и что у его родителей денег больше, чем они могут представить в самых несбыточных мечтах. Но мне не хотелось, чтобы они хорошо относились к Джейми из-за богатства его семьи. Мне хотелось, чтобы они полюбили его за него самого.

Вечером того дня, когда должен был приехать Джейми, тетя Пэт, дядя Гай и я ждали его на веранде их дома в Толедо. Они сидели в больших белых креслах и потягивали лимонад, а я в это время изнывала от волнения, стараясь взглянуть на своих родственников глазами Джейми. Им было уже под пятьдесят, но они сохранили привлекательность и напоминали пару, проводящую время за игрой в гольф в местном клубе, хотя никто из них понятия не имел о гольфе и они не могли бы позволить себе аренду местного клуба.

Хотя на дворе стоял июль, дядя Гай был одет в легкий синий свитер поверх полосатой рубашки, и видно было, что он чувствует себя превосходно. Его седые волнистые волосы, зачесанные назад, очень шли к этому наряду.

На тете Пэт была желтая юбка ниже колен и добротные коричневые туфли. Ее желтая с цветочным узором блузка была изящного фасона, а легкие каштановые волосы пострижены по щеку, завиты на концах и уложены с большим количеством лака. Много раз я пыталась увидеть в ее облике нежные черты моей покойной мамы, но мне это никогда не удавалось.

Когда с запада начали надвигаться сумерки, я внезапно услышала звук мотоцикла Джейми, который был еще в паре кварталов от нас. Мое сердце глухо забилось от любви и беспокойства. С тех пор как я видела его в последний раз, прошел уже месяц, и я не могла дождаться того мгновения, когда смогу обнять его.

– Что это за нечестивые звуки? – спросила тетя Пэт.

– Похоже на мотоцикл, – предположил дядя Гай.

– В этих местах? – возразила тетя Пэт. – Не думаю.

Я увидела, как мотоцикл выехал из-за угла, и встала.

– Это Джейми, – сказала я и поняла, что встреча между мужчиной, которого я любила, и моими родственниками обречена, еще не начавшись. Он свернул на подъездную аллею. Его мотоцикл гудел громче обычного, и звук рикошетом отскакивал от домов, стоявших по сторонам улицы. Я спустилась с крыльца и пересекла лужайку. Мне хотелось побежать, ворваться в его объятия, но я сдерживала шаги и шла медленно и спокойно.

Я посмотрела на него другими глазами, когда он снял шлем и его волосы упали на плечи. Он снял куртку, и я увидела, что он надел то, что считал своей лучшей одеждой, – брюки цвета хаки и черную футболку. Как неуместен он был в этом чопорном и чистеньком пригороде Толедо!

Он раскинул руки, я сделала шаг вперед и оказалась в его объятиях, успев прошептать:

– О, Джейми, похоже, они собираются вынести тебе мозг. Прости!

Но все оказалось еще хуже. Они вели себя с ним откровенно грубо, игнорируя его попытки поддержать разговор и ничего не предлагая ему из еды и питья. Через полчаса этих мучений я сказала Джейми, что покажу ему гостевую комнату, и мы вошли в дом.

Наверху я провела его в свободную комнату, которую вычистила и пропылесосила сегодня утром, и закрыла дверь.

– Джейми, прости! Я знала, что с ними трудно общаться, но мне и в голову не приходило, что они могут себя вести вот так! Но они ведь не грубияны. Просто равнодушные люди. Они…

– Тихо. – Он приложил палец к моим губам. – Они любят тебя.

– Они тебя любят и хотят для тебя самого лучшего. И вот появляется огромный, волосатый, страшный с виду парень, от которого не пахнет дорогим парфюмом и к тому же «синий воротничок[5]», да еще не имеющий машины. И единственное, что они понимают, – это то, что их девочка, которую они любят, может взять и покатиться по наклонной плоскости.

Я прижалась лбом к его плечу, вдохнула запах мужчины, который два дня мчался на мотоцикле, чтобы увидеть женщину, которую любил. Можно только позавидовать, что он умеет с такой легкостью принимать точку зрения другого человека. Но я не была уверена в том, что он прав.

– Я думаю, они просто заботятся о том, что подумают соседи, – сказала я, прижимаясь к его плечу.

– Конечно, и это тоже. Но главное, что ими руководит, – это страх. Они испуганы, Лори.

Я отодвинулась от него, быстро поцеловав в губы.

Я сбежала вниз по лестнице, где меня уже ждала тетя Пэт. Ее лицо мне показалось злобным, морщинистым и усталым.

– Выйди, пожалуйста, на веранду, – сказала она.

На веранде я снова села на качели, а тетя Пэт вернулась в кресло-качалку.

– Он не может здесь оставаться, – сказала она.

– Что? – Я не поверила собственным ушам – это было еще хуже, чем я ожидала.

– Мы его не знаем. Мы просто не можем доверять ему. Мы не можем…

– Но я ведь его знаю. – Я старалась не повышать голос, чтобы Джейми меня не услышал. Мне хотелось заорать на них всех. – Я не стала бы приводить сюда того, кому нельзя доверять.

Дядя Гай наклонился вперед в своем кресле, положив локти на колени.

– Что ты нашла в нем, во имя всех святых? – В его голосе звучало недоумение. – Ты так хорошо воспитана, что можешь рассчитывать на кого-то гораздо лучше, чем этот.

– Что значит – этот? – возмутилась я. – Он – лучший человек, которого я знаю. Он заботится о людях. Он честный. Он… он очень нравственный. – Я безнадежно старалась найти в Джейми качество, которое привлекло бы их.

– Что это значит? – Тетя Пэт пренебрежительно подняла бровь.

– Он хочет когда-нибудь построить собственную церковь.

– Одно другого не легче! – Дядя отвернулся от меня с отвращением. – Наверняка один из этих модных лидеров.

– Твой дядя прав, – решительно поддержала тетя. – Он имеет на тебя какое-то влияние, иначе ты никогда не общалась бы с человеком подобного сорта.

Он действительно обладал властью надо мной, но эта власть несла мне только добро и позитив.

– Он – очень хороший человек. Подумайте, как я ему скажу, что он не может здесь оставаться, когда он только что проделал такой далекий путь из Северной Каролины, чтобы только увидеть меня?

– Я закажу ему номер в отеле на одну ночь, – проговорил дядя Гай. – И заплачу за него.

– Он не нуждается в ваших деньгах – у него их больше, чем вы смогли бы потратить за всю жизнь. Ему от вас нужна была лишь обычная терпимость и… – я запнулась, подбирая подходящее слово, – немного участия. Как же я не подумала о том, что именно этого он здесь не найдет. Он поедет в гостиницу, и я поеду вместе с ним.

Я повернулась к ним спиной и твердым шагом направилась в дом, удивленная и даже немного испуганная собственной смелостью.

В конечном итоге Джейми не позволил мне поехать вместе с ним. Он сказал дяде и тете, что я необыкновенная девушка и что он понимает, почему они так стараются защитить меня.

– Вы говорите как человек, который находится в разладе с обществом, – заявил дядя Гай, позабыв даже о видимости радушия.

Даже такой праведник, как Джейми, оказался не в состоянии что-либо противопоставить их стойкой неприязни. Он уехал, я осталась на веранде и просидела там всю ночь, чередуя потоки слез с порывами гнева, когда представляла Джейми одного в номере отеля, усталого и расстроенного.

Мои дядя и тетя пытались заставить меня перевестись осенью в другой колледж, но мои родители оказались очень мудрыми. Хотя они умерли, когда им было лишь немного больше сорока, они оставили деньги на мою учебу, а также официальный документ, точно определяющий, что эти деньги должны быть использованы для учебы в колледже, университете или другом высшем учебном заведении по моему выбору.

Когда я в эту осень покинула Толедо и отправилась в университет штата Северная Каролина, я забрала с собой все свои вещи, зная, что никогда не вернусь назад.

* * *

Джейми сделал мне предложение летом, после первого моего года обучения в университете, и мы назначили день свадьбы на следующий июнь. Я обменивалась редкими письмами с моими дядей и тетей. На приглашение на свадьбу, которое я им послала, они не ответили, и это был конец. Я покончила с этими отношениями. Я не скучала по ним – я уже влилась в семейство Локвудов и знала тетю Эмму и Дэдди Эла лучше, чем когда-либо знала тетю Пэт и дядю Гая. Дэдди Эл был тихим, мягким человеком с необыкновенным деловым чутьем, когда это касалось недвижимости. Мисс Эмма не могла существовать без трех-четырех коктейлей с виски, принимаемых во второй половине дня, но об этом ее пристрастии никто никогда не сказал ни слова, насколько я знаю. Она принадлежала к тому сорту пьяниц, которые с каждым глотком становятся все добрее и веселее. Маркус был смышленым, добрым, но саморазрушительным парнем, который хорошо знал, как можно манипулировать собственными родителями. На него уже давно наклеили ярлык трудного подростка, и он из всех сил старался оправдать эту репутацию. Он попал в больницу с вывихом плеча после того, как свалился с доски для серфинга, поскольку был сильно пьян. Затем был избит отцом своей девушки, поскольку поздно привез ее домой. И дважды до того, как мы с Джейми поженились, его арестовывали, потому что он обкуренный ездил на мотоцикле. Один раз его выручил Дэдди Эл. Во второй раз это сделал Джейми, причем сделал так, что родители ничего не узнали. Маркус был настоящим испытанием для Джейми с его желанием сочувствовать людям.

Примечания

1

Локин – демонстрация протеста, участники которой запираются в здании.

2

Ангелы ада – один из крупнейших в мире байкерских мотоклубов, имеющий филиалы по всему миру.

3

Традиционное английское лакомство – шоколадный ирис.

4

Крупная американская сеть магазинов подарков и сувениров.

5

Производственный рабочий.

«Кровные узы, или История одной ошибки» » Диана Чемберлен » Детектив

Диана Чемберлен
Кровные узы, или История одной ошибки

Лорел

1
Энди

2
Мэгги

3
Лорел

4
Маркус

5
Лорел

6
Лорел

7
Энди

8
Мэгги

9
Маркус

10
Лорел

* * *

Примечания

1

2

3

4

5

«Кровные узы, или История одной ошибки» » Диана Чемберлен » Детектив

Диана Чемберлен Кровные узы, или История одной ошибки

Лорел

1 Энди

2 Мэгги

3 Лорел

4 Маркус

5 Лорел

6 Лорел

7 Энди

8 Мэгги

9 Маркус

10 Лорел

* * *

Примечания

1

2

3

4

5

Диана Чемберлен
Кровные узы, или История одной ошибки

1
Энди

2
Мэгги

3
Лорел

4
Маркус

5
Лорел

6
Лорел

7
Энди

8
Мэгги

9
Маркус

10
Лорел