Читать онлайн книгу «Zевс» автора Игорь Савельев

Если бы Кириллу рассказали десять лет назад – он посмеялся бы. Рассказали, что он не въедет в слово «Кир» (а едва не въедет в раскосый «Инфинити», передутый-перегнутый: создателю явно изменило чувство вкуса). Что ему послышится «Кирдык». Вот тоже, подзабытое татарское словечко.

А взял он трубку, выщипнул двумя пальцами из кармана узких брюк, трепетно, боясь, что ускользнет, – только потому, что могли позвонить насчет сегодняшнего. Сказать, что церемония переносится из МГУ. Что церемонии не будет. Что. Что угодно. Что в офисе фонда идут обыски, опера в штатском сверкают застиранными китайскими трусами (Кирилл однажды был понятым, и это неприятно запомнилось: молодчики из ОБЭПа часами сидели перед ним на корточках над какими-то коробками и нижними ящиками шкафов, из-под ремней торчали эти китайские трусы) – и заплаканная секретарша обзванивает всех, кто едет на сегодняшнее вручение. Поэтому первый звонок – пропустил. Как загнанный конь, косил глазом на дисплей. Михалыч. Подумаешь, Михалыч! На работе точно не могло случиться ничего чрезвычайного?.. Вторым звонить, минут через пятнадцать, с незнакомого номера, мог кто угодно, включая и заплаканную секретаршу фонда. Поэтому, чертыхаясь, пришлось. С непривычки Кирилл едва не впечатался в упомянутую «Инфинити», в панике вильнул туда, где его едва не снес «Икарус-Турист». Взревел, рыкнул, обдав пахучим черным дымом. Хлопающая крышка багажного отсека, детские кубики фар. Господи, откуда?.. Врубив «аварийку», словно выбросив белый флаг, Кирилл съехал на обочину. Не убиваться же, и не убивать машину Яны из-за каждого звонка.

Ради бога, алло!..

– Это Кирилл?..

Да, все так и есть: некуда больше спешить, надо разворачиваться (но где, у подножия эстакады, несокрушимой, как пирамида Хеопса?), – все кончилось, все отменилось, – если бы не… Мужской голос в трубке, странно знакомый, никак не мог принадлежать испуганной секретарше, но это-то чушь, главное, что сначала, до «Кирилла», к нему обратились – «Кир».

– Да. А кто это?

– Это Леша. Привет.

А Яна, кстати, не очень-то хотела давать машину – кажется. «В метро же уже нет давки? Езжай так?..» Они действительно проснулись поздно. Яна в последнее время вообще реже выезжала из дома, хотя до официального декрета полагалось еще несколько месяцев, – короче говоря, ничего еще не полагалось, и даже живот не был виден. Но, может, даже ее циничные шефы почувствовали, что негоже беременной бегать по всяким бомжатникам или судам, где все друг на друга орут… Яна с этим никогда бы не согласилась, выскажи Кирилл это вслух. Когда выезды все-таки случались, то ею владел боевой настрой: подкрашивала глаза чуть ярче, чем прежде (любила синюю тушь), и даже, может, блузки выбирала чуть более тесные… Хотя бред. Блузки всегда одинаковы. Но тем не менее. Кириллу казалось, будто она кому-то что-то хочет доказать, пусть неосознанно. Он пошутил на эту тему пару раз. Яна отвечала, смеясь, рассказывала про однокурсницу, которая, как только узнала все в женской консультации, а речь не о месяцах шла – о неделях, тут же перестала краситься вообще, облачилась в халатик суповой расцветки, держалась за воображаемый живот, являла миру кротость и порицание… и даже испортила курсу выпускную фотографию, встав в первом ряду – монументом лицемерия.

Впрочем, больше испортил снимок какой-то мужик, случайно попавший в кадр в самом углу – на крыльце альма-матер, он пробегал мимо и при этом эффектно почесывал яйца.

А в первом ряду – декан, профессура. Все с парадными лицами.

Бóльшая часть выпускников отрезала мужика.

Яна хохотала оглушительно и не отрезала. Больше того, эта деталь стала единственным пропуском снимку в долгую публичную жизнь: Яна, не терпевшая парадные построения («Утро перед казнью», – называла она их композиции, почерпнув это, кажется, у циников-фотографов), охотно и с гордостью показывала снимок гостям тех месяцев или, скорее, недель (потом надоело), и Кирилл хохотал вместе с нею.

В общем-то, в этой истории была вся Яна.

И если она не хотела давать ему машину, о чем, кстати, не сказала ни слова, то лишь потому, что Кирилл все еще крайне неуверенно чувствовал себя за рулем, и каждая вылазка на проспекты Москвы давалась ему крайне тяжело, с нервами в пробках (где тоже уметь надо двигаться) и бесконечно пропускаемыми дорожными развязками.

– …Какой Леша?

В трубке рассмеялись – «Ну ты, Кир, и даешь!» – и все сразу стало понятно, как стрельнуло. Леха?.. Как, откуда?!

Как странно разговаривать с человеком, от которого не слышал ни слова столько лет. А еще где-то сентиментально писали, что все меняется, стареет, но голос у человека остается прежним. Да ни фига!

Это еще и мучительно – говорить с таким человеком. Что надо ему сказать? Невыносимо медленно перебираешь по кирпичику порушенные мосты, со скрежетом начинаешь соображать, зачем ты вдруг понадобился…

– Ты в Москве? – номер на дисплее Кирилла был московский. – Проездом?

– Я тут уже три месяца живу, – Леха говорил это, казалось, с усмешкой, но почему-то эта усмешка получалась не слишком естественной.

– Да ты что… А что не звонишь?

– Ну вот же, позвонил…

Разговор откровенно буксовал. Оба остро это чувствовали. Мимо с ревом, с усилием полз тягач.

– Я тебя отвлекаю?.. Слушай, надо бы встретиться, поговорить, есть одно дело…

Растерянно выпав из беседы и уронив трубку в нагрудный карман (есть же внутренние у пиджака! – Кирилл не привык к костюмам), он некоторое время сидел, просто сжимая руль руками. Слева сплошным потоком шли машины, в стеклах мелко кололось солнце, несмотря на утро – уже свирепое; и кто-то кратко, на хриплой грани нажатия, просигналил, – кто, зачем?.. Оглядывался почти панически. Тени прошлого. Что-то на заднем сиденье, господи, что-то резко-синее, аж глаз дрыгнулся… Микрофон. Всего лишь микрофон. (Фу-ф.) Яна забыла. Надо скинуть ей смс, а то выдернут работать, а она подумает, что микрофон со всем прочим хламом валяется у оператора в машине… Ярко-синий колпак с логотипом телекомпании, так называемая «ветрозащита». В одном месте прогрызен (натурально: как будто мыши грызли, Яна так шутила, хотя на самом деле просто порвался поролон). Яне всегда приходилось думать, как повернуть микрофон так, чтобы эта сияюще белая дырка не попала в кадр…

Какое у него – вдруг – дело?! Даже странно. Три месяца в Москве и даже не захотел просто встретиться, хотя мог написать, они, кажется, все еще во френдах «ВКонтакте»… Впрочем, после того, что было… А ничего ведь не было. Просто лучшие друзья перестали быть друзьями, без объяснений, без мордобоя, хотя каждому было понятно почему. Когда Кирилл уехал из Казани, то обзавелся, конечно, новым номером, который нигде не светил, и каждый из прошлой жизни, кто хотел с ним связаться, просто писал в социальных сетях… Леха где-то же нашел. Он считал нужным именно позвонить. Все это странно. Надо выбираться.

Каждое сложносочиненное действие на дороге давалось мучительно (врубил поворотник, и к отбойнику, ждать). Все в Кирилле сжималось, и он не мог никак с этим справиться. Когда-то, сто лет назад, когда он ходил в автошколу… Кстати, с Лешей… У них еще было «окно» между последней парой и автодромом, свирепый инструктор на расхристанной, визгливой «шестерке» подбирал их у парка, и в то «окно» в том самом парке они зачем-то выпивали по «Балтике». Низачем. Просто глупое гусарство – сесть за руль подшофе. Свирепый инструктор не замечал, а скорее, просто делал вид, все ему было по барабану. В тот час с бутылками в парке они прятались от ментов в тенистом тупичке, там, в окружении сосен, лежали в земле три или четыре «Народных поэта» прошлого. Было место и для еще одного. Об этом рассказывали с иронией: как, бог знает когда, первый секретарь Татарского обкома пообещал, приберег это место, а оставшийся в живых Народный, уже с нежнейшим от старости, в пигментных пятнах, черепом, все никак не мог умереть и пережил 1995 год, когда закон о погребении запретил хоронить вне кладбищ…

На том незанятом месте и пили. Потом шагали, обильно делясь мятной жвачкой, ловили «шестерку»… и Кирилл обмирал, когда на автодроме, задним ходом и с медленной дрожью всего стального тела, сшибал стенки условного гаража, и падали железяки. Они летели на асфальт с таким грохотом, что вместе с ними обрывалось сердце.

Он так и не привык.

Свирепый инструктор, что любопытно, уже на второй день выгнал его на улицы города, как ребенка бросают в воду – давай выплывай, – а сам смотрел в окошко с якобы равнодушием, лишь иногда с матерком перехватывая руль; Яна же явно за него боялась. Ну, по крайней мере, переживала. Московские дергания в пробке на шесть полос кого угодно доведут до инфаркта.

– Я так и не начну ездить, если не буду ездить, – весело угрожал он.

– А зачем тебе, когда есть я? Персональное такси, сэр! – весело отвечала она.

В сплошной веренице машин появилась дыра, выжал газ… Сегодня Яна, кстати, все-таки не промолчала, с легчайшей долей иронии спросила: да не быстрее ли на метро, до Воробьевых гор? – быстрее вдвое. Это Кирилл знал, но ничего не ответил.

«Интеллектуальный центр» МГУ был хорош только тем, что от него открывался вполне парадный вид на главную университетскую высотку, будто подбирающую пышные юбки; впрочем, ракурс настолько засмотренный, что «живьем» глядеть в ту сторону даже незачем. Сам же «центр» являлся, кажется, новоделом, но без всякого проблеска новизны – приземистый мавзолей, завернутый в толстые-претолстые слои белого мрамора; восточная сладость рашидовского пошиба. Это смотрелось тем более странно, что на этой стороне Воробьевых гор его окружали безликие долговязые «свечки», а вокруг них – ветреные пустыри, заборы строек. Болотце рукотворное на выезде со стройки (новое поветрие в Москве – строго-настрого велено мыть колеса техники, для чего разводились эти глинистые кисели). У гранитных кубов и шаров, которые не покатятся с фундамента даже в случае апокалипсиса, кучковался народ, больше не в костюмах, а просто в белых рубашках. Длинные волосы, лежащие массивно-блестяще, как в рекламе: как сытый питон на плече. Стильные очкарики, которые знают, что они стильные – эпоха школьных комплексов и унижений пройдена и забыта (и проклинаема в комплекте с «лихими девяностыми» в унисон пропаганде), а может, ее и не было никогда. Крамник-style. Видел Кирилл и знакомые лица. Он неожиданно талантливо запарковался в узенький проем меж двух хищнорылых белых «Седанов», которые не без труда можно было различить лишь едва уловимой разницей в фарах, да логотипами. Можно подумать, что чертежи спускает в разные страны и заводы единая небесная инстанция.

Щелкнул замками. Неторопливо. Наискосок взбирался по ступеням, вытянутым как струны. Ленивые подобия рукопожатий. Скорее – шлепки ладонь в ладонь.

– Ну как тут?

– Ничего. Геновского не видать.

– А то Интерпол уже устроил засаду в гардеробе, – вклинился в разговор незнакомый парень, тянувший тонкую сигаретку. Типа пошутил. Молодец, да.

– Твоя?

– А-ха, – ответил Кирилл как можно небрежнее, как можно менее оборачиваясь на автостоянку.

Как церемонно говорили киношные немцы в советском кино, «важно понять всю сложность его положения». Олигарха Геновского. Евгений Геновский, благодаря нехитрой игре имени-фамилии известный в определенных кругах просто как Ген, был владельцем не только металлургического гиганта, но и фонда поддержки молодых ученых. Фонд работал довольно давно. Еще на старших курсах Казанского авиационного Кирилл раз оказался в его стипендиатах, но вообще со студентами все было несерьезно: любой отличник мог подписать любую бумажку на кафедре, досочинять за научника про «значимость» своих работ, сдать, получить штуку к основной стипендии и вяло подняться на сцену, принять вялое пожатие ректора. Премии фонда – для действующих ученых – уже котировались. «Туполев» подавал документы Кирилла дважды или трижды. И вот случилось. Случилось надеть костюм.

Интригу создавало то, что буквально три-четыре дня назад с Геновским разразился туманный скандал. Никто не мог ничего понять: начались невнятные статьи в «Коммерсанте», последовал побег в Лондон, его бодро отрицала пресс-служба металлургов. Впрочем, голос пресс-службы звучал все тише; замораживались счета. Власть вообще все больше и больше напоминала раздраженное животное, которое само не знает, кому внезапно залепит лапой – капризно, бешено вращая хвостом. Оркестр, между тем, играл, как на «Титанике» (квартет худосочных скрипачек, одетых как монахини, усадили в фойе), show must go on, премия по итогам прошедшего года вручалась. Необычность происходящего выдавало только обилие телекамер в фойе и у фасада здания. Никогда прежде скромное научное событие не привлекало такого внимания прессы. Лицо Кирилла подсветили искусственным солнцем, потому что они с ребятами стояли в тени. Подсъемочка, подсъемочка.

– Мама не знает, что я курю, – рассмеялся незнакомый парень, отбрасывая тонкую сигаретку. Типа пошутил. Молодец, да.

Происходящее в их скромненькой толпе не то что обсуждали. Так, изредка звучало фамильярное «Ген», развязные предположения, кому это он перешел дорогу, а большей частью – успеют ли выплатить положенное. Деньги перечислялись обычно позже, через научные учреждения, через два-три месяца. Ожидание вызывало досаду, но легкую.

Кирилл не позволял себе особо тревожиться из-за этих денег (хотя на них рассчитывал, и Яне пообещал), а просто подумал, что металлургический холдинг теперь умрет. Однажды, когда он ехал в Казань к родителям, вдруг подумал про железную дорогу как про такое… кладбище погибших кораблей. Его тогда долго-долго держали на какой-то станции среди цистерн, на которых – где поновее, где похуже из-за потеков нефти – было отчеканено, как на монетах: ЮКОС, ЮКОС, ЮКОС. Четыре буквы, искорененные везде, остались в тысячах копий, на чужих уже цистернах, прошедших долгий путь лизингов и субаренд, и никому не было дела до их перекраски. Как и несколько других брендов эпохи палеолита, о которых Кирилл в новейшем времени ничего не слышал…

Пригласили в зал.

На сотрудницу фонда, шагнувшую под софиты вместо Геновского («Евгений Александрович не смог прийти и передает вам искренние поздравления и привет», – и побежали понимающие кривые усмешки по залу), было больно смотреть. Высокая, большерукая, как будто не знающая, куда себя деть, в кремовом брючном костюме – такая бета-копия леди Ди, она говорила тихо, путано, словно шла по минному полю – об этом нельзя, об этом не надо. Телекамеры, гроздьями висящие в проходах, затаились, ожидая прокола – чтобы вечерние новости были погорячее.

Между тем трудно было соблюсти элементарные приличия.

– Уважаемый господин министр образования и науки Российской Федерации планировал участвовать в этом торжественном событии, однако срочная командировка… Чуть позже я зачитаю приветственный адрес…

– Ректор Московского университета, который все эти годы гостеприимно нас принимает, передавал вам искренние поздравления… Возможно, он еще успеет нас посетить после срочного заседания ученого совета…

– Ну да, ну да, – влажно шептал Кириллу Циглинцев. – Заметь, про приветствия президента даже не заикается, а раньше…

Господи, какая чепуха, если вдуматься. Бесконечные вариации на тему «смерть чиновника» (это надоело даже телевизионщикам, которые принялись сворачиваться, без особого пиетета – громко схлопывать свои треножники: сенсаций не дождутся). Вспомнилось горделивое признание коллеги, который как-то вернулся после каскада конференций, сидел в отделе, попивал слабенький чаек, делился сплетнями о пьянках и блядках и внезапно серьезно, чуть не с гражданственной слезой, ввернул: «Сижу в зале в Жуковском – нам зачитывают приветствие президента, через день в Питере – снова его приветствие мне как делегату…» Ну да. Плывут пароходы – салют Мальчишу…

Циглинцев напомнил, насколько он болтлив, лез с какими-то совершенно лишними новостями, все это интимным шепотом с нотой сигарет и перегоревшего дезодоранта. Они с Кириллом пересекались нечасто, и Кирилл всякий раз счастливо забывал о принципе «с занудой рядом не садись». Он хотел бы сейчас тишины. Глубокое плюшевое кресло внезапно расслабляло (МГУ откровенно жировал, от мраморного дворца буквально за версту несло эпикурейством). Кирилла то ли клонило в сон, то ли он начинал дрейфовать в размышлениях о Яне… Сейчас они уже не вскакивали оба, как подорванные, в бесчеловечные семь утра, вечно голодные, с вечной нехваткой времени на завтрак… Сейчас Яна долго и жарко спала, а потом, когда он все-таки начинал носиться по дому (где синяя папка?.. где мои ключи?..) – стояла у зеркала и шутила, как уродует ее беременность. Впрочем, она и сама знала, что несет кокетливую чушь.

Но между тем «крайний» нашелся! В голосе «леди Ди» зазвучали прямо-таки истерические нотки. На сцену вытащили какого-то замминистра – с неаккуратной седой гривой (такие мужики, кто попроще, любят натягивать на нее толстенные кожаные кепки, ходить по малым рынкам), в разве что не оливковом костюме с широким голубым галстуком, – он смотрелся чуть экзотично… а впрочем, третий или четвертый классный чин. Классный чин испытал явственный ужас, и от него «выпал» в защитную реакцию – Брежнев-style. Дикция, оговорки, косноязычие и общее слабоумие: чиновник в этой щекотливой ситуации мог спастись только так. Но в старика играл талантливо. Зал покатывался.

– Нам тут говорят, что Россия не возрождается… То есть недостаточно быстро возрождается… Встает с колен, как учит нас глава нашего правительства… Нет, это все вранье, я вам прямо скажу – провокация… Ну в смысле, не то, что встает – вранье, а то, что не встает… Я вам так скажу – очень даже встает. (Конвульсии в первых рядах.) Кто говорит? Известно кто… На западе есть деструктивно настроенные силы… Знаете, вот эти гранты… Вы с ними построже, сами к себе построже относитесь, когда получаете из их рук… Нет, я не про вот эти гранты… Точнее, у нас ведь сегодня премии, а не гранты, да…

Циглинцев, смешливый, как все болтливые люди, регулярно сползал под кресло и даже, кажется, слегка повизгивал. Оратора пародировали в голос, в зале стоял шум, но заместителю министра, кажется, того и надо было. Он переврал все фамилии, даже самые обыкновенные русские. «Леди Ди» топталась в сторонке с переносным микрофоном, раза два пыталась вклиниться в эту речь и все же нашла момент, чтобы подловить – как раз когда «не про вот эти гранты».

– Да! – вдруг гаркнула она в микрофон так, что замминистра даже качнулся. – Вы совершенно верно это отметили! Наши премии отличаются от грантов и стипендий, вручаемых российским ученым различными западными фондами – вспомните хотя бы, какую сомнительную деятельность развел фонд Сороса… Мы – российский фонд, мы патриоты нашей науки! Евгений Александрович Геновский всегда подчеркивает, что наша деятельность, прежде всего…

На лице чиновника отразился ужас. Казалось, единственный путь к спасению для него – сыграть в Брежнева до конца и умереть прямо здесь, на сцене. Казалось, он так и сделает, и даже начал слегка заваливаться… но острый ум нашел выход после секундной заминки, и мечте каждого актера – уйти из жизни прямо перед публикой – осуществиться не пришлось, по крайней мере, в этот раз.

– Да!!! – крикнул он еще громче. – Вот вы, я забыл, какое у вас отчество, вот вы очень правильно сейчас сказали… Прямо душа поет… Когда видишь столько молодых… лиц… Западные фонды! Посмотрите! Британский совет. Мы разоблачили его деятельность… Эта организация сейчас запрещена в России… Мы вовремя пресекли… Что они могут дать? Нет, ну, конечно, они могут дать… Фунты-стерлинги! Гвинеи их эти! («Гинеи!» – захлебываясь от восторга, прокричал зал.) Но что взамен? Мы-то знаем, как делается… Как это у них делается… Это все…

«Леди Ди» поскучнела. Оценив бросок противника (громить Британский совет, тогда как шеф укрылся в Лондоне), она поняла, что битва проиграна.

Дальше стало совсем неинтересно. Когда вручались дипломы, пожимались руки, чиновник, кажется, вообще уснул в сторонке. «Старик Державин» что-то заметил, лишь когда пригласили старого знакомого Кирилла: они учились вместе в аспирантуре.

– А вот это вот очень важно для нас поддержать… Этих ребят. Они готовят очень важный проект, государственный… «Суперджет», ближнемагистральный самолет нового поколения, это будет прорыв…

Вот тут уже Кирилл не мог молчать.

– Ага. Прорыв, – нарочно громко, как контуженный, сказал он Циглинцеву. – Сколько бабла уйдет через этот «прорыв»… У них же ни наработок, ни технологий, ничего…

– Узнаю патриотизм истинного туполевца! – посмеялся сосед.

– Патриотизм… Нет, ну молодцы, что я могу сказать. Всех развели, всем уши промыли с этим «Суперджетом», которого еще и на бумаге толком нет… У нас готовая 334-ка, не то что в металле, она испытания прошла, сертификат получила! – нет, у нас деньги отобрать, этим – под эти бумажки – дать. Нет, я не спорю, наши сами виноваты. Если они не умеют в Кремль без мыла влезть, то на кого ругаться-то…

– Хочешь, поставим ему подножку? – весело предложил Циглинцев. Конкурент шагал мимо них к сцене.

– Ладно, пусть живет…

После церемонии молодые ученые, как их назвали сегодня не раз и не два, выпали обратно к гранитным кубам и шарам, смеялись, дымили, но Кирилл толкался в их рядах недолго. Можно было съездить в ресторан, авиаторы позвали, но, во-первых, машина (уже не выпьешь), а во-вторых… В последнее время хотелось больше времени проводить дома. С Яной. За какой-нибудь чашкой травяного чаю. «Старею». Вот и легкие тучки потянулись откуда-то со стороны материковой Москвы.

Он поедет домой, потому что на работе сегодня не ждут, букет вручит Яне, диплом отвезет потом в Казань – пусть родителям будет приятно (они и все старое его, КВНовское, все так же держат на стенах, всю ту почетную макулатуру). Им льстило, что сын всюду первый… Ну а сам останется гол как сокол. Какое-то странное удовлетворение. А если фонд не заплатит – тем более.

Кто чего боится, то с тем и случится. Он сдавал назад осторожненько, моля бога, потому что так и не овладел животным чутьем габаритов машины; визг тормозов, бешеный удар по клаксону. С проявившимся на полуслове матом: из «бэхи» выскочил парень, тот самый, который был с тонкой сигареткой.

– Ну куда, мля, куда?! Куда ты полез на своем корыте?..

Кирилл, с внезапным ледяным спокойствием, плавно отжал сцепление, почти не глядя, сдал дальше назад, почти уперся в блестящее свиное рыло за миллион (несся мат и град слабеньких ударов ладонью по стеклу и крыше – он даже нормально кулаком впечатать не может, слабак), – переключил передачу и уверенно тронулся вперед.

И не отказал себе в удовольствии подмигнуть пропустившему его лоху «аварийкой».

Да. Вот теперь-то – да. День удался.

II

Неведомая смерть.

Понятно, что она сама по себе есть загадка, и никто не знает, что там – за чертой, и каждый думает и думает об этом, втайне даже от себя… Но как странно обновляется эта загадка, когда и факт смерти окружен бесконечными вопросами – как, кто, отчего? – если еще сам факт ставится под сомнение…

Кирилл не однажды думал об этом.

Например, он подумал об этом, когда солнечным утром, прошившим подъезд через запыленные окна насквозь, опять опаздывал на работу. С ним приключилось нечто на лестнице. Спускаясь, он поначалу не обратил особого внимания на нескольких соседей, два-три человека, да едва знакомы – и едва кивнул. Его окликнули, когда уже пошел дальше.

– Простите… Вы ничего не чувствуете?

Кирилл медленно обернулся.

Какой широкий, волнующий вопрос.

– Ну… Запах?

В таких случаях (понятно, более бытовых) он отвечал обычно со смехом, что плохо различает запахи – из-за нехватки цинка в организме. Где-то это вычитал. Бывал бесполезен Яне, если оказывался в международных аэропортах и звонил из парфюмерных отделов дьюти-фри, потея, почти в панике… Сейчас решительно ничего не понимал. Но принюхался.

– А вы можете еще раз пройти мимо этой двери? Извините… Мы тут понять не можем…

Плохо соображая, что происходит, Кирилл все-таки вернулся, поднялся на полпролета, медленно спускался, неотрывно смотря на дверь с цифрой «шесть». Совершенно невзрачную дверь. Сколько раз пробегал не глядя. Сейчас за ней вставало что-то страшное.

– Не пойму, – разглагольствовал обстоятельный и какой-то очень семейный сосед. – Вроде, немного пахнет… Стучим – не открывает. Тут ведь старушка живет, восемьдесят семь лет ей, что ли… Может, в деревню уехала, летом она вообще оттуда не приезжает, а какое-нибудь мясо оставила на столе, и вот… тухнет… А может…

Кирилл настороженно смотрел под цифру «шесть»; ему казалось (как говорят в таких случаях – кожей чувствовал), что за ним наблюдают через глазок. Может быть, наблюдает сама смерть. Играется. Пока не вызвали участкового и не выкурили ее из квартиры – искать другое временное убежище.

– Нет, не чувствую… Извините.

И Кирилл почти побежал.

Он хорошо помнил, когда впервые подумал о «неведомой смерти»: Света. Света. История Светы. Когда, с расширенными от ужаса глазами, наблюдал за феноменом смерти «ВКонтакте». Когда на твоих глазах разворачивается мрачная пляска неизвестности. Открываешь «Новости». И ничего поначалу не можешь понять. Читаешь один статус, второй, третий и с нарастающей тревогой понимаешь – что-то случилось. Но эти статусы так траурно-возвышенны и оттого – так отвратительно неконкретны, что хочется материться. Конкретнее! Четче! Что случилось?.. Смерть разливается по френд-ленте как будто играет с тобою в прятки, и ты уже мечешься в панике по страницам, пишешь сообщения, пока не натыкаешься (здесь подойдет хорошее слово: напороться) на фото, спешно зачерненное по краям… И здесь ты узнаешь – кто. Первый тайм игры в прятки выигран. Или все-таки проигран?

Ведь Она продолжает водить.

Потом этого знания, ответа на первый вопрос «кто?» становится так много, что хочется его выблевать, вместе с трауром, который богато иллюстрирует всю твою френд-ленту, адреса-пароли-явки…

Кирилл спустился под землю недлинным эскалатором. К уже захлопывавшимся дверям не побежал, а шагал с достоинством, и спешащие обтекали его. Остановился, ожидая, и огни состава, идущего в противоположном направлении, бежали будто навстречу Кириллу в кафеле, играли с колоннами: как ложное солнце, прибывал ложный поезд метро.

Второй тайм игры в прятки: ты не можешь ответить на все остальные вопросы: как, когда, почему?.. О причинах смерти говорить неприлично. Даже когда неестественность этих причин (ведь молодость!..) прямо-таки бросается в глаза. Спросить? У кого?.. У близких друзей?.. Как-то нелепо лезть с расспросами, да даже и со слишком активным сочувствием. Ведь – молодость!.. – ей всегда сопутствует странное желание играть со смертью, видимо, оттого, что она должна быть далека. Близких друзей всегда легко угадать, и они тоже будто странно играют, все как один выставляя на аватарки совместные фото с…

И несколько дней отравлены: ты заходишь и заходишь на ту страницу в социальной сети, где все – фотки, ссылки, статусы… – застыло раз и навсегда, как мир букашек в янтаре. Будто есть потребность читать все новые и новые записи на стене, часто – нелепо пышные – и как раз от малознакомых; нелепые стихи. Потом забывается. И ты, бывает, вздрогнешь, увидев френда («официально», как аккаунт, он все еще жив), например, в списке именинников. И снова, обмирая, заходишь туда, читаешь новые возвышенные стенания… Страница, от которой навсегда утеряны ключи, болтается по морям, неуправляемая, как брошенная шхуна. А где-то через год автоматика закроет и ее, и если увидишь в списке френдов, то серым пятном уже. Это долгий-долгий взрыв звезды: от вспышки, ослепившей, отравившей и поглотившей всех, – до холодного и невзрачного «белого карлика» в финале.

Вглядываясь в свое отражение, бледное, непрорисованное, поверх которого шли буквы: «Не прислоняться» – и царапинами кинопленки бежал тоннель, Кирилл подумал, что больше всего его пугает… пожалуй… неконкретность. Неопределенность. Да. Он терялся, когда что-то начинало идти по сценарию, будто написанному кем-то другим, и с ним начинали играть, как с мышью, которая еще не видит кошку. Вот тот же Леша теперь играет. Объявился вдруг годы спустя и опять пропал, не звонит. Это нервировало, да. Да не то чтобы он ждал, нет. Но после того разговора (после той, с потными руками на руле, героической поездки) Кирилл как-то все время имел в виду: Леша должен позвонить. Какое-то дело. Чепуха, скорее всего (или денег хочет занять?), но это почему-то странно держало внимание.

Появился из ниоткуда и пропал. Так ведь не делается…

Выход на поверхность, на свет божий… До тихой набережной имени Академика Туполева ему шагать ровно двадцать минут.

Новые времена набегали на длинное здание хаотично, как волны, оставляя следы в виде островов пластиковых окон, разбросанных тут и там, как и батареи кондиционеров. А в остальном по-прежнему. Темные потеки по меленькой керамической плитке… Дисковый телефон в каморке охранника. IBM’ы второй серии. Такие компьютеры здесь действительно еще были. В подвале. Спускаясь изредка в комнату с ризографом, громко именуемую «типография», Кирилл проходил мимо этих руин человеческой мысли и пластмассы, доведенной до старческой желтизны.

А еще недавно, смешно сказать, срочно искали по всем этажам… пишущую машинку! Оказалось, что за отделом еще с восьмидесятых годов значилась эта машинка, которую необходимо было официально списать, иначе техслужба отказывалась, что ли, заправлять картриджи. Бегали. Нашли, какие-то античные развалины, с богатым и тяжелым блеском букв. Дотащили…

Михалыч и Татищев пили чай.

– Вот посмотри, – в таких случаях говорили они. И показывали на едва уловимо лунную поверхность чая: если сильно вглядываться, угадывалась тончайшая белая пенка, неравномерная, кое-где будто бы проступавшая кратерами.

– Такая заварка постоит, и бензиновая пленка будет.

Остававшаяся на ложках, на стенках чашек и вызывавшая бурю возмущения Михалыча, а особенно Татищева.

– Пьем всякую дрянь, – говорил один.

– Раньше в Москве такого не было, хорошая вода была в водопроводе, у меня был сосед из санэпиднадзора, мировой мужик, говорил, хорошая вода была в водопроводе, – говорил второй.

– Если в кране нет воды, – обязательно шутил первый.

Особенно болезненной становилась эта тема в те редкие дни сомнений, раздумий и тревог, когда руководство решало вновь закупать бутылированную воду и возвращало из подвала кулеры на этажи. Михалыч и Татищев пристрастно изучали кружки с чаем. И о ужас, если «лунная поверхность» обнаруживалась! Сколько торжества звучало в их победных, праведного гнева исполненных голосах.

– Опять обман, – почти радовался один. – Опять под видом артезианской воду из-под крана втюхивают!

– Да руководство с ними в доле, – горячился второй. – Это фирма жены брата сестры нашего генерального. Вы не знали?

Михалыч и Татищев пили чай. Михалыч и Татищев пили чай. Японский бог, Михалыч и Татищев постоянно пили чай!

Татищев на самом деле был, конечно, никаким не Татищевым, правильно его фамилия писалась как Тетишев. Но так оговорился однажды, читая с бумажки, сам Туполев-младший. Прошло лет двадцать… Все смеялись… Так и повелось. Михалыч же был как раз такой Михааалыч: красномордый, любитель париться в бане, выпить и похохмить; обладатель крашенной в камуфляж «Нивы» (таких немного в Москве), которую парковал на набережной, если приезжал на работу в выходной – по пустым дорогам. Еще он рассказывал про какую-то резиновую лодку, которую никто никогда не видел. По его словам, он спал в этой лодке посреди комнаты, когда ссорился с женой.

Сегодня Михалыч и Татищев смеялись над практикантами.

Эти мальчики пришли неделю назад из Бауманки, и не было ничего более нелепого, чем их прикид в тиши сонных кабинетов. Тот, который достался Кириллу, носил низкие джинсы, ширинка которых висела едва ли не до самых колен, что, может быть, позволено ладно скроенному афроамериканскому рэперу, но этому толстяку с проблемной фигурой просто противопоказано. Из-под ремня торчали вздувшиеся пузырем, словно напоказ, трусы. Эти трусы (то оранжевые, то вообще какие-то лиловые) лезли, как каша из кастрюли, лезли в самые глаза, и невозможно было не коситься с изумлением на них. Это был самый неудачный момент в тщательно продуманном облике Олега (так звали практиканта), потому что остальное: небесно-синие кеды на ногах, футболка со стебными картинками и испанскими надписями (привезенная, видимо, откуда-нибудь из Барселоны, потому что в Москве Кирилл таких не встречал), красная нитка в волосах, – все это было достойно. Его друзья, распределенные в соседние отделы, были примерно ему под стать. Работой никто себя особо не изводил; друзья из Бауманки часто собирались где-нибудь возле кустовой розы (никогда не цветшей, а впрочем, разросшейся так, что ее пришлось пересадить из ведра в общепитовский котел), и начиналось шоу-герлз для сурового поколения Татищевых.

Олег с друзьями, например, тащились от острых соусов, собирали крохотные яркие бутылочки чуть ли не изо всех «профильных» стран, притаскивали эти бутылочки в отдел, менялись, пробовали каплю на хлеб, дышали, дышали, зажевывали другим хлебом, потому что воду было пить нельзя, утирали слезы боли и восторга, чтобы попробовать новый соус и вновь задохнуться от счастья.

Они, например, говорили:

– А все-таки, какой острее, кайенский перец или тайский?

– Тайский, там от пятидесяти тысяч до ста, а у кайенского от тридцати до пятидесяти тысяч идет по шкале, по-моему.

– Я вот тоже слышал, но мне вот самому кажется, что кайенский почему-то острее…

– А Джастин привозил недавно Хабанеро, это ва-апще… Ты не пробовал, он тебе не давал?

«Господи, господи», – улыбался Кирилл про себя, слушая все эти бредни (один раз какой-то соус предложили попробовать и ему, из вежливости, он отказался). И обменивался ироничными взглядами с Михалычем. И… все это странно. Несколько лет такие вот, как Олег и его друзья, боготворили Кирилла – в те годы, когда он играл в одной из лучших КВНовских команд Казани, и, кстати, сам носил «конверсы»… Запомнилось, как он мир освещал этими «конверсами»: шагаешь по черному асфальту в ночи; сзади фары машины, белые резиновые подошвы здорово отсвечивают… А сейчас Кирилл даже не знал, как они к нему относятся – поколение младших братьев, тех, кого со смехом порой обзывают «хипстерами». Что он знает о них? До какого-то времени он вообще их не замечал. Подумаешь, шмотки, соусы. Потом они немного подросли, и вот, когда хочешь завести разговор, внезапно видишь в глазах – «отстань». Ты им уже неинтересен. Ты уже «мамонт», со своей наукой, со своими увлечениями… Ты смотришь на них в толпе у метро. Ты ухмыляешься – «племя младое, незнакомое» – и думаешь: «А может быть, и на самом деле незнакомое?»

– Посмотри на них, – говорит Михалыч. – Посмотри на их лица. Просто страх берет.

– Нормальные московские ребята, – жмет плечами Кирилл. – Просто выпендриваются друг перед другом, вот и все…

За «нормальными ребятами» (он все-таки испытывал остатки поколенческой солидарности, когда говорил так) наблюдал уже неделю, с любопытством, благо, Олег со товарищи любили обсудить свои дела, игнорируя всех вокруг, словно это была мебель, а не люди. Чаще всего они обсуждали будущий побег на море – на Казантип, куда уже были куплены плацкартные билеты, которые периодически извлекались из нарочито потертых сумок и сверялись с непонятной целью… По разговорам Кирилл улавливал (с какой-то почти уже завистью), что его юные коллеги забивают и на часть экзаменов ради крымского фестиваля; по разговорам же он уловил однажды, что и производственная практика теперь мешает их планам. Вожделенный отъезд на грязноватые пески Казантипа (знакомые Кириллу разве что по относительно безобидным и уж точно беззаботным порнороликам в стиле «гонзо») намечался на день раньше, чем заканчивалась (как оказалось) практика в «Туполеве». Не обращая ни на кого внимания, Олег и его приятели озабоченно спорили, что же делать – менять билеты?.. Это было проблемно, не столько даже из-за денег, сколько из-за дефицита дешевых плацкартов в Крым. Даже заранее удалось купить лишь «боковушки» у туалетов, да еще и в разных вагонах; теперь сдвинешь даты – и случится катастрофа, словно вагоны сошли с рельс… И Олег начал канючить. Он очень смешно канючил.

– А что надо сделать, чтобы практику закрыли раньше? Такие обстоятельства… – мялся он, будто кто-то здесь еще не слышал об этих обстоятельствах. Слава богу, хоть про какую-нибудь болезнь бабушки не догадался присочинить. Было бы противно. А пока – просто смешно.

Несмешно, конечно, что та работа, которую они здесь делали, не интересовала их, будущих инженеров (все-таки Бауманка!), ни капли. А чего они ожидали?.. Что их сразу посадят за конструирование новых машин?.. Конечно, нет. Конечно, из стальных шкафов на них вывалили ворох полуистерзанной документации, и начались спринтерские забеги в подвал, в техслужбу – оцифровывать. И пришлось им, чихая, разбираться – что, зачем, к чему… А как иначе? А иначе – кто что подскажет? – если одни ушли кто куда, а чаще на пенсию, другие – в мир иной… из тех, кто когда-то все это делал… Олег, разбирая все эти бумажки, кальки и альбомы, принимал кислый вид. Кирилл пытался его приструнить:

– А ты думаешь, как все это должно выглядеть?.. Когда все чертежи, лежащие перед тобой в течение дня, используются и ты периодически бегаешь еще в другие отделы, на почту – отправляешь, и так далее… Посмотрел бы я, как ты в конце рабочего дня ставишь все это аккуратно на место в шкафы, по шифрам, по алфавиту и как быстро тебе это надоест. Тем более когда сроки горят, кадров не хватает…

Верил ли Олег – непонятно. Уныло кивал. Навьюченный папками, с пузырем меланжевых трусов где-то на чрезмерной пояснице, спускался. Кирилл провожал его взглядом и испытывал смешанные чувства. Конечно, все это правда. И, конечно, правда только отчасти. Ну, откровенно говоря: когда проектами долго никто не занимается, в каком состоянии – физическом – им еще быть?.. Заказать свежую копию, поменять листочек – пустячное дело. Но на него надо пятнадцать-двадцать минут: пройти долгими стеклянистыми коридорами, в торжественных проемах которых гнездятся макеты самолетов (за торжественность отвечал чуть полинявший, но все же алый шелк, сваленный на заднем плане в эффектные груды). А еще – лестницы. Но кто-то ведь должен заказывать эту копию, ходить с ней, стоять у громоздких и лучистых аппаратов. Если проект давно бесхозный, то кто всем этим станет заниматься?

Но все же Кириллу было даже чуточку обидно. Мучительно, всем объемом легких ощущая бесполезность этой пыльной механической работы, осознавал он бесполезность бытия. Вот шкафы. Вот проекты. Оставленные от безденежья, сиротливые, но когда на них дадут-таки немного денег, окажется, что заниматься ими некому. Каждому, кто придет однажды (скоро) к этим папкам, придется начинать с нуля. Потому что не будет опыта, специальных знаний, да и посоветоваться будет не с кем. Тех, кто досконально в этом разбирается, удержали бы и лишней десяткой в месяц – хотя бы… Сколько сил и средств уйдет потом, чтобы вот какой-нибудь Олег заново изобретал велосипед?..

В первые дни практики у Кирилла с Олегом состоялся неожиданно серьезный разговор. Посмеиваясь над этим клоуном, весело переглядываясь с коллегами – ну, попугаев прислали, – Кирилл даже не ожидал, что на его вполне дежурные вопросы (вроде: а почему ты выбрал нас для практики? – ведь большая часть студентов наивно маскировала истинную причину: набережная Туполева лежала в двух шагах от Бауманки, удобно, рядом), прозвучат серьезные, даже печальные ответы. Олег говорил, что думал. А он, судя по всему, действительно думал. Кирилл растерялся. Откровенность оказалась лучшим оружием против иронических интонаций. Они заговорили об этом в буфете, рядом с электросамоварами, полными какао; Олег мало ел, налегал на кисель прямо-таки химического оттенка.

– Я пришел к вам потому, что у вас можно научиться тем технологиям, которые слабо дают в университете, – как по писаному, начал Олег, стараясь не ставить локти в затертые, но все же жирно блестящие острова пролитого кем-то супа. – Но работать здесь в будущем, откровенно говоря, не хочу. Сколько ежегодно выпускается «туполевских» машин? Пять? Десять? Это против пятисот «Боингов» и «Эйрбасов»…

– Ну ты загнул, – засмеялся Кирилл, чуть уязвленно (он не сразу понял, обижаться ему за родные пенаты или нет). – «Боинги»… Где Америка, и где мы…

– Ну хотя бы КБ Сухого, – совершенно добил его Олег. И, главное, ни тени смущения. Как лошадь покупает. Смотрит в зубы. – Там сейчас крутятся огромные деньги, закупается оборудование, собираются специалисты… У них умное руководство и не старое. Железная дисциплина. Балласт уволили, проектов мало, работают быстро, четко. Там можно рассчитывать на нормальную инженерную работу. А не на уроки черчения.

Теперь Кирилл уже не смеялся. Со смятением рассматривал эту неведомую (экзотической раскраски) птицу. Во-первых, разговоры такого рода вообще не было принято вести в здешнем буфете, да еще и не понижая толком голос – с нахальной глухотой единственного выжившего на земле; а во-вторых… Главное – во-вторых. Все остальное чепуха. Кирилл не ожидал, что в этих молокососах могут зреть такие мысли. Ты дельный человек, они – перезревшие тинейджеры, которые все никак не вырастут; однажды просто скажут – «отвали». Ты больше не нужен. Каменный век. Тебя резко переросли. Но это они так считают.

Раздумывая об этом, Кирилл даже не подготовил «линию защиты» и начал судорожно плести что-то – о том, что на «Сухом» никогда не умели и не научатся делать гражданские машины («Но они выиграли конкурс на постройку ближнемагистрального самолета. А у вас масса проектов, по которым распаляются все деньги, да и денег толком нет», – железно отчеканил Олег); о том, что вот-вот их всех сольют в объединенную корпорацию, так что – есть ли смысл метаться, если все окажутся в одной… корзине.

Солнце буйствовало в никелированном баке с кипятком.

– Ну вот видишь, – тонко улыбнулся Олег. – Значит, и спорить нет смысла.

«Скотина», – тонко улыбнулся Кирилл. Как надо было реагировать на этот разговор, он так и не понял; в конце концов, на откровенность вызвал он сам, обижаться было бы глупее всего. И вот теперь он наблюдал, как эти дикари устроили какие-то безумные пляски под мобильник у самого у розового куста, одеревеневшего от старости. Скакали кеды цвета чистого голубого неба. Скакали трусы цвета долгого заката над Майами. Что-то выкрикивали практиканты. Ржали. Дурачились. Зрелище малоприятное. Михалыч покрутил пальцем у виска. Татищев, рассматривая эти дикарские сценки, то поглаживал пегую бородку, то вывинчивал волос из носа, как лампу из люстры. А этим и дела до них не было. «Придурки», – посмеивался Кирилл, почти уже беззлобно.

Юноша и юноша танцуют, и весь мир надевает карнавальные маски. Молодость танцует при свете звезд у подножия Олимпа, полосы света ложатся на извивающиеся тела, и бойцы становятся в круг, стыдливо прячут за спины ржавые мечи и ухмыляются недоверчиво… Ребята танцуют, и ничего им больше не надо сейчас. Танцуйте, пока вам двадцать! – мог бы выкрикнуть Кирилл, и выкрикнул бы, если б – не оборвался концерт мобильника, практиканты не брызнули в разные стороны, как кошки с крыши, а разогнавший их Татищев – торжествующий, довольный – не вывалил сырую старую заварку под розовый куст.

III

Леша не звонил.

– Да ты прямо переживаешь из-за этого, – посмеялась Яна.

Она уже закончила утренний макияж и, сидя за столом, лелеяла теперь крохотную чашечку кофе (от больших кружек на всякий случай отказалась). Тщательно, даже строго причесанная, с подведенными глазами, она смотрелась роковой героиней какого-то очень стильного немого кино, посматривала на Кирилла то ли с игривой иронией… То ли так казалось… Кирилл терялся; он никогда не знал, к примеру, что означает макияж: останется ли Яна дома – и их утро проходит в уютном домашнем режиме, – или же она уже куда-то опаздывает. Что поделать – издержки тележурналистики. Шеф-редактор мог позвонить в любой момент, как и оператору на другой конец города, раздолбаю на раздолбанной же «Хонде», в которой валялась камера и все-все-все, – и они бы пробивались навстречу друг другу по московским пробкам, чтобы срочно отписать какой-нибудь сюжет. Времени на то, чтобы в такой ситуации еще и краситься, одеваться и готовиться к съемке, решительно уже не было. Пометавшись по квартире пару раз в сильнейшей панике – а Кирилл переживал еще больше, – Яна приучила себя делать броский макияж каждый будний день, где-то с девяти до десяти, после чего заниматься обычными домашними делами. В семь-восемь вечера макияж снимался, и Яна шла готовить ужин.

Кирилл как-то невнятно возражал против такого образа жизни: в диапазоне от «Это не вредно?» – до: «Ты ведь и так очень красивая, зачем тебе краситься».

– Для телевизора «просто красивая» не подходит, – смеялась Яна.

Вот ведь воля к победе: если бы Яна захотела, то могла бы попасть на большой федеральный канал – наверное, стоило бы только ей попросить влиятельного отчима, – но она как будто упорно «постигала азы» с самого начала. С самой захудалой мелкой телекомпании, болтавшейся чуть ли не во второй сотне кабельного пакета. И чем больше ерунды было вместо ожидавшейся большой, серьезной работы, с тем большим энтузиазмом она ехала на очередной сюжет.

С тем большим энтузиазмом, и даже весельем:

– Да ты прямо переживаешь из-за этого!

– Ну конечно, – он подыграл ей. – Мы же не виделись с Лехой столько лет…

– О да. Мужская дружба – святое.

– Эбсолютли, – он спародировал французов. Недавно к ним приезжали французы. Даже Михалыч явился в галстуке. Они смешно говорили по-английски, делая упор на это энергичное absolutely (эбсолютли) – в ответ на каждый вопрос, да на задумчиво протягиваемое «beca-ause» (бикооз) – в качестве связки уже в любом случае.

– Ах да, – и Яна тоже вспомнила французов. – Как же я забыла, Луи – это же просто образец нежной мужской дружбы…

Видимо, промышленность всех стран, производивших когда-то пассажирский сверхзвук (да, собственно, «все» – это СССР и Франция) и отказавшихся от него из-за соображений экономии, безопасности et cetera, время от времени посещали схожие фантомные желания. Что-нибудь в духе: мы были империей, может, вернуть эту дорогую игрушку? Скипетр и державу… Французы приезжали знакомиться с разработками их отдела, потому что сами как-то неясно хотели возродить «Конкорд». До такой степени неясно, что все понимали: все это просто разговорчики, музейчики московские, да… и вино в подарок. Но… На финальный вечер в ресторане пришла даже Яна. Там она долго посмеивалась над коммуникативной катастрофой, разразившейся между Кириллом и его коллегой Луи, парнем с очень французской внешностью, с косыми черными прядями через лоб. Луи, увидев Кирилла, потянулся с объятьями. Потянувшись встречно, Кирилл не учел национальных традиций приветствия. Он ожидал простого дружеского похлопывания по странным на ощупь пиджачным плечам. Потому чуть отвернул лицо. Луи, ожидавший дружеского поцелуя в щеку, привлек Кирилла к себе, и тот с изумлением присосался ушной раковиной к богато умащенной лосьоном щеке. Он прямо ощутил ухом эти жесткие пупырышки хорошо сбритой щетины.

На анализ ситуации оставалось не более доли секунды, потому что надо было заходить на второй круг: европейская традиция предполагает двукратный поцелуй. Партнеры развернули головы: Кирилл в панике соображал, и ему не оставалось ничего другого, как не отворачивать лицо и запечатлеть на второй щеке парижского коллеги едва заметный, но оттого получившийся каким-то особенно нежным поцелуй. Однако он снова не понял французских обычаев. Встречных поцелуев у них не было. Луи, прижимаясь, в свою очередь, к щеке Кирилла, вытягивал губы заранее, как самолет заранее выпускает шасси, однако даже не коснулся поверхности. Итак, Кирилл облажался еще раз. Смущенный, он отпал от Луи, который великодушно сделал вид, что ничего не произошло, но Яна – она наблюдала – давилась беззвучным смехом за фруктовой тарелкой настолько, насколько позволяли приличия…

– О, Луи – расхохотался Кирилл, попытался припомнить какое-нибудь цветистое французское выражение, но кроме абсолютно неуместного «шерше ля фам», ничего в голову не приходило.

Он опять опаздывал на работу. И солнце подступало к оцинкованной мойке.

– Во сколько вернешься?.. – спросила Яна. Голос погрустнел. Ей грустно было оставаться одной. Кирилл даже вернулся от двери, чтобы еще раз обнять. Такая энергичная и даже самоуверенная «в миру», с ним она становилась иногда такой почти беспомощной, особенно когда он уходил или уезжал…

…На лестнице его опять попросили понюхать.

На том же месте, у мрачной двери с цифрой «шесть», стоял все тот же сосед, сегодня, правда, уже не в трениках, а в легком летнем костюме – и материал более всего напоминал мешковину, хотя соседа, вероятно, убеждали в магазине, что это лен.

– Не пойму, – говорил сосед Кириллу, а может быть, и самому себе. – Вроде, немного пахнет… Стучим – не открывает. Тут ведь старушка живет, восемьдесят семь лет ей, что ли… Может, в деревню уехала, летом она вообще оттуда не приезжает, а какое-нибудь мясо оставила на столе, и вот… тухнет… А может…

Кирилл снова проделал путь через полпролета, обстоятельно, не торопясь, с прищуром вглядываясь в черный глазок. На сей раз, кажется, действительно чем-то пахло.

– Так, может, вызвать милицию? – предложил он.

– Да вот не знаю, – будто бы даже с радостью заговорил сосед. Может быть, ему не хватало общения? – Сломают дверь, а потом окажется, что она в деревне, а с дверью что делать? Потом еще платить заставят… Может, конечно, они смогут залезть в окно, но что-то вряд ли, там место такое… не очень удобное… где балкон.

Соседу как будто не хотелось, чтобы Кирилл уходил. Как будто ему хотелось, чтобы они проводили минуты, часы и дни здесь, под этой дверью, обстоятельно рассуждая о природе запахов, о жизни загадочной старушки (Кирилл никогда не интересовался даже, кто живет в этой квартире), о жизни, о деревне, о балконе, о вечности.

– А у нее есть какие-нибудь дети, внуки?..

– Вроде дочка есть, несколько раз видел, как приезжала, но у меня ни телефонов, ничего… Я и у других соседей поспрашивал…

– Извините, – и Кирилл погрохотал вниз по ступенькам, едва не запнувшись в итоге об одиноко стоящее ведро с черной-черной водой, на поверхности которой колыхалась белыми лодочками кожура от семечек. А где-то широко шуршала тряпка. Он никогда не видел, кто моет подъезд; когда работал лифт, это самое ведро одиноко путешествовало по этажам.

На работе – все то же, но с новыми поворотами темы.

– Ты где ходишь?! – нервно воскликнул Татищев. Пальцы его оглушительно перебирали странички ежедневника, на массивной обложке которого было вытеснено – псевдорусской вязью – аж «1998», а чуть выше еще и православный крест. От этого увесистая книга приобретала поистине кладбищенский вид. В нее мертвые проекты записывать бы. На самом деле, на разлинованных страничках просто значились еще и церковные праздники, а записывали туда мелочи. Например, кто берет казенный фотоаппарат, чтобы ехать на аэродром в Жуковский…

– А что?..

Странно. Обычно здесь не бывало никакого беспокойства где-то так до половины двенадцатого. Коллеги подтягивались, раскрывали, например, зонты, и бумага с сухим шорохом орошалась мельчайшими брызгами; на ламинат, и без того покоробленный, тонюсенько натекали лужицы. Потом пили чай. Говорили о чае, бабах и рыбалке, и снова – о чае. За пирожками спускались в буфет. В буфете часто сменялись ООО и ИП, торгующие этими самыми пирожками и салатами. Глубокомысленно обсуждали, у кого из них пирожки были лучше. Со смехом припоминали историю пятилетней давности. Тогда Михалыч отравился пирожками. Попал в больницу. Татищев доложил начальству. Прибежала всклоченная дама – владелица очередного ООО. Многословно, с южным говором, трещала, что да никогда, да ничего подобного, да это не из-за пирожков! «Какие симптомы?.. Да это он, наверное, капусту ел!.. Да точно!.. Я же по образованию врач!.. Гинеколог!..» Вот над этим «гинеколог» впоследствии, все пять лет, особенно потешались. При этом, став серьезным, в качестве морального упражнения, Татищев неизменно – почти каждый день – выносил в финал суждение, что хороший гинеколог никогда не будет торговать пирожками. Хорошие гинекологи – нарасхват… Дама долго шумела, требовала зачем-то номер телефона жертвы; затем из приемной передали пожелание начальства – чтобы завтра она занесла показать все лицензии и санитарные паспорта.

Назавтра ООО со всеми его весами и судками просто не было в буфете. Никто не заступил за прилавок в положенное время, да и в неположенное тоже.

На Михалыча, впрочем, еще год косились другие отделы. На неделю он оставил всех без обедов, все уже в одиннадцать начинали тянуться вереницей в Бауманку. Быструю замену «гинекологу» найти не удалось…

Но сегодня под сводами отдела ощущалась какая-то странная сосредоточенность, если не сказать – нервозность.

– Да ничего! Через полчаса оперативка у генерального! Забыл?

Кирилл не то что бы забыл (они всегда проводились по вторникам, говорят – еще со времен Туполева-старшего), но просто это не имело к нему никакого отношения.

– А я-то при чем?..

– А ты думал, по проекту 444-го кто будет докладывать?.. Мы с тобой и пойдем. Я в целом, ты по проблеме снятия звукового удара.

И тут Кирилла охватил легкий ужас. Он посмотрел на часы. Ну, больше, конечно. Сорок минут. В принципе, смотря какой доклад… Если коротенько… Кажется, где-то была даже небольшая справочка, которую он готовил год назад для… Уже и не вспомнишь, для чего…

– И ты пойдешь в этом?! – спросил Татищев даже с некоторым драматизмом, оглядывая Кирилла с головы до ног (когда тот схватился за папки на своем столе, перетряхивая какие-то неподшитые письма от НИИ, где эффектнее всего – жирной шестерней, аж продавившей бумагу, – пропечатался на типографском бланке орден Трудового Красного Знамени).

– А что?

– Босиком?!

Кирилл посмотрел на свои сандалии и ничего не сказал. Ну а что. Оправдываться теперь, что ли?.. Бардак в его конторе, в его отделе всегда бесил, первое время после переезда в Москву особенно, потом это притупилось. Теперь Кирилла начинало легонько бесить, получается, обратное. Что за неуместный «дресс-код»? Еще и унизительный… Они вообще что собрались обсуждать? Проект «Ту-444»? Или его, Кирилла, внешний вид?..

– Ну давайте тогда по звуковому удару доложите вы, – и Кирилл выпрямился с тончайшей, как ему казалось, ироничной улыбкой. – У меня есть черновик, просто прочитаете…

Они умирали, но не сдавались. И в самые сумрачные дни, обсуждая качество чая или же пирожки – с повидлом (по ценнику «с яблоком») или же с жиденьким фаршем (по ценнику «с печенью»), Татищев помнил о субординации и о том, что он доктор технических наук, и даже, кажется, о том, что он лауреат премии Ленинского комсомола. Ни один мускул не дрогнул на его лице. В извечном своем подобии костюма (неуместно толстый пиджак; материя с какими-то вкраплениями, как плохой картон), с бородкой он походил на земского доктора, сельскую аристократию, для которой «присутственные места» – не пустой звук.

– До метро сгонять успеешь? – будто сжалившись, наконец произнес он, выдержав перед тем грандиозную паузу.

– Зачем?

– Носки купить!

Дальнейшее уже с трудом укладывалось в голове несчастного Кирилла, который, конечно, не побежал ни к какому метро, потому что все-таки ему надо было подготовиться. Вспомнив о том, что он – начальник, облагороженный Татищев уже не выпускал вожжей из рук и прямо-таки скомандовал Михалычу разуться. Михалыч, который с невозмутимым видом жевал что-то, уткнувшись в монитор, как ни в чем не бывало – не отрывая взора – поскидывал ботинки. Может быть, всем своим видом показывая; ничего особенного не происходит – он хотел поддержать авторитет старшего товарища в борьбе с зарвавшейся молодежью.

Михалыч сохранял полную невозмутимость и даже не посмотрел вниз, туда, где в дыру предательски вылез почти целиком большой палец.

– Так, это не подойдет, – сразу, жестким тоном, определил Татищев, целеустремленный, как настоящий авиаконструктор в былые времена. – А где наш этот… как его…

В падении этом не было дна. Кирилл потащился разыскивать Олега по долгим коридорам, где в светлых рекреациях стояли пластмассовые деревья с наполовину и нервно свинченной – по листику – кроной. Практикантов он нашел в фойе: хлопали двери, воздух дрожал. В большущих электронных часах точечки теплились как лампадки. Практикантов он нашел за крайне увлекательным занятием. Налепив друг другу бумажки на лбы, они угадывали, кто есть кто, задавали наводящие вопросы: «Я мужчина?.. – Да. – Я уже умер?.. – Да. – Я жил в древности?..» Один был академик Мстислав Келдыш, другой – Белый медведь. Как понял Кирилл, имелась в виду марка пива.

– Ребят, извините… – начал он просительно, не зная, как сказать о главном; потом вспомнил о том, что он как-никак «начальник» над этим сбродом и прибавил стали в голос. – Олег, у меня… у нашего отдела… в общем, есть просьба, точнее, поручение.

Короче, он окончательно запутался.

«Мстислав Келдыш» смотрел с недоверием.

И, уже презирая самого себя за весь этот жалкий лепет, Кирилл приказал:

– Нам нужны твои носки.

«Келдыш» и «Белый медведь» вытаращили глаза. Даже вахтер, скучающий в своем скворечнике, поворотился в их сторону.

И Кирилл объяснял, мучительно, буквально разваливаясь на части; практиканты не знали – смеяться или… Или принять оскорбленную позу.

– Да с какой стати! Это же не связано с работой! Это мои личные вещи, мое… личное пространство!

«Молодец, мальчик, умных слов в Интернете набрался».

– Скостим еще день практики.

Ну а что еще было делать?..

Удалялся Кирилл с гадливым чувством поражения; чужие белые носки идиотски смотрелись при черных сандалиях, но времени разбираться не было, надо ведь еще и подготовиться… и взрыв восторженного хохота за спиной: «Белого медведя» угадали.

И вот – приемная генерального. Собирались руководители отделов, мужики с толстыми папками и напичканными чем-то ежедневниками, уступали места на кожаном диванчике редким женщинам – из бухгалтерии; похохатывали баритончиками. Обсуждали дела. Чтобы не мучиться из-за белых носков, Кирилл повторял про себя основные тезисы, он даже не взял шпаргалку, чтоб говорить уверенней. Секретарша с плохо скрываемым раздражением обзванивала опоздавших: «Оперативка». (Кладет трубку.) «Оперативка». Гипсокартонные стены, крашенные в приятный, слабо-зеленый тон, увешаны дипломами в рамках; Кирилл помнил (он редко бывал здесь, иногда сиживал на краю диванчика, чтобы подписать какое-нибудь заявление), что когда сменялся генеральный, из приемной сметало процентов семьдесят этих дипломов – только потому, что в них называлось имя прежнего. Срочно, заменялось чем угодно. А снятые и «разжалованные» дипломы разбирали по отделам: кто вешал награду за свою разработку, а кто – просто брал ради рамки.

– Все собрались… – и это уже не в трубку. – Проходите.

Суетясь у сложносочиненного входного короба, пропускали дам из бухгалтерии.

В аэродромном кабинете, где взлетная полоса – полированная – начиналась едва ли не от входа, из-за своего стола поднялся человек, здороваясь за руку с теми, кто долетел до середины; за его спиной растерянно соседствовали на портретах нынешний премьер и нынешний президент, а где-то ближе к комнате отдыха угадывался и некрупный Туполев-старший из тонированного гипса, с глухими, как колеса, стеклами очков.

За длинным столом случилась заминка: все занимали места в соответствии с какой-то, одному начальству ведомой схемой, еженедельники тяжело плюхались на полированную поверхность. Кирилл заметался было, но Татищев взглядом указал ему на места «для приглашенных». (Свято чтящий субординацию Татищев только недавно прекратил шутить на тему «Не так сели».) Кирилл сунул ноги под стол, и все: можно выдохнуть. Не удостоился высочайшего недоумения.

Тем временем генеральный открывал заседание.

– Так… Вроде все… (Взгляд его скользнул по Кириллу с некоторым любопытством, а может, показалось.) А где Рушан Хашиахметович?

Это делало ему честь. Часто сменяющееся начальство не всегда быстро заучивало имя-отчество завхоза, этого хитрого мужичка, растащившего в годы туманности, как говорят, половину империи и считавшегося незаменимым. Во всяком случае, по его подозрительно частым юбилеям и прочим памятным дням едва ли не весь коллектив собирали, чтобы со слезой вручить очередной какой-нибудь пылесос.

– Так он поехал за краской. По вашему поручению.

Все дело в том, что на фасаде появилось очередное граффити.

– А, да, хорошо. Бухгалтерия, вы подготовили счет-фактуру по краске?.. Давайте. Тысяча восемьсот рублей?! А почему так много? Я хочу понять, из чего складывается эта сумма?

Короче, оперативное совещание головного предприятия отрасли началось.

Теперь же Кирилл с любопытством разглядывал тандем, о котором ходило столько слухов. По правую руку от генерального – с шумом, переговариваясь со всеми – уселся Резвил Чпония, загадочная личность с непонятным статусом, присланная сверху (Кирилл не мог запомнить, как правильно: Резвил или Ревзил; над фамилией Чпония научился подшучивать сам – «Это как Япония с опечаткой, да», – и то, что он еще помнил раскладку клавиатуры, делало ему честь). Говорили, что он сменит генерального при слиянии в корпорацию; говорили, что он станет первым замом. Неизвестно, что думал сам генеральный по этому поводу, но, во всяком случае, на пламенную дружбу, южно-избыточно демонстрируемую Чпонией, он старательно отвечал, и всю оперативку они обменивались шутками-прибаутками, перебивая докладчиков. Кирилл наблюдал бы за ними, чтобы рассказать потом Михалычу и остальным, падким до теорий заговора, но ему было не до того: он проговаривал про себя страстную речь.

Товарищи, основная концепция по гашению звукового удара проектируемого «Ту-444», предлагаемая сегодня, никуда не годится, хотел заявить он. Игнорируя опрокинутого Татищева. Что это за идеи? Затупленная носовая часть в форме конуса, скользящее крыло и разнесенное вертикальное оперение. А ведь это основные идеи. Абсолютно «попсовые» (он не боялся так сказать!). По ним защищают диссертации китайские аспиранты, прибывшие к нам на практику… Только для этого они и годятся. (Идеи, не аспиранты, хотел будто бы между делом пояснить он, вызвав ухмылки начальников отделов, которые хорошо знали, каков уровень китайцев.) Ну хорошо, о скользящем крыле позже… Но носовая часть! Нам говорят, что тупой конус создает сильную волну в передней части самолета, которая имеет бо́льшую скорость по сравнению с другими, менее интенсивными волнами, и те как бы отстают от нее. Эти не присоединившиеся волны (Кириллу нравилось такое, несколько политическое, звучание) достигают земли и создают менее интенсивную эпюру избыточного давления. Проще говоря, при традиционной острой носовой части все волны идут единым пакетом, схлестываются у земли, и получается тот звуковой удар, который и создает нам проблему с разрешением на полеты сверхзвуковых пассажирских машин над населенными пунктами…

Здесь Кирилл сделал бы передышку; генеральный смотрел бы на него бессмысленно-голубыми глазами, Чпония – шептался бы с соседками, а Татищев выпрямился бы в аристократичном презрении; «Ну так в чем же проблема?» – спросил бы генеральный.

В том, что это концепция для диссертаций, а не для реальных полетов! – гордо парировал бы Кирилл. Что мы хотим? – сделать реально летающую машину или кучу умно написанных бумажек? Вы хоть понимаете, какое сопротивление будет у тупого конусообразного носа? Да самолет с такой носовой частью мы просто не сможем нормально поднять в воздух! А если и сможем, то будем расплачиваться скоростью, топливом, аэродинамикой, чем угодно… Говорим о сверхзвуке, а прокалываемся на элементарных вещах. Не говорю уже о том, как вообще этот уродец будет выглядеть. А вы помните, что сказал Туполев? – реактивный самолет должен быть прежде всего красив…

На этой эффектной цитате отца-основателя Кирилл полагал закончить и с наслаждением выслушивать шепотки, вызванные столь смелым «потрясением основ».

Однако в реальности тем временем решались судьбы мира.

– Недавно у нас, как вы знаете, съехали арендаторы с двух кабинетов первого этажа… Сейчас мы немножко там ремонтируем и послезавтра пускаем новых… Договор уже заключен, это ООО… – генеральный покосился в бумаги. – …ООО «Откос»… «Октос»!

– Надежная фирма, я знаю этих людей, – вставил Чпония густым баритоном.

– Да, так вот… Помещение освободилось, а там очень хороший кондиционер… Широкий такой, понимаете? Рушана Хашиахметовича нет, он бы подробнее пояснил… У нас возникла мысль сейчас, пока арендатор не въехал, забрать этот кондиционер, а туда поставить обычный, поменять, так сказать… А что? Мы же имеем на это право?

Чпония глубокомысленно кивал, как на совете старейшин.

– Возник вопрос, какой из отделов наиболее нуждается…

Дальнейшее – на двадцать минут – это был хор голосов, Кирилл с изумлением наблюдал, как даже аристократичный Татищев тоненько включился в этот хор. Кирилл тщетно пытался не растерять на этом празднике жизни собственный запал.

– А там еще столы хорошие… Нельзя и их как-нибудь поменять? А то у нас какие-то столы… совсем покарябанные…

– Много карябаете! – грубовато веселился Чпония.

– Нет, ну раньше-то где вы были? – возмущался генеральный. – Почему молчали? Теперь, когда я людям уже пообещал, что будет такая-то мебель, столы… Это же надо сначала все рассчитывать, где какие, потом выносить-заносить… Инвентарные номера…

– Люди поймут, – веско вставлял Чпония. – Я знаю этих людей…

…Совсем опечалившись, сникнув, Кирилл едва не пропустил свой коронный выход, когда Татищев назвал его фамилию, и все посмотрели на места для приглашенных: к концу оперативки, петитом, пробегались и по основным вопросам подготовки к авиасалону.

– Четыреста сорок четвертый проект… Нам нужна эффектная картинка, баннер, чтобы мы смогли выставить… Ну, просто, для фона… Справишься? Этим, как его, фотошопом владеешь?

– Ну, вроде как… – растерялся Кирилл, в голове которого все еще бушевало «волновое сопротивление».

– Есть толковые ребята?

Кирилл вспомнил Олега, носки, «Келдыша» и «Белого медведя» и со вздохом ответил: есть.

– Ну вот и отлично, – сразу отключился генеральный, а Чпония дал последнее ценное указание:

– Сделай так, чтобы красиво.

– Реактивный самолет должен быть, прежде всего, красив… Это Туполев сказал… – внезапно для всех, и для себя, ответил на это Кирилл, и все оперативное совещание секунды две на него изумленно таращилось.

– Ну а теперь – торжественная часть! – объявил генеральный с видом фокусника, но интриги в фокусе не было, потому что секретарша уже несла ему стопку тяжелых бархатных папок и таких же коробочек. И за столом действительно оживились.

– За работу во время избирательной кампании декабря 2007 года по выборам в Государственную думу Федерального собрания и марта 2008 года – по выборам Президента России… – начал зачитывать генеральный, картинно вытягивая папку от себя, потому что очки его остались лежать на столе, но отвлекся от текста. – У нас здесь было три избирательных участка, и большую мы работу проделали, как вы помните… Так вот… Центральная избирательная комиссия Российской Федерации награждает ведомственной медалью… Ведомственной медалью – руководителей отделов… Мне очень приятно, что руководители у нас работают так, что их каждый раз отмечают… Товарищ Тетишев, прошу, вы первый!

Татищев хотел было протянуться за наградой через стол, затем неловко встал, потоптался на месте. Генеральный грузно возвышался над столом, захлопнул папку. В такие моменты, торжественные, не рутинные, он будто наполнялся воздухом.

И долго тряс руку Татищеву, приговаривая:

– А ведь это не первая, помните, я вам и по работе отдела на переписи населения вручал…

– Да, если все надеть… У меня ведь… и медаль Ленинского комсомола… Я бы тут уже как член политбюро…

– Политбюро! – внезапно воскликнул Чпония, вскочил с места, подбежал. – Ну-ка дай-ка… Всегда хотел попробовать…

Выдернув из рук генерального папку и коробочку, папку он отбросил на стол, из коробочки вытащил действительно медаль и под хохот и аплодисменты всего стола принялся крепить ее к твидовой груди Татищева. Стол веселился с избитыми шуточками на тему «награда нашла героя». Смущенный лауреат перетаптывался с ноги на ногу, как конь.

– Зараза, плохо идет, булавка дерьмовая… – бормотал Чпония и сопел.

– Ну так это и не орден на винте, – ржал генеральный, тонко намекая, что он-то знает, как крепятся ордена.

Аплодисменты нарастали: сложился ритм.

Секретарша хлопала глазами, прервав стенограмму.

Кирилл успел подумать, что еще минута – и безумие мира засосет его, как воронка.

Чпония и Татищев мощно, троекратно, по-старому целовались взасос; слюняво, с всхлипами и с чуть свороченными в сторону губами, как это бывает после глубокой стоматологической заморозки.

IV

Леша позвонил.

Кирилл уже даже не ждал этого. Утром выходного дня он вспоминал новый сон. Вроде как ему вручали фээсбэшное удостоверение. Делал ли это Циглинцев, или кто-то другой – Кирилл не помнил. Циглинцев, его коллега по месту работы, но не по профессии; сотрудник контрразведки, призванный визировать их международные контракты… Кирилл не помнил. Обильное масло на сковородке (они завтракали яичницей) он еще более обильно заливал моющим средством. Ему вручали фээсбэшное удостоверение, по поводу чего он испытывал странное и малообъяснимое подобие гордости. Затем – в своем подъезде – конечно, не таком, как в реальности, – он встречал некую девушку. А вот на кого походила девушка, уже и не вспомнить… Она окликнула его на лестнице. Точно. А вы не сосед из шестой квартиры? Нет. Тогда под глазком квартиры с цифрой «шесть» девушка сообщала Кириллу: тут, кажется, никто не живет, но недавно кто-то просовывал под дверь чертежи… И протягивала эти чертежи. Странно, что он, инженер, ни черта в них не запомнил. А это даже интересно… (Сделал воду чуть прохладней и перешел на чашки.) Самые совершенные схемы посещали гениев во сне; неужели – ничего?.. И Кирилл заставлял себя вспомнить. Когда-то давно, в хулиганском детстве, он уже доставал какие-то (те же!) чертежи из чьих-то почтовых ящиков… Как на шарнирах, потрясенный открытием, он спускался по таким одновременно и знакомым, и незнакомым лестницам к ящикам (едва не запнулся о ведро); смотрел на них, ощупывал. Точно! Ящик шестой квартиры!.. Девушку уже как ветром сдуло. Зато Кирилла (или не Кирилла) уже захватывало какое-то воодушевление: он напал на след, на что-то стоящее, и удостоверение ему дали не зря. Выслеживал, караулил у двери шестой квартиры, где никогда ни звука и никто не ходит…

И тут, собственно, позвонил Леша. Уже видя, кто это, Кирилл вытирал руки кухонным полотенцем, несколько нервно.

– Нну, Кир? Как жизнь молодая?.. Серьезно, как дела вообще?

Вот в таких случаях теряешься, как ответить?.. Как ответить человеку, с которым не разговаривал столько лет? И что можно сказать о своих текущих делах? «Вот, у меня есть жена, ее зовут Яна, она беременна, машет рукой, привет передает»?..

– Че седня делаешь? А пошли в сауну, а! Я погуглил, что тут есть поблизости… Закажу номер, кстати, тут недорого… Посидим, потрындим…

Первым делом Кирилл зацепился за «поблизости». Как каждого москвича, его неуловимо раздражало это нежелание свежепереехавших понимать, каковы расстояния, сколько зависит теперь от метро. Он ведь и сам когда-то не соображал. Запросто мог пересечь всю московскую вселенную полтора-два раза ради какого-нибудь пустяка. («Но ведь… не смертельно же?») Или вот это: первый вагон из центра, последний вагон. Принимая это как вещь сугубо теоретическую, Кирилл тогда не мог понять людей, которые бежали ради такой чепухи в конец платформы…

Но на самом деле его разочаровало не это.

А какое-то гоп-пацанское: что за встречи в саунах? Что это? То ли Леша так изменился – не в лучшую сторону, то ли Кирилл подзабыл всю эту старую жизнь, и его представления здесь (в том числе и о прошлом) выбелились химически, как рафинад (а не снобизм ли это?), но…

– Но это же чепуха?

Кажется, он спрашивал вслух, а может, это так и звучало неприкрыто в его голосе, когда рассказывал Яне о звонке.

И он, действительно, мог не высказывать всего вслух; она уловила и последнюю его эмоцию – сомнения в качестве собственного прошлого, только истолковала как-то по-своему. Она не пошутила даже, а как-то очень неловко пошутила. Не рассмеялась, а неестественно рассмеялась.

– А-ха-ха, седина в бороду, бес в ребро, да?

– ???

– Ну как же, в Казани небось с девками в сауну ходили?..

Для Кирилла каждый раз это было сюрпризом. То, что Яна его ревнует. Вернее, шутит на эту тему, «как и всякий культурный человек», но это тот случай, когда в каждой шутке есть доля шутки. Кирилл сталкивался с этим нечасто: с тем, что она начинает как будто всерьез волноваться, нервничать, хоть и пытается, конечно, это скрыть… Ревновать взаправду?

Не то что бы это было так уж странно, но поскольку он никогда не давал поводов, то… Каждый раз дивился. Вот, хорошее слово.

Сам он разве не ревновал? Как ни странно, пожалуй, нет. Яна – такая целеустремленная, правильная в хорошем смысле слова (а то бывает и в плохом: когда это «ханжа»)… А главное, она его боготворила, и Кирилл это знал. По крайней мере, догадывался.

Нет. Ему было однажды как-то… неприятно, когда он заметил вдруг через стекло, как в тесной и низкой, раздолбанной «Хонде» мохнатое колено оператора почти касается тонкой Яниной ноги. Захотелось даже ткнуть в окно и сказать: «Э, мамонт, тарантайку пошире купи… И шорты пошире тоже». (Это ему показалось, что он разглядел даже болт, и все это – с кромки бордюра.) Но любому, кто раньше сказал бы, что Яна может ему изменить, он рассмеялся бы в лицо.

Теперь-то тем более.

– С девками?.. Ну, ты недооцениваешь нашу авиашку, – Кирилл, опомнившись, подхватил шуточный тон. – Там у нас вообще девчонок почти не было… Да и откуда у студентов деньги на сауны… И вообще! Казань! Мусульманская республика!.. Але!..

– Да-да, не хватало оргий, понимаю…

И Яна – несколько избыточно уже – продолжала веселиться, сыпала фразочками в духе «вспоминая моих грустных шлюх».

– Каких грустных шлюх, о чем ты? – дивился Кирилл.

– Ну ты вообще!.. Новая книга Маркеса!

Не рановато ли вообразил себя отбеленным как рафинад?

Они познакомились с Яной три года назад; через пару месяцев после первой встречи он уже не сомневался, что они скоро поженятся, и за эти три года не перестал думать: как же ему повезло. Он восхищался ею, и в иные дни, когда они сидели за бутылочкой французского вина, весело перемывая кости общим знакомым или же заговаривая о чем-то серьезном, он иногда с замиранием сердца ловил себя на мысли: они – Гималаи. Две личности. Две равные вершины посреди бедненького ландшафта, прикрытого облаками. И когда он вдруг подозревал что-то… равнинное… например, что Яна может ревновать его всерьез и только прикрывать это остроумными шутками, он терялся.

…Встречу Леша назначил на выходе из метро. Шагая в толпе по переходам, Кирилл угрюмо пытался взглянуть на город глазами только что приехавшего в столицу человека: бог ты мой, сколько пафоса! Может быть, гламур и пафос здесь и неистребимы. Хоть нынешний, хоть образца пятьдесят первого года: судя по дате, заключенной в герб, именно тогда отстроена вся эта вульгарная роскошь. Под знаменами и кистями внезапно вызревают неуместные мраморные груши, какие-то натертые бронзовые клубни; пошлость. Сталинизм на исходе уже не знал, как еще выразить, исторгнуть изобилие.

А сам Кирилл почти не поменялся. Даже не раздался. Так… слегка уже залысины. Или нет? Неловко обнялись.

Зашагали по пыльному бульварчику. Вот о чем говорить так сразу? Слабый поток дежурных вопросов («Где ты поселился? Это какое метро?») со стороны Кирилла иссяк сам собой, в несколько минут. Леша почему-то не спешил расспрашивать, Кирилл неловко удивился предложению насчет сауны, пошутил – вот, мол, Яна даже заревновала… это моя жена… – на что Леха – не спросив ничего про жену! – принялся со внезапным энтузиазмом, чуть ли не с горящими глазами, рассказывать случай из недавнего казанского прошлого. Звучало это примерно так.

– Была у меня баба… Ну, замужем… Так вот, мы с ней встречались в саунах как раз… Ну, я снимал там, разные, а одну как-то снял в подвальчике, недалеко от улицы Баумана… Ну, встречались мы днем… Вот мы приезжаем, я иду впереди, открываю дверь, а там, типа, лестница вниз, и охранник внизу стоит… Так вот, эта баба моя вошла следом, ойкнула, выскочила и дверь закрыла… Оказалось, это, типа, брат ее мужа… Ну, охранник, короче… Ну, это она мне по телефону потом сказала, а так я сразу не понял, но понял, что че-то не то… Ладно, спускаюсь, захожу. Сижу один в этой сауне. Она когда мне по телефону все рассказала, я сижу и думаю, мля, этот охранник сейчас зайдет и порешит меня здесь… Но нет… Тоже непонятно, он ее заметил или нет. Она потом придумала объяснение, что, типа, дверью ошиблась, случайно заглянула, не со мной была… Но ни муж, ни он не спрашивали… Может, не заметил… А может, просто говорить не стал…

– А ты что? – уныло откликнулся Кирилл.

– А я – ниче, посидел минут сорок, делал вид, что кому-то названиваю… Потом пошел к нему, говорю, типа, у друзей машина застряла, приехать не могут… Короче, надо идти, выручать…

– Это зимой было? В снегу застряла?

– Ага…

Короче, неинтересно.

Интересно стало, когда дошли до нужного адреса.

Их встретила обычная советская баня, слепенькое здание, крашенное в салатовый цвет, с полуобрушенными стеклоблоками в оконных проемах: подзабытая мода сортиров и рекреаций брежневских времен. Баня как баня. Киоск, издали манящий самыми разнообразными пивными этикетками и чепухой вроде синтетических мочалок, столь же безвкусно ярких и грубо-дешевых, как и похоронные цветы. Бабки, торгующие вениками. «Эвкалипт, ребята, берите эвкалипт!»

Кириллу даже повезло. Встретив незнакомого человека, а те, кого мы раньше знали близко, имеют странное свойство вываливаться из памяти полностью, он увидел его во всем разнообразии его эмоций. В данном случае – в растерянности и злости. Потому что Леха капитально облажался: заказывая «номер в сауне» наугад, он не знал, что это обычный деревянный закуток во вполне «народном» банно-прачечном заведении. Который отпирает, шаркая, древняя бабулька со связкой ключей. В котором можно только раздеться да глуповато сидеть за пивом, глуповато – потому что точно так же раздеваются и сидят за пивом сто пенсионеров в общем зале (и за что, спрашивается, было переплачивать?). Из этого общего зала надо проследовать в общую моечную, заполненную мыльным туманом, с номерами на лавках, как в лагере, – и далее в парную, где некрасивые люди сидят и звучно чешутся.

Широтой своего жеста (снять сауну ради встречи со старым другом), точнее, оглушительностью его провала, Леха был теперь раздавлен.

Кирилл если и не повеселел, то, во всяком случае, преодолел растерянность от первых минут встречи, ибо история его позабавила. Куда уверенней, чем его спутник, он снял верхнюю одежду в просторном темноватом холле, со старыми добрыми – хорошо знакомыми – электронными часами, в которых теплились огоньки. Даже спросил у какой-то пробегавшей банщицы (или уборщицы), куда сдавать ценные вещи.

– У Люси как в сейфе, – парировала банщица, зачем-то хлопнув себя по высоким бедрам, и, видя, что Кирилл еще не настолько проник в здешние обычаи, указала на дородную гардеробщицу. А гардероб-то, кстати, как когда-то у них в авиашке. Лес тощих стальных прутьев, крашенных в бежевый, со стальными же номерками.

– А гардероб-то, кстати, как у нас, в авиашке.

Но поверженный Леха не откликнулся. Изумление и растерянность сменились у него (как это, кстати, бывало в каких-то провальных ситуациях на выступлениях: теперь Кирилл вспомнил) полным внешним равнодушием к миру. Вплоть до того, что, раздевшись, он так и пошел дальше – босиком. Конечно, в нормальной сауне им дали бы разовые тапочки; конечно, и здесь, если оглядеться, или, на крайняк, выйти к киоску, можно было такие найти, но… И Кириллу ничего не оставалось делать, как шагнуть на влажный каменный пол следом. В полной мере он оценил все только в помывочной, с обратной стороной стеклянных кирпичей, которыми заложены были окна. Сотни человек, мужичье самого пролетарского вида, старики – и, тем не менее, ни одного человека без шлепанцев. Кроме них. Алексей шагал сурово. Кириллу (следом) показалось, что ступни обожгло, да и самого его ожгло ужасом: склизкий пол, наступаешь на ошметки веников, полуразложившиеся, на какую-то прочую гадость. Здесь, где никто толком не убирает и не дезинфицирует… Ему стало жалко и Лешу (вдруг разглядел его ноги, со странно аккуратными пальцами, не искривленными пубертатным взрывом), и себя; и он уже – не до иронии – просчитывал, когда сможет забежать в аптеку за хорошим противогрибковым кремом и не поздно ли будет…

Словом, встреча как-то не складывалась.

Хорошо хоть пиво.

Леша повеселел далеко не сразу; да он и не повеселел даже, просто прорвалось наружу нечто гопническое – может быть, как провокация.

– А где же негры? – осклабился он, когда они выходили из парной, тщательно закрывая за собой тяжеленную дверь.

– ???

– Ну я думал, Москва, в метро – негры, везде, а значит, и здесь… Думал – приду, а тут голые негры.

Боже мой, когда он шутит, а когда нет? Зачем, о чем?..

Кирилл неуверенно посмеялся.

– А зачем тебе голые негры?

– Ну, как…

В Леше поднималось какое-то дурное веселье, может быть, уже и пьяное. Проследовал безумный вдохновенный монолог, в лучших традициях их КВНовской молодости.

– Это же такие этапы, понимаешь? Нет?.. Ну, в общем, ты помнишь, когда впервые увидел негра?.. А я помню. Мне было восемь лет. Мы с родителями поехали на теплоходе в Москву. Это случилось, кажется, прямо на Красной площади. Тогда еще очередь стояла к Ленину, но это не важно. Я его увидел издали. Вот веришь, нет, прямо он был такой даже сине-черный, такой черный, что даже почти синий. Негры же разные бывают… Оттенков девять… Бывают такие коричневые, вот как Обама… А этот… Я, конечно, знал, что бывают на свете негры, по телевизору видел, а вот тогда увидел живьем, поэтому запомнил. Потом, помню, увидел настоящего негра в Казани. Я тогда учился в старших классах, а может, уже и на первом курсе. Черт, надо было это запомнить – для истории…

– Так их же много, в общаге для иностранных студентов.

– Сейчас – да… Ха, ты еще вспомни, какие вокруг нее заборы, что на них пишут… Так вот, а потом однажды я ехал с негром в «Газели». Он сел впереди, рядом со мной. Это я запомнил. И, наконец, полтора года назад я впервые пил с негром водку! Как получилось-то. Пошли с Джоником к его друзьям… Джоник – не негр, если что, его Женя зовут… Так вот. Там был один. Как раз из той общаги. Но по-русски, кстати, ниче так говорит. Говорит, кстати, что девчонки за ним казанские бегают только так… (Леха презрительно сплюнул им под ноги.)

– И что же должно быть в конце этих этапов? – осторожно поинтересовался Кирилл, к которому уже все же возвращалось – в малых дозах – чувство юмора.

– Я просто запоминаю, вот и все. Может, когда память отшибет, в тетрадочку стану записывать… – Леша посмеялся. – Когда мы будем старые, что вокруг будет? Правильно! Одни негры! Вот тогда-то и будем удивлять внуков, что когда-то их вообще не было…

– Внуков-негров? – несколько брезгливо улыбнулся Кирилл; в нем опять поднималось это: что происходит?! Что у него общего с этим быдлом, у которого и шутки какие-то быдляцкие?..

Народ позвякивал бутылками, трепался о повышении цен на электричество с 1 июля, растирался и зевал. Туалет в закутке (там и покуривали) не запирался, кто-то постоянно совался, ойкал, извинялся, выпадал обратно и топтался в закутке. Хотя природа этого смущения была не вполне понятна. Когда все ходят голые, то какая разница, стоит человек просто так или справляет нужду.

– Ну а ты как? Чем занимаешься? – спросил наконец Леша.

– Как чем?

Он правда думал, что Кирилл шаурмой торгует, после московской аспирантуры, с конкурсом в девять специалистов на место?..

Раздраженный всем этим шапито с банями и неграми, Кирилл сейчас мучился от странного желания подавить собеседника, ослепить его собственной верностью идеалам и делу, уж если не сказать – собственной крутизной. Он ощущал себя разве что не Главным Конструктором из «Укрощения огня». Был такой советский фильм, где Кирилл Лавров играл Королева.

– Чем, чем именно?..

Предпочел понять именно так.

– Сейчас я занят новыми разработками в сфере пассажирского сверхзвука… – заговорил Кирилл как можно более небрежно, хотя Леха увлекся сушеной рыбкой и в обморок не рухнул. – Точнее, проблемой снятия звукового удара… Видишь ли… Если ты… помнишь лекции… Хотя откуда… то есть, у нас же, кажется, не вдавались в подробности по этой теме, слишком узкая… Так вот. Если ты помнишь, оба сверхзвуковых лайнера – и «Ту-144», и французский «Конкорд» – имели два режима полета – сверхзвук и дозвук. Причем, «Конкорд» еще возил пассажиров на сверхзвуке, над океаном, а «Ту» – там трасса Москва – Алма-Ата, – почти никогда. Дело в том, что есть ограничение по звуковому удару, поэтому сверхзвуковые полеты разрешены только над морями, пустынями и полярными районами… Таким образом, задача, которая стоит передо мной… перед нами… это снятие звукового удара. Потому что машина, которая не может везти пассажиров на сверхскоростях по основной части маршрута, она… Ну, какой смысл ее делать…

– А почему Алма-Ата? – вдруг, после паузы, спросил Леша, сосредоточенно обсасывая рыбку. Кириллу казалось, что он вообще не слушает, поэтому к концу лекции начал затухать, нервничать, глохнуть.

– Ну так решили, не знаю, – Кирилл почти обрадовался хоть какой-то реакции. – Да и то это не долго было, с полгода… В конце семидесятых. Показушные полеты, чуть ли не министр лично каждый раз рейс провожал…

Леша глодал рыбу еще более сосредоточенно, обсыхая. Струи душа скрутили волосы на нем в строгие волнистые ряды, на манер укладки китайской лапши; придали упорядоченность, общность, смысл.

– Сто сорок четвертый, млять. Как только с него не епнулись, – наконец выдал он.

Кирилл даже не сразу понял, о чем речь; потом неуверенно посмеялся. Одна из немногих оставшихся машин, борт 77107, стояла во дворе шестого корпуса авиашки на отшибе Казани. Да, «стояла» – этим глаголом не передать всю специфику происходящего с ней. Сколь эпичное, столь же нелепое зрелище. Этот монстр (как его туда смогли доставить, осталось загадкой) был втиснут в пространство так, что трехэтажное здание, вполне себе широкоплечая «сталинка», просто терялось с ним рядом. Где-то у ног его железяками валялось что поменьше, только усиливало впечатление, будто махина рухнула плашмя, придавив собой все живое. Где-то под исполинским плавником хвоста робко пытались расти березы; грязно-белое железо ломилось в самые окна аудиторий и закрывало свет в ангаре спорткомплекса; хищный, почти идеально заостренный клюв высовывался на дорогу за забор. И не было более безумного зрелища, чем обычный автомобиль, припаркованный у забора под этой мордой пришельца. На кабине – фирменный росчерк «Ту» в какой-то уж совсем остроконечной, хищной вариации, а дальше – полуистертая синяя полоса меж иллюминаторов, и черные потеки по белой краске, как будто «Ту» стоял летом под липами. На самом деле, ни под какими липами не стоял: деревья робко прятались в сторонке. И – огромные черные буквы СССР, которые Кирилл рассматривал из окна на особо скучных лекциях…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

«Zевс» » Игорь Савельев »

Игорь Савельев Zевс

* * *

I

II

III

IV

Игорь Савельев
Zевс