Денис Викторович Драгунский

Вид с метромоста

Рассказы

Предисловие

Я довольно старый человек, потому что родился в декабре 1950 года, то есть в первой половине прошлого века. Звучит внушительно, но не очень весело. Зато писатель я пока еще молодой, потому что свою первую книгу выпустил в 2009 году. И сочинять рассказы начал незадолго до этого, осенью 2007-го.

Рассказы я стал вывешивать в своем блоге (кстати говоря, продолжаю это делать до сих пор) – там меня нашли издатели и предложили собрать эти занимательные истории в книгу.

Это была трудная задача. Потому что книга рассказов – это не просто рассказы, собранные в кучу. Свою первую книгу «Нет такого слова» – там двести коротких историй – я писал примерно год, а составлял два месяца. Я взял двести маленьких бумажных квадратов, написал на них названия рассказов, раскрасил в разные цвета: синим – рассказы-воспоминания, желтым – рассказы-эссе, а белым – просто выдуманные истории. Выложил на большой стол и целых два месяца переставлял эти фишки с места на место. Добиваясь того, чтобы смешные рассказы чередовались с задумчивыми, вымысел – с реальностью, чтоб ужас жизни разряжался радостью; и чтобы при этом рассказы еще и цеплялись друг за друга – интонацией, смыслом и даже словами. То есть чтоб книгу можно было читать с начала до конца как некий единый текст. Но чтобы это не была «повесть в рассказах» (есть и такой жанр, когда отдельные новеллы объединены общими героями или сквозным сюжетом). Нет, ни в коем случае! Я хотел, чтобы книгу, несмотря на ее скрытое внутреннее единство, можно было бы читать с любого места, раскрыв наугад или ткнув пальцем в оглавление. Так что понятно, почему я возился целых два месяца. Теперь я, конечно, делаю это гораздо быстрее, но всё равно неделя-другая уходит на компоновку сборника.

В этом довольно толстом томе – три книги рассказов. Совсем новая книга «Вид с Метромоста», а также «Пять минут прощания» и «Взрослые люди».

Мне всегда хотелось, чтобы мой рассказ можно было прочесть сразу, в один присест, на одном дыхании. Поэтому я делал их короткими – размером в экран компьютера или чуть побольше. Ну или две-три прокрутки в айфоне. Но не только в краткости дело. Можно заскучать на третьей строчке короткого рассказа. Главное для меня – фабула. То, что происходит. Резкие повороты действия, находки, узнавания, срывание масок, неожиданные открытия, нескромные ответы на откровенные вопросы, внезапные встречи и фатальные разлуки – в общем, события, события и еще раз события.

А самое важное событие, происшествие и сюжет в жизни человека – это любовь. Поэтому все мои рассказы – о любви. О мужчинах и женщинах, мальчиках и девочках и даже иногда о бабушках и дедушках. Но это реже. Я ведь молодой писатель, я же говорил.

Я стараюсь не подсказывать читателю, что герои думают и чего хотят, почему они поступают именно так, а не иначе. Я пишу о том, что они делают и говорят, показываю это. А уж читатель пусть сам разбирается, зачем Маша пришла среди ночи в дом к однокласснику Мише, и почему студентка Тамара вдруг велела своему бывшему парню называть ее на «вы». И даже жив ли герой рассказа, о котором один человек говорит, что он умер, а другой возражает, что это была шутка. Так жив он или нет, на самом-то деле? А это уж как читателю нравится. Мне кажется, так интереснее. Хорошо, когда есть возможность немножко досочинить рассказ в своем воображении, самому придумать, что там было раньше и что случится потом.

Мне часто говорят: «Твои рассказы такие спрессованные, почти каждый можно развернуть в повесть, в роман или в целый телевизионный сериал! Надо экономить сюжеты, надо писать нормальные длинные вещи».

В ответ я могу повторить старинную французскую притчу:

Птицу спросили: «Почему твои песни так коротки?»

Она ответила: «У меня много песен, и я хочу спеть их все».

Денис Драгунский

Вид с метромоста

Инженер и журналистка

профессиональный риск

– Давайте ломать стереотипы! – сказала журналистка Тураева инженеру Шубину, когда они договаривались о встрече.

Тураева могла себе такое позволить: она была очень известная журналистка – брала интервью у министров и олигархов и вела программу на радио. Но инженер Шубин тоже был непрост – месяц назад изобрел, на минуточку, новый двигатель для автомобиля, патент уже купил «Даймлер», так что будущий миллионер и звезда техносферы.

А разговор был вот какой. Этот Шубин, наверное, уже ощущал себя звездой и гением и поэтому назначил Тураевой интервью на 7.30 утра у него дома. Потому что в 8.15 он выезжает, а дальше у него всё очень плотно.

Тураева решила ответить наглостью на наглость и мягко объяснила, что она, во-первых, сова, а во-вторых, постоянно живет за городом. «Так что давайте, Сергей Игнатьевич, встретимся часов в девять вечера, а?» «В десять», – сказал Шубин и продиктовал свой адрес.

Он жил в старом доме на Садовой; его дед и прадед были знаменитые инженеры, «а тогда инженер был как сейчас топ-менеджер и даже круче», – говорил он, показывая Тураевой желтые фотографии в рамках красного дерева. Усадил за стол под низкой люстрой, налил ей чаю. Она достала диктофон и блокнот. Он посмотрел на нее и вдруг сказал:

– Я вас оставлю минут на десять, – и вышел из комнаты.

Хлопнула входная дверь.

Тураева пожала плечами, посидела за столом, потом прошлась по квартире. Никаких следов женщины. Она даже заглянула в ванную. Ничего: ни крема, ни помады, ни волоска на раковине. Не говоря уже о колготках на трубе.

– Давайте не будем ломать стереотипы, – сказал он, вернувшись. – Интервью сделаем завтра, в семь тридцать. Вот, я купил вам зубную щетку.

Утром она увидела, что на прикроватной тумбочке стоит бронзовая дева с матовым абажуром в руке. Она повернулась на правый бок. У другого края кровати стояла такая же лампа, но абажур держал юноша. «Какой порядок во всем!» – вслух сказала она и засмеялась. Его в постели не было, только аккуратно сложенное одеяло. Она встала, голая, вышла в коридор, открыла соседнюю дверь. Часы в углу пробили две четверти. Шубин, уже в костюме и галстуке, сидел за компьютером.

– Привет! – она шагнула к нему.

– Половина восьмого, – сухо сказал он, не поднимая головы. – Работаем, нет?

Поэтому она решила, что всё это ей приснилось.

Через полгода они столкнулись на автосалоне.

– Куда ты делась? – сказал он. – Я обзвонился!

– Три командировки подряд, Штаты, Вена, Лондон, всё очень плотно.

– Как ты сегодня?

– К сожалению, я выхожу замуж.

– Ну, раз к сожалению, – сказал он, – тогда я, к счастью, еще не женился.

Взял ее за руку и повел к выходу.

Смех, слезы и европейская интеграция

без Россий, без Латвий

– Он ползал передо мной на коленях! – рассказывала Таня.

– Ну, прямо уж! – усомнилась Настя.

– Да, буквально! Стоял на коленях и объяснялся в любви. А я сидела в кресле, между торшером и окном, это в гостинице было, на той конференции во Львове, помнишь? Там смешные такие номера, советский шик пятидесятых, лепнина и плюшевые гардины. Ты ведь там тоже была!

– Была, была, – кивнула Настя. – Гардины не помню. Наверное, у меня номер был попроще.

– Ну, неважно! – продолжала Таня. – Он стоял передо мной на коленях. Потом у него, видно, колени уставали. Больно же так целый час стоять. Тогда он садился на пол у моих ног. Обнимал ноги. Икры я разрешала обнимать, а выше – ни-ни. Хотя он пытался, но я его по рукам! Тогда он клал мне голову на бедро, вот сюда. Я ее спихивала, а он хватал мою руку, целовал, потом прижимал мою ладонь к своей макушке и гладил! То есть как будто заставлял меня гладить его по голове. И ведь известный ученый. Я всегда включала его книги в список обязательной литературы. Так что я два дня терпела, из уважения. Но в половине двенадцатого выгоняла.

На третий день снова пришел. И опять на колени. «Я тебя люблю». – «Ну и что?» – спрашиваю. «Хочу, чтобы ты стала моей женой!» – «Расписаться-повенчаться?» – «Да, а как же!»

Мне даже странно стало. Обычно это женщины намекают насчет свадьбы, а мужчины ведут себя ровно наоборот. Типа, не надо торопиться, мы еще совсем не знаем друг друга и всё такое. Но я принимаю предложенные правила игры! Я ему говорю: «Ну, хорошо. Ты меня безумно любишь, я тебе верю, я тоже к тебе неплохо отношусь, но зачем сразу под венец? Мы с тобой взрослые люди. Давай для начала попробуем пожить просто так. Проверим наши чувства».

Но вижу – это ему совсем неинтересно. Настаивает на законном браке. Я говорю: «Ну, допустим, я согласна. Мы поженимся. А где будем жить? У тебя или у меня?» У него сразу глаза загорелись. И я всё поняла. Я ведь потомственная русская рижанка, то есть гражданка Латвии, то есть гражданка Евросоюза! Вот чего ему было надо! В Европу переехать на моей шее!

Я засмеялась. Я так смеялась!

Он обиделся и ушел. Я отсмеялась, разделась, собираюсь в душ залезть, вдруг звонок по гостиничному телефону. Я сразу поняла, что это он. Взяла трубку, но молчу. Слышу, он шепотом спрашивает: «Это ты?» – «Да», – отвечаю тоже шепотом. Он говорит: «Я уже у себя, давай, жду. Извини, что поздно. Деловая встреча». Я молчу. Он: «Ну, не дуйся, мой маленький, я тебя так люблю…»

Я бросила трубку и просто зарыдала.

Я так рыдала! Так рыдала!

Сначала передо мной на коленях ползал, а потом побежал к какой-то сучке!.. К какой-то шлюшонке! К какой-то дешевке!

– Не обзывайся! – вдруг сказала Настя.

– Что? – не поняла Таня.

– То! – засмеялась Настя.

– Что-что? – возмущенно переспросила Таня. – Ты что?!

– Ничего, – сказала Настя. – Всё-всё-всё. Потом я ему француженку нашла. Некрасивая, старше него, двое детей от двух разных арабов. Но ему понравилась.

Бесконечные игры

о, этот юг

– Una lettera a lei, signore, – портье подал Максимову письмо.

Гостиница была средненькая, хотя дороговатая. Зато в центре. Все римские красоты самое большее в получасе ходьбы. А Пантеон и Навона вообще в двух шагах.

На конверте была большая и красивая эмблема курьерской службы.

Максимов взял ключ – там были не карточки, а именно ключи, на тяжелой бомбошке с золотой кисточкой размером в небольшой эполет. Вызвал лифт. Лифт долго не ехал. Слышно было, как где-то наверху придерживают дверь и запихивают в кабину чемоданы.

Он разорвал конверт.

«Милый, единственный, любимый, бесценный, – письмо было от руки. – Как я благодарна тебе за этот потрясающий подарок!»

Черт! Не поленилась написать рукой и вызвать курьера.

Лифт приехал. Две девушки с четырьмя чемоданами выкатились наружу задом. Вернее, своими крепкими задами. Они были высокие, румяные и чуть не сбили его с ног. «Oh, sorry! We are so sorry!» – «Oh, it’s OK!»

Максимов сунул письмо в карман, вошел в лифт.

Отпер номер. Разделся. Поглядел в окно. Умылся, почистил зубы – было уже поздно, около одиннадцати вечера, он вернулся с прогулки, которая включала в себя и ужин. Накинул халат. Постоял минутку у окна. Потом взял висевшие на стуле брюки, залез в карман, куда только что положил письмо.

Письма не было. Только пустой конверт. Он огляделся. На полу его тоже не было. Он в халате выскочил наружу, добежал до лифта, вызвал, заглянул туда, но нет, не было письма на полу в лифте. Он бегом вернулся в номер, натянул брюки, накинул рубашку и помчался вниз – и, о счастье! Уборщица как раз подбирала письмо с ковра. На ней были мокрые резиновые перчатки.

– Scusi! – закричал Максимов. – Lettera! It’s my letter!

– Scusi, – уборщица подала ему помятую бумагу. – Prego.

«Боже, – подумал Максимов, вернувшись в номер, снова раздевшись и забравшись в постель, держа в руке листок с сырыми отпечатками рук уборщицы. – Чего же я так боюсь?»

Они приехали в Рим неделю назад, таскались по музеям и кафе, всё было чудесно, потом он устал, или сказал, что устал, а если и устал, то от ее жадности увидеть всё и сразу, зайти еще вон в ту церковь, свернуть еще вон в тот переулок – нет, правда, он слегка утомился. Попросил, чтобы она погуляла одна. Вечером она сказала, что встретила знакомых и что они завтра ей сделают тур по маленьким городкам: Нарни, Терни, Сполето, Фолиньо. На два дня! Можно?

Можно, конечно, можно. Даже слава богу.

Она уехала рано-рано утром. Он еще спал. Потом гулял не торопясь. Вечером долго сидел в маленьком кафе. Назавтра то же самое. Удивительное дело, он совсем не скучал и не волновался. И вдруг письмо, да еще с курьером…

Итак, письмо.

«Спасибо тебе…» – и еще несколько строк очень жарких и даже вычурных благодарностей со стандартной риторикой, мол, я просто девчонка, а ты такой взрослый и умный… ага. Ну, давай-давай, к делу. Вот, наконец: «Он хуже тебя, но дело не в нем, а во мне. И в тебе тоже, не удивляйся, хотя ты не виноват, что тебе сорок пять, а мне – двадцать три. Но будем смотреть фактам в глаза: твоя жизнь уже – о, нет, не закончена, я не об этом! У тебя впереди долгие, интересные, прекрасные годы. Но твоя жизнь уже состоялась. Ты накрепко врос в Россию, в профессию, в круг друзей и коллег, ты уже прошел все развилки судьбы и выбрал свой путь».

«Негодяйка, но не дура, – с удовольствием подумал Максимов. – Что там дальше?»

«А у меня все развилки впереди. Я хочу жить в Италии, получить европейское образование, сменить две-три профессии, хочу искать себя, распахнуться всему миру навстречу. Да, он не бог весть кто. Может быть, я уйду от него через год или два. Но я всё равно останусь жить здесь, не гневайся, пойми меня, но ты сам виноват, что привез меня сюда и разрешил ехать в Нарни, Сполето и далее… Ехать одной! В смысле с ним. Он ушел в ванную, я вызвала курьера, курьер уже дергает дверной звонок – мы тут сняли комнатку на сутки, – но у него подмышки пахнут кроликом. Это ужас. И сам он похож на кролика, несмотря на свой альфонсический мачизм. Хотя я, конечно, несправедлива к нему – он ведь согласился на мне жениться! Это ведь просто подвиг! Головой в омут! Бедный. Он не знал, с кем связался. Так что я буду поздно вечером. Обн и цел. мн. мн р.! до встр. тв. А».

Максимов встал, оделся, собрал чемодан. Побросал ее вещи в ее сумку. Спустился, расплатился, объяснил портье, что синьора придет и заберет свою сумку ночью. Тот наклеил на сумку желтую бумажку, написал номер комнаты. Максимов дал ему пять евро и вышел на улицу.

В новой гостинице он не торопясь разложил вещи. Повесил одежду в шкаф. В кармане брюк что-то топырилось. Это был пустой конверт с красивой эмблемой курьерской службы. Там был номер телефона. Максимов вызвал курьера и велел ему отвезти в прежнюю гостиницу карточку-ключ от этого номера. Оставить на рецепции. Для синьоры такой-то – он крупно написал ее имя и фамилию.

– Что за фокусы! – закричала она, вломившись в номер в половине третьего ночи. Максимов зажег свет и притворился, что только что проснулся. Она швырнула сумку на пол и стала снимать футболку и джинсы. – Я так не играю! Какая жара! Я вся мокрая. Я пойду в душ.

– Не надо в душ, – сказал Максимов. – Иди сюда, скорее.

– Я тебя убью, – сказала она, раздеваясь. – Обещаю.

– А я – тебя, – ответил он.

– Договорились, – сказала она. – Но давай не сейчас.

Вид с метромоста

последний громкий звук

– Патриотизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно, – говорил Никита.

– Не «патриотизм», а «панмонголизм»! – говорила Маша.

– Я знаю, – отвечал Никита.

– И не «имя», а «слово», – говорила Маша. – И не «мне», а «нам».

– Я цитирую эпиграф к «Скифам», – смеялся Никита.

– Нельзя цитировать по эпиграфам! – сердилась Маша.

Но разговор шел не об Александре Блоке и Владимире Соловьеве.

Разговор шел об эмиграции.

Уже давно все говорили, что отсюда надо уезжать, убегать, уносить ноги. Сначала говорили бизнесмены и интеллектуалы, потом чиновники и менеджеры, а потом и в самом деле все, все-все, включая самый, так сказать, простой народ.

Говорили в кухнях и гостиных, в магазинах и метро, во дворах и на улицах, а потом этот ветер слов поднял людей, как осенние листья, и понес в разные стороны: кого-то на юг, кого-то на запад.

Уезжали поодиночке, семьями, дружескими компаниями и целыми подъездами, домами, кварталами, уговариваясь, что там, в далеких краях, будут помогать друг другу. Те, кто не надеялся устроиться в благополучных западных или развитых восточных странах, ехали в Африку, или Латинскую Америку, или в сельские районы Китая. Собирались группами, чтоб были врачи, учителя, охотники, повара, портные, печники, сильные мужчины для охраны и здоровые молодые женщины для будущих детей.

Никита и Маша уезжать не хотели.

Они жили в прекрасной трехкомнатной квартире на углу Ломоносовского и Ленинского. Эту квартиру они только что с большими сложностями купили, отремонтировали и обставили, и было бы глупо оставлять всю эту красоту в страхе неизвестно перед чем.

– Тем более, – смеялся Никита, – если из России все уедут, то ничего плохого здесь и подавно не случится!

Друзья хмыкали – и уезжали. Говорили: «Вы тут останетесь среди сплошной гопоты и гастарбайтеров!»

Однако гастарбайтеры разбежались довольно быстро – быстрее, чем благополучный средний класс. А вслед за средним классом куда-то делась гопота, буквально за месяц. Маша боялась, что начнутся грабежи. Но нет. А если да, то совсем немного.

Однажды сухим апрельским утром Никита дошел до метро «Университет». Вошел в двери. Кассы были закрыты. Он прошел рядом с турникетом, где раньше стоял контролер. Эскалатор не работал. Никита постоял на неподвижной верхней ступеньке. Прислушался. Было тихо. Спускаться вниз он не захотел, да и незачем. Вернулся домой по пустой улице. Потыкал кнопку лифта. Лифт не приехал. Хорошо, что они жили на третьем этаже.

Маша спала. Никита не стал ее будить, взял в кладовке острую железку, вышел на лестницу, нашел на пятом этаже деревянную дверь и взломал ее. В кухне на полу два баллона питьевой воды – отлично. Включил телевизор. Тока не было. Нашел приемник на батарейках. Там что-то шипело. Он взял воду и приемник, притворил дверь и спустился к себе. Маша всё еще спала, она выздоравливала после простуды. Он попил воды, поел вчерашней курицы с картошкой.

На следующий день он услышал какой-то шум. Выглянул в окно. По Ленинскому в сторону области ехала тележка, запряженная мотоциклом, она уже была далеко, и уже не было видно, кто на ней сидит и что там нагружено. Вслед бежала собака, она хромала и сильно отстала. Наверное, ее не взяли с собой.

Никита вышел на улицу, на середину проспекта. Метрах в трехстах что-то чернело. Он подошел поближе – это была та собака. Она лежала, тяжко дыша. Она была хорошей породы, но старая. Никита заглянул ей в глаза. Она посмотрела на него, заморгала и умерла. Рядом на газоне была дощатая будка, там были метлы и лопаты. Никита стал рыть яму, чтоб похоронить собаку. Когда он ее почти совсем закопал, сверху раздался треск. Никита на всякий случай спрятался в будке. Через щель он увидел, как над проспектом пролетел вертолет и скрылся вдали.

Это был последний громкий звук в его жизни.

Они с Машей нашли особнячок – точнее говоря, флигель при особняке – на склоне Воробьёвых гор, в яблоневом саду. Там был камин, две голландские печи и старая дровяная плита. Сухих деревьев кругом было сколько хочешь. Заводы и фабрики больше не работали, и поэтому вода в Москве-реке стала чистая – можно было купаться без опаски. Вдобавок появилась жирная плотва.

В домике был старый дорогой транзистор «Грундиг» и много батареек в ящике комода. Никита и Маша слушали, как радиостанции всего мира со злорадным сочувствием вещают, что из России уехали все, буквально все до одного; что-то лопочут о помощи беженцам. Но вообще Никита и Маша редко слушали радио. Они болтали о всякой всячине, гуляя по набережной, они любовались, как красиво замер синий поезд метро в стеклянном футляре станции «Воробьёвы горы», они вспоминали, какая раньше была странная, тесная, шумная жизнь, а вечерами сидели у камина и читали книги. В соседнем особняке была роскошная библиотека – целая комната, заставленная глубокими книжными шкафами красного дерева с витыми колонками. Ах, чего там только не было! Жизни не хватит, чтоб прочитать или хотя бы пролистать. Они договорились читать разное и потом пересказывать друг другу.

А потом, когда темнело, они ложились в постель и любили друг друга – им же было всего по тридцать лет.

Так прошла зима. Воду брали в проруби – чудесно! Потом ледоход, весна, синий мартовский снег, желтые звездочки мать-и-мачехи на склоне…

Одна беда – начиная с апреля по радио стали говорить странные слова: австралийский плацдарм, бразильская катастрофа, битва за Арктику, африканская война, индо-арабский котел. Потом, в середине июня, китайско-натовский кризис. Еще через неделю радио замолчало. Никита выкинул старые батарейки и поставил новые. Не помогло. Прогулялся по соседним домам, нашел несколько приемников. Точно такое же молчание.

Поздно вечером – был июль и еще довольно светло – Никита и Маша поднялись на метромост. Москва лежала в сизых сумерках. В небе, особенно на западе и юге, играли сполохи северного сияния.

Радиоактивные облака шли на Москву.

Жить оставалось недели две.

Но это были прекрасные две недели. Книги, яблоки и любовь.

Что более всего мучает в снах?

oneirocritica[1]

Меня мучает вот что.

Страшноватые гибридные города, когда сворачиваешь с Тверской в переулок и идешь долго-долго по милым, но с трудом узнаваемым переулкам, а потом попадаешь в промзону с товарными станциями, вереницами цистерн, складами какого-то железного ржавого хлама, и вдруг обрыв. В сотне метров внизу река. Слева речной порт с кранами и баржами, груженными лесом, а справа совсем незнакомый город. Но вниз не попасть – обрыв крут, лестниц нет и ветер дует.

Огромные лестничные клетки с пустотою в середине, с такой большой пустотой, что, кажется, там поместился бы еще один дом. Поэтому страшно подниматься по лестнице, она как утлый помост на краю пропасти.

Захламленные бесконечные квартиры с бегающими тетками в линялых халатах, с замотанными мокрыми головами, с оббитыми кастрюлями в руках, со злыми и бесстыжими лицами.

Подробности физической грязноты. В нищем гробу полуголый труп, гроб ему мал, наружу торчат ноги с желтыми грязными пошорхлыми пятками, с черными обводами вокруг ногтей, засохшими чирьями на лодыжках. Мусор, бумажки, объедки, лохмотья, ошметки липкой земли на полу.

Когда нужно вспомнить стихотворение, и вдруг запинка, и сам себе кричишь шепотом: «Ну! Ну!» – потому что от этого что-то зависит.

Когда читаешь книгу как бы насильно и не можешь остановиться, задыхаешься, и кажется, что текст – совершенно отчетливый, но до этого момента совсем незнакомый – как будто сам тебя ведет, влечет, затаскивает в себя, всё скорее, скорее, скорее.

Когда вдруг не можешь вспомнить имя-отчество-фамилию, или просто фамилию, или просто имя старого знакомого. Он стоит перед тобою, ты говоришь: «Здравствуй, Саша!» – а он смеется и качает головой. «Ох, прости, Серёжа, я, наверное, о чем-то задумался, извини еще раз…» – а он опять качает головой. «Лёва, что-то я совсем уже не пойми что!» – он, прикусив губу, опять отрицательно цыкает…

Чудесные, прелестные русские города, с церквами и палатами, с торговыми рядами, с домами, где герань на окнах и кошка на крыльце, с мостиками через узкие речки, с трамваями, с лодками на городском пруду, и всё не музейное, не нарисованное, а обжитое и реальное. Мучает то, что уже во сне ясно – это фантазия, так не бывает.

«Астон-диамантини»

сон на 2 января 2014 года

Приснилось, что я член жюри какой-то очень важной литературной премии.

Премия международная. Дело происходит где-то в Европе. Даже, наверное, в Северной Европе. В широкое, почти во всю стену, окно видны готический собор и красные черепичные крыши. То есть зал, где заседает жюри, расположен, самое малое, на третьем этаже.

Зал просторный, старинный, но очень сдержанный. Никакой лепнины, никаких росписей. Лаконичный камин, несколько портретов на стенах и всё.

Я сижу на удобном сером кожаном диване. И вокруг все на таких же диванах сидят. Человек двадцать. Не только члены жюри, а еще их помощники, секретари.

Рядом со мной сидит молодая дама, моя секретарша. Но на самом деле это писательница-соискательница. В нарушение всех правил, под другим именем, с другой прической и в других очках я взял ее с собой на заседание. Ей было интересно, как это всё происходит, и она меня уговорила.

Идет обсуждение кандидатур. Вдруг она наклоняется ко мне и шепчет: «Нет, зря я сюда пришла. Мне все равно не дадут! Потому что в позапрошлом году дали моему папе, а в прошлом – моей маме!» Я отвечаю: «Не торопись. Всё бывает. Не дергайся. И не выдавай свою заинтересованность».

Обсуждают какого-то писателя. Так, вяло, кисло-сладко. Сидя переговариваются: «Ну, да, ну, ничего, ну, в принципе неплохой автор, можно дать, почему нет…»

Вдруг поднимается какой-то человек. Типичный англосакс: светлые глаза, коротко стрижен, рыжеватые усы щеточкой, почти военная выправка, твидовый, сильно потертый пиджак, зато великолепная сорочка и потрясающий галстук (как и положено настоящему денди). Холеные ногти, обручальное кольцо, часы на цепочке. Играет тросточкой, рукоять в виде головы очень вислоухой собаки.

Говорит отчетливо и презрительно:

– Этот писатель, за которого вы все чуть было не проголосовали… Во-первых, он бездарен. Во-вторых, он жалкий провинциал. И, в-третьих, он еврей.

Все замирают и смотрят на оратора.

– Прошу вас, джентльмены, поднимите руки, кто согласен, что его надо снять с конкурса. Голосуют только члены жюри, вот вы, милый молодой человек, не тяните руку, я вас знаю, вы ассистент нашего уважаемого председателя, – с легкой усмешкой кланяется в его сторону.

Все поднимают руки, и я тоже.

– Благодарю вас, господа, – англосакс садится.

– Продолжим, – говорит председатель.

Начинают обсуждать следующего кандидата. Тоже как-то вяло, но на этот раз скорее кисло, чем сладко. «Ну, так себе, ну, ничего выдающегося, ну, писатель неплохой, но, если честно, средний, дюжинный, и вряд ли стоит его отмечать…»

Вдруг поднимается другой человек. Явно представитель средиземноморской расы: косматые черные волосы, большие влажные глаза, двойная борода, из расстегнутого черного пиджака высовывается огромное пузо под разъезжающейся сорочкой, бабочка сидит косо, на толстых пальцах три или даже четыре брильянтовых перстня.

Говорит заискивающе и почти жалобно, обводя взглядом всех сидящих так, что у каждого возникает чувство, что ему лично заглядывают в глаза. У меня, во всяком случае, именно такое ощущение.

– Друзья, – говорит он, – этот писатель, которого вы хотите отвергнуть… Да, он не особенно даровит… Да, он скромный провинциал. К тому же он еврей. Подумайте сами, как провинциальный еврей может стать вровень со столичным англичанином? – он кивает в сторону англосакса. – Никак не может! Поэтому его нужно поддержать. Прошу вас, кто за то, чтобы пропустить его в следующий тур, – поднимите руки.

Все поднимают руки, и англосакс-антисемит тоже.

– Спасибо, друзья, – говорит средиземноморский человек и садится.

Моя секретарша, она же соискательница-инкогнито, шепчет: «Всё, мне точно не дадут премию». «Почему?» – шепчу я. «Как-то вот я чувствую. Вот увидите».

Но она проходит в следующий тур.

Я толкаю ее локтем в бок. Она подмигивает мне.

«Кто эта дама? Зачем она здесь?» – вдруг спрашивает вставший перед нашим диваном англосакс. «Бездарность, провинциалка, еврейка», – говорю я. Он поднимает свои белесые брови. Бровей совсем не видно, только морщится его весноватый лоб. Потом смеется и говорит: «О, у вас хороший английский юмор!»

Да, а что такое «Астон-Диамантини»?

Это автомобиль, который стоял у входа в это здание, где было собрание жюри. Помню, как все его обступили и нахваливали. Это типа «Астон-Мартин», но очень солидного, представительского вида, размером с большой «Даймлер». Совместное британско-итальянское производство.

Наташина песня

сон на 6 января 2014 года

Приснилось, как я выхожу из широких стеклянных дверей на темную улицу. Не один выхожу, народу немало – только что закончилась какая-то конференция. Лица, знакомые по прежним круглым столам и семинарам, куда я давно уже не ходок. Но в этот раз всё-таки решил посетить. Но вот, значит, всё кончилось, и все выходят на улицу. Вечер, зима, темно, очень скользко.

Рядом со мной оказывается один знакомый. Собственно, мы с ним знакомы шапочно, я помню, что у него какое-то иностранное имя (Рудольф, кажется), но главное – он женат на моей давней знакомой, Тоня ее зовут. Он старше меня лет на десять, приятный старик в хорошем пальто, с добрым и умным лицом.

Через несколько минут оказывается, что мы с ним идем рядом, а вокруг никого. Только я собираюсь задать ему какой-нибудь светский вопрос вроде: «Вы на машине? Или к метро?» – неловко же идти рядом, молча косясь друг на друга, как вдруг он говорит: «Позвольте, я вас возьму под руку, мне как-то нехорошо…»

Я ему подаю руку, он опирается на нее и вдруг опускается на тротуар, странно сложившись в поясе, как будто пополам. Я изо всех сил помогаю ему выпрямиться, мы делаем еще два шага, и он снова почти падает наземь.

Там тротуар и газон за низкой железной загородкой. Газон тоже окружен бордюром. Я сажаю его на этот газонный бордюр, прислоняю спиной к ограде, достаю мобильник. Слава богу, у меня есть телефон этой Тони, его жены. Набираю, она тут же отвечает, я ей кричу: «Твоему Рудольфу плохо, он не может идти, – верчу головой, соображаю, где мы находимся, говорю: – Улица такая-то, дом такой-то, тут ювелирный магазин, давай я пока вызову „скорую“».

Она отвечает: «Не надо „скорую“, я сейчас примчусь, я на машине, я тут совсем рядом, ты только его не бросай, умоляю, не бросай, побудь с ним до моего приезда, я сейчас!»

Я говорю: «Что ты! Я его не брошу, я тебе помогу, давай скорее!»

Стою рядом, держу его за плечо, вижу, что он совсем как-то сник…

И вот рядом тормозит большая белая машина. Из нее выскакивает женщина без шапки, с короткой стрижкой – Тоня примчалась, ура.

Но тут я вижу, что это не Тоня, а Наташа. Они только издали похожи. В Наташу я был сильно и очень горько влюблен в девятом и десятом классах.

Она подбегает, берет Рудольфа за руки, поднимает, подставляет ему плечо с левой стороны, жестом показывает мне, чтоб я сделал то же самое. Я говорю: «Погоди! Ты тут при чем? Сейчас приедет Тоня, его жена!» Она отвечает: «Быстрее! Некогда ждать!»

Мы с Наташей сажаем его на заднее сиденье, я усаживаюсь рядом с ним, Наташа – за руль, и мы едем.

И оказываемся в ее квартире.

Большая светлая комната. За окном почему-то уже утро. Рудольф лежит в белоснежной постели. Седая голова на белой подушке. Мы с Наташей стоим около него.

Вдруг он говорит:

– Наташа, спой.

Она отвечает:

– Я не умею петь.

Он говорит:

– Но ты же училась музыке!

– Да, я училась фортепьяно, а петь – нет, я не могу.

– Я тебя умоляю, – говорит Рудольф. – Спой мне песню.

– Нет.

– Спой! – он плачет. – Чтоб я мог умереть под твою песню.

Она вздыхает, подходит к окну, раскрывает его – там серый зимний день, – поворачивается вполоборота к раскрытому окну и, не боясь сырого январского тумана, начинает петь.

Поет она божественно. Что-то волшебное, неземное, никогда не слышанное. Длинная ария на итальянском языке. Потрясающий голос, глубокий, сильный, вызывающий слезы и рассыпающий звезды.

Я смотрю на Рудольфа.

Он истаивает на глазах. Сморщивается, сереет, уменьшается, превращается в слабый серый полупрозрачный контур – и вот его уже нет, и только на подушке, на наволочке, – следы пепла.

Наташа заканчивает петь. Последняя нота затихает.

Наволочка остается совершенно белая и отглаженная, как будто на ней никто не лежал еще минуту назад.

– А где Тоня? – спрашиваю я.

Наташа пожимает плечами и закрывает окно.

Natalie pouchkine

опера большого стиля

Действующие лица:

Николай, русский царь.

Бенкендорф, шеф жандармов.

Луи Геккерн, посланник Нидерландского двора.

Жорж Дантес, его приемный сын, поручик на русской службе.

Натали, жена знаменитого поэта Пушкина.

Екатерина, ее сестра.

Придворные дамы, камергеры, кавалергарды.

Действие первое.

Бал в Зимнем дворце. Бенкендорф сообщает о прибытии царя. Хор придворных поет «Боже, царя храни». Царь приветствует собравшихся и начинает польку, идя в паре с красавицей Натали. Входят посланник Геккерн и поручик Дантес. Дантес и Геккерн обсуждают жизнь в морозной бескрайней стране, капризы самовластья и пожилых накрашенных кокеток. К ним подходит Бенкендорф и говорит: «Умолкните, клеветники России!» Прочитав строгую нотацию, он смягчается, улыбается и обращается к Дантесу: «О, ты еще полюбишь наш дивный холодный край, где девы цветут, как розы на снегу!» Геккерн просит Бенкендорфа представить царю Дантеса.

Рядом с царем стоит Натали. Дантес поражен ее красотой. Дантеса представляют и ей. Улучив момент, он спрашивает ее – кто она? Натали отвечает: «Мой муж – лучший русский поэт, его любит царь, ему рукоплещет народ, но жить с ним скука смертная: он или пишет стихи, закрывшись в кабинете, или веселится с приятелями-поэтами. Я для него лишь красивая игрушка». – «Ах, если б вы позволили мне развеять вашу скуку…» – отвечает Дантес. «У вас не получится, я мать троих детей». – «Но дайте же мне шанс!» – «Шансы не просят, их берут…»

Действие второе.

Картина первая. Площадь перед домом Геккерна.

«Что ты наделал? – спрашивает тот у Дантеса. – Царский любимец Пушкин вызвал тебя на дуэль!» Дантес говорит, что Натали – поразительная женщина, он по-настоящему влюблен и чувствует взаимность. Но Геккерн обеспокоен: «Здесь азиатские нравы. Это кончится плохо».

Останавливается карета, из нее выходит Бенкендорф. Он говорит, что у Дантеса есть единственный выход – сделать предложение Екатерине Гончаровой, сестре Натали: тогда Пушкин откажется от своего вызова. Дантес говорит, что Екатерине уже двадцать шесть и она ему не нравится. «Тебе всё равно конец, – отвечает Бенкендорф. – Пушкин отличный стрелок, но если он, паче чаяния, тебя не убьет – тебя казнят за дуэль». Дантес соглашается на женитьбу. Бенкендорф говорит, что будет шафером на его свадьбе, обещает ему блестящую карьеру в России.

Картина вторая. В доме Пушкиных.

Натали и Екатерина вышивают, сидя у окна. Входит Дантес, обнимает Екатерину, кланяется Натали, спрашивает, как себя чувствует великий Пушкин и чем это пахнет на весь дом. «Великий Пушкин попросил яблочного варенья! – говорит Екатерина. – Я варю его лучше, чем сестра. Ведь я же старше!» – смеется она и уходит.

«Зачем ты это сделал, Жорж?» – со слезами спрашивает Натали. «Чтоб быть с тобою рядом!» – «Лжешь, ты просто спасал свою жизнь!» Он падает перед ней на колени, она склоняется к нему, они целуются. Цокот копыт за окном. Дантес распахивает окно. «О, хоть один час мы будем счастливы!» – и они выскакивают наружу.

Входит Екатерина с блюдечком варенья. Видит, что никого нет. «О, я так и знала! О, глупая старая дева! О, подлец! О, негодяйка!»

Действие третье.

Картина первая. В доме Геккерна.

Геккерн вслух читает Дантесу оскорбительное письмо Пушкина и говорит, что дуэль неизбежна: он уже написал Пушкину вызов от имени Дантеса. «Я не хочу стреляться! – трепещет Дантес. – Паду ли я, пронзенный пулей, иль Пушкина сразит она – меня всё равно разжалуют и повесят!» Входит Екатерина: «Ты в России, мой милый неверный друг. Здесь за любовь платят жизнью». Входят секунданты и уводят за собой Дантеса.

Картина вторая. В Зимнем дворце.

Царь Николай сообщает придворным, что великий Пушкин скончался от раны, полученной на дуэли. Молчание. Оркестр играет траурный марш. Хор придворных поет: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть!» Траурный марш переходит в мазурку. Все танцуют. Входит Бенкендорф с пакетом. Царь останавливает мазурку, велит Бенкендорфу распечатать пакет и прочесть. Тот читает, что военный суд приговорил поручика Дантеса к смертной казни. Царь берет перо, чтоб утвердить приговор. Но тут к его ногам бросаются Екатерина и Натали, умоляя о помиловании. «Вы просите за своего мужа, и это понятно, – говорит царь Екатерине и обращается к Натали: – Но вы, мадам Пушкина, отчего просите за убийцу вашего мужа?»

«Мой муж всегда призывал милость к падшим», – отвечает она.

Писатель и писатель

как бы отрывок из модного киносценария

Он звонит в дверь.

Открывает кто-то, в полутьме прихожей не поймешь кто – то ли племянница, то ли домработница.

– Что вам угодно? – она говорит негрубо, но очень сухо.

– Простите, я начинающий писатель, я хотел показать свои рассказы Николаю Петровичу…

– Минутку, – она уходит.

Через долгие пять минут возвращается, дожевывая и утирая рот.

– Николай Петрович сказал подождать, – указывает на диванчик, который дальше по коридору.

– А, простите, где можно раздеться?

Вместо ответа она пальцем тычет в вешалку.

Он сидит, положив портфель на колени. Полчаса, час, полтора. Два.

Мимо ходят: старуха в кружевной шали с папиросой; очень красивая женщина, но с костылем, шаркает забинтованной ногой; парень студенческого вида, небритый и в толстых очках. Спотыкается о ногу визитера. Тот говорит: «Извините!», парень оборачивается, прижимает очки к глазам, присвистывает и говорит: «Да ну, фигня!» Визитер замечает, что у него под ногами натекли лужицы от растаявшего снега. Он спрашивает парня: «Простите, нет ли тряпки?» Парень не отвечает и скрывается в темноте коридора. Визитер вытирает лужицы кончиком коврика, для чего ногой подтаскивает его к себе – от этого громко падает тяжелая резная трость, она, наверное, стояла у стены.

На шум прискакивает мальчик верхом на деревянной лошадке. Бьет визитера игрушечной саблей по лбу.

Появляется давешняя племянница-работница. Поднимает трость, ставит ее на место.

Он говорит:

– Простите, можно воспользоваться вашими… эээ… удобствами?

– Прямо и налево.

Он идет, попадает в кладовку. Чемоданы, тазы, старые кастрюли. Выходит. Нашел сортир. Непонятно, где свет. Чиркая спичками, писает. Дергает за фаянсовую грушу. Воды нет. Он снова идет в кладовку, берет кастрюлю, идет на кухню набрать воды, чтобы смыть свою мочу. В кухне старуха жарит котлеты. Котлеты горят, плохо пахнут, она лениво льет постное масло на сковороду.

Он набирает воду, возвращается в сортир, но вместо этого попадает в спальню. Там какой-то мужчина в пижаме занимается гимнастикой, машет зелеными гантелями. У него потная лысина. На кровати сидит полуголая женщина и смеется.

Визитер отступает, выходит в коридор, спотыкается о мальчика на деревянной лошадке, проливает воду. Выходит работница-племянница и кричит: «Манюся! Заодно и пол вымоешь!» С антресолей – оказывается, квартира как будто двухэтажная! – спрыгивает девчонка с ведром и шваброй.

Визитер несет кастрюлю обратно в кладовку, на место поставить. Работница-племянница входит следом. «Значит, вы не горничная, как мне сначала показалось?» – спрашивает визитер. «Ничего-ничего не значит», – говорит она.

Вдруг раздается громовой бас: «Кто зассал туалет?! Мер-рзавцы! Зас-сцики!»

– Тссс!.. – шепчет она, прижимается к нему и лезет рукой ему в штаны. Они быстро совокупляются.

– Тебе хорошо? – спрашивает он, застегиваясь.

– Меня тошнит! – отвечает она. – То есть я беременна. От тебя, мой муж, отец моих будущих детей. Оставайся здесь. Я устрою тебе коечку. А потом пропишу тебя на этой площади. Я рожу, и мы отсудим у этого болвана пару комнат. Ты же начинающий писатель? Надо ведь с чего-то начинать…

Душа моя

Santa Esperanza

– А я всё о Сашеньке думаю, – сказала Наталья Ивановна. – Господи, как всё ужасно несправедливо. Если бы я тогда могла отдать свою жизнь…

Разговор шел в больничной палате. У постели Натальи Ивановны сидела ее дочь Надя. Она сказала:

– Сашенька давно умер, всё, хватит.

– Но почему…

– Он был неизлечимо болен, – сухо сказала Надя. – Ты нам и так всё отдала. Всё, что могла. Хватит. Никто не виноват. Ты уж точно не виновата.

– Но почему ты меня не пустила лететь на похороны?

– Ты была нездорова. Мы тебя берегли.

Ужасная история, правда.

Надя вдруг вышла замуж за американца в двадцать восемь лет. Надин отец уже умер к тому времени. Сначала Надя не требовала свою долю наследства: она у мамы была единственная, и вообще они жили не разлей вода. Но как только наклюнулся брак и Америка – тут же намекнула, что надо разобраться. По-честному, по-семейному. Потому что по закону ей причиталась одна четвертая, но она уговорила отдать ей половину, а фактически – пять восьмых. У матери оставалась большая двухкомнатная квартира на Гончарной набережной, в очень лакомом доме. Надя предлагала эту квартиру продать и купить две квартирки поскромнее. В одной жить, другую сдавать, а деньги – половину самой проживать, а половину отдавать ей, Наде.

Наталью Ивановну передернуло от такого напора.

Надя родилась 30 сентября, и ее назвали Надеждой еще и со смыслом – хотелось, чтоб она исполнила все родительские мечты, чтоб стала красивой, образованной, блестящей, богатой, – вкладывали в нее все силы, просто молились на нее, отец звал ее Santa Esperanza, и вот вам исполнение всех надежд. Холодная, жесткая, ищущая выгоды. Готовая выселить мать из родного гнезда ради пятисот долларов в месяц!

Наталья Ивановна сказала нечто вроде: «Потерпи, душа моя! Дождись моей смерти», – и они не перезванивались года три. Потом родился внук Сашенька, и Надя его даже один раз привезла в Москву, показать бабушке.

Но на прощание снова завела разговор о квартире и деньгах, и они опять поссорились, и Наталья Ивановна даже сказала что-то вроде «вон отсюда».

Но еще через восемь лет примерно – Наталье Ивановне уже было хорошо за шестьдесят – Надя примчалась без звонка и чуть ли не на колени упала. Сашенька заболел. Тяжелая онкология, но не безнадежная. Но никакой страховки не хватит. Наталья Ивановна без лишних слов продала квартиру, купила себе крошечную однушку на окраине и все остальные деньги – а это была серьезная сумма – перевела на Надин счет. Почти все. Себе оставила самую чуточку, аварийный запас.

Потом Надя позвонила и сказала, что Сашеньку не смогли вылечить. Продлили жизнь ненадолго. А если честно – страдания продлили. У Натальи Ивановны после этого разговора случился гипертонический криз, но она всё равно хотела лететь на похороны. Надя не пустила. Грубо, но как-то очень по-родному сказала: «Ну, мама! Не хватало, чтоб ты еще у меня тут умерла!»

Нет – значит нет.

Но вот теперь ей под восемьдесят. Точнее, семьдесят семь. А Наде – пятьдесят пять, а выглядит на сорок самое большее. Гладкая кожа и никакого живота.

– Мы берегли тебя, – повторила Надя. – Поэтому запретили прилетать. Но вообще я должна сказать тебе правду. Джонатан приказал. Я ему рассказала, как всё было, и он приказал мне: «Скажи матери правду, а то разведусь». Он страшный баптист. Всегда только правда, даже тяжело так жить.

– Какую правду? – спросила Наталья Ивановна.

– Сашенька жив. Я тебя обманула, что он заболел. Я хотела, чтоб он учился в хорошей школе и в хорошем университете. А денег не было. Джонатан получает немного, а я вовсе почти ничего… Сашенька – наша единственная надежда. Santa Esperanza, – вдруг улыбнулась Надя. – Чтоб он стал врачом, понимаешь?

– Не понимаю, – сказала Наталья Ивановна.

– Ты вообще-то всегда была скуповата, – сказала Надя. – Поэтому я придумала вот так сделать. Да, это был обман. Но ведь всё хорошо! Он жив, он закончил Medical School, не просто, а в Yale University. А? Ты ведь рада? Скажи! Вот у меня фото в айфоне, хочешь, покажу?

– Не хочу, – сказала Наталья Ивановна и вдруг поднялась в кровати, спустила ноги, нашарила тапочки. – Я выздоровела, душа моя! – Она встала на ноги. – Я полна сил! Ты мне всё отдашь, до копеечки. Мой старинный ухажер – отставной генерал ГРУ, мы тебя на краю света достанем, а пока – вон отсюда!

Надя поднялась и вышла.

Наталья Ивановна постояла у дверной притолоки. Поправила рубашку. Выглянула в коридор.

Надя сидела на диванчике и плакала. Ее голова тряслась, она закрывала рот ладонью.

– Santa Esperanza, – позвала ее Наталья Ивановна. – Я пошутила. Мне совсем плохо.

И села на пол.

Надя подбежала к ней, села рядом.

– Я соврала, – сказала она. – Сашенька правда умер.

Они ненадолго обнялись.

Не для меня

в долине роща расцветает,

и соловей весну встречает

Туганов учился в девятом классе. У него был друг Рябинин из десятого. Здоровый такой парень, всегда румяный, красавец, на всю школу знаменитый: играл на соло-гитаре в группе «Вавилон».

Туганову очень нравилось, что Рябинин с ним дружит.

Один раз в середине мая Рябинин позвал Туганова покурить на большой перемене. Вышли во двор, обошли школу, на заднем дворе зашли за сарайчики. Закурили.

– Тут смешное дело, – сказал Рябинин. – Надьку знаешь?

– Нет, – сказал Туганов и испугался, что Рябинин его сейчас побьет за какую-то девчонку, а он ни сном ни духом. – Нет, нет, какая Надька, ты что?

Рябинин засмеялся и дал Туганову щелбана, но совсем не больно.

– Не ссы! – сказал он. – Всё идет по плану! Надька Москаленко, а? Ну?

– Нет.

– Пошли, покажу.

Докурили, зашли в школу, поднялись на третий этаж. Рябинин шепнул:

– Да вот она, вот! У окна!

Надька Москаленко была небольшого роста. Короткая и прилизанная светлая стрижка, прямо как шапочка.

– Видал?

– Ну. И что теперь?

Но зазвенел звонок, и Рябинин убежал.

У Рябинина было семь уроков, но Туганов его дождался.

– И что теперь? – снова спросил.

– Бери, – сказал Рябинин. – Твоя!

Туганов не понял и поэтому промолчал.

– Твоя! – повторил Рябинин. – Она у нас в группе на подпевке. Мы с ней лучшие друзья, и всё, клянусь! Она девочка! Она мне сказала: «Хочу, чтобы это сделал он».

– Кто? – спросил Туганов.

– Ты! – сказал Рябинин. – Влюбилась в тебя, как кошка. Сам не знаю, почему. Типа, любовь зла… Шучу, конечно! – Рябинин еще раз дал Туганову легкого щелбана. – Все мозги прокапала: познакомь, намекни, объясни. Сама стесняется.

– Она, по-моему, жирная, – сказал Туганов.

– Дурак! – сказал Рябинин. – С жирными приятнее. Но не в том дело. Она тебе сразу даст, это раз. Будет к тебе бегать по первому свисту, это два. Не ссы! Скажи честно – зассал? Маленький мальчик зассал с большой девочкой почикаться?

– Сам ты зассал! – обиделся Туганов и повернул на перекрестке к своему дому.

Но на следующий день нагнал эту Надьку после школы и сказал:

– Привет! Домой? Давай провожу.

– Давай, – сказала она и сразу взяла его под руку.

Потом стояли у ее подъезда.

– Может, пригласишь? – сказал Туганов.

– Пошли, – она легко вздохнула и улыбнулась через силу.

У Туганова всё захолодело в животе. Они поцеловались в лифте и, за руки держась, подошли к двери, и вдруг она позвонила в дверь. Туганов прямо выдохнул. Дома у нее оказались мать и сестра. Они втроем жили в однушке. Сестра и мать спали в комнате, а Надька – на кухне. Кухня, правда, была большая и с электрической плитой. Мать у нее курила сигареты без фильтра из погрызанного мундштука и всё время подметала пол, пока они сидели на табуретках и пили чай. А сестра расчесывала сибирского кота и совала Туганову под нос: «Смотрите, молодой человек, какой он мя-ягкий!» Сестра была старше лет на десять или даже больше.

Когда Надька его провожала до лифта, они снова поцеловались и договорились, что она к нему придет завтра в семь вечера. Потому что завтра была пятница и его отец с матерью уезжали на субботу-воскресенье в пансионат «Сосны», как всегда.

Туганов накрыл стол в гостиной. Кофе, конфеты, четыре куска торта. Полбутылки вина взял в холодильнике. Бокалы поставил. Сыр нарезал. И хлеб тоже.

Надька долго ходила и рассматривала картины, книги и фарфоровые статуэтки – они стояли в специальной стеклянной витрине. Потом Туганов показал ей родительскую спальню и папин кабинет. А потом свою комнату. Там уже была постелена чистая постель и махровое полотенце под подушкой. И край одеяла отогнут. Это его Рябинин научил. Надька стала обниматься. Она прижималась грудью и толкалась носом ему в шею. Туганов сказал: «Давай сначала поедим?» Она сказала: «Давай потом поедим».

Потом они договорились погулять завтра вечером. Он ждал ее с без пятнадцати восемь до половины десятого. Потом позвонил. Подошла сестра и сказала, что Нади нет, и трубку бросила. Туганов пришел домой и еще раз позвонил. Подошла ее мать и сказала, что Нади нет, хотя был уже одиннадцатый час.

Потом он ее видел в коридоре, но только шагал к ней, она поворачивалась и почти что убегала. Догонять не хотелось. Туганов ждал, что Рябинин что-то скажет. Но тот молчал, и вообще у них начинались выпускные экзамены, у Надьки, кстати, в том числе…

Лет через пятнадцать они вдруг столкнулись на том самом бульваре.

– Вот! – сказал Туганов, указывая на скамейку. – Вот на этом самом месте я ждал тебя один час сорок пять минут! – и уселся, изобразив влюбленного мальчика, который вглядывается в конец аллеи.

Надька села рядом.

– Почему ты исчезла? – спросил он.

– Я так решила, – сказала она. – Я же не знала, какой ты на самом деле. Просто мальчик в школьной форме. Красивый. В смысле, мне жутко нравился. Но я не знала, честно. И Рябина ничего не сказал, гад.

– Какой я? – спросил Туганов. – Чего ты не знала? Что не сказал?

– Что твой папа генерал, помощник министра обороны.

– Ну и что?! – чуть не закричал он. – Какая разница?! Я ведь не понтовался!

– Неважно, – сказала Надька. – Я, как у тебя побывала, решила – всё. Я тут ни при чем. Это не для меня. А когда что-то не для меня, я предпочитаю скрыться…

– А чего тогда сразу не убежала? – обиженно спросил Туганов.

– Ну, извини, – засмеялась она.

– Очень глупо, – сказал Туганов. – А давай дружить дальше! Вот как будто я тебя ждал-ждал и дождался. О, Надька, привет! Пошли в кафе! И ничего я не такой-растакой… Отца со службы поперли, когда шеф помер. Он застрелился – в газетах было, читала?

– Нет, – сказала Надька.

– Вот… – вздохнул Туганов. – Мать замуж вышла и тоже умерла, отчим меня из квартиры выписал, у бабушки живу, институт не закончил, в кафе тебя позвал, а у меня денег нет тебя угостить, и вообще давай начнем всё сначала, Надька?

– Нет, – сказала Надька. – Это тоже не для меня.

Верность и неприличие

прощай, ничего не обещай

Она приходила к Недоглуздову по утрам. Зимой и летом, весной и осенью. И когда птички поют, а рассвет золотит латунную люстру на потолке, и когда в окне виден желтый круг фонаря и слышно, как сосед во дворе отгребает снег от своей машины. И когда первый тополь зеленеет, и когда он роняет багряный свой убор. В дождь, в мороз, в любую погоду.

Она обязательно приходила. Без звонка – у нее был свой ключ. Входила в комнату на цыпочках, сняв туфельки на пороге. Проскальзывала в полуоткрытую дверь, бежала к нему легкими шагами, почти вприпрыжку, а потом садилась на краешек кровати и легонько щекотала его за ухом. Он просыпался и видел, что она здесь, и улыбался ей.

Правда, когда она пришла к нему первый раз, он даже испугался. Сел в кровати, стал отмахиваться, бормотать: «Кто вы такая? Зачем? Откуда?»

Но потом привык и даже полюбил ее веселые, ни к чему не обязывающие визиты.

Она ни разу его не обманула – так, чтоб обещать и не прийти. Или чтобы позвонить и сказать: «Извини, Недоглуздов, завтра у меня не складывается, давай, до пятницы». Нет, она приходила как часы. Лучше, чем часы!

Он каждый вечер был уверен: утром она обязательно придет.

Поэтому он однажды пригласил к себе в гости – так, на чашечку чаю с тортиком – Дагмару Линд из отдела анализа финансовых рынков. Она приехала из Дании, вроде бы экспатка, но по-русски говорила на пять с плюсом, даже с пословицами и матерком. Говорили, что на самом деле она была Тома Длыгина, но это неважно. Недоглуздов звал ее Шоколадкой, прицепившись к фамилии, хотя она была вся светлая и белая. Если шоколад, то молочный. Но ей это нравилось такое внимание, поэтому она легко согласилась на чашечку чаю с тортиком.

Недоглуздов точно знал, что эрекция придет утром. Чтоб зря не испытывать судьбу, он выставил на стол, кроме чая и тортика, еще две бутылки красного сухого, а также коньяк, виски, джин и мартини.

Напились просто в опилки и повалились спать, всё же потискавшись и поцеловавшись в знак признания отношений. Недоглуздов раздел ее, лежащую поверх одеяла, – она была здорово толстая, но упругая, и уже совсем спала. Вытащил из-под нее одеяло. Пристроился рядом. Укрыл ее и себя.

Завтра, сказано же!

Утром скрипнула и приоткрылась дверь. Довольно громко скрипнула, так что Дагмара Линд проснулась и покрепче прижалась к Недоглуздову своей тяжелой попой – они спали, как столовые ложки в футляре. Она даже закинула руку назад, притягивая Недоглуздова к себе, чтоб у него не было лишних сомнений и страхов.

Но он повернулся на спину.

Тонкий луч солнца шел из коридора, пробиваясь через стеклянную дверь кухни – кухня была на утреннюю сторону, и было лето. Но никто не вбегал на цыпочках и не бросался к нему на постель. Эрекция не пришла.

А вдруг она в коридоре? Стесняется войти?

Недоглуздов сел на кровати и негромко сказал в сторону двери:

– Эй, ты где? Давай, не робей, мы тебя ждем!

– Чего? – подала голос Дагмара Линд. – Ты кого там выкликаешь?

– Да тут должна прийти одна девушка, – сказал Недоглуздов.

– Чего? – возмутилась Дагмара Линд и соскочила с кровати, голая, бело-розовая и огромная. – Чего? Ты меня что, на групповик подписал? А ты меня спросил? Ну, ты скотина! Ну, ты козел беспардонный!

Она стала одеваться, быстро и бодро, как будто вчера не выдула бутылку красного и по полбутылки коньяку, виски, джина и мартини.

– Шоколадка! – ласково сказал Недоглуздов. – Шоколадка, ты что?

– Хрен тебе в сумку, а не Шоколадка! – заорала Дагмара Линд. – На групповик меня подписывать, это ж надо какое хамство! Так не уважать женщину, коллегу, гражданку иностранного государства!

Дагмара Линдт протиснулась между Недоглуздовым и шкафом – шкаф зашатался, а Недоглуздов чуть не слетел с кровати – и выбежала в коридор.

Через полминуты хлопнула входная дверь.

Еще через минуту Недоглуздов вышел из комнаты.

Потом вернулся. Накинул халат на всякий случай. И осторожно открыл дверь в кухню.

Так и есть.

Эрекция в блеклом ситцевом платьице и сандаликах на босу ногу сидела на табурете и глядела в окно, отвернувшись от Недоглуздова.

– Куда ты делась? – спросил он.

– Зачем ты привел эту корову? – спросила она вместо ответа.

Она была бледная. Она кусала тонкие губы. В ее глазах стояли злые слезы.

– Прости, – сказал он. – Больше не повторится.

– Честно?

– Слово! – сказал Недоглуздов.

Она улыбнулась, и у него просто камень с души свалился, и голова перестала болеть, и изжога прошла. Он тоже заулыбался, виновато и счастливо.

– Ладно, – сказала она. – Иди ложись, я сейчас приду.

Seduzione sfortunata[2]

колечко-колечко, выйди на крылечко

Был один сравнительно молодой, но очень блестящий профессор. Ему сначала было тридцать восемь лет, потом сорок два, далее сорок семь, уже к пятидесяти дело шло, а он всё был холостой. Конечно, многие молодые преподавательницы, а особенно аспирантки, были бы очень не против выйти за него замуж. Тем более что он был, как уже сказано, научно блестящ, красив и строен, а кроме того, у него была большая-пребольшая квартира на улице Воровского (ныне опять Поварская). Потому что покойный папа его был очень знаменитый ученый и мама тоже. Тоже покойная, кстати. Вот ведь какой жених и безо всякой свекрови.

Поэтому молодые преподавательницы и аспирантки атаковали его что было сил, но безрезультатно. Жил он в своей квартире один и никого к себе не пускал. Из аспиранток, я имею в виду. Они, бывало, пытались его проводить, помочь донести папку с проектами, но он вежливо и твердо прощался у красивого подъезда, дружески жал руку и скрывался за дверью.

Одна аспирантка подумала: «Это всё от нерешительности! Смелей надо!»

Она вызвалась помочь ему донести очередную порцию проектов и специально взяла их очень много, просто целую вязанку, обхват, «беремя», как говорят в народе. И, когда он стал прощаться у подъезда, сказала: «Ну, как вы это донесете? Всё разлетится!» – и вошла с ним в лифт, и даже в прихожую, а в прихожей спросила: «Куда класть?» – и он, слегка растерявшись, провел ее в свой кабинет.

Там она сложила проекты на журнальный столик и сказала, нарочно громко переводя дух:

– Можно у вас попросить воды попить?

– Сию минуту, – сказал профессор. – Но, может быть, чашечку кофе?

«Ого! – подумала аспирантка. – Лови момент, дорогая!»

– Да, спасибо, не откажусь, – сказала она.

Профессор ушел. Слышно было, как он в конце коридора зашел в кухню, стал звенеть посудой.

Она огляделась. Комната была просто дивная. Старинный письменный стол с бронзовой лампой, книжные шкафы с витыми колонками, люстра с пузырем красного стекла и огромный диван, покрытый тонким и мягким персидским ковром…

Когда профессор с кофейным подносом в руках вошел в кабинет, она поднялась с дивана ему навстречу. Совсем голая. Даже клипсы сняла.

Она была очень красива. Полное совершенство. Фигура, достойная резца Праксителя. Или лучше даже Кановы, или русского классика Витали. Потому что у Праксителевых Афродит тяжеловатые лодыжки. А тут всё было воздушно и тончайше, но при этом рельефно и выпукло – где надо и как надо.

Профессор смотрел на нее как завороженный. Он поставил поднос на стол, шагнул к ней, она шагнула ему навстречу, и он сказал, протянув ей руку:

– Пойдемте.

– Да, – тихо сказала она.

Он привел ее в ванную. Напустил полную ванну воды, взбил пену, помог ей забраться туда и даже слегка потер ее махровой рукавичкой. При этом не снимая пиджака, а только слегка подсучив рукава.

– Теперь вставайте, я вас сполосну, – сказал он.

Она выпрямилась в дивном блеске своей наготы, как сказал бы поэт.

Он душем смыл с нее пену.

– Вылезайте. Вот так… Я укутаю вас в простынку. А теперь я вас вытру насухо, хорошо? А теперь пойдемте, – он взял ее за руку и провел в кабинет. – Не остыло? – он потрогал кофейник. – Нет, порядок. Одевайтесь, выпьем кофе и… и мне через час на экспертный совет… так что… в общем, спасибо за визит.

Дело в том, что бедный профессор играл за другую лигу, но время было такое, строгое насчет этого, семидесятые годы, сами понимаете. Ни о каком «coming out» и помыслить было невозможно.

Тем более перед аспиранткой.

Но она была просто поразительно хороша.

Даже ему понравилась.

Seduzione sfortunata. 2

найти место и выбрать время

Одна студентка влюбилась в преподавателя. Однажды она как-то сумела зазвать его к себе домой и сказала:

– Я вас люблю. Я хочу родить от вас ребенка.

Он несколько смутился. Вторая фраза смутила. Так-то он, может быть, был бы не прочь, но столь серьезные перспективы ему не нравились. Он сказал:

– Но я не собираюсь жениться в ближайшие годы.

– Ничего, – сказала она. – Меня это не волнует.

– Но я даже не смогу тебе помогать! У меня зарплата сама знаешь какая.

– Неважно, – сказала она. – Я сама справлюсь.

– Но я тебя не люблю! – был его последний довод. – Да, ты хорошая, ты красивая, но я вообще-то люблю другую женщину.

– Мне всё равно! – воскликнула она. – Я вас люблю, я, я, я, понимаете! Это для меня самое главное, я вас люблю и хочу от вас ребенка, – шептала она, переходя на «ты». – Не думай ни о чем, я не упрекну тебя ни словом, ни взглядом…

Он вздохнул и начал снимать свитер.

Она покраснела и сказала:

– Сегодня я не могу. У меня месячные.

Потом она удивлялась, что он передал их группу другому преподавателю, а в коридоре проходил мимо нее, как мимо шкафа.

Психопатология совместной жизни

любовь – не вздохи на скамейке

Шизофрениками восхищаются.

Психопатам покоряются.

Депрессивных жалеют.

Олигофренов принимают как данность.

Невротиков – просто любят.

Кто любит, жалеет, восхищается?

Да те же самые!

Шизофреники восхищаются шизофрениками, покоряются психопатам, жалеют депрессивных и далее по списку во всех направлениях.

Разумеется, если встречаются два одинаковых, так сказать, типа, то возможны некоторые дополнительные эффекты.

Два шизофреника, скорее всего, разведутся по каким-то очень важным, высоко принципиальным соображениям.

Два психопата будут ссориться и даже драться.

У двух депрессивных в доме будет, мягко говоря, неубрано. У шизофреников, впрочем, тоже, но по-другому. У депрессивных – пыль на тусклом паркете и нестираный бабушкин абажур над столом с заляпанной скатертью, а у шизофреников – посуда и пепельницы на полу, тут же кипы книг, дисков, фотографий, старых журналов; картинки и записочки, приколотые к обоям.

Зато у двух олигофренов всё будет дружно-весело, чисто-мыто и по-доброму.

А у двух невротиков будет полное разнообразие жизненных коллизий.

– Как же нормальные? – спросите вы.

– Да покажите мне хоть одного нормального! – отвечу я со смехом. Но потом со всей серьезностью добавлю: – Легкая олигофрения или не слишком выраженный невроз – это и есть так называемая норма.

Cosí fan tutte[3]

о воспитании детей среднего школьного возраста

– Я прямо обалдел! – услышал я из-за двери голос моего дяди Эрика. Он разговаривал со своим другом Борей, а я был в коридоре. Я только что попил чай в кухне и возвращался в комнату.

На самом деле моего дядю звали Валерий, но дома его звали Эрик.

Ему было двадцать пять, а мне – лет десять. Ну или одиннадцать.

– Она же татарка! – ответил Боря.

– Ну и что? – спросил Эрик.

– Все татарки делают это! – сказал Боря и засмеялся. – А ты что не знал?

Я вошел в комнату и громко спросил:

– А что делают татарки?

– Беляши, – сказал Боря.

– А что это такое?

– Это такие татарские пирожки с мясом, – сказал он. – Татарское национальное блюдо. Все татарские девушки, когда к ним приходят гости, жарят беляши. Ммм! Вкусно! – он даже облизнулся. – Понял?

– Понял, – сказал я и посмотрел на Эрика. Он отвернулся к окну, закрыл руками лицо, и у него слегка тряслись плечи. – Эрик, ты что? – спросил я.

– Ничего, ничего, – сказал Боря. – Он просто поссорился с девушкой. Из-за беляшей. Она нажарила, а он не оценил, понимаешь. И она обиделась. А он теперь вот переживает. Пойди принеси ему водички.

Я снова пошел на кухню. Принес Эрику воды и совсем забыл про эту историю.

Но через несколько дней совершенно случайно раскрыл «Книгу о вкусной и здоровой пище», она лежала у нас на кухне, и я любил ее листать, читать про всякие интересные блюда. В этот раз я наткнулся на еду разных народов и тут же вспомнил про беляши. И у меня в голове сам собой сочинился стих – не стих, считалка – не считалка, в общем – вроде загадки сразу с отгадкой.

Я побежал к папе с мамой, они как раз сидели в комнате – папа что-то писал, а мама в уголке сидела в кресле и читала журнал.

– Вот слушайте! – сказал я. – Стих-загадка с отгадкой!

Все татарки делают это! Что? Беляши!

Все грузинки делают это! Что? Хачапури!

Все венгерки делают это! Что? Гуляш!

Все украинки делают это! Что? Галушки!

Все узбечки делают это! Что? Плов!

Здорово, правда? Да, кстати, а что делают все русские? И все еврейки?

– Щи, – сказала мама. – И фаршированную рыбу.

Она внимательно посмотрела на папу, который вдруг надел очки – он вообще редко их надевал – и низко-низко согнулся над страницей, как будто там что-то было написано очень мелким почерком.

– Да, да, именно, – сказал папа, закашлявшись. – Стих неплохой. Но у тебя как-то пока слабовато с рифмой. Хотя можно зарифмовать «галушки» и «ватрушки».

– А кто делает ватрушки? – спросил я.

– Если ватрушки венгерские, то, разумеется, венгерки, – сказал папа. – Но тогда пропадает гуляш. Нельзя ведь про венгерок два раза. Это будет нечестно. С другой стороны, «гуляш» хорошо рифмуется с «лаваш».

– А что такое лаваш? – спросил я.

– Армянский хлеб, – сказал папа. – Тонкий, как бумага. Вот такие большие листы, как платки из хлеба, тонкие и пористые. Его руками рвут на полоски, заворачивают в него брынзу и едят! И запивают свежим вином.

– Чаем! – сказала мама.

– Да, да, да! – сказал папа. – Конечно, чаем! Или армянской минеральной водой «Джермук». Не пробовал?

– Нет, – сказал я.

– Так что возьми на кухне пустые бутылки и пойди купи пяток бутылок «Джермука». В магазине «Армения», знаешь? Напротив «Елисеевского».

– Знаю, – сказал я.

– А если повезет, возьми там же лаваш. И брынзы полкило. Алёна, дай ему денег и сумку, – сказал он маме.

Мою маму звали Алла, но папа называл ее Алёна.

О мемуарах

не пробуждай воспоминаний

Прочел книгу воспоминаний одного не очень известного, но «вхожего в круги» деятеля.

Я просто изумился, с какой откровенностью он пишет обо всех перипетиях своей работы карьеры. О научно-производственных и административно-партийных интригах, о смертельных подковерных боях, доносах и жалобах, разгромах и ликвидациях и т. д. и т. п. Столь же открыто пишет о своих собственных слабостях и неудачах, провалах и проколах. А как подробно и увлекательно он описывает быт того времени, с сороковых по восьмидесятые!

– Поразительно искренняя книга! – сказал я своему приятелю.

– Ага, конечно, – усмехнулся он. – Я его прекрасно помню. Был нашим соседом по даче. Мы дружили семьями, и не только летом. Вечерами играли в преферанс. Хотя мой отец работал совсем в другой отрасли, они обсуждали все назначения и снятия, важные госзадания и все такое. Однажды папа заступился за него перед Кириленко! Ты помнишь, что такой был Кириленко?

– Помню, – сказал я. – Член Политбюро.

– Член Политбюро, секретарь ЦК по промышленности! – сказал мой приятель. – Папа поехал к Кириленко, заступился за него, и его оставили на прежнем месте. Начальником «Спецстроя-8», ты знаешь, что такое «Спецстрой-8»? Вот то-то же! Хотя уже он явно не тянул… Но это еще не всё! Его новая жена положила глаз на моего брата, у них разница была всего лет пять, она была постарше, естественно. Кажется, ей всё удалось… А братец мой потом завел роман с его дочкой от первого брака. Она жила с ними, и на даче тоже. Боже, какие скандалы там были, я помню его басовитый ор и бабий визг! Стекла тряслись. Но субботними вечерами они всей семьей чинно приходили к нам в гости. Веранда. Стол под абажуром. Чай с вареньем. И ножка, сняв туфельку, шалит под столом, я маленький был, лет двенадцати, вместе с взрослыми не сидел, собирал железную дорогу на полу, и мне снизу всё видно было… И вот так лет десять, пока мой брат от этой жизни не эмигрировал на фиг.

– И что? – я даже растерялся.

– А то, что в этих мемуарах мой папа упоминается один раз, как сосед. Только как сосед! Понимаешь ли, дерево упало на провода, замыкание, мог случиться пожар, но добрый сосед вызвал электриков. И он его гнусно назвал «сослуживцем одного родственника». Ни слова благодарности, хотя папа ездил к Кириленко и фактически его спас. Его бы с позором выперли на пенсию! Не говоря уже о многолетней дружбе домами. Ах, как искренне!

Понятно.

Значит, и в своих рассказах о работе и карьере, о встречах с разными замечательными людьми он тоже подвирает?

Хотя вот он пишет о своем несчастном первом браке, о ранней смерти жены, о том, что виноват перед ней, не заботился о ее здоровье, всё работа и только работа, и проморгал ее болезнь, которую, если бы вовремя спохватиться, можно было бы вылечить. И это еще не всё. О своих изменах тоже пишет, кается: жена в больнице, а он в ресторане с девушкой, а дочь-второклассница дома одна. И всё вроде бы очень искренне и открыто, сердце вроде бы нараспашку…

И вот это проклятое «вроде бы».

Но, наверное, во всех мемуарах – так.

Глагол времен! Металла звон!

non omnis moriar[4]

Таня Сергеева собиралась писать диссертацию об экономике Центральной Африки. Подбирала литературу. Литература была в основном на французском. Английские работы тоже попадались. Ну и наши, разумеется. В основном еще советские, про неоколониализм и вывоз капитала.

Вдруг в Ленинке она нашла книгу ровно с таким названием: «Экономическое развитие Центральной Африки». 1972 год. Автор Чеглаева М. И. Выписала, посмотрела. Тонкая, 190 страниц. Вполне толковая, несмотря на цитаты из решений XXIV съезда и штампованные фразы про общий кризис капитализма и грабительскую политику Запада. Чеглаева М. И., значит. Интересно, как ее звали? Мария Ивановна или Маргарита Иосифовна? Но в выходных данных тоже было «М. И.». Издательство Воронежского государственного университета и всё. Тираж – одна тысяча.

Наверное, эта Чеглаева М. И. защищала диссертацию и по ней опубликовала эту книгу. Или наоборот, неважно. Наверное, в отчетах она гордо называла ее «монография». Наверное, она страшно радовалась, когда книжка вышла. Раздарила коллегам, друзьям. На защите раздала всем, кто пришел. Надписывала: «С уважением от автора». И еще дома осталось. Когда кто-то приходил домой, муж (или ребенок) говорил этак вроде, случайно тарабаня пальцами по стеклу книжного шкафа: «А это, кстати, Машина (мамина) книга!».

Смешно.

Придя домой, Таня Сергеева села к компьютеру и стала гуглить Чеглаеву М. И. Но увы! Ни следа, ни ссылочки. Она залезла на сайт Воронежского университета. На разные русские и иностранные ресурсы по африканской теме. Тоже ноль.

Обидно.

Через полгода она принесла статью в журнал «Проблемы развивающихся стран». Там была ссылка на Чеглаеву М. И. Не на какую-то конкретную страницу, мысль или факт, а вообще. Типа «данная тема рассматривалась в таких-то и таких-то работах».

– Что-то у вас многовато ссылок! – сказал редактор.

И вычеркнул Чеглаеву М. И.

Канторович и судьба

своих без чужих не бывает

Выдающийся историк Эрнст Хартвиг Канторович родился евреем, но по духу был истинным германцем. Имперским немцем. В Первую мировую добровольцем пошел в армию, храбро сражался и заслужил Железный крест. В 1918 году вступил в «белые отряды», свергал коммунистическое правительство Баварии. Дружил со Штефаном Георге, входил в кружок правых интеллектуалов, выступал за «консервативную революцию», народ, кровь, почву и вождя.

Его первая книга – замечательная, получившая огромный успех монография о германском императоре XIII века императоре Фридрихе II Штауфене – вышла в 1927 году со свастикой на обложке.

В 1933 году, после известных событий, Канторович в письменной форме задал своему университетскому начальству вопрос: неужели он, авторитетный историк, столько сделавший для становления нового германского рейха и его духа, должен уйти с дороги только потому, что в его жилах течет какая-то не такая кровь?

Начальство развело руками, но промолчало.

Потом Канторович отказался присягать лично Гитлеру. Он был готов присягать Великому Вождю Великой Нации, но не человеку с именем и фамилией – разница, однако. Он не понимал, почему этого никто не понимает.

Его уволили.

В 1938 году, после Хрустальной ночи, старые друзья его спрятали и сумели переправить в Англию. Потом он уехал в Америку, хотя слово «американизм» еще недавно было для него самым ненавистным ярлыком в те дни, когда он писал о возрождении германского духа.

В Америке, однако, в конце сороковых начался маккартизм. Канторовича в числе прочих вынуждали дать присягу (loyalty oath она называлась), что он не состоит в компартии и не симпатизирует ей. Канторович стрелял в коммунистов в 1918 году, однако присягу дать отказался. Тошно было опять клясться-божиться, что ты хороший, верный и преданный.

Его опять уволили.

Но, конечно, Америка 1950-х – это не Германия 1930-х. Он подавал апелляции, дошел до Верховного суда, и его в конце концов восстановили на работе… И – вот ирония судьбы! – им восторгались либералы, левые, хотя он всегда был сторонником правой идеи.

Но эта история о другом.

Не только о силе духа, о твердых принципах и прочее.

Эта история о том, что любой человек, несмотря на все заслуги и убеждения, может вдруг оказаться евреем в Германии и коммунистом в Америке.

Зимний путь

une mésalliance frustrée[5]

– Валечка, вы не сможете прийти ко мне в пятницу? – спросила Александра Павловна.

– В пятницу, в пятницу, в пятницу… Ой, нет, в пятницу не смогу, простите, пожалуйста, в пятницу я уже договорилась, а что такое, Александра Павловна?

Разговор шел по телефону. Александра Павловна позвонила своей уборщице. Обычно Валя приходила по субботам, к полудню, и к пяти справлялась со всеми делами: полы, ковры, пыль, кухня-ванная и глажка. И получала за это две тысячи рублей, но не меньше сорока евро – такой был уговор.

Валя была из дальнего Подмосковья, где у нее жили старенькие мама и папа. Каждый день ездила в Москву, полтора часа на электричке туда, полтора – обратно. Спасибо еще, что жила близко от станции, всего десять минут пешком, потому что другие, которые жили вроде бы гораздо ближе к Москве, торчали в автобусах по три часа в пробках.

Потому что работы в родном городке не было, тем более по Валиной специальности «конструктор женской одежды». И в Москве тоже было портних завались. Так что приходилось вот так.

Вале было под сорок. Небольшая, плотная, при этом стройная, ладная. Милое лицо, всегда улыбается.

Александре Павловне было сорок восемь, она была главным редактором журнала «Вуаль». Жила одна в большой двухкомнатной квартире с холлом и кухней-столовой, то есть комнат на самом деле было четыре, а если посчитать кладовку с окном, то и пять. Про бывшего мужа она ничего не рассказывала, и про сына, который женился на китаянке и жил на Тайване, тоже ничего. Только один раз показала Вале фотографию, и снова закрыла альбом, и заперла в шкафу. И сказала:

– Мой сын русский, а его жена наполовину англичанка. То есть мои внуки как будто на четверть китайцы, а наполовину русские… А на самом деле они там все китайцы, и мой сын тоже, а этого мне не надо.

Жестко так сказала.

Да. И вот она попросила Валю прийти в пятницу, Валя не смогла, но спросила:

– А что такое, Александра Павловна?

– Ко мне в субботу приходят гости, на обед, в четыре часа.

– Да я раньше приду и всё успею! – сказала Валя. – Еще и стол вам накрою.

Гости – это Анисимовы Таня и Володя, Буйновы Катя и Костя и еще Даниэль Шуберт, вице-президент компании «Дикман и Кроне», которая издавала журнал «Вуаль», в котором и работала Александра Павловна.

Этот Шуберт был разведен, у него был дом во Фрайбурге, он был сед, элегантен, мил и, кажется, умен.

Валя пришла раньше, всё вымыла-вычистила, отгладила Александре Павловне очень сложную блузку под сарафан, который она ей сама шила. Нарезала салат и накрыла стол, расставила тарелки и бокалы.

И вдруг – без двадцати четыре! – раздался звонок в дверь. Валя как раз одевалась в прихожей. Был снежный январь, и она была в короткой дубленке и сапожках-уггах. А шапку она в самый сильный мороз не носила. Так иногда накидывала платок на свои туго зачесанные волосы.

Александра Павловна сама открыла дверь. Вошел этот Шуберт, он долго извинялся, что пришел раньше. Поцеловал Александре Павловне руку, вручил ей что-то завернутое в золотистую бумагу.

– А это наша Валечка, – сказала Александра Павловна.

Шуберт поклонился и сказал:

– Шуберт.

– Очень приятно! – сказала Валя и пошла к двери. – До свидания! До субботы, Александра Павловна!

– Жаль, жаль! – сказал Шуберт.

Потом, когда уже пили чай, он спросил, кто была эта милая дама и почему она не осталась. Очевидно, сотрудница редакции? Надо было ее уговорить остаться!

Буйновы и Анисимовы добродушно хохотнули. Шуберт поднял брови.

– Это уборщица, домработница, – очень жестко сказала Александра Павловна и, хотя Шуберт отлично говорил по-русски, перевела, – Meine Mamsell. Mein Zimmermädchen.

Шуберт улыбнулся и попросил еще чаю.

В следующую субботу, когда Валя мыла пол в кухне, Александра Павловна вошла и остановилась в дверях.

– Что? – спросила Валя, подняв голову.

– Нет-нет, – сказала она. – Ничего.

Ей было понятно, почему Шуберт обратил на Валю внимание. Она правда была очень приятная. Не сказать, что красивая, но какая-то милая. Обаятельная.

Когда Валя ушла, Александра Павловна подошла к окну. Свежий снег лежал на газонах и дорожках в их дворе. Вот Валя вышла из подъезда, пошла по белой пороше, оставляя маленькие четкие следы. Вдруг к ней подъехала машина. Дверь открылась. Валя – с восьмого этажа видно было – развела руками и пошла дальше. Машина поехала следом. Валя снова остановилась. Потом нерешительно села в машину.

Александра Павловна ни о чем Валю не спрашивала. Но видела, как еще два раза Валю дожидалась всё та же машина и Валя уже спокойно усаживалась в нее.

На третий раз, то есть на пятый, если считать ту субботу, Валя сказала:

– Мне этот Шуберт сделал предложение. Он даже с моими мамой-папой познакомился… Говорит, если я не хочу в Германию, он может переехать сюда. Или, например, жить в Праге. Ни вашим, ни нашим, – она криво улыбнулась и вдруг сказала: – Но я с ним не спала!

– Отчего же? – спросила Александра Павловна и покраснела. – Впрочем, что это я. Ладно, Валя. Будь счастлива. Он, кажется, хороший человек. Богатый. И весьма демократичный, – усмехнулась она. – Что само по себе прекрасно. Не обижайся. Я бы подарила тебе колечко или браслет, Валечка, но тебе теперь незачем, ты же теперь будешь гранд-дама.

Валя молча стояла посреди прихожей.

– Всё-всё, – сказала Александра Павловна. – Долгие проводы – лишние слезы. Захлопнешь дверь сама.

И пошла к окну, посмотреть, как Валя идет по снежной дорожке.

Дня через три она вообще думать забыла об этой дурацкой истории.

А еще через пару дней решила написать сыну. Может, в самом деле уехать на Тайвань, стать китаянкой? Подошла к зеркалу, растянула себе глаза, пропищала: «Го-минь-дан!» Заставила себя засмеяться.

И услышала, как открывается входная дверь. Господи, ведь у Вали остался ключ!

– Здрасьте, Александра Павловна, это я! – раздался голос из прихожей. – Вы купили «Флор-Полиш номер три», как я просила?

– А как же Шуберт? – Александра Павловна вышла в прихожую.

– Никак.

– Наврала?

– Нет. Можете у него сами спросить. Но я за него не выйду. Я вообще ни за кого никогда не выйду.

– Почему? – Александра Павловна подошла к ней почти вплотную.

– Не скажу, – сказала Валя и посмотрела Александре Павловне в глаза.

Александра Павловна опустила голову, повернулась и пошла в кладовку, доставать «Флор-Полиш номер три»…

Вечное возвращение

о свойствах страсти

Это была новая официантка, в кафе около университета.

Вадим Васильевич иногда заходил туда выпить чашечку кофе. Тем более что он жил рядом, в огромном доме, похожем на сталинскую высотку, но без башни. Как будто ее вдруг бросили строить на уровне десятого этажа, быстро положили крышу и сверху сделали украшения в виде крепостных зубцов. Впрочем, может быть, так оно и было… В этом доме жили университетские профессора, и Вадим Васильевич в том числе.

То есть на самом деле ему не было особой нужды заходить в кафе – проще было бы выпить кофе у себя дома, тем более что Вадим Васильевич был небогат. Но ему почему-то казалось, что чашечка кофе после лекционного дня – это очень по-профессорски, по-европейски и даже по-философски.

Тем более что дома его никто не ждал. Он уже два года как развелся с женой, она ушла к другому профессору, потому что тоже была профессор… «Все кругом профессора, какая тоска!» – думал Вадим Васильевич, проснувшись в шесть утра и одиноко валяясь в широкой постели, где по привычке лежали две подушки. Он, когда просыпался ночью, перекатывал голову с одной подушки на другую и тут же засыпал от прохладного прикосновения к щеке.

Но сейчас он не заснул, потому что вспомнил эту официантку.

Вернее, вспомнил свое чувство, эту позорную подростковую похоть, которая залила его с головы до ног так, что он задрожал и покраснел, когда она нагнулась, ставя на стол чашечку эспрессо.

Официантка была совсем небольшого роста, очень юная, лет восемнадцати. Стройная, крутобедрая, но полноватая, ну или так – плотная, и потрясающе грудастая. Огромные тугие свежие гладкие бело-розовые сиськи выпирали, выскакивали из ее кофточки. Как на рекламе баварского пивного ресторана. У нее были толстые щеки, маленькие ярко-голубые глазки и короткий курносый нос. И радостная мелкозубая улыбка. «Просто поросеночек!» – заскрежетал зубами Вадим Васильевич, боясь, что от этих мечтаний с ним что-то совсем уж неприлично-подростковое случится, несмотря на его пятьдесят пять лет. Тем более что у него не было женщины уже месяца три. А постоянной женщины не было с того времени, когда они с женой запустили процесс расставания, а началось это года за два до развода, так что считайте сами… Нет, у него были, конечно, разные романы, но всё это быстро заканчивалось, потому что это были интеллектуальные дамы с соседних факультетов – исторического и филологического.

И вот теперь он понял, чего – в смысле, кого – ему на самом деле хотелось.

Вот такую.

Назавтра ее там не было.

Ага. Другая смена. Но послезавтра она была. Ее звали Надя, на бейджике написано. Вадим Васильевич стал развязно шутить про любовь и секс, она хихикала в ответ, морщила и курносила нос, и он совсем обезумел. Глядя в ее крохотные синие гляделочки, шепнул: «Я парнишка хоть седой, но на это дело дюже злой, а приходи ко мне в гости».

Она сказала: «А я вам правда нравлюсь?»

«Умираю от тебя!» – честно сказал Вадим Васильевич.

Но от счастья не умирают, наоборот! Вадим Васильевич лежал с нею рядом и чувствовал, какой он сильный, свежий и бодрый. Хотел спросить, хорошо ли ей было, но подумал, что это пошло. Скосил на нее глаза. Погладил по груди и животу. Спросил:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать три.

– Ого! Выглядишь на восемнадцать. Молодцом. Кстати, тебе деньги нужны?

– Конечно, – тут же ответила она. – А как же!

– Сколько? – спросил он, слегка смутившись.

– От ста тысяч, – сказала она. – В смысле, в месяц.

– У меня вакансий нет, – смутился он. – Деньги, в смысле, сейчас.

– Сейчас не надо, – сказала она, и засмеялась, и громко поцеловала его в щеку.

Он встал и вышел в ванную.

Вернувшись, увидел, как она голая лежит поверх одеяла, читая книгу, поставив ее на свою невероятную грудь. Сосок топорщился, прижатый коленкоровым корешком.

Она читала Хайдеггера, которого взяла с прикроватной тумбочки. Ее синие глазенки бодро бегали по строчкам.

– Ого! – засмеялся голый Вадим Васильевич. – Ну и как?

– Как всегда, – сказала она. – Кудряво, а толку фиг. Культурный контекст всё портит. Лично для меня. Хотя, конечно, глупо напрямую связывать политическую позицию Хайдеггера с его онтологией. А может, не глупо, хер его знает…

Она отбросила книгу и потянулась. Раскинула руки.

– А? – переспросил Вадим Васильевич, прикрывшись полотенцем.

– Давайте еще разочек, – сказала она. – Хочу обниматься-целоваться, что нам бытие и время, банзай! Dasein! Das Ficken ist die Andersheit des Werdens[6], ура!

– Уходи, – сказал Вадим Васильевич. – Я хотел простую девочку. Сисястую. Курносую. Тупенькую. Похожую на поросенка. Ты меня обманула.

– Я похожа на поросенка, – горестно кивнула она. – Я сисястая и курносая. Но я не тупенькая. Я не нарочно. Я аспирантка у Никольского, а что я в кофейне работаю, это меня мачеха заставляет, папина третья жена, она американка. Говорит, обязательно надо поработать официанткой, чтоб знать, как булки растут…

– Зачем же ты со мной пошла? – закричал он.

– Потому что вы на меня как на женщину посмотрели. А не как на внучку Генриха Робертовича. Я Надя Штерн. Пожалейте меня, Вадим Васильевич.

– Это ты меня пожалей, – сказал он. – Теперь твой дедушка меня уволит.

– Никогда, – сказала Надя. Она встала, отняла у Вадима Васильевича полотенце, без стеснения вытерлась. – Слово даю. Но кафедру не обещаю.

Прогулки по Риму

этнография и антропология

Умных людей у нас гораздо больше, чем кажется.

Но и глупых тоже.

Раньше я думал, что людей умных, образованных, тонких – процента два-три. А безнадежных болванов – процентов пятнадцать. Остальные восемьдесят с хвостиком – нормальные, обычные люди. Соль земли, опора нации, надежда человечества.

Теперь вижу, что всё не так.

Умных не менее пятнадцати процентов. Идиотов – под семьдесят пять.

Проблема с нормальными.

Уточнение: у нас – это у нас на планете.

Вот, например. 11 апреля мы с женой были в музее «Альтемпс». Поразительная коллекция античных мраморов, в том числе «Гера», перед которой плакал Гете, «Трон Людовизи» (Афродита с двумя служанками), «Отдыхающий Арес», «Галл, убивший жену и закалывающий себя, чтоб не попасть в рабство». Потрясающей красоты палаццо. Гармония. Величие. Дух и разум.

Посетителей человек двадцать. В день в хорошем случае сотни полторы-две.

Из окна видна пьяцца Навона, вся сплошь до неприличия заставленная лотками с сумками и платками. А также с бездарными картинками.

Народу тысяч пять одномоментно. Или даже больше.

Все рассматривают картинки, сумки и платки. Покупают. Делают селфи на фоне картинок, сумок и платков. На хрена в Рим приехали, козье племя? Сумочку прикупить?

Каюсь, каюсь, каюсь. Конечно же, я не прав. Демократия на марше.

Вот если бы в середине XVIII века французскому аристократу сказали, что короля казнят и будет республика, он бы ответил, что это вредные фантазии. Или даже подстрекательство к измене.

Но если бы ему сказали, что простой французский булочник, портной, кожевник или кузнец эдак запросто возьмет жену и поедет на недельку в Рим или Мадрид, просто так, «отдохнуть и развеяться», аристократ сказал бы, что это даже не фантазии, что это бред, безумие!

И однако. Люди путешествуют в свое удовольствие.

Поэтому, конечно, толпы туристов – это очень хорошо.

Ах, если бы без сумок и платков…

Но куда там!

Чернокожие жители Рима, раскинувшие свои шатры подле Сан-Пьетро, разбросавшие по брусчатке, асфальту и газонной траве бесчисленные статуэтки и профили римских пап, резные фигурки цезарей и буратин, давидов и венер, стеклянные кубики с Колизеем и Форумом, открывалки, колокольчики, кулончики и брелки со словом Roma и прочую подобную дребедень, – забегают перед тобой, жменями суют эту дребедень тебе в нос и кричат:

– Онэро! Онэро! Онэро!

С ударением на первый слог, вот так: «о нэро!».

Я уж подумал, что это греческое слово «о ниро», что значит «сон».

Но оказалось – one euro, или un euro – короче, 1€.

Ножницы

…и Прозерпины царство суровое…

Лена Макарова стриглась у Саши Сумина в салоне «Ciseaux d’or» на Малой Никитской – вернее, в проулке между Малой Никитской и Гранатным переулком. Салон был очень дорогой и не для всех, практически без вывески. Лена приезжала туда раз в три недели.

Хотя, конечно, она была ему никакая не Лена, а Елена Павловна, ну а он всё-таки Саша, хотя и старше ее на три года.

Приятный человек и очень хороший мастер. Руки прекрасные, и в смысле красоты тоже. Изящные и сильные. Как на статуе «Похищение Прозерпины», потрясающе сделано из мрамора: как мужские пальцы стискивают женщине талию и бедро, всё просто как живое. Лену Макарову до нутра пробрало, когда она это увидела в Риме, в музее Боргезе. Она покосилась на мужа, но у него совсем не такие были руки, и она поняла, что ее внезапное дикое желание адресовано не ему.

Но не парикмахеру же? Вот то-то и беда.

Муж, кстати, был совершенно никто, хотя они с Леной учились на одном курсе, но она всю жизнь пахала, а он всё время собирался и готовился. Хотел написать книгу об истинной причине инфляции, вскрыть ее глубинную природу. Для этого надо было выучить три языка и прочесть тучу статей и монографий, чем он и занимался уже десятый год, а она тем временем сделала две торговые сети, а потом и кое-какое производство купила. Детей у них не было. Ей не хотелось от него.

Саша Сумин не был женат. Она сама его спросила, а когда он покачал головой, то с пониманием опустила глаза. Но он рассмеялся:

– Это неправда, что мы все такие. Я, например, самый обычный мужчина.

– Что ж тянете? Вам уж за сорок, наверное?

– Тридцать восемь, – сказал он, осторожно прикасаясь к ее вискам своими невероятными пальцами, нагибаясь над ней; от него потрясающе пахло – не одеколоном, а чистейшим телом и горячим свежим дыханием. Он вздохнул: – Жениться надо по любви, Елена Павловна.

Вот тут она поняла, что он в нее влюблен.

Она представляла себе его мысли о ней, как он мечтает об их близости, о ее бедрах и талии, как он мнет их пальцами, как на той статуе. Она представляла себе, как он воображает, что стал хозяином этого салона, целой сети салонов, разбогател, стал равен ей в смысле положения в обществе; и вот он делает ей предложение, зная, что она замужем, и она решает: «Да!» Она разводится, они венчаются, они едут в свадебное путешествие… Лена была уверена, что она читает его мысли, чувствует его мечты.

Поэтому она решила существенно изменить себе стрижку. Сделать ее гораздо короче и глаже, как цигейковый ворс. Так, чтобы бывать у него раз в неделю.

– Что вы так сияете, Саша? – спросила она лет через пять.

– Женюсь! – ответил он.

– И кто она? – слегка откинула голову Елена Павловна. – По профессии?

– Учительница младших классов.

– Сколько у нее зарплата? Пятнадцать тысяч?

– Двенадцать.

– Вот! – она понимала, что несет что-то ужасное, недостойное, пошлое, но не могла остановиться. – Смотрите, какие здесь у вас девушки работают! – она взмахнула рукой под пеньюаром, и состриженные волоски золотистым облачком поднялись в воздух. – Успешные стилистки! Зарабатывают уж не по двенадцать тысяч! Десять раз столько! Вы могли бы организовать свой салон! Работать не на дядю, а на себя! Я бы вам помогла. Денег бы одолжила на начало бизнеса.

– Что вы такое говорите, – сказал Саша после паузы. – Она хорошая. Красивая. Добрая. Умная. Я ее люблю.

– Ну, раз так, – засмеялась Елена Павловна, – тогда поздравляю!

Когда он закончил работу, она раскрыла сумочку, стала доставать чаевые. Он вежливо отвернулся. Она успела стащить его ножницы.

Года полтора она меняла мастеров, но ничего не получалось. Если хорошо стригли, то были мерзкие тетки. А приятные мужики были на диво безрукие.

Был мокрый февраль, когда она въехала на своем маленьком «Ауди» в этот проулок и остановилась перед дверью с незаметной табличкой «Ciseaux d’or».

– Саша Сумин работает?

– Нет, – сказала девушка на рецепции. – Умер наш Саша.

– Как? – спросила Елена Павловна.

– Месяц назад. Горло болело, температура сорок, вроде ангина, а никак не проходит, сделал анализы – рак крови на последней стадии. Сгорел за неделю.

– Ребенок остался?

– Не успели они родить.

– Жалко, – сказала Елена Павловна. – Я бы помогла. Я бы помогла…

Она развелась с мужем, удачно продала свой бизнес и остаток жизни провела в путешествиях, нигде не задерживаясь дольше, чем на месяц. Она больше не ходила в парикмахерскую. Сначала отрастила волосы до плеч, а потом сама их подстригала теми самыми ножницами. И заплетала над ушами жидкие старушечьи косички.

Мы простимся на мосту

этнография и антропология

Во Флоренции, на набережной реки Арно, на стене старого моста, который так и называется Ponte Vecchio и весь состоит из домов, я увидел связку «замочков любви» – совсем как в Москве, с сердечками и именами.

Но мне захотелось сделать такой снимок, чтобы были видны не только эти замочки, но и стена моста, и река Арно, и противоположный берег.

Я стоял почти у угла, который был образован каменным парапетом и стенкой моста. Лучше всего было бы снимать от самого угла. Но в самом углу, в желанной для меня точке, стояла парочка – юноша и девушка. У их ног стояли рюкзаки. Они прощались. Говорили друг другу то ли «addio», то ли «arrivederci».

Ладно, думаю. Сейчас они уйдут, и я стану на их место. Потому что народу на набережной довольно много. И все смотрят на реку и мост. А мне вот приспичило именно с угла снимать.

Вижу, ребята, наконец распрощались. Надевают рюкзаки. У девушки поменьше, у парня побольше. Вздернули их на спины, шевельнули плечами.

Вроде бы всё.

Но тут парень вдруг обнял девушку и попытался поцеловать. Она стала отворачивать лицо, заслоняться рукой и вообще всячески вырываться из его объятий. И даже говорила что-то вроде «No! No!», гневно сверкая черными глазами. Но тут он всё-таки исхитрился поймать ее губы и впился в них поцелуем. Она тут же прикрыла глаза и обвила его шею руками.

Они начали целоваться, безотрывно и долго, не разнимая губ, тиская и гладя друг друга, вцепляясь пальцами в плечи, слегка постанывая (она) и явственно урча (он), и рюкзаки сотрясались на их плечах, и тихонько булькала вода в литровой пластиковой бутылке, которая была воткнута в наружный карман рюкзака.

Я ждал теперь просто из принципа.

Ведь если десять минут простоял, глупо уходить, правда же?

Вечерело.

По парапету набережной ползали муравьи. Их было много. Но гораздо меньше, чем туристов. Я подумал: если человек – самое распространенное животное на планете, то неужели это касается и муравьев тоже? Нет, не может быть!

Наконец я снова услышал сбоку долгожданное «addio».

Они ушли, побежали в разные стороны.

А я наконец дорвался до угла и сделал снимок.

Мне в моем метро никогда не скучно

этнография и антропология

Полночь. Но в вагоне еще много народу.

Напротив – среди кроссовок, кедов и сапог – вдруг бальные черные шелковые туфельки с бантиками.

Красивая, явно к случаю сделанная прическа. Черное весьма короткое платье. Светлая накидка на плечах.

Стройные ноги. Ухоженные руки.

Лет – ближе к семидесяти.

Напротив меня сидят две женщины.

Одной лет двадцать пять – тридцать, не больше.

Светло-русые волосы с совсем выбеленными прядками, до плеч и даже длиннее, впереди спадают на грудь. Из-под волос поблескивают серьги.

Большие прямоугольные очки с чуть скошенными книзу уголками. Лицо очень аккуратное, собранное. Шея замотана тонким шарфом, прикрывающим рот. Черная куртка. На левой руке гладкое золотое кольцо, похожее на обручальное, но на среднем пальце; а на правой, на безымянном, кольцо с камешком. Руки крупные и изящные, короткие аккуратные ногти. В левой руке сжимает мобильник, правой рукой держит книгу, уперев ее в сумку – замшевую, с кожаным ремешком.

Выношенные джинсы с сильно протертыми коленями – протертости явно не дизайнерские, а натуральные. Черные старые сапоги с забрызганными носами. На книге написано «Мэри Хиггинс Кларк».

Рядом женщина лет сорок – пятьдесят. Крашенные в рыжину длинные волосы, выстриженная косая челка падает на правый глаз – левая часть лба открыта, а правая вместе с глазом закрыта совсем. Крупные черты лица. Большой нос.

Дремлет, обняв клеенчатую сумку.

Очень большие и некрасивые руки безо всякого маникюра. Просторная бело-серая накидка, серая суконная юбка с белой полосой. Черные ажурные чулки, короткие ботики – замшевые, с искристыми металлическими висюльками. На накидке одна большая пуговица тоже бело-серая, то есть в одежде виден какой-то художественный замысел.

В молодости, наверное, считалась «видной», а то и «яркой».

Днем.

Напротив меня сидит девушка со свежим, чуть обветренным лицом. Зеленые глаза. Красивые пухлые губы, чуть курносый нос. Сильные пепельно-золотистые волосы туго зачесаны назад и стянуты на затылке простым шнурком. И еще одна прядка удерживается стальной заколкой. Она полноватая, но очень стройная и подтянутая. Тонкая талия – это подчеркивает тесная темно-бежевая куртка чуть-чуть военного вида, с отворотами и погончиками. Под курткой расстегнутый воротник бирюзовой блузки. На руке серебряное колечко с вензелем. Черная юбка до колена. Светлые чулки. Рыже-бежевые сапоги.

У нее спокойное, уверенное и даже смелое лицо. Мы случайно встретились глазами и стали, что называется, играть в гляделки. Она смотрела на меня довольно долго, потом чуть улыбнулась и отвела взгляд.

Ее соседка с лицом тонким, бледным, но тоже как будто загорелым. Черные глаза, изогнутые брови. Пышные и волнистые темные волосы, целая грива, чуть ли не до локтей. Довольно худая. Черное, застегнутое под горло, короткое драповое пальто, из-под него видна длинная черная юбка в крупный белый горошек. Светлые чулки, черные ботики.

Смотрит тоже уверенно, но при этом немножко в себя.

У обеих на левой стороне груди большие черные таблички с белыми, издалека видными буквами.

У первой, зеленоглазой:

«Сестра Гровер».

У второй, с пышными волосами:

«Сестра Хьюз».

(И внизу мелкими буковками: «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». То есть мормоны. В смысле, мормонки).

Поздно вечером.

В вагон входит девушка в короткой куртке, лиловая футболка из-под куртки налезает на брюки. Девушка на ходу читает, садится, не переставая читать. Книга называется: «Георг Зиммель. Избранное. Созерцание жизни». Читает, отмечая строки ногтем, как Евгений Онегин.

Через две остановки девушка встает и, не отрываясь от книги, выходит из вагона. Вижу, как она медленно идет по платформе, уставившись в книгу.

Спускаюсь по эскалатору.

Слышу – кто-то насвистывает старую мелодию. По встречному эскалатору вверх едет молодой человек примерно двадцать пять лет. На нем темно-бордовый твидовый, в мельчайшую клеточку, пиджак. Светлые, слегка волнистые волосы. Сложив губы трубочкой, он свистит: «Где-то на белом свете, там, где всегда мороз, трутся спиной медведи о земную ось… Ля, ля-ля-ля-ля, ля-ля, вертится быстрей земля…» И прическа у него тоже из шестидесятых. Вылитый Шурик из «Кавказской пленницы».

Чудеса.

Полгода назад, наверное.

Едем с женой в метро.

Поздний вечер, около одиннадцати. Напротив замечательная компания. Мужчина и две женщины. Всем около шестидесяти.

Изящно и дорого одеты. Женщины в тонких драповых пальто, шелковые косынки на шее, очень аккуратные прически-укладки, ненавязчивая косметика. Пальто распахнуты, видны отличные костюмы английского стиля. Брошки а-ля Олбрайт. Золотые часики у одной современные, у другой подчеркнуто старинные. На пальцах помимо обручальных еще разные скромные, но непростые кольца: у одной брильянтовая «маркиза», у другой камея. Ухоженные ногти, стройные ноги в прозрачных чулках. Сдержанного фасона туфли на невысоких каблучках. На одной красивые очки на тонких ажурных дужках. Держат в руках такие, как бы это выразиться, «бизнес-сумочки»: то есть это дамская сумка, но и лист бумаги А-4 туда входит; мини-портфель.

А мужчина – тот вообще. Седой, коротко стриженный, улыбчивый. Отличный темно-темно-синий костюм в тончайший рубчик, белая сорочка с запонками, красный галстук без узоров тоже с заколкой. Распахнутый светлый плащ, классические ботинки. Плоские часы. Руки с холеными заостренными ногтями, обручальное кольцо и мужской перстень с черным камнем. Чуть выдвинул одну ногу, которая, наверное, худо сгибается. Между коленями поставил трость с удобной рукояткой, не палочка из аптеки, а нечто старинное, отцовское или даже дедушкино. Рядом на скамейке портфель из матовой кожи с пряжками.

Они громко разговаривают. Мужчина красиво жестикулирует своими красивыми руками, делает круглые жесты, отводя большой палец. Дамы слушают. Иногда смеются. В разговоре всё время чьи-то имена и отчества. «Сергей Николаевич выступил, а Артур Степанович ему ответил, но тут Василий Яковлевич вмешался, и…»

– Красавцы, – шепчу я жене на ухо.

– Ага, – кивает она. – Но не местные.

– А какие? – я удивлен.

– Региональная научная элита, – шепчет она. – Клянусь. Ставлю шоколадку против жвачки.

А там продолжается разговор: «Ну и все, восемь испорченных бюллетеней! Пять „за“, пять „против“, так что пролетел, пролетел!» – смеются дамы.

В ходе разговора мужчина достает из портфеля журнал, листает, что-то показывает дамам. Так и есть! «Ученые записки N-ского государственного университета».

Дальше разговор заходит о гостинице, куда они сейчас направляются. Гостиница им нравится. И банкет (с которого они едут) понравился тоже.

Наверное, декан – или даже проректор – и две заведующих кафедрами.

На конференцию приехали.

Совсем поздний вечер, осень прошлого года.

В метро напротив меня две девушки. То есть две молодые женщины, совсем молодые, лет по двадцать. Самое большее – по двадцать два.

Крупные, рослые, плечистые, бедрастые, лыткастые то есть с сильными рельефными икрами, которые видны сквозь трикотажные брючки одной и заношенные джинсы другой. Обе в разношенных, со сбитыми носами, коротких сапогах сорокового, наверное, размера. У той, что в джинсах, сапоги коричневые. У той, что в трикотажных брюках (почти трениках), – бывшие черные, посеревшие.

На обеих пуховики и тощие пестрые шарфики. Без шапок. Клеенчатые сумки на коленях. У одной в руке мобильник маленький, старый, треснутый, заклеенный скотчем.

Она получила смску, показывает подруге. Та толкает ее локтем в бок, что-то шепчет прямо в ухо.

Обе смеются. У них веселые, обветренные, румяные лица. Короткие брови, толстые носы. Обветренные губы. Светлые глаза. Тонкие русые волосы.

Руки. Большие, красные, в цыпках, с въевшейся чернотой под широкими и плоскими, будто бы разбитыми ногтями. Потрескавшиеся пальцы. Ни следа лака, ни колечка. Как будто они работают на штукатурке без перчаток, или рубят дрова, или работают в огороде, или и то, и другое, и третье.

Я такие руки последний раз видел лет двенадцать назад, когда в дальнем городе на окраине ехал в маршрутке. Вот там, в заводском районе, такие женские руки передавали деньги водителю – широкие, пошорхлые, с короткими ногтями.

И вдруг в Москве. На Сокольнической линии. Среди чистой, так сказать, публики.

Старое, из пионерского детства, чувство уважения и симпатии к рабочему человеку. Мысль: «Хорошие какие девушки».

Простить, забыть

в соседнем зеленом дворе

У Дорофеевой были длинные ногти. На руках и на ногах. Особенно на ногах. Поэтому она носила обувь сорок третьего размера. А когда совсем тепло – босоножки со специально надставленной подметкой. В носках, чтобы люди не засматривались. Но если совсем жарко, носки снимала. И вот так приходила в школу – она училась в десятом классе.

Ребята были тактичные. Не обращали внимания.

Хотя ногтищи были ой-ой-ой. Особенно на больших пальцах – четыре сантиметра, острые и красные, с синими крапочками. Но ребята и не такое видали. Например, Лазарева раз в две недели меняла тату на спине ближе к попе и всем показывала, парням в том числе. Но без результата. Смотрели, хвалили, но никто даже не потрогал, не говоря, чтобы в кино пригласить.

То есть ребятам было всё равно.

Но кому-то, наверное, мешало.

Однажды поздним майским вечером Дорофеева шла домой от подружки и пошла двором – у них был большой зеленый двор, с кустами, дорожками и лавочками. Тут на нее и налетели. Шесть человек. Сзади за шею, зажали рот, повисли на руках, усадили на лавку, кто-то сел ей на колени, и Дорофеева почувствовала, как с нее стаскивают босоножки и носки.

Начали стричь ногти. Она подергалась, потом успокоилась. Они все были в масках. На коленях у нее сидела явно девка. Дорофеева потянула носом. «Эрмес», «Жарден сюр ле Нил». Анисимова! Никто больше этой сладкой дорогущей дрянью не душился. Ногти уже почти состригли. Дорофеева извернулась и зубами сорвала с девки маску. Так и есть! Анисимова соскочила, все побежали, но Дорофеева успела пнуть босой ногой в морду того, кто стриг, – не успел вскочить, гад, и повалился кубарем назад. Дорофеева прыгнула и наступила ему – оказалось, ей! Зайке Люткиной! – ногами на живот и грудь и крикнула убегавшим:

– Стоп, хуже будет!

Они остановились, и она объяснила:

– У меня дядя – генерал ФСБ, а его жена – прокурор. Всех зашлю на малолетку. Если не скажете кто. Вам-то пофиг, я же знаю. Кто послал? Ну?

– Нина, – сказала прижатая к земле Зайка Люткина.

– Брешешь, овца! – для порядка сказала Дорофеева, больно помяв ногой Зайкины сиськи.

– Сукой буду, – заныла Зайка. – Пусти, больно!

– Нина, – хором сказали Анисимова и Кругес. Остальные покивали.

– Хорошо, – Дорофеева сошла с Зайки и сказала ребятам, – Прощаю! Забыли!

Через три дня учительницу Нину Антоновну неизвестные люди поймали в подъезде и обмазали ей прическу паркетным лаком.

Нина Антоновна вызвала полицию. Они приехали, когда лак уже застыл. Сказали состричь этот остекленевший колтун и спокойно ждать, пока вырастут новые волосы. Потому что к телесным повреждениям, которые влекут расстройство здоровья, это не относится. К обезображивающим увечьям тоже.

Наутро Нина Антоновна пришла в школу.

Она сидела за столом и смотрела на Дорофееву. Дорофеева была в маленьких босоножках. Аккуратные пальчики с коротко стриженными прозрачными ноготками. Дорофеева смотрела на красивый шелковый платок, которым была плотно замотана голова Нины Антоновны.

Каждая хотела съехидничать. Типа «Сделала педикюр, Дорофеева?» или «В храм собрались, Нина Антоновна?». Но промолчали, разумеется.

Вечером Нина Антоновна позвонила Дорофеевой и сказала:

– Ася, нам надо поговорить.

– Лично мне не надо, – сказала Дорофеева.

– Надо, надо, – сказала Нина Антоновна. – Зайди ко мне.

– Я подумаю, – сказала Дорофеева.

Но пришла. Села на кухне. Чай пить не стала. Молчали минут пять.

– Ты меня ненавидишь? – сказала Нина Антоновна.

Дорофеева пожала плечами, глядя в одну точку.

– Рассказать тебе, чья ты дочь?

– А? – встрепенулась Дорофеева. – Ой, нет, не надо!

– Твой папа на самом деле родил тебя от меня, – сказала Нина Антоновна. – Так бывает. Я жила с твоим папой. Год и четыре месяца, две недели и пять дней. Он меня любил. Потом ушел к твоей маме. Но всё равно ты моя дочь, а не ее! Ты поняла? Ты меня поняла?

Дорофеева встала и пошла к двери.

– Поживи у меня! – сказала Нина Антоновна. – Пожалуйста! Пока у меня отрастут волосы, а у тебя – ногти.

– Полгода отращивать, – сказала Дорофеева. – Я лучше выйду замуж за богатого человека лет на десять старше. У нас будет двое детей. Мы уедем за границу. Простите. Забудьте. Да, и вот. Папа просил передать, чтоб вы ему больше не звонили. Он сам вам позвонит. Буквально на днях.

– Точно? – сказала Нина Антоновна.

– Откуда я знаю? Это же он обещал, а не я.

В дальнем городе, в маленьком ресторане

всё течет

– А мы у вас были ровно одиннадцать лет назад! – сказал посетитель, расплачиваясь. – У вас тогда работала официантка, такая ну совсем девочка, ну просто чудо, красавица, юная, хрупкая, большеглазая, мы с женой обратили внимание и запомнили! Правда? – он обернулся к своей жене.

– Правда, – сказала она. – Такая милая!

– Да, – сказал он. – Она нам так понравилась! Она у вас больше не работает, да?

– На себя бы посмотрел, старый козел! – закричала официантка. – Одиннадцать лет назад ты еще был ой-ой-ой, даже я, девчонка, внимание обратила! Ты мне даже понравился. Я запомнила. Красивый мужчина, хоть и не молодой, но стройный, загорелый, весь из себя столичный такой. И жена твоя была ничего, вполне себе крутая тетенька, модная, подтянутая. Посмотри сейчас на свою жирную старуху! И на себя самого – в зеркало! Брюхо свисает, щеки тоже! Два чизкейка сожрал и кофе со сливками! После свинины в сырном соусе! Куда твоя кулема смотрит?

Но это она, конечно, про себя закричала.

А вслух ответила:

– Да, у нас большая текучесть кадров.

В зеркалах

nemini parcetur

Один мой знакомый недавно пожаловался, что его любимая парикмахерша, к которой он ходит стричься уже много-много лет, как-то неожиданно постарела.

Он на нее взглянул и вдруг увидел: она уже не та. Увяла. Морщинки вокруг глаз. Шея дряблая. И даже на руках…

– Старик, ты не поверишь! Не поверишь – крупа! Начинается крупа на руках, такие коричневые старческие пятнышки!.. А она такая хорошенькая была. Ты не поверишь, в отдельные минуты я даже собирался ей эдак слегка кое на что намекнуть… А что? Я без снобизма, старик. Думаю, вот сейчас, в следующий раз, когда жена в отпуск уедет, эх! Вот тут мы ее и… Но не успел. Протелепался. Прособирался, просейчаскался! А теперь всё. Увы! Тю-тю. Уже почти старушка. Ну или так, на грани. Но поезд ушел. Как это, однако, грустно, как тяжело и прискорбно…

На все мои аккуратные намеки, что, дескать, каждое явление надо рассматривать с обеих, так сказать, сторон, он не реагировал.

Напрочь не понимал, о чем я.

Золушка и принц

академический час

– Я вас провожу, если позволите, – сказал Женечке Котик ее новый коллега Жан-Артюр-Франсуа Грюненберг де Бриссадье.

– Спасибо, – улыбнулась Женечка. – Конечно.

Они вышли из кафе.

Женечка Котик была старшим преподавателем, а Жан-Франсуа-Артюр Грюненберг де… Давайте для краткости просто Жан Грюн, тем более что он сам себя так называл – протягивал визитку с длинным пышным именем, но говорил: «Да просто Жан Грюн!», – а если спрашивали, рассказывал, что его предок сражался в битве при Нанси на стороне герцога Рене, за что и получил от него дворянство и поместье в Лотарингии, где и сейчас живут его родители… Да! Так вот. Этот Жан Грюн был профессором по обмену. Хотя по нашим меркам, да и вообще по виду, он был скорее доцент. Худенький такой, скромный. Неженатый. Сорок один год.

Всего сорок один!

А Женечке уже тридцать два. Поэтому все кафедральные тетки тут же закудахтали – немедленно женить! Умный, воспитанный. Аристократ, родословная с пятнадцатого века. Почти принц. Специально для нашей кафедральной Золушки, потому что Женечка была одинокая во всех смыслах, родителей потеряла еще в школьные годы, воспитывалась у двоюродных теток, жила в общежитиях, но вот поди ж ты! Защитила диссертацию, написала монографию и даже, представьте себе, получила маленькую квартирку в институтском доме – и в наше время иногда случается, согласно пункту три статьи сорок Конституции РФ, при наличии возможностей и фондов.

Они вышли из кафе. Жан Грюн спросил, далеко ли она живет и надо ли такси, но Женечка сказала, что лучше на метро, а там полчаса пешком по зеленым дворам. Так и сделали. Шли медленно, разговаривали ни о чем, но очень приятно. Она держала Жана под руку и чувствовала, как он нежно и осторожно прижимает ее локоть к своему худому ребрастому боку – был июнь, тепло, и он был без пиджака, в футболке с портретом Леонардо да Винчи.

Дошли до подъезда.

Остановились на крыльце. Попрощались. Он поцеловал ей руку. Потом щеку. Потом она его легонько обняла за плечи. Он ее тоже. Они постояли так минуты полторы, то есть довольно долго. Он сказал: «Мне трудно это говорить по-русски… Je ne veux pas te laisser partir[7]».

Женечка достала из сумки ключи с красной блямбочкой для домофона. Приложила к замку. Дверь запищала.

Этот писк услышала Антонина Марковна Струева, секретарь кафедры, на которой работала Женечка Котик.

Антонина Марковна как раз вышла на балкон покурить.

Она увидела, как Женечка, взяв Жана Грюна за руку, входит в подъезд. Это был соседний подъезд, весь двор с шестого этажа был как на ладони, но Женечкины окна выходили на улицу, а из окон Антонины Марковны они были не видны, потому что между ними был угол дома – дом был старый, квадратный.

«Клюет!» – подумала Антонина Марковна. И даже дернулась звонить Марии Филипповне и Татьяне Ивановне – главным энтузиасткам Женечкиного замужества. Но взглянула на часы. Половина первого – поздно.

Антонина Марковна села на диван, не закрывая балконную дверь. В соседней комнате спал муж, добрый и хороший, некурящий и никогда не храпевший, пенсионер, бывший замзавотделом кадров института. Прохлада июньской ночи овеяла Антонину Марковну, забралась к ней под халат. Она вдруг представила себе, как Женечка Котик и Жан Грюн входят в лифт, нетерпеливо целуясь, как Женечка дрожащей рукой, не сразу попав ключом в замок, отпирает дверь, как они целуются в коридоре, как раздеваются и валятся в постель – хотя нет. У Женечки, как помнила Антонина Марковна, был такой выдвижной диван, в сложенном виде он был как двухместное сиденье, а широкий матрас выезжал спереди – ах, бедные дети! Придется повозиться… Потом она стала воображать, как Женечка Котик, уже хозяйка поместья в Лотарингии, отдается своему Жану Грюну в высокой готической спальне, а со стены смотрит на них, весь в доспехах, благодетель фамилии герцог Рене…

Кажется, она чуть задремала и проснулась от писка двери во дворе.

Вышла на балкон. Из двери Женечкиного подъезда выходил Жан Грюн.

«Ишь ты!» – подумала Антонина Марковна и поглядела на часы. Четверть второго. «Ой! – удивилась она. – Сорок пять минут? Академический час? Однако».

На следующий день Женечка ходила по институту с надменным и победительным видом, с таким горделивым и высокомерным видом, что кафедральные дамы, которым Антонина Марковна успела шепнуть про свои ночные наблюдения, что кафедральные дамы, включая профессора Чертомлынскую, даже не решились задать ей вопрос по существу дела.

Но вечером, когда все уже разошлись, а Женечка зашла заполнить журнал, Антонина Марковна всё-таки спросила:

– Женечка, ну, как наш принц?

– Во-первых, не принц, а просто дворянин, – высокомерно усмехнулась Женечка. – А во-вторых, не дворянин, а говно. Сорок лет мужику, и до сих пор своей квартиры нет! Всё ждет, пока мама с папой помрут, а сам снимает какую-то мансардочку. Знаете, что он мне сказал? До того как раздевать начал? Если, говорит, ты хочешь со мной серьезных отношений, то я готов жениться и увезти тебя во Францию, но жить нам негде, у меня кровать пятьдесят сантиметров, шире не вставишь, потому что шкаф не откроется. Но у нас есть выход! Какой выход, вы знаете?

– Какой? – помотала головой Антонина Марковна.

– Давай, говорит, продадим эту квартиру, и нам хватит на первый взнос по кредиту. Вы понимаете? Мою квартиру – уже хочет продать! Еще в постель не лег, а уже на квартиру намылился!

– И что ты?

– А я, Антонина Марковна, чисто по-ленински, – засмеялась Женечка. – «Расстрелять, но сначала непременно напоить горячим чаем!» Напоила его чаем, дала триста рублей на такси и привет-пока.

Проверки на порогах

младшая сестра старшего брата

Арсений Сергеевич подошел к стойке бара, потому что очень долго не несли чай. Это был ресторан при самой лучшей гостинице города. Арсений Сергеевич позвал поужинать одну свою знакомую. Они познакомились буквально вчера, она тоже приехала из Москвы на конференцию, но в Москве они друг друга не знали, а вот здесь встретились и, кажется, понравились друг другу.

Только он подошел к стойке, как вдруг у него в кармане тихо пискнуло. Сигнал смс. Он вытащил мобильник. Там было:

«Старший брат смотрит на тебя! Он всё расскажет твоей жене!» С какого-то неизвестного номера.

Арсений Сергеевич напомнил бармену про чай и вернулся за столик.

– Вы уверены, что не хотите сладкого?

– Уверена, – она гордо взглянула на свой безупречный живот. – А давайте на «ты». То есть зовите меня на «ты», Арсений Сергеевич, хорошо?

– Ага. Я тебя на «ты», а ты меня на «вы»? Это бестактно подчеркивать мой возраст.

– Тогда на брудершафт! – и она поднялась из-за стола, протянула руку с бокалом. Они чокнулись, переплели руки, выпили и поцеловались. Она целовалась сладко и сильно, долго не отпуская его губы и закинув левую руку ему за шею. Хорошо, кругом был полумрак. Он с трудом от нее оторвался. Она сказала:

– А как я буду тебя называть? Арсений, о! Пышно.

– Сеня.

– «Семё-ён Семё-ёныч!» – она засмеялась. – Комедия. Не хочу.

– Тогда Арсик, – сказал он.

– Арсик-барсик! Детсад. Я буду звать тебя Арс! Ладно?

– Ладно, Наташа моя хорошая, – сказал он.

– Я хорошая? – спросила она, наивно-доверчиво глядя на него. – И вдобавок твоя, да? Ты точно так думаешь? Или просто так сказал?

Принесли чай. Какой-то особенный китайский, самый дорогой.

Арсений Сергеевич молчал, попивая почти бесцветную водичку, едва отдающую прелой травой.

– Нет ответа, – сказала Наташа. – Значит, мне пора.

– Подожди.

– Чего ждать? – она обиженно пожала плечами. – Ты же у нас типа випа, здесь живешь в лучшем отеле, а мне ехать на край города. На маршрутке. Или на такси отвезешь? – у нее дрогнул голос, на глазах были слезы.

– Подожди, – сказал он и позвал официанта.

Номер был двухместный и очень просторный. Арсений Сергеевич достал из шкафа запечатанный в целлофан второй махровый халат и тапочки, бросил на кровать.

– Отвернись, – сказала Наташа.

– Я забыл взять вина, – сказал он. – Я через пять минут буду.

– И минералки без газа, – сказала она вслед.

Когда он спускался по лестнице, опять пискнула смска:

«Выгони ее! Или твоя жена получит видео!»

Арсений Сергеевич купил в баре белого сухого и какую-то воду. Вернулся. Карточкой открыл дверь. Наташа сидела на кровати в почти распахнутом халате, в позе лотоса. У нее были отличные ноги, красивые ногти и гладкие икры. Большая капля воды сползала с ее ключицы на грудь. Он налил ей стакан минералки без газа, а себе вина. Сделал три глотка, поставил стакан на столик, повернулся и пошел в ванную.

Там он повесил одежду на крючки, быстро принял душ, вытерся. Снова пискнуло. Он достал из брюк мобильник.

«Последний шанс! Притворись, что сердце или радикулит! Я не смогу тебе помочь, видео уже в Сети».

Арсений Сергеевич накинул халат, сунул мобильник в карман и пошел к Наташе. Сел в кресло напротив кровати. Допил вино из стакана.

– Ты мне нравишься, – сказала она. – Очень-очень.

– Странно, – легко вздохнул он. – Ты молодая, красивая, а я?

– Ты очень смелый, – сказала она. – Настоящий мужчина должен быть смелым. Остальное получится само собой, – и потянулась целоваться.

Арсений Сергеевич кивнул, потом достал мобильник и нажал зеленую клавишу. То есть позвонил на тот номер, с которого приходили эти смски.

– Тссс! – сказал он и прислушался.

Раздалось едва слышное глухое урчание. Он встал, взял с кресла Наташину сумку, подал ей. Урчание доносилось оттуда.

– Моя хорошая, на втором телефоне ты выключила звук, но забыла убрать вибрацию. Не такой уж я смелый. У меня нет жены, я развелся месяц назад, не все об этом знают, даже друзья… Ну вот, – он вытащил из портфеля фотокамеру, поставил ее на стол, нажал клавишу. – Я выдержал испытание. А ты? Сможешь?

– Что там? – она запахнула халат.

– Да ерунда. Видео на память.

Она вскочила, помчалась в ванную, потом назад, схватила свою одежду с подоконника, снова в ванную…

Арсений Сергеевич заступил ей дорогу.

– Я ничего не включал, проверь.

– Всё равно! – закричала она. – Отстань! Ты все испортил! Всё, всё!

– Отвезти тебя на такси?

– Не надо!.. – она опустила голову. – Ну или ладно, спасибо.

И пошла в ванную одеваться.

Матильда четвертая

задыхаясь, я крикнула: «Шутка…»

«Мой дорогой Арс! – читал Арсений Сергеевич электронное письмо. – У меня большая радость. Я беременна! Сначала я думала, что это просто задержка, у меня вообще месячные неровно ходят, и поэтому тебе не написала, боялась, что на самом деле ничего нет. Но вот уже третий месяц. Спасибо тебе, что ты сделал меня женщиной, спасибо, что подарил мне дитя. Это так невыразимо прекрасно, когда твой первый мужчина становится отцом твоего ребенка. Эх, если бы мужчины умели это чувствовать! До свидания! Целую, твоя Наташа».

Красота.

Ведь у них ничего не было!

Да, один раз поцеловались в ресторане. Да, она пришла к нему в номер, да, приняла душ и надела халат, а потом, когда он разоблачил ее странную шутку с смсками, убежала. Он, кстати, не стал отвозить ее на такси до ее гостиницы. Усадил в машину и отдал деньги водителю. Кстати, водитель может дать показания… «Боже! – вслух воскликнул Арсений Сергеевич. – Прямо крыша едет… Какие, к черту, показания! Ведь не было же ничего!»

Ни секса, ни игр или прелюдий, и он не заснул, чтоб она могла поступить, как некоторые персонажи античной, а также библейской мифологии иногда поступали с непробудно спящими мужчинами. Ни-че-го!

Сделал женщиной? Что она несет? Чтоб он вдобавок поверил, что эта весьма раскованная тридцатилетняя дамочка – невинная девушка? Бред какой-то. Вторая серия истории с смсками. Шутница. Или ненормальная? Патологическая шутница, вот.

Но на всякий случай сделал в своей почте папку «Н» и переложил туда это письмо. И ответил:

«Дор. Наташа, а интересно, мальч. или дев.? Тв. Арс».

Ответ пришел через два месяца:

«Девочка. Как мы ее назовем?»

«Матильда» – ответил Арсений Сергеевич.

«Красиво! – написала Наташа. – А почему?»

«Потому что мою любимую бабушку, царствие ей небесное, звали Матильда Францевна, она была из города Гродно, – на ходу сочинял Арсений Сергеевич. – Поэтому мою первую жену я выбрал по имени, чтоб тоже Матильда. И нашу дочь в честь бабушки и жены мы назвали Матильдою. Она сейчас живет в Австрии, со мной не общается, т. к. при разводе приняла сторону своей матери, то есть моей первой жены Матильды. Но я ее очень люблю, не говоря о бабушке. Да и к бывшей жене питаю чувства нежной благодарности, она ведь была моей первой женщиной, научившей меня любви, хотя и была старше меня на восемь лет. То есть не хотя, а благодаря».

«И что поэтому?» – недовольно ответила Наташа через две недели.

«Поэтому наша дочь будет носить имя моих самых любимых женщин».

«А я?» – довольно-таки зло написала Наташа еще через месяц.

«А ты вот она! – легкомысленно ответил Арсений Сергеевич. – Ты тут, а их нет. Мне Матильда нужна для памяти».

«Нет!»

«Нет, да! Не просто Матильда, а Mathilda Quarta! Матильда IV».

Через два месяца уговоров Наташа согласилась на Матильду, а Арсений Сергеевич сдался и убрал Кварту. Пусть она будет четвертая в уме, так сказать. Ну и хорошо. Ну и всё.

Потом Арсений Сергеевич совсем забыл про эту глупую переписку, но вдруг, совсем на ровном месте, ему приснилась Наташа. Приснилась ужасно, как будто она полупьяная бомжиха в тельняшке, в рваных босоножках, видны сбитые грязные ногти, а на руках у нее бледный заморенный ребенок…

Арсений Сергеевич проснулся. Сильно билось сердце. Времени было половина шестого утра. Он открыл компьютер, почту, папку «Н» и посчитал, что со времени первого Наташиного письма прошло уже полтора года. Он с трудом дождался восьми, сделал реплай на последнее Наташино письмо и остановился, не зная, что написать. Как твои дела? Как ты родила? Как девочка? Глупо, нелепо… И тут он увидел – первый раз обратил внимание! – что в Наташиной подписи помимо ее должности ученой степени и двух телефонов указан ее домашний адрес.

Наташа хохотала, сгибаясь в пояснице и хлопая себя по коленкам.

Потом отобрала у Арсения Сергеевича букет, положила сзади себя на подзеркальник – они стояли в прихожей – и сильно и ласково обняла его, раскрыла свой чистый белозубый рот и языком провела по его губам.

Он вырвался, оттолкнул ее.

– Ты меня за всё за это ненавидишь? – сказала она.

– Нет, – холодно и отчетливо сказал он. – Я тебя уже забыл.

– Тогда я пошла, – сказала она, повернулась и скрылась за дверью.

– Нет, это я пошел! – громко сказал Арсений Сергеевич.

– Нет, я! – послышалось из комнаты.

И звон битого стекла.

Арсений Сергеевич метнулся за ней. Она почти вывалилась из окна; висела, крепко зацепившись брючным поясом за какой-то крюк. Он из последних сил втащил ее обратно. Сел на пол рядом с ней, прислонившись к батарее, среди осколков.

Покосился на нее. Она сидела бледная, с закрытыми глазами, в разорванной блузке. Большая капля крови набухла на ее ключице и сползла на грудь.

«Бежать немедленно!» – подумал Арсений Сергеевич.

«Никуда не денется», – подумала Наташа.

Воскресный домашний обед

смешные, но хитрые

Арсений Сергеевич стал заходить к Наташе. Помог ей вставить стекло, то есть привел мастера, заплатил за всё. Нашел хорошего психолога на пару консультаций, правда, тут заплатила она сама. Один раз она специально позвала его на настоящий полный воскресный обед: острый салат, щи со сметаной, бефстроганов с гречневой кашей, компот из свежих абрикосов на запивку, потом домашний творожный пирог с вареньем и кофе из машинки. А также стопка водки под закуску, красное вино под мясо и коньяк под кофе. На скатерти, с льняными салфетками в узорчатых кольцах. И всё это для него одного.

А иногда он приходил просто так, ни за чем, позвонив за полчаса. «Давно я тебя не видел!» – «И я уже соскучилась, давай, жду!»

Но у них ничего не получалось.

То она куда-то срочно убегала; то после долгих поцелуев и объятий вдруг краснела и шептала, что у нее неудобные дни; то говорила: «Прости, но я дико, я неимоверно устала, я лягу, ты меня поцелуешь и уйдешь, захлопнешь дверь и будешь всю ночь мне сниться, ладно?» – «Ладно, моя хорошая, ладно…» А когда был тот замечательный обед, водка с вином и коньяком его совершенно разморили, он сидел на диване и старался не задремать и всё.

Но вот один раз он совершенно случайно шел мимо ее дома – она, кстати, жила недалеко от него – и увидел, как она выгружает из машины обои – штук десять здоровенных рулонов. «Давай помогу!» – «Что ты, что ты, надорвешься, я сейчас дворника найду!» Он схватил эту связку – было в самом деле очень тяжело – и потащил к подъезду. Втащил в лифт, потом в квартиру. «Тяжело?» – «Забыла, как я тебя из окна вытаскивал?». Они обнялись. Он взял на руки, понес в ту комнату, где постель.

– Подожди, – вдруг сказала она. – Не надо. Не спеши. Отдохни чуть-чуть. Вон у тебя как сердце бьется.

– Ничего оно не бьется.

– Бьется! – она приложила ухо к его груди, замерла на несколько секунд.

– Ну да, ну, в смысле, стучит пока еще… – сказал он.

– Очень сильно стучит! Давай я померяю тебе пульс.

– Зачем?

– Я боюсь! Я боюсь за тебя!

У нее было милое, заботливое и встревоженное лицо. Он уже чувствовал, что любит ее. Она сняла с него часы, положила их ему на живот, пальцами нежно сжала его запястье и принялась считать, шевеля губами и косясь на циферблат.

– Наташа, – сказал он. – Наташа моя хорошая.

– Какой ты смешной. Сейчас ты мне сделаешь предложение?

– Да. – сказал он. – Представь себе.

– Смешной, – повторила она. – Но хитрый! Чтоб я за тобой ухаживала остаток жизни?

– Но я же здоров!

– Тебе уже пятьдесят пять. А мне – тридцать два. Ловко придумал – прожить еще лет двадцать и умереть на руках здоровой сильной женщины. Но уже немолодой. А ты обо мне подумал? Что я буду делать потом? Вдова, измученная твоими болезнями?

– Я здоров!

– Значит, заболеешь! Все люди ближе к смерти долго болеют! Ишь, нашел себе молодую няньку на старости лет… – и вдруг прошептала, в глазах слезы, – Я шучу, миленький! Прости! – скинула тапочки, легла рядом, прижалась к нему, ласково, невесомо и тепло, поцеловала. – Поспи, ты устал, тебе надо поспать… Часок, ладно? А то мне в пять уходить.

«Психопатка, – злобно думал Арсений Сергеевич, шагая по двору и нарочно не оглядываясь на Наташины окна. – Вот зачем я ее из окна вытаскивал? Уже бы травка выросла!»

Зазвонил мобильник. Незнакомый номер.

– Да! – сказал он.

– Арсений Сергеевич?

– Слушаю вас внимательно.

Это звонила некая Надежда Ковенчук, выпускница Саши Авдотьина, она хотела к ним в аспирантуру. Кажется, он обещал с ней встретиться и поговорить. Да, да, конечно, Саша просил, и он согласился и разрешил дать свой телефон.

– Да, да, Надя, конечно, помню! – сказал он. – Да, конечно, разумеется. Когда? Когда, когда, когда… Да хоть сегодня вечером! Пишите адрес.

«Ближний свет»

страхование инвестиций

– Гарик сейчас принимает душ, – сказал Борис Карлович. – Да, некрасивая история. Если, конечно, это правда.

Юля достала айпад, включила.

– Дайте-ка я сяду рядышком… – он пересел к Юле на диван, придвинулся и даже приобнял ее за плечо.

Они сидели в большой гостиной; квартира была на втором этаже трехэтажного, как сейчас говорят, «клубного» дома в тихом и зеленом московском переулке.

От Бориса Карловича пахло прохладным одеколоном и свежей рубашкой, он был широкоплеч и мускулист, на Юлиной спине уверенно лежала его сильная рука, но Юля не ощущала никакого соблазна или угрозы.

Она показывала: вот к ней в «Контактик» постучался Гарик. Слово за слово. Долго рассказывал о себе, какой он умный и утонченный, изысканный, модный и богатый. Хвастался, что живет в роскошном доме, посылал фотографии. На фоне вот этой самой комнаты, кстати! Вот, вот!

– Кстати, – спросил Борис Карлович, – а как вы узнали мой адрес? Неужели по виду из окна? Вы просто гений русского сыска!

– По айпишникам. Он с трех компов выходил. Потом роутер засекли. Моя сестра работает… Ну, неважно. Я ведь, уважаемый Борис Карлович, даже не знаю вашей фамилии. Но адрес – с точностью до полутора метров. Вид из окна тоже помог, чтоб уж на двести процентов.

Гарик писал невероятные письма. Стыдно показывать, но если вы настаиваете… Нет, не могу. Ну, неважно. Наконец назначил встречу. В ресторане «Ближний свет». А как добраться? «За тобой приедет лимузин, скажи адрес и фамилию». Лимузин приехал. Это за городом, вы ведь знаете? Отдельный кабинет. Накрыт столик. Официант наливает шампанское. Сижу, жду. Проголодалась. Час прошел. Звоню по мобильнику – номер заблокирован. Стучусь ему в «Контактик» – аккаунта не существует. Встаю. И тут мне чек несут. Тридцать две тысячи. То есть двадцать шесть плюс лимузин. Как? А так. Заказ на ваше имя. Вы такая-то? Извольте платить. Это не я заказывала!!! Ну, вы там сами со своими друзьями разбирайтесь, но сначала заплатите. Хорошо, сестра подъехала, деньги привезла. Я два часа ее ждала, а метрдотель говорит: «Кушайте, отдыхайте».

– Идиот, – сказал Борис Карлович. – Но вы тоже хороши.

– А при чем тут я? – чуть не закричала Юля. – Ну, дура, допустим. Что на его письмо ответила. Я же ничего у него не просила! Не требовала, не вымогала! Он сам меня уговаривал! Вот, смотрите:

«Я буду долго целовать твои туфельки, а потом языком расстегну на туфельках пряжки и, ухватившись зубами за каблуки, сниму их с тебя. А потом буду любоваться твоими пальчиками и ждать, когда ты позволишь мне прикоснуться к ним своими ресницами и нежно пощекотать».

– Ну-ну, – помрачнел Борис Карлович. – Так сколько с вас взяли? Чек есть?

– Тридцать две тысячи. Ноль-ноль. – Юля вытащила чек из-под футляра айпада.

Он взглянул, прошел в смежную комнату. Слышно было, как он выдвигает ящик стола. Вернулся. Положил на стол шесть красных бумажек и две синие.

– Спасибо, – сказала Юля, потянувшись за деньгами. – А вы его папа?

Он отвел ее руку и прислушался – в глубине квартиры раздался щелчок двери.

– Маленький, иди сюда! – крикнул он.

Вошел юноша в махровом халате.

– Ты знаешь эту девушку? – спросил Борис Карлович.

– Не-а, – сказал юноша и отвернулся, посмотрел в большую, стекло до полу, балконную дверь.

Но Борис Карлович силком усадил его на диван рядом с собой. Взял у Юли айпад, показал экран.

– Ну Боря, – поморщился юноша, – это же была шутка…

– Ах ты подонок! – вдруг взревел Борис Карлович, схватил Гарика за шиворот и швырнул на ковер, лицом уткнув в Юлины кроссовки. – Целуй! Языком развязывай шнурки! Зубами стаскивай! Лижи пальчики! А вдруг она у тебя не одна?

– Боря, не волнуйся! – увещевательно сказал Гарик, поднимаясь с ковра.

Но Борис Карлович сорвал с него халат, обернулся к Юле, будто приглашая полюбоваться стройной смуглой фигурой Гарика, и вдруг заплакал. Слезы просто брызнули у него из глаз.

– Какой красавец. Но какой подлый. Вон отсюда! – он пнул Гарика ногой по яйцам, тот согнулся, а Борис Карлович раскрыл балкон, заломил голому Гарику руку и выкинул его со второго этажа. Раздался хруст кустов. – Чтоб я тебя больше не видел! – заорал он вслед.

Постоял у балкона. Вытер ладонью слезы. Подошел к Юле:

– Возьмите деньги. Я бы дал вдвое больше, но боюсь, это унизит вас.

– Да, – сказала Юля, пряча деньги. – Не надо больше, что вы.

– Чаю? Кофе? Бокал вина?

– Спасибо, нет.

– Тогда не смею задерживать. В случае чего – обращайтесь. «Гартман и Бубенчик», страхование инвестиций.

– Спасибо, – сказала Юля. – А вы Гартман или Бубенчик?

– Идите, идите! – замахал рукой Борис Карлович и сморщился, как будто снова собрался плакать.

Сестра ждала Юлю в машине

– Рассказать – не поверишь! – сказала Юля, садясь на переднее сиденье. – Деньги отдал. Нет, правда, не поверишь. Дай отдышаться…

Машина тронулась. С заднего сиденья раздалось поскуливание.

– Не оглядывайся, – сказала сестра. – Парень какой-то. Бандиты ограбили, избили и голым вышвырнули. Повезем ко мне, подберем ему шмотки из старых Витькиных. Пластырь наклеим, накормим, дадим денег на метро.

Ромео и Джульетта

подари мне на прощанье

Она вошла в дом, вдруг почувствовала запах табака. Непривычный. Терпкий и тухлый одновременно. Через несколько секунд поняла – сигара.

Кто курил сигару?

Она еще раз потянула носом.

Кто курит сигару?

Вошла в комнату деда. Старик сидел в кресле у стола. На столе стояла новенькая, еще не откупоренная бутылка виски. В пепельнице лежала дымящаяся сигара с золото-розовым кольцом.

– Дедушка, зачем вы курите? – спросила она.

Он не был ее родным дедушкой. Он был дедушкой ее мужа. Точнее, не мужа, а бойфренда. «Молодого человека». Они уже пять лет жили вместе – в этой самой квартире, которая принадлежала дедушке, – в большой старой квартире совсем рядом с метро, но в тихом переулке. Дедушка похоронил сына и невестку – они разбились на машине, – и маленький внук остался с ним и с бабушкой. Потом и бабушка умерла, внук вырос, и уже не совсем понятно было, кто при ком живет: внук при дедушке или уже наоборот дедушка при внуке. Конечно, дедушка был уже совсем старый, на улицу почти не выходил, и ему надо было готовить диетическую еду. Но, с другой-то стороны, дедушка был единственным владельцем этой, уж не будем скромничать, роскошной квартиры. Кроме того, дедушка, в свои восемьдесят лет научившись Интернету, раз в месяц переводил через «Сбербанк-онлайн» на карточку внуку некоторую сумму из своих скромных сбережений, как он выражался. И там было не только дедушке на кашку и баночку детского мясного пюре, но и внуку на текущие расходы…

Назвав старика «дедушкой», она вдруг вспомнила, что живет с его внуком уже шестой год и они всё никак не оформят отношения, хотя ей уже двадцать девять, а мужу – то есть «ее молодому человеку», тьфу! «Мой молодой человек», какая пошлость! – ему уже тридцать три. Роковой возраст.

– Мне тридцать три! – продекламировала она. – Я жив! Где мой Иуда?

– А? – спросил дедушка.

– Стишок, – сказала она. – Автора забыла. Дедушка, ну зачем вы курите?

– «Ромео и Джульетта», – сказал дедушка, беря сигару и показывая ей бумажное колечко. – Когда-то они продавались во всех ларьках. Поштучно и в деревянных шкатулках. Сущие копейки, по сравнению с настоящей ценой. Потому что Фидель нам платил сигарами за машины. Я купил еще тогда. Вот нашел последнюю. – Он пыхнул сигарой, с удовольствием вдохнул носом облачко терпко-тухлого дыма. – Открой мне виски, у меня руки болят. Я хотел с тобой поговорить, он дурак, хотя родной, а ты умнее, и ты мне тоже родная…

Она подумала, что со времени советско-кубинских расчетов прошло уже лет сорок. Сигара за это время рассыпалась бы в пыль. Хотя кто знает. А может, он купил ее, когда неделю назад уходил по каким-то своим делам? Ну, неважно.

– Давайте поговорим, – она пододвинула стул, присела. – Только без виски.

– Ладно. Виски потом. Но непременно! Вот, – он вытащил из ящика стола несколько бумажек. – Ты знаешь, почему он с тобой не расписывается?

Она покраснела, хотела встать. Дедушка схватил ее за рукав.

– Нет! Он тебя любит! У него никого нет! Что ты! В этом смысле не волнуйся. Он просто ждет, пока я подохну. Нельзя жениться, когда ты бестолковый внучок при богатом дедушке. Мечты сбываются, однако, – и он подвинул к ней по столу какие-то заполненные бланки. – Я был у врача. Точнее, у врачей. Я сдавал анализы. Я делал рентген, КТМ и МРТ. Всё. C’est tout.

– Надо еще раз проверить… – она растерялась.

– Я могу продать эту квартиру, это много денег, могу продать дачу, это тоже немало, у меня есть сбережения, я могу лечиться в Германии, в Израиле.

– Конечно! – бодро сказала она. – Вы обязательно вылечитесь!

– Я промучаюсь два-три года и всё равно подохну. Последний год будет ужасен. Чем дороже лечение, тем тяжелее муки. Не надо. Квартира, дача и деньги в кассе – это заработала наша семья. Мои родители, мы с женой, мой сын и его жена. Чтобы всё это пошло на глупую попытку прожить еще чуточку? Нет! Это мое решение. Я оставляю вам, то есть тебе, свое имущество и деньги.

– Я должна с ним поговорить! – вскрикнула она. – Это… Это ужасно. Нет, то есть спасибо, но мне страшно. Мы с ним посоветуемся.

– Не смей, – сказал дедушка. – Я всё оставляю тебе. Тебе, ты поняла?

– Нет, что вы! При чем тут я?

– Или пропью с гулящими девками! Извини, деточка, – он взял ее руку и приложил к своим сухим губам. – Открой мне виски. Налей буквально на донышко.

Через неделю была оформлена дарственная на нее и сделан перевод на ее карточку.

Лечиться дедушка не стал. Сказал: «Пусть будет как будет».

Зато через месяц снова захотел покурить. Сигару.

– Купи мне коробочку «Кохиба», – сказал он. – «Эсплендидос».

– «Коиба», – поправил внук. – Но ты ведь любишь «Ромео и Джульетта», нет?

– Да-да, конечно, – кротко сказал дедушка, поджав губы.

Через полгода она сказала, что его внук наконец-то сделал ей предложение.

– Откажи, – сказал дедушка. – Ну, или уж в самом крайнем случае, не рожай от него детей…

Он нагнулся, открыл тумбу письменного стола. Вытащил толстую папку писем и фотографий.

Оказалось, что дедушкин сын был ее отцом.

– Подлый человек! – закричала она. – Почему ты молчал?

– Я уже умер, – сказал дедушка.

Он слегка откинулся в кресле, но сидел крепко. Темное пятно набухло в его широких домашних штанах, тонкая струйка побежала на пол. Потом голова начала съезжать набок. Левый глаз закрылся, а правый глядел сначала на нее, потом на люстру.

В пепельнице лежала погасшая сигара. Она взяла ее, закурила, помня, что затягиваться нельзя. Только наслаждаться ароматом. Окуталась дымом. Чуточку вдохнула его носом. Разогнала дым ладонью. Решила, что всегда будет курить сигары.

Позвала дедушкиного внука, велела ему вызвать «скорую» и милицию и стала обдумывать, как бы не очень обидно сказать ему, чтоб он поскорее выметался вон.

Записки сумасшедшего

ничего не было, никого не было

Давно это было. Ну, как сказать, давно. Лет тридцать назад. Еще в той жизни. Мне еще сорока лет не было. Лет тридцать с чем-то. Полжизни назад, в общем.

Нет, ничего особенного не было. Так, разговор.

Но запомнилось.

В общем, был я где-то уж не помню где, в ближнем пригороде. Зима, мокрый февраль. Иду через дворы – мне показали, как побыстрее к электричке выйти. Пробираюсь между сугробами по тропинкам, мимо длинных трехэтажных домов из серого силикатного кирпича.

Вижу, на скамейке сидит женщина. Перед ней коляска. Рядом малыш играет лет трех, куличики лепит из снега, зима потому что. Наберет снегу в жестяное ведерко, утрамбует, перевернет, на снег поставит, стукнет лопатой по донцу, снимет – готов кулич. Засмеется и как шарахнет по нему лопатой! И снова кулич делает тем же манером, и снова разбивает. Я это вижу, пока по тропинке иду. Мне тоже весело стало.

Вот подошел близко. В коляске маленький спит. Не совсем маленький, а года полтора примерно. Не в конверте, а в комбинезоне.

А мама ихняя сидит на краешке заснеженной скамейки, выпятив свой довольно уже заметный живот. Заметный под старым драповым пальто на вате, с кургузым цигейковым воротником. Бабушкино какое-то пальто или тетино. Сапоги разношенные, со сбитыми и стравленными зимней солью носами. Варежки вязаные. И шапочка такая же.

А глаза сияют.

– Галя! – говорю. – Ты?

Она меня не сразу узнала. Понятно – я был, во-первых, на курс младше. А во-вторых, она не на нашем факультете училась, а на соседнем. На другом этаже. И мы пару раз виделись на лестнице, где все курили. Кто-то нас познакомил. И еще в библиотеке раза три поздоровались. Да, и еще один раз вместе шли из библиотеки до метро, случайно получилось: последние выходили, брали пальто из гардероба. И всё. Но я ее запомнил. Хотя ничего особенного. Только вот глаза как будто сами светятся.

Вот. Я, значит, ее сразу узнал, а она меня долго опознавала, как она выразилась. Но потом сказала: «А, да, да! Помню! Точно! Филфак, четвертый курс».

– Ну, – говорю, – как дела? Как живешь?

– Отлично, – говорит. – Сам видишь! Третьего жду!

– Класс! – говорю. – А у меня только один. Одна, в смысле. А муж кто?

– Нету, – весело так говорит.

– Развелись?

– Да нет. Никогда не было.

– А как же ты справляешься?

– Мама-папа. Правда, они старенькие, но пока ничего.

«Ничего себе! – думаю. – Старенькие мама-папа, две пенсии. Сама, небось, либо вовсе не работает, либо как-то так, уроки, переводы, рефераты. Иждивенка при стариках? Дурочка? А если ты дурочка, то дети малые при чем?»

– Послушай, Галя, – говорю, – можно, я тебе вопрос задам.

– Давай.

– Галя, но сначала вот что. Мы с тобой когда-то знакомы были, так? Но никакой симпатии и, боже упаси, любви у нас ведь не было, так? Ты мне не нравилась никогда, и я тебе тоже. Так?

– Ну, так, так. А что?

– Но я при этом видел, что ты очень хороший человек.

– Ишь ты! – говорит. – К сожалению, не могу вернуть комплимент. Мне про тебя казалось наоборот, ты уж извини. Ты в крайнем случае приличный. Воспитанный, начитанный. Но не более того.

– Почему? – я даже удивился.

– Потом, – говорит она. – Давай свой вопрос.

– Вот тебе честный вопрос. Зачем ты всё это делаешь? Третий ребенок без мужа, без работы… На шее у родителей. Мы с тобой никто друг другу. Ответь честно. Не хочешь отвечать – шли меня на три буквы. Но я буду знать, что у тебя у самой нет ответа… Дети-то хоть от одного мужчины?

– Нет, – говорит. – Конечно, от разных.

– Вот видишь! – я усмехнулся.

– Даже смешно, – засмеялась она в ответ, – насколько ты ничего не понимаешь в этой жизни! Какой ты тупой и холодный. А я их любила, этих мужчин. Всех трех. По очереди. Обожала, умирала от счастья. Ты сейчас скажешь: «А почему не предохранялась?». Господи, какой ты идиот! Все эти резинки и таблетки – гадость, когда обомлеваешь от счастья. Раскрыться навстречу, чувствовать любимого человека, его пульс, его дыхание, как он льется в тебя, принимать его, впитывать его! – она разрумянилась. – Они потом бросали меня, когда узнавали, что я беременна, и я их не удерживала, но я все равно благодарна – даже не им, а судьбе. Пережить такое счастье!.. За это всё прощается! А потом, какое счастье быть беременной, какое наслаждение таскать живот с ребенком, смотреть на живот и угадывать, какой он будет, мой сын или моя дочка, на кого похож, с каким характером… А рожать! А кормить! А видеть, как он растет на твоих глазах! Это так весело, так интересно…

– Ага, – сказал я. – Как в анекдоте: «И вот так – пять раз».

– Если получится, то и пять! – засмеялась она. – У меня прекрасная, счастливая, веселая, полная жизнь, ты понял?

– Нет, – говорю. – Не понял.

– Я ошибалась, – сказала она. – Ты не плохой. Ты просто сумасшедший. Пустой, сухой, холодный.

– Тебе видней, – говорю.

Вот уже лет тридцать думаю, стараюсь ее понять и никак не пойму. Может быть, я и вправду немножко того-с?

Между нами ведь правда ничего не было. В тот вечер, когда мы вдвоем шли до метро из библиотеки, она вдруг сказала, что опоздала на электричку и нельзя ли у меня переночевать.

У нее сильно светились глаза. Прямо в темноте.

А у меня как раз никого дома не было – все на даче.

Поэтому я наврал, что у меня дома мама, папа, маленькая сестренка и бабушка. Хотя бабушка к тому времени уже умерла, но уж ладно.

Записки сумасшедшего. 2

на свете счастья нет

Вот еще один случай, когда меня в глаза назвали безумцем.

У нас на факультете учился один парень. Старше нас – после армии поступил. Хорошо учился. Помню, он сделал два очень интересных доклада на научных студенческих конференциях. Я даже сейчас помню, о чем они. Первый и второй.

Но мы особенно не дружили. Так, привет-привет.

Прошло лет пять, наверное, после окончания. Хотя год точно не помню. Но где-то конец семидесятых.

Вдруг встречаю его на улице. Слово за слово, ты где работаешь, а ты где, ну и всё такое. Я тогда работал в Дипломатической академии. А он сказал, что работает комендантом какого-то клубного здания. Завхозом, проще говоря.

Я говорю:

– Ты что? Почему? Какие-то неприятности?

– Да нет, – говорит. – Я на выезд подал.

– Ого, – говорю. Помолчал и спросил: – А что, у тебя там какие-то перспективы и планы? Родственники обещают? И куда ты вообще собрался?

– Еду по еврейской линии, через жену. Но в Израиль не особо хочу, постараюсь в Европе зацепится. Ну, или в Канаде. Родственников нет, откуда, ты что?

– А делать-то что будешь? Кем работать?

– Пока не знаю, – говорит. – Попытаюсь, конечно, по специальности. Язык, перевод, славистика, то да се. Ну, а нет – значит нет. Буду улицу подметать. Подметать улицу свободным человеком.

– А? – говорю.

– Свободным человеком, – говорит. – Мне как-то совершенно разонравилось жить, когда за меня решают, что мне читать, какие фильмы смотреть, в какие страны ездить. Когда на выборах в бюллетене одна фамилия. Мне надоело быть рабом… Ну, не обижайся, подданным. Я хочу быть свободным гражданином. И ради этого готов подметать улицу в свободной стране.

Помолчали. Я на него смотрю, он на меня. Я на него по возможности спокойно, как будто даже безразлично, а он на меня – наоборот, пристально и отчасти иронично.

Я говорю:

– Да я всё прекрасно понимаю. Не глупее тебя. И про выборы, и про выезд, и про цензуру, и вообще про всю нашу совдействительность…

– Ну и?… – говорит.

– Но понимаешь, здесь как-то уже привычно. Работа, дом, родные, друзья, соседи. Знакомый продавец в мясном отделе. Знакомый инспектор в учебной части. Западное кино можно на фестивале поглядеть. Или достать пропуск на закрытый просмотр. Кафку и Пастернака можно купить у спекулянта или взять у знакомых почитать. А запрещенку – в самиздате. Да-да, представь себе! За это уже не сажают, практически. То есть, конечно, могут посадить, если на тебе что-то серьезное висит, а так да обчитайся ты Солженицыным. Я вот, например, всё прочел, и вот я перед вами!

– Ну и?… – смотрит на меня.

– Ну и вот, – я улыбаюсь. – Какая, на фиг, свобода, если уже врос корнями в эту жизнь…

Он на меня пристально так посмотрел и спросил:

– Ты сумасшедший?

Не знаю. Наверное. Или гораздо хуже: слишком нормальный.

Истинная правда

люби меня, как я тебя

– А это вам сюрприз! – сказала Кристина. – Встреча старых друзей!

Кристина была сестра Нади.

Надя жила в Твери.

Кристина тоже была из Твери, но перебралась в Москву и там уже второй год жила со своим молодым человеком, Олег его звали, окончил МАИ, работал инженером в каком-то военном НИИ. Серьезная работа, жесткий режим, никаких звонков по мобильнику.

А Надя, значит, осталась в Твери и в родном городе нашла свою судьбу. Николай, тоже тридцать лет, тоже инженер по летательным аппаратам и тоже окончил МАИ. И тоже второй факультет.

Кристина узнала про номер факультета совершенно случайно, утром, когда провожала сестру с женихом в загс. Олег приехал ближе к вечеру, прямо на свадьбу. И в ресторане, значит, она подвела своего Олега знакомить с женихом и невестой, то есть с сестрой и ее Николаем, и сказала:

– А это вам сюрприз! Встреча старых друзей!

– Каких друзей? – спросил Олег.

– Ну вы же учились вместе! Олежка, ты же сто раз говорил! Коля, узнаешь?

– Извиняюсь, не очень, – сказал Николай, но на всякий случай протянул руку.

– Ты всё напутала, – сказал Олег, пожимая руку Николаю. – Поздравляю, желаю счастливой жизни много лет! Подарок мы с Кристинкой уже купили и отдали, а это лично от меня, типа сувенир. Галстук фирмы «Карпентер».

– Большое спасибо, – сказал Николай.

– Ничего я не напутала! – Кристина чуть не заплакала. – Ну, ладно! Всё!

Повернулась и убежала.

В воскресенье возвращались домой на поезде.

Олег сидел мрачный, смотрел в окно.

– Голова болит? – спросила Кристина.

Она раскаялась, что затеяла всю эту историю. Может быть, она в самом деле ошиблась, всё перепутала, не так поняла? Да кто она, в конце концов? Никто по сравнению с ним. Заботиться надо и беречь любимого человека, а не устраивать разные розыгрыши.

– Хочешь, таблетку дам? – сказала она. – Солпадеин?

– Давай, – сказал он. – А запивать чем?

Кристина сбегала в буфет, притащила бутылку воды и стакан, развела шипучую таблетку, дала ему выпить.

– Гадость какая, – сказал он, вытер губы и снова замолчал.

Дома он прямо в костюме лег на диван и сказал:

– Значит, я сто раз говорил «второй факультет»?

– Да, – испугалась Кристина.

– Точно помнишь? Сядь-ка рядышком.

– Точно, – она прямо вся задрожала, но присела на край дивана.

– И он, значит, этот твой новый родственник, муж твоей сестры, тоже оттуда? – она кивнула. – Но не узнал. Ну, что ж, – он сильно притянул Кристину к себе, так, что она оказалась сверху него, в красивом платье и в туфлях; обнял ее и прошептал: – Правильно не узнал. Потому что я неправду говорил. Я окончил техникум связи. Работаю в ФСБ. Но ты не думай, не по специальности. Нет! И не офицером. Так. На посылках, мелким опером. Мышка-наружка.

– А? – не поняла Кристина.

– Топтун, типа… А также стукач и провокатор. По мелочи, повторяю.

– Зачем ты мне врал? – она выдернулась, села и заплакала.

– Затем, – сказал он, снова и уже очень ласково укладывая ее рядом с собою и нежно целуя в висок и ухо, – затем, что мне очень стыдно. Меня силой вербанули, прямо на фирме. Поймали на краже. Попытался тупо спереть один гаджет. «Суд и срок – или на нас работать будешь». Им надо было нашего директора посадить. Чтоб я помог. Я и помог. Ну, а потом то, другое, третье… Вот такой я человек. Сука, в смысле. Выгоняй меня.

Она в голос расплакалась.

Потом встала с дивана. Сходила в ванную, высморкалась. Вернулась, прошлась по комнате. Остановилась перед ним, стояла прямо и гордо.

– Тогда я тебе тоже скажу правду. Я работаю вовсе не в косметическом салоне. В салоне, да. Но в другом. Понял?

– Не понял… – нахмурился он.

– В салоне интим-услуг, – отчетливо проговорила она.

– Проституткой?! – так же четко выговорил он, вставая во весь рост

– А какая тебе разница? – она вскинула голову. – Стукач мне будет лекции читать! На темы хорошего поведения!

И вдруг бросилась к нему, обняла:

– Нет, нет, миленький, что ты, конечно, нет, я там на рецепции сижу и на телефоне! Заказы оформляю! Могилой матери клянусь, сестрой клянусь, ты у меня один, ты мне не веришь, ну, убей меня, но я уйду оттуда, уйду обязательно!

Он обнял ее в ответ и прошептал:

– Я тоже уйду оттуда. Постараюсь.

Они лежали под одним одеялом, не прикасаясь друг к другу, дремали и вновь просыпались, но потом обнялись, согрелись и заснули, как будто заново, крепко и уютно.

Позавтракали молча.

Молча разошлись в разные стороны: она на маршрутку, он к метро.

Примерно через час Кристина уже звонила в дверь, хозяйка ей открыла, она поздоровалась с нею и с детьми, взяла в кладовке тряпки, бутыль с моющим средством. Достала пылесос, сразу оттащила его в гостиную. Напевая, пошла в ванную, наполнила ведро водой…

А Олег в это время на своей фирме «Мустанг-Экспресс» уже переоделся в синюю форму с красной эмблемой – лошадь мчится, грива вьется – и получал пакеты и коробки, которые надо было развезти по адресам до обеда, а в обед приехать за новой партией.

Комплексный секс

чем нас будут удивлять?

Две мои подруги рассказывали, две сестры, две девочки из очень хорошей семьи, одна в десятом классе, другая на третьем курсе, и вот, значит, они познакомились – чуть ли не в родительской компании! – с одним режиссером.

Он был старше. Ему было уже лет сорок. Но красив, смугл, гибок и ухватист, смотрел на них таким цепким и вольным взором, что у девочек – они мне потом сами признались – просто мурашки по спинам бежали, и под коленками начиналась томная щекотка, как бывает, когда смотришь с высокого балкона вниз или когда при тебе кто-то порезался. Он, подлец, это сразу почувствовал, стал приглашать их на просмотры, то да се, и между делом рассказывал, что он одинок, разочарован, у него большая квартира, а в ней огромная кровать с импортным матрасом – два на два и пружинит прямо до потолка…

Читатель, услышав про импортный матрас, понял, что речь шла о конце шестидесятых, и не ошибся.

Но к делу. От таких рассказов у сестер щекотка под коленками росла, грозя подломить ноги, но режиссер галантно брал их за локотки и провожал от Дома кино до остановки.

Долго ли, коротко ли, но настало лето, и родители сестер – едва ли не первый раз – уехали отдыхать, оставив девочек в Москве.

Тут же возник этот человек, звонки по телефону, встречи в скверике у метро, и вот наконец – приглашение в ресторан! Днем, правда. Ну, хорошо.

– Я лично пойду приму душ, – сказала старшая.

– Ты развратница! – возмутилась младшая и тоже побежала купаться.

Чуть не опоздали.

Смуглый, стройный, чуть седоватый красавец ждал их у дверей.

Вошли, сели. И как-то в ходе разговора, пока еще официант не принес меню, сразу стало ясно, что после обеда они все вместе поедут к нему. Попить кофе – он умеет варить совершенно особенный кофе. В импортной итальянской кофеварке. Ну и немножко попрыгать на волшебном матрасе – прямо до потолка, ха-ха, шучу, шучу, девочки, но вдруг вам захочется этак пошалить?

А вот и меню.

Тогда давали одно меню на всех.

– Ну-с, девочки, – сказал он, глядя на тусклые машинописные листочки, вложенные в узкую коленкоровую книжечку. – Ну-с, что у них тут есть, чем они нас, как говорят на театре, будут удивлять?… Ага. Вот! А принесите-ка вы нам, дорогой мой, – обратился он к официанту, – а принесите-ка вы нам, нам принесите-ка вы… – девочки прямо замерли. – Вот что! Три комплексных обеда! (Так, дорогие дети, в те года назывался бизнес-ланч.)

– Здесь очень хорошие комплексные обеды, – сказал он. – Здесь всегда обедал покойный Боря Барнет.

Принесли обеды. Три винегрета, три борща, три трески с пюре и три компота.

Сестры немного поковыряли винегрет. Младшая взялась за борщ.

– Докушивать не будете? – сбоку возник официант и потянулся за квадратными вазочками с недоеденным винегретом.

– Как это не будем? – возмутился режиссер. – Такой хороший винегрет, и не докушать? – Он свалил винегрет к себе в вазочку, взял кусок хлеба, посолил. – Эх, девчонки, давно я не ел настоящего винегрета! Ах, одинокая жизнь старого волка… – и глянул исподлобья, чуть сощурясь.

– Возьмите мой борщ, – сказала старшая. – Я его почти не трогала.

– Отличный борщ, между прочим! – сказал он. – Здесь его умеют готовить! Ваня Пырьев не даст соврать. И Миша Калатозов.

– Еще треска осталась, – сказала младшая. – Вы любите треску?

– Не особенно, – сказал он.

– Но ведь же пропадет! – сказала она.

– Верно, – кивнул он и съел всю треску.

– И компот! – хором сказали сестры, придвигая к нему стаканы.

– А как же вы?

– Всё для вас, – прошептала старшая. – Всё только для вас.

– О! – сказал он.

Положил руку на ее коленку. А другую – на плечо младшей. Сжал и погладил. Но никакой томной щекотки и зовущих мурашек сестры не ощутили, как рассказали они мне потом.

– Всё для вас, всё для вас, винегрет на матрас! – засмеялась младшая.

Вот, собственно, и вся история.

Правда, младшая боялась, что режиссер из мести будет мешать ей поступить во ВГИК на сценарно-киноведческий факультет, и поэтому пошла на истфак МГУ. Но это уже к делу не относится.

Куриная нога и тонкости обращения

благовоспитанный отказ

Один мой товарищ, прочитав предыдущий рассказ, написал мне:

«Мне было семнадцать, и я повел очень красивую и обоюдно влюбленную девушку в кафе. Не на кофе, а поесть. Девушка заказала куриную ногу в числе прочего. С куриной ногой она поступила следующим образом: она откусила от мясной части ноги один раз – всего один раз! – и отложила. В моей семье разгрызали куриные косточки. Как вы понимаете, мы с этой девушкой были несовместимы на биологическом уровне».

Понимаю! Очень хорошо понимаю.

В моей семье тоже обгладывали и разгрызали куриные косточки.

Мне было поменьше, лет пятнадцать, и мне тут же разонравилась девушка, которая у меня дома съела кусочек фаршированного кабачка и положила вилку. Ухитрившись перековырять и перемазать сметаной всё, что было у нее на тарелке.

Вспомнился Юрий Трифонов:

«Алина Фёдоровна, мать Лёвки Шулепы, могла потыкать вилкою в кусок торта и отодвинуть его, сказав: „По-моему, торт несвеж“, – и торт уносили. Когда это случилось впервые, Глебов про себя поразился. Как может быть торт несвеж? Ему показалось это совершенной нелепостью. У него дома торт появлялся редко, ко дню чьего-нибудь рождения, съедали его быстро, и никому не приходило в голову выяснять, свеж он или несвеж. Он всегда был свеж, великолепно свеж, особенно такой пышный, с розовыми цветами из крема» («Дом на набережной»).

Но вот – из мемуаров Ирины Одоевцевой:

«Через год открылись „нелегальные“ столовые…

– Приглашаю вас, – говорил мне Гумилёв, выходя из студии, и мы шли в маленькую темную квартиру на Фурштадтской, ничем не напоминавшую ресторан.

Усевшись, он долго и основательно изучал меню, написанное на клочке оберточной бумаги, потом, подозвав хозяйку, заказывал ей:

– Борщ. Пирог с капустой. Свиную отбивную в сухарях и блинчики с вареньем. С клубничным вареньем.

И только заказав всё, оборачивался ко мне:

– А вы? Берите, что хотите.

Я неизменно благовоспитанно отвечала:

– Спасибо. Я сыта.

И Гумилёв, не удивляясь тому, что я „сыта“, не споря, соглашался.

– Барышне подадите стакан чаю, раз ее ничто не соблазняет.

Я наблюдала за своим стаканом чая, с каким наслаждением он „ликвидировал“ одно блюдо за другим, не переставая говорить о стихах.

Сейчас меня удивляет, что я, голодная – я тогда всегда была голодна, – могла спокойно слушать его, глядя на свиную отбивную, в сухарях, чувствуя ее запах. Ведь я столько месяцев не ела ни кусочка мяса. А это так вкусно! И как мне хочется обгрызть хоть оставшуюся у него на тарелке косточку.

– Вы напрасно отказались. Превкусная котлета! – говорит Гумилёв и, обращаясь к хозяйке: – Дайте еще порцию!

У меня замирало сердце. Неужели он заказал эту порцию для меня! Но нет! Надежда напрасна. Он аккуратно съедает „еще порцию“, не прерывая начатого разговора.

Конечно, если бы я сказала: „Пожалуйста, дайте мне борщ, котлету и пирожное“, он бы не выказал неудовольствия. Но раз я благовоспитанно отказалась, он не считает нужным настаивать» («На берегах Невы»).

Благовоспитанно отказалась, вы понимаете?

Девушкам вообще неприлично есть. Жрать и лопать, кусать, жевать и глотать. А тем более нахваливать. Не говоря уже о том, чтобы просить добавки.

Так что, может быть, девушка с куриной ногой просто хотела произвести впечатление тонкой, одухотворенной личности?

Девушка из Мураками

Рижское взморье, 18 августа 2014 года

На скамейке у моря сидит японка лет двадцати или чуть старше. Сидит на уголке, поставив рядом рюкзак, пластиковый пакет, еще одну матерчатую сумку и полуторалитровую картонную коробку сока.

Мы сели рядом. Она придвинула свои вещички поближе к себе и вежливо улыбнулась.

Некрасивая, коротенькая, ножки как батоны за тринадцать коп., на левой икре синяк. Тапочки-вьетнамки. Толстые розовые пальчики.

Пьет сок из коробки, обхватив ее двумя руками. Достает из сумки ярко-оранжевый пакет чипсов. Запрокидывая голову, сыплет чипсы себе в рот. Хрустит – слышно даже сквозь ветер, а ветер был сильный.

Ветер вырвал у нее из рук уже пустой пакет и погнал его, оранжевый клок, по серому сырому песку, перевитому светлыми вьюжными песчаными змейками.

Она вскочила, что-то сказала нам, наверное. «Присмотрите за моим барахлишком, пожалуйста», – и побежала вслед за пакетом.

Догнала его метров через сто. Схватила, смяла, побежала в кафе под тентом. Там на террасе стоял мусорный ящик. Выбросила туда пакет, пристукнула рукой отворенную ветром крышку. Отряхнула руки.

Вернулась. Снова села, отпила сок из коробки.

Долго сидит, глядя на море, на маленькие волны, которые – если вспомнить Чехова, это он говорил – накатывались на этот песчаный берег и пять, и десять тысяч лет назад, когда нас не было, когда вообще никого не было, – и которые точно так же будут накатываться на берег через пять, через десять, через сто тысяч лет, когда ни нас не будет, ни вообще никого, а будут только волны и песок.

Сырой темный песок, перевитый светлыми песчаными змейками, которые гонит ветер. Потому что ветер тоже останется.

Потом она встает, надевает рюкзак, фотографирует пустой берег планшетником, возится с проводами, втыкает наушники себе в уши, планшетник сует в карман непромокаемой черной безрукавки – а так-то на ней легкое короткое платье, – подхватывает сумку и пакет.

Подходит к морю. Стоит, задумавшись. Потом поворачивается и идет к дощатому настилу, к выходу с пляжа.

Знаки

старайся наблюдать различные приметы

Уже когда он ехал в такси, начало побаливать сердце. В аэропорту стало хуже. Кололо слева, и пульс был частый и гулкий. Немного поташнивало.

Он сел в пластиковое кресло, поставил рядом маленький чемодан, открыл застежку-молнию на крышке, сунул туда руку и вспомнил, что забыл в гостинице коробочку с лекарствами. Через силу встал, огляделся. Ничего похожего на медпункт. Медленно прошел вдоль рядов кресел, вдоль окошечек с офисами авиакомпаний, вдоль стоек регистрации, окруженных лабиринтами из столбиков и серых лент, и наконец увидел вывеску с красным крестом и стрелкой вниз.

Нашел лифт.

Спустился в зону прилета. Снова стал вертеть головой. Ага. Вот.

Медсестра усадила на стул. Вошел врач, молодой и заспанный. Наверное, у него как раз заканчивалось суточное дежурство. Половина девятого утра.

Сестра сняла кардиограмму.

Врач говорил с сильным местным акцентом.

– Инфаркта у вас нет. Но инфаркт не только график на бумаге. Я должен знать, чувствуете на груди как будто два кирпича? Как будто в груди острый предмет? Болит левая рука? Холодный пот?

Нет, нет, нет. Никаких кирпичей, предметов и болей в левой руке. Холодного пота тоже нет.

– Рассосите таблетку, седативное средство. А теперь эту – снизить тахикардию. Распишитесь, что отказываетесь ехать в госпиталь. Или вы хотите? Я могу вызвать машину. Но не вижу необходимости. Вы можете лететь сейчас. Но лучше отдохнуть, полежать. Полетите следующим рейсом. Покажите ваш билет… О, ваш билет нельзя менять. Но для меня сделают исключение! – врач набрал номер телефона. – Не отвечает. Ничего, я позвоню позже.

– Спасибо вам, добрый заспанный доктор.

– Будем делать так. Вы тихо погуляйте по залу. Если будет так же или хуже, приходите, будем думать. Я поменяю вам билет. Или отправлю в госпиталь.

– Спасибо, доктор.

Он вышел. Наверное, лекарства подействовали. Сердцебиение прекратилось, ушел страх, и стало легко дышать. Он пошел на регистрацию.

Вспомнил интервью, которое позавчера дал здешнему радио. Зачем это было надо? Клялся ведь и божился, что с политикой покончено! Но не утерпел. Ну ладно, черт с ним. Ерунда. Кому интересно мнение бывшего заместителя министра? Нельзя быть таким мнительным.

Самолет вдруг затрясся и резко пошел на снижение, кренясь на левый бок. Кажется, замолчал левый двигатель. Кто-то закричал. Стюардесса попросила сохранять самообладание. Страшное слово. Не просто спокойствие, а именно самообладание. Умрите достойно, что ли?

Он понял, что легкий сердечный приступ в аэропорту – это был знак свыше. Надо было лететь другим рейсом. Но теперь уже всё. Он закрыл глаза.

Взвыл левый двигатель. Самолет выровнялся и стал набирать высоту. Еще через пять минут погасла надпись «пристегните ремни». Потом зажглась снова – скоро посадка.

Пройдя через паспортный контроль, он долго сидел в кафе, поднявшись снова в зал отправления. Пил слабенький зеленый чай, ел творожный пирог и вспоминал невыносимое, смертное отчаяние, которое он испытал в самолете за эти ужасные полминуты.

Сел в такси.

Попросил выключить радио. Потом таксист попросил разрешения включить новости. Он кивнул – всё равно стояли в пробке.

Первой новостью был взрыв самолета. Следующего. Именно того, на который его хотел пересадить добрый заспанный доктор. Полиция не исключает версию теракта. К месту падения направлены вертолеты.

Он не удержался и всё рассказал таксисту.

– Вот когда вам вдруг полегчало, – сказал таксист, – это был знак. Знак от Бога. А когда сердце заболело – от дьявола знак, точно!

Точно-точно.

Он вышел из лифта и увидел, что перед его дверью стоит молодой человек с сумкой и машет ему рукой:

– Как удачно! Курьерская рассылка. Подпишите уведомление.

Это был вызов в налоговую инспекцию.

У курьера из-под линялых обтрепанных джинсов виднелись черные, начищенные армейские ботинки.

Смешно.

В интервью он как раз говорил: «Если им мешают твои выступления в прессе, то тебе пришлют повестку к налоговому инспектору. Ведь налоги или правила содержания собак и кошек не имеют никакого отношения к свободе слова».

Как они изящно и жестоко умеют мстить… И как быстро.

Утром, разбирая справки о своих доходах и налогах, он понял, какой на самом деле был знак, совет и подсказка. Доктор сказал: «В госпиталь». Конечно, надо было в госпиталь, а потом просто пожить в этой тихой маленькой стране, пока паспорт не кончится, и подать прошение о натурализации.

По телевизору шел какой-то фильм про природу.

Breaking news!!!

В стране, откуда он вчера прилетел, этой ночью пришла к власти группа патриотически настроенных военных.

– Наше государство окажет новому правительству национального возрождения всю необходимую политическую, моральную и иную помощь, – со сдержанным ликованием сказал диктор.

Комната 2-15

сон на 10 сентября 2014 года

Приснилось, что я оказался в каком-то громадном здании, в комнате с хорошей кожаной мебелью, с ковром и горкой, где парадная посуда, но комната явно нежилая, гостиничный номер или приемная. Вот я там сижу, и входит незнакомая женщина, одетая строго и официально, в костюме на грани униформы, – и это лишний раз убеждает меня, что я не в гостях, а в гостинице или в учреждении, – и говорит:

– Всё, что оставил вам ваш умерший друг, находится на втором этаже, в комнате 2-15. Идите и забирайте.

Какой друг? Ну, не так уж важно.

Я встаю и иду. Выхожу в коридор, озираюсь и понимаю по номерам комнат, что я на четвертом этаже: все номера вроде 4-10, 4-11 и так далее.

Ищу лестницу вниз.

Здание и вправду громадное. Его огромность подчеркивает внутренний двор, куда смотрят редкие окна по другой стороне коридора, напротив дверей. Я заглядываю туда, вижу большой замкнутый со всех сторон колодец, своего рода атриум. На дне газон и деревья в кадках, наверху – а этажей тут не менее восьми – стеклянный купол, мелко переплетенный металлическими конструкциями.

Нахожу за поворотом лестницу.

Спускаюсь, вхожу в комнату 2-15.

Это кабинет физики, как в старых школах. Лабораторные столы с горелками, а по стенам застекленные шкафы со старинными приборами ртутными барометрами, электрофорами и проч.

– Вот в этом шкафу, – говорят мне девушки в синих лаборантских халатах. – Вот здесь, здесь, вот оно, вот что он – то есть мой умерший друг – вам оставил.

Протягивают мне хрустальный бокал. В нем подвеска на цепочке. Очень большой продолговатый рубин в золотой оправе, а сверху, где ушко для цепочки, маленькая бриллиантовая корона. Такая, в три зубца.

– Это всё? – говорю я.

– Всё, – отвечают они. – Берите и уходите.

Я вынимаю подвеску. Роняю ее. Поднимаю с пола. Вижу, что бриллиантовая корона оторвалась и ускакала под шкаф. Цепочка тоже куда-то делась. Наверное, провалилась в щель между старыми скрипучими досками пола. То есть у меня в руках красный драгоценный камень в жирной, с цветами и вензелями золотой оправе.

– Ах, какой большой рубин! – голосят девушки-лаборантки. – Он очень дорогой! Это огромные деньги! Забирайте скорее.

– Слишком большой, – говорю я. – Из него даже перстня не сделаешь.

– Мы вам скажем адрес, – отвечают они. – Ювелирная мастерская, где его обточат или даже, может быть, сумеют расколоть на два, на три, на четыре камня!

– А корона и цепочка? – спрашиваю.

– Сейчас мы принесем веник и будем двигать шкаф, – говорят они.

– Ладно, – говорю я. – Не надо.

– Заберите бокал, он тоже ваш.

– Не надо! – я заворачиваю рубин в носовой платок, кладу в нагрудный карман (оказывается, я в костюме) и выхожу из комнаты 2-15.

Иду обратно.

Только сейчас соображаю, что наверху, там, откуда я спустился, меня ждет жена.

В коридоре меня нагоняют и обгоняют школьники. Первоклассники, наверное. И первоклассницы тоже. Они идут колонной по четыре, попарно взявшись за руки. Мальчик-девочка, мальчик-девочка. Я сзади вижу детские нежные затылки, с расчесанными надвое и заплетенными в косички-бублики волосами у девочек, с подстриженными машинкой шейными ложбинками у мальчиков.

Дети поют чистыми и звонкими голосами, как Большой детский хор Всесоюзного радио и телевидения:

Страна моя, прекрасная,

Офигительно классная!

Страна моя, любимая,

Офигительно сильная!

Страна моя, бескрайняя,

Охренительно странная!

Уходят, скрываются за поворотом.

Я иду по коридору. Там в низких шкафах стоят толстые красные книги. Издалека похожи на «КПСС в резолюциях» – было такое многотомное издание красного цвета.

Между книгами торчат бумажки, на них написано от руки – сто семьдесят руб.

То есть это распродажа.

Подхожу ближе. Нет, это не «КПСС в резолюциях», а школьные выпускные альбомы. Их очень много.

Рядом на старой школьной банкетке – деревянной, поверху обитой дерматином – сидит женщина лет сорока, модно и дорого одетая, отлично причесанная, ухоженная и довольно красивая, надо признать. Прикрыв лицо руками – поставив ладони домиком над бровями, – она хохочет. У нее вздрагивают плечи.

Наверное, ее рассмешила эта хулиганско-патриотическая песенка, которую дети пели своими ангельскими голосами.

– Смешно! – говорю я, подойдя к ней совсем близко.

– Ужасно! – говорит она, открыв лицо. Я вижу, что она плачет. Сначала мне кажется, что ее от смеха прошибла слеза, но потом понимаю, что она плачет всерьез.

– Ужасно! – рыдает она. – Здесь продаются наши выпускные альбомы. Мой альбом в том числе, вот! – она вытаскивает его с полки. – За сто семьдесят рублей, вы понимаете? Просто за копейки! Каждый сможет купить мой выпускной альбом! И увидеть меня! Какая я была в первом классе! Какая я была в седьмом на физкультуре! Какая я была чудесная, стройная, милая! Каждый может сравнить с тем, во что я теперь превратилась! Ужасно!

Я смотрю на нее. Теперь она выглядит просто отлично. Наверное, думаю я, лучше, чем тогда, когда она была юным существом в маечке, с бантиком на макушке.

– Не покупайте мой альбом! – умоляет она. – Не открывайте его! Поклянитесь! Клянетесь?

– Клянусь, клянусь, – говорю я.

И вот в этот самый миг я вдруг понял, кто был мой умерший друг, и вся его жизнь, и наша с ним дружба за секунду пронеслась передо мною.

Но когда проснулся – напрочь забыл. Но на всякий случай проверил нагрудные карманы своих пиджаков. Думал, вот так сумею вспомнить. Нет. Не вспомнил.

О гордости и лжи, душеполезная повесть

сон на 15 сентября 2014 года

Мне приснилось, что я поступил в монастырь. Но так как я уже стар и душа моя изъедена грехом гордости, сказал мне настоятель, что мне назначается особое послушание. Меня посылают работать уборщиком в гостиницу. Суть в том, что меня, человека довольно известного, вполне могут узнать отдельные постояльцы. Мне надлежит смиренно вынести их вопросы и, может быть, злые насмешки или обидную жалость.

– Отвечать следует: «На всё воля Божья», – сказал настоятель.

– А можно сказать, что я теперь в монастыре и таково мое послушание?

Настоятель подумал, покрутил пальцами четки и сказал:

– Ладно. Можно.

Вот я останавливаю тележку перед номером. Беру ведро, швабру и корзинку разных бутылок, щеток, губок и прочих уборочных принадлежностей. Отпираю дверь, вхожу в номер.

Это обычный номер с большой двойной кроватью. Сбоку дверь в санузел.

На помятой кровати сидит женщина. Довольно молодая – самое большее тридцати лет – и вполне красивая, стандартной блондинистой красотой. Длинные ноги, ухоженные ногти, скромные часики, аккуратная стрижка.

– Извините, – говорю я, делая шаг назад.

– Что вы, что вы, – поспешно говорит она. – Это я пришла чуть раньше. Мне сказали, что номер еще не готов, я думала, что у вас чекин в два часа, как везде, а оказалось – в три! Вообще-то это легкое жульничество, – она неестественно улыбается, – гостиница крадет лишний час из первых суток, но я понимаю, – улыбается она еще шире и еще принужденнее, – что лично вы тут ни при чем… Но я не хочу торчать целый час в холле или в баре… Так что давайте, давайте.

– Позвольте перестелить постель, – говорю я.

– Сначала туалет! – говорит она. – Там грязно.

Мне кажется, что я где-то ее видел. Но нет, мне только кажется. Я выбрасываю эту мысль из головы.

В туалете очень грязно. Хлопья засохшей грязной мыльной пены на раковине. На полу нассано, унитаз в потеках, за унитазом клочья волос и бумажки сами понимаете с какими следами. Я, смиряя отвращение, зная, что это работа над своей душой, начинаю уборку. «Господи, – повторяю я, – милостив буди мне грешному, милостив буди мне грешному», и так много раз…

Вдруг слышу мужской голос:

– Здесь кто-то есть?

– Убираются, – говорит женщина. О, это плебейское «убираться» вместо «делать уборку»! Но я смиряю гордыню и повторяю: «Господи, милостив буди мне грешному…»

– Вот черти, – говорит мужчина, распахивает дверь туалета и этак небрежно, барственно, – Девушка, нельзя ли слегка поторопиться…

Я, стоя на коленях около унитаза, оборачиваюсь.

Он глотает язык. Он на самом деле издает какой-то булькающий звук. Потому что я не девушка, а почти совсем лысый старик. Я тоже чуть не икаю. Потому что он мой старинный приятель.

А эта женщина – жена его сына. Я с ней знаком, но мельком.

– Привет, – говорит он. – Понимаешь, нам предстоит очень сложный и долгий разговор. Семейные финансово-имущественные проблемы, понимаешь? Поэтому мы с Дашей решили здесь, так сказать, в тишине и покое, всё разобрать. Посмотреть бумаги… Ты понимаешь?

Он показывает на портфель, который стоит на кресле.

– Да, да, конечно, – смиренно говорю я, встаю, подбираю свои веники и ершики, прохожу мимо него в комнату, подхожу к кровати, стаскиваю одеяло, простыню, наволочку.

– Ты что? – спрашивает он.

– Постель перестелить, – говорю я.

– С ума сошел? – вдруг орет он. – Ты что, мне не веришь?

– Положено, – говорю я.

– Что с тобой? – он продолжает орать. – Ты почему в лакеи записался?

– На всё воля Божья, – говорю я, как велел настоятель.

– Лучше бы ты у меня попросил денег! – кричит он. – Если совсем уж денег нет! Я бы тебе дал! А ты нанялся за мной следить!

– Чего-о-о? – теперь я ору в ответ. – Ты в своем уме? Ты кем себя считаешь? Да ведь он, – я обращаюсь к Даше, которая стоит, отвернувшись к окну, и по спине ее видно, что она душу черту бы продала, только бы не было этой позорной сцены, – да ведь он очень средний бизнесмен. Небольшой такой бизнючок! И чтобы я – вы знаете, кто я?! – стал за деньги за ним следить? Даша! Он просто псих! У него мания величия!

– Ладно, – вдруг соглашается он. – Но тогда скажи, что ты здесь делаешь?

– Я поступил в монастырь, – объясняю я. – Но душа моя изъедена грехом гордости, и мне назначено такое послушание. Меня могут узнать постояльцы. Мне надлежит смиренно вынести их вопросы, насмешки или обидную жалость.

– Врешь! – говорит он. – Даша, ты ему веришь? Ты ведь знаешь, кто он? Ты веришь, что этот богемный понтярщик может уйти в монастырь?

– И ты врешь, – отвечаю я. – Даша, откройте портфель вашего свекра и покажите эти семейные финансовые бумаги. Завещания, дарственные, выписки со счетов. Хотя бы издали.

Даша безвольно поворачивается и идет к портфелю.

– Стоп! – говорит мой приятель. – Не надо. Я тебе верю.

– Честно?

– Честно, честно, – он прижимает руку к сердцу. – А ты мне?

– И я тебе верю, – вздыхаю я. – Спаси Христос.

– Ну, мы с Дашей пойдем, – говорит он.

– Погодите, – говорю я. – Помогите перестелить постель. И зачем уходить, вы же собрались поговорить о делах, и я вам верю. Я сейчас уйду.

– Вы врете! – вдруг в слезах кричит Даша. – Вы все всё врете!

Она убегает.

Мой приятель открывает портфель, достает бутылку очень хорошего вина и начинает перочинным ножиком расковыривать пробку, приговаривая: «Его же и монаси приемлют».

На полустанке

эпистолярный жанр

Вагон был совсем пустой. Тамара сидела у окна. Верхняя форточка была прикрыта неплотно, сильно сквозило. Тамара покрепче закутала шею платком. На коленях у нее была сумка, из которой сквозь заоконную гарь и вагонную вонь доносился чудесный, праздничный запах копченого окорока.

«Моя дорогая, моя любимая Адель! – читала Тамара тонкий петлистый почерк своей сестры. – Прости меня, что я так редко пишу тебе и что последние десять лет ни разу у тебя не была. Москва засасывает. Работы много, я поднимаюсь в половине шестого, потому что в шесть двадцать последние номера на парковке у метро уже разбирают. Оранжевая линия, от „Новоясеневской“ до „Фаррагут-Вест“, оттуда десять минут пешком до Курфюрстендамм, работать в районе Дефанс очень приятно, ланч у меня на пьяцца Навона, но это только кажется элегантной столичной жизнью, потому что парковка только до семи ноль-ноль пи-эм, и надо мчаться назад на метро, а потом в диком трафике домой, и завтра точно такая же карусель.

Я безмерно благодарна тебе, моя дорогая Джейн, что ты взяла на себя заботу о стариках. Видит Бог, я была бы счастлива жить в нашем тихом городе, работать учительницей в школе, а по субботам ездить к маме с папой на электричке, сидеть на крыльце, чесать накусанные комарами ноги и пить чай из милых треснутых чашечек, каждая из которых напоминает какой-то эпизод нашего с тобой детства, моя возлюбленная Сельма!»

– Сучка, ни одному ее слову не верю! – пробурчала Тамара. – Ханжа, лицемерка, проститутка!

«Но как, как, как я могу тебе помочь? – читала она дальше. – Умоляю тебя, милая моя Бригитта, прими от меня эту сумму, чек прилагается, обналичишь в любом банке, покупай старикам хорошую еду или найми им помощницу, ну и себя не забудь, обнимаю, целую, вечно твоя сестра Вильгельмина».

Тамара засунула письмо в длинный конверт, а конверт спрятала в сумку, рядом с окороком. Стала думать, что сказать старикам насчет бриллиантов. Потому что она сначала хотела честно разложить эти деньги на кучки – октябрь, ноябрь и тэдэ, до мая бы хватило на гостинцы маме с папой, плюс энзэ на лекарства, – но, прямо из банка выйдя, увидела рекламу магазина «Счастье и блеск», где была скидка на бриллианты пятьдесят процентов, и даже круче – купи кулон со скидкой и получи второй бесплатно, то есть скидка семьдесят пять, практически даром, и как красиво, – и ведь же бриллианты, не просто прожрать-пропить, а вещь! Драгоценность! Так что она купила ожерелье и еще два кулона, если всё вместе надеть – вообще супер.

А старикам купила окорок воронежский.

И вот, значит, везла им такой гостинец.

Она поправила свои бриллианты на груди, спрятанные под платком. Как объяснить маме с папой? Выиграла в лотерею? Завела себе крутого мэна? Или устроилась в банк помощницей председателя правления? Лотерея – глупо, насчет банка – а где дальнейшая зарплата, так что лучше крутой мэн. Всегда можно сказать, что он ее подло кинул. И заплакать, и мама будет долго жалеть, а папа будет выходить на крыльцо посмолить папироску, а потом целовать ее в затылок, дыша табаком, как было уже много-много-много раз, и Тамара затылком почувствовала мурашки от приближения чего-то непонятного, и через полсекунды удар, она мешком лежит на деревянной скамье, а какие-то гады – двое мужиков – потрошат ее сумку, разматывают платок на ее шее и срывают с нее бриллианты.

Один мужик вытащил окорок, понюхал. Дал понюхать напарнику.

– Ло кошер, – сказал тот брезгливо.

– Еврей, что ли? – удивилась Тамара, потому что мужики были негры.

Высокие, красивые, худощавые, в растаманах и пирсингах, в узких драповых пальто и красных шерстяных шарфах.

– Nous sommes de la Martinique , – объяснил бандит, пряча бриллианты во внутренний карман пальто и швыряя окорок Тамаре. – Ce n’est pas un crime, c’est le ressentiment racial![8]

Поезд остановился. Они прыгнули в тамбур и исчезли.

На следующей остановке Тамара вышла, села на скамейку у ограды, рядом с заколоченной будкой. Это был крохотный полустанок, на полпути между городом, где она жила, и деревней, где жили папа с мамой. Ни кассы, ни расписания.

Ей было стыдно ехать к родителям без бриллиантов. Потом вспомнила, что старики про бриллианты ничего не знают. Через полчаса показалась электричка. Но не остановилась.

Тамара проголодалась.

Открыла сумку, достала окорок. Но эти гады взяли всё, даже косметичку, где была пилочка для ногтей.

Тамара попыталась откусить кусочек. И вдруг ощутила во рту короткий хруст и тухло-кисловатый вкус. Зуб под коронкой сломался. Передний.

– Нет, нет, нет! Зуб передний под коронкой – это уже слишком! – сказал Господь Бог, милосердный и попечительный.

Тамара вытащила застрявший между зубами кусочек дотверда запекшейся свинины. Откусила мягкое. Стала жевать и сочинять ответное письмо сестре в столицу.

«Ma chére sœur, je te hais, chatte sale…»[9] – нет, словарного запаса не хватает, лучше по-русски…

Умчались гламурные годы

этнография и антропология

Пора поделиться гламуром. А то все кругом обсуждают, как быстро и при этом изящно откупорить бутылку вина розе, как будто мы, наше поколение, к этому никакого отношения не имеем. Розе – что-то слышится родное. Наверное, это вроде «Рожеве міцне», как же, как же, пивали!

Так что вперед.

Что меня радовало в пору моей гламурной юности?

Утренняя затяжка вчерашним королевским бычком таллинской, непременно таллинской, еще с одним «н», сигареты «Прима», которую девчонка позавчера купила для меня у проводника таллиннского экспресса, не поленившись встать рано утром, когда я еще спал.

Ее ласковые слова: «De manger avant de fumer, trou du cul!» («Не смоли натощак, жопа!»)

Прозрачная капля водки «Московская особая», которая стекает по ребру граненого стакана стиля ар-деко в дизайне Веры Мухиной, когда, запрокинув голову, допиваешь свою долю из на троих и видишь сквозь стекло терракотовую фабричную стену с калейдоскопически ушестеренной надписью «Ритка сука!».

Или ни с чем не сравнимое ощущение проглоченной пригоршни ломаных бритв и иголок в горле – от водки саратовского или касимовского разлива, которое проходит после куска хлеба с куском сала и половинкой соленого огурца, – собственно, вся сладость в том, как вдруг испаряется ужас неминуемой смерти.

Хлорный запах общежитских простынок. Скрип панцирной сетки. Шаги коменданта в коридоре как шаги командора.

Наивный дезодорант, смешанный с влекущим запахом тела и одуряющей пряностью колготок.

Пушистые икры, уютные подмышки и шепот: «Вон там на окне банка воды, на этаже душ сломался».

Неузнаваемые лица с утра. Свое – потому что немножко слишком выпил и подпух. Ее – потому что вечером на танцах не успел рассмотреть.

Роскошная поездка среди ночи на пожарной машине. «Добавь рупь, поедем по осевой (то есть посредине улицы, загнав двойную сплошную меж колеса, оседлав ее, как – ах, вы сами понимаете, как и кого!)». Добавляешь, и мчимся. «Добавь еще, с сиреной тебя прокачу!» Эх, вот тебе, дядя, еще железного Лукича, помчались!

Жжааауууу!!!

Секс в коммунальной кухне, где под магнитофон, орущий Теодора Бикеля «Не ходи на тот конец, не водись с ворами!», возится, грохоча кастрюлями, слепая соседка. Мы устроились на табурете. Слепая соседка протягивает руку, шарит по столу совсем близко от нас – мы подталкиваем к ней искомую банку с солью, не прекращая любви.

Неописуемая дверь с противовесом, гиря которого скользит в пазах, дверь в старую в одноэтажном деревянном доме квартиру.

Чувство единства со всем человечеством, когда вот в такой квартире, в заросшем пресненском переулке, оторвавшись от девчонки, садишься в кровати, которая торцом придвинута к окну, сдвигаешь с подоконника бутылку, отворяешь окно, и прохладный шепот сирени обнимает тебя, и ты закуриваешь, и кто-то идет мимо и спрашивает, остановившись: «Браток, дай огоньку», – и ты даешь ему прикурить, и он видит, что у нас тут делается, и говорит: «Спасибо, браток, счастливо, пока!»

И само собой поется «Because all men are brothers, la-la, la-la, la-la»…

Brothers, sisters and lovers.

Ночной рык неизвестного зверя в зоопарке. Ему отзывается птица, высоким и резким криком не наших степей.

В бутылке осталось еще вино.

«Будешь?» Она спит.

Наслаждение от понимания разности любви в великих европейских культурах, что совершенно ясно из рифм: amour – toujours, love – above, любовь – кровь.

Постоянство, возвышенность и ужас.

О свойствах сверхдлинных рядов

музыка математика бизнес любовь

Светлым октябрьским утром 20** года Серёжа Мамаев вдруг вспомнил, как шестьдесят лет назад – ровно шестьдесят, день в день, он даже запомнил, что это была суббота, – он сидел на пуфике в прихожей, смотрел на свои начищенные ботинки. Родители слегка переругивались в спальне. Он старался не обращать внимания.

Они всей семьей собирались в гости, к маминой сестре Анечке. К тете Ане. Мама уже оделась и ждала, пока папа завяжет галстук перед зеркальной дверцей платяного шкафа.

– Здоровый ведь парень! – говорила мама. – Пятнадцать лет! Уже усы растут!

– Ну да, да, да, – сказал папа. – И что теперь?

– Ты меня слышишь или нет? – разозлилась мама. – Хватит возиться, я просто задыхаюсь на тебя смотреть. И вообще ходи без галстука, тебе галстук не очень идет, и узел всё равно кривой, хоть ты еще полчаса старайся. Я бы на твоем месте, когда покупаешь галстук, попросила бы продавщицу раз и навсегда завязать хороший узел и потом надевать через голову…

– Я тебя слушаю очень внимательно, – сказал папа. – А если без галстука, то тогда надо в пуловере и другие брюки.

– Это еще почему?

– Пиджак без галстука нельзя, – сказал папа.

«Почему нельзя?» – удивился Сережа Мамаев в своем 20** году. Ах, да. Ведь это было шестьдесят лет тому назад. Подумать только. Да, тогда в пиджаке, глаженой сорочке, но без галстука было совсем невозможно. Уродство. А ковбоечка под пиджак – милое дело. Не то, что сейчас. Сейчас в пиджаке без галстука – милое дело, а ковбойка под пиджак – уродство…

Папа продолжал:

– Потому что это уродство, ты сама говорила. И еще ты говорила, что нельзя костюмные брюки носить отдельно от пиджака. Ты говорила, ты, ты!

– Ладно тебе, хватит уже! – сказала мама. – Ты любой разговор переводишь на себя. Я тебе про сына твоего говорю! Здоровый парень, усы растут, девчонки на него засматриваются, в том числе и постарше!

– Ну и? – спросил папа и брызнулся одеколоном.

– А он до сих пор ходит в гости к тете! С папой-мамой. Как малая деточка, честное слово! Я в его возрасте…

И ведь правда: Серёже Мамаеву было пятнадцать лет, уже усы вовсю росли, но он по детской привычке ходил вместе с мамой-папой в гости к родственникам.

– Тихо! – громко сказал папа. – Он услышит!

– Да какая разница! – сказала мама. – Я в его возрасте мечтала, когда буду жить отдельно, сама, одна! А чтобы к тетке на пироги, да еще с мамой-папой, – страшный сон! Ни за какие коврижки!

Серёжа всё прекрасно слышал.

Но не обижался. Насчет девочек ему было всё равно, потому что он был влюблен в австрийскую экономистку Эмму Леглер-Майер (1898–1932) и держал в портфеле, под чуточку оторванной подкладкой, ее фотографии. Вырезанные из толстой книжки на английском языке.

Тут своя история: эту книжку он взял себе, когда они в восьмом классе собирали макулатуру, ходили по подъездам старых домов, звонили в коммунальные квартиры и какая-то тетка дала им целую кучу бумажной ерунды: книги, брошюры, толстые тетради и пачку дореволюционных журналов «Старые годы» в серых шершавых обложках. Журналы сразу взял Митька Петраго, они вдвоем ходили за макулатурой. Он вообще корчил из себя дворянина, а там было про разные усадьбы. Тогда Серёжа – просто чтоб обидно не было, Митька разжился, а я, значит, как дурак? – взял себе тяжелую книжку, с вензелями на переплете, на глянцевой бумаге, по-английски, с фотографиями разных людей, заводов и машин с большими колесами и шестеренками. Да, еще там было штук пять тетрадей, мелко-мелко исписанных старинным почерком, с твердыми знаками и ятями. Эти тетрадки вместе с остальными книгами и связками газет они с Митькой Петраго донесли до школьного двора и кинули в большой жестяной короб.

Дома он полистал книгу и увидел эту девушку. Она посмотрела на него через челку, у нее были рыжеватые волосы и руки в золотых веснушках, и это было странно, потому что фотографии были не цветные и маленькие. Он вырезал все четыре ее фотографии. А книгу выкинул.

Почему Серёжа решил, что эта Эмма – австрийская экономистка, он сам не знал. Наверное, что-то такое прочитал в этой книге, хотя тогда он по-английски понимал еле-еле, на троечку; это уже в девятом классе, когда он начал готовиться в МГУ, у него появился репетитор, но книги уже не было. Выбросил, да.

Потом, уже на экономическом факультете, он попытался узнать про Эмму Леглер-Майер (1898–1932), но увы: на кафедре истории экономических учений никто не знал про такую. Наверное, он что-то напутал. А уже совсем потом, когда Серёжа дожил до компьютера и «Гугла» с «Яндексом», он побоялся ее искать. Или забыл. Он уже не помнил.

Он рассматривал эти фотографии перед сном.

Иногда даже прятал под подушку. Особенно ту, где ей пятнадцать лет и она на пляже, в смешном купальнике с юбочкой и с сильными белыми ногами. И еще где ей восемнадцать и она с медицинской сумочкой на боку, в полувоенном платье. А утром опять перепрятывал в портфель. Какие девушки, зачем?

А у тети Ани он любил бывать, потому что ее муж, дядя Саша, потихонечку поил его коньяком. И вообще там было вкусно и интересно.

Так что пусть мама не злится. Тем более что она всё время злилась, и поэтому неважно, что она говорит.

– А я наоборот, – сказал папа. – А я вот наоборот! С удовольствием ходил с родителями в гости, там были интересные люди…

Мама громко хмыкнула.

«Ну, раз папа ходил к тетке на пироги, – подумал Серёжа, – то мне тем более можно. И даже нужно. Сын должен брать пример с отца».

В общем, они пришли в гости к тете Анечке, было много всякой копченой колбасы и соленой рыбы и на горячее котлеты с черносливной подливкой, дядя Саша тайком подливал ему коньяк, но было уже не так интересно. У него было испорчено настроение. Иногда папа злился на маму: «Ты мне испортила всё настроение!», а Серёжа не понимал, как это может быть. А вот сейчас понял.

Перед чаем встал и пошел в другую комнату.

Там стояло пианино. Он никогда не учился музыке. Но вдруг, ни с того ни с сего, сел и двумя руками сыграл что-то. Непонятно что. Но очень красиво. Даже самому понравилось.

– Ну-ка, ну-ка! – вдруг вошла тетина подруга. – Сыграй еще!

– Я не умею, – покраснел Серёжа.

Он правда не умел играть и не очень любил музыку.

Но она все равно пригласила его к себе, в музыкальное училище.

Проверила.

Сказала родителям: «Абсолютный слух и прекрасная рука – пальцы, как у Баха: мизинец в одну длину с безымянным! – и вообще прирожденная музыкальность во всем. Жалко только, что так поздно выяснилось. Нет, конечно, можно попробовать, но надо всё бросить и по восемь часов в день заниматься».

Но это риск. Какой? Да самый обыкновенный. А вдруг окажется, что талант у него есть, но рядовой. Маленький. Как у сотен или даже тысяч маленьких рядовых пианистов. В лучшем случае аккомпанировать какому-нибудь не слишком знаменитому скрипачу. Или вообще в районном доме культуры, в кружке народного танца. Так что лучше не надо. Вот если бы ему семь лет было или хотя бы десять – другое дело. Так решили на расширенном заседании семейного совета с участием самого Серёжи. Серёжа был согласен. Кстати, насчет кружка народного танца – это он сам придумал, поддакнул маме.

Так что Серёжа продолжал готовиться на экономический факультет.

Поступил. Окончил.

Хорошую работу нашел. В области эконометрики.

Когда ему было уже лет тридцать или даже тридцать два, вдруг мелькнула у него в голове одна потрясшая его мысль – о свойствах сверхдлинных рядов. Вдруг ему показалось, что любая случайная последовательность, будучи сверхдлинной, станет упорядоченной. Но при этом любой пучок сверхдлинных упорядоченных последовательностей, взятый как целое, будет случайным потоком… Он полистал книги, кое-что накопал, но тут нужна была очень серьезная работа, подготовки ему явно не хватало – вот если бы он мехмат МГУ окончил, тогда другое дело. И вообще, если тебе за тридцать лет – поздно за настоящую математику хвататься, уже мозги не те. Да и семья.

У него была жена и двое детей, четырех и шести лет, мальчики.

Сначала жили хорошо, но потом стали ссориться. Хотя непонятно почему. Вернее, понятно. На факультете Серёжа считался очень талантливым, перспективным и даже блестящим студентом, и жена считала, что у них будет какая-то особая, прекрасная, даже блестящая жизнь.

Она поэтому и вышла за него замуж. Он ее соблазнил будущим блеском – так она ему говорила потом, в плохие минуты, когда им было уже за сорок. Хотя это неправда была: вокруг Сережи вились лучшие девочки факультета, и он из них выбрал самую-самую – похожую на Эмму Леглер-Майер (1898–1932), с такой же рыжеватой челкой и полными, но стройными ногами.

Кстати, где эти фотографии? Да, да, вспомнил! Жена их довольно скоро нашла, выслушала эту смешную историю про влюбленность неизвестно в кого и велела выкинуть. «Или, – сказала, – окантуй и повесь на стену. Будем говорить, что это моя бабушка». Но Серёже это показалось издевательством. Пришлось выбрасывать.

Да, она сразу согласилась, приняла его руку и сердце безо всяких дополнительных обещаний. Но она, наверное, по-другому считала, что ей посулили светлое будущее, а потом обманули ее надежды.

Жили они не только не блестяще, но и небогато. Особенно в девяностые. И в двухтысячные тоже. Несмотря на прекрасное экономическое образование.

Жена говорила ему: «Ты же экономист! Займись бизнесом!» Тем более что многие их сокурсники здорово процвели – как тогда говорили, поднялись. Но Серёжа объяснил ей, что все лакомые кусочки уже разобраны, и не лакомые тоже. И вообще, что такое бизнесмен? Можно ли вот так взять и не с бухты-барахты стать бизнесменом? Нет, конечно. Бизнесмен, предприниматель, делец, коммерсант – это не профессия, а состояние души, настрой ума. Бизнесмен с детства меняет значки на жвачки! Идти в бизнес в зрелом возрасте даже смешно. И, простите, опасно. Ты что, хочешь, чтоб у нас стали отжимать бизнес, а потом отжали бы квартиру?

Да, жили они небогато, но не бедствовали. Скромные удачливые наследники. Квартира рано умерших родителей жены плюс однушка, которую Серёжины родители ему выменяли еще на третьем курсе, в сумме дали большую квартиру на Таганке, в генеральском доме. У бездетной тети Анечки была дача, а у жены была своя тетя, но в Париже. Поэтому в самые нищие годы дети ходили в заграничных дубленочках. Серёже иногда казалось, что это не бог весть какое, но очень прочное благополучие сковало его по рукам и ногам. Что вот если бы он был вынужден каждый день думать о заработке и карьере – вот тогда, быть может, он лез бы вперед, карабкался, может быть, в самом деле стал бы предпринимателем или хотя бы независимым экономическим консультантом с большими гонорарами. А так зачем стараться? Или это всё ерунда, потому что среди Серёжиных знакомых – тех, которые процвели и поднялись, – были самые разные ребята, в том числе из очень обеспеченных семей – Серёже такое и не снилось… Ничего не понятно.

– Хочешь, чтоб у нас квартиру отжали? – повторил Сережа. – Или чтобы меня закатали в асфальт?

– Боже упаси, – сказала жена.

– Но даже не в этом дело, – сказал он. – Поздно в сорок лет идти в бизнес.

– Почему ты такой запоздалый? – спросила она.

– Это укрепляет семью, – засмеялся он. – Например, я бы с удовольствием развелся с тобой, да поздно, милая, поздно нам разводиться…

– Отчего же? – подняла брови жена и сама подала на развод.

Когда Серёжа выплатил все алименты: младший, как назло, пошел в магистратуру, так что долгонько пришлось платить – он тут же, буквально в тот же день, как перевел сыну на сберкнижку последнюю сумму, познакомился с одной очень приятной и сравнительно молодой женщиной. Ее звали Эмма. Но, конечно, не Леглер-Майер, а Токарева. Он звал ее «фрау Дрекслер» (Токарева в переводе) и придумывал тайную немецкую биографию ее дедушки, она смеялась, светлые рыжеватые волосы падали на весноватые щеки, и руки ее тоже были в веснушках.

Они долго жили то у него (он продал тетианечкину дачу и купил себе квартирку в дальнем районе), то у нее (она жила аж на Чистых прудах), но жениться так и не решились. Он не решился. Тем более что она хотела ребенка.

«Ребенок родится – мне будет пятьдесят три, – думал тогда Серёжа. – Тоже мне, молодой папочка! А дальше? Ребенку будет шестнадцать, самый опасный возраст, а мне уже под семьдесят, я не смогу его по-настоящему воспитывать. Не смогу жестко приказать, запретить, наказать. И влиять примером тоже не смогу, я буду немощный старик. Пенсионер, что немаловажно! А ведь дальше репетиторы, поступление в институт… Женитьба, дети – в смысле, внуки, – а молодым ведь надо помогать, а мне уже будет под восемьдесят… Поздно, поздно».

Он ей так и сказал. Поэтому они расстались в тот же день. То есть в ту же минуту. По ее инициативе. Слава богу, разговор шел у него дома и днем: она взяла с вешалки свой шарфик и ушла, миролюбиво помахав рукой.

Светлым октябрьским утром Серёжа Мамаев стоял у окна, глядел на желто-зеленую листву, подступавшую к окну шестого этажа, и прямо перед глазами видел афишу на английском языке «Serguei Mamaev – Beethoven, Chopin, Debussy», и видел, как он выступает на математическом конгрессе и получает премию Больцано, и как он командует своим брокерам, чтоб они вот эти акции покупали, а те – сбрасывали… Сладкое наваждение проходило, и он видел, как тарабанит по клавишам, аккомпанируя юным хористам; какой у него потный свитер и сальные волосы, потому что он непризнанный математик, то есть недоучка и шизофреник; и как его, избитого, с окровавленным лицом, но еще живого, закатывают в асфальт. Он ощутил горячий сладкий запах гудрона, но это тоже было наваждение.

А почему он не женился на Тане Татаркиной с истфака? Какая была быстрая и жаркая любовь! Да, у нее не было веснушек и рыжеватых кудрей, она вообще была совсем другая, смуглая, худая, общежитская, из рабочей семьи, четверо братьев, коммуналка в Волгограде – ну и что? Ведь жизнь его могла бы стать совсем, совсем другая. Но уже был роман с будущей женой, он уже был знаком с ее родителями, и свадьба уже практически назначена, неловко как-то всё вдруг переигрывать.

Вот черт!

Он вспомнил про тетрадки мелким почерком, которые в восьмом классе он бросил в ящик с макулатурой. Может быть, зря он их тогда выбросил? А вдруг там были неизвестные дневники какого-нибудь великого и знаменитого человека. Или, например, человек не знаменитый, но эти дневники полны драгоценных исторических подробностей. А вдруг там что-то было написано про Эмму Леглер-Майер (1898–1932)? Ведь эти тетрадки и книга с ее портретами из одной квартиры! С ума сойти! Серёжа Мамаев мог бы перепечатать и опубликовать эти тетрадки и тоже войти в историю.

Нет. Входить в историю как издатель чужих дневников? Ну его к черту!

«Я сам чего-то стою, – подумал Серёжа. – Наверное».

Наверное, он мог бы написать книгу. О своем вечном опоздании. Всё, чего он желал, к чему стремился или о чем просили дорогие ему люди, – всё оказывалось безнадежно поздно. Пропущено, проморгано, просижено в кресле, пролежено на диване, проболтано за столом, прогуляно на дачных аллейках. Поэтому вышла такая дремотная и бессмысленная, трусоватая и глупая, одинокая жизнь.

О, это была бы прекрасная, мудрая, предостерегающая книга!

Жаль, поздно за нее браться.

Взрослые люди

Серенада

с апреля по октябрь

Петров жил на пятом этаже. Его балкон выходил на главную улицу, а такие балконы было запрещено стеклить и складывать там барахло. Петров поставил на балконе стул и выходил туда покурить и даже выпить кофе. Особенно по выходным, с апреля по октябрь.

Снизу к балкону подступали деревья, тополя и липы. Они тянулись до седьмого этажа, так что в квартире было темновато. Зато на балконе был просто сад, и это в самом центре города. Петрову нравилось.

Рядом – рукой дотянуться можно – был другой балкон. Совсем неустроенный и голый, даже без плитки на полу.

Однажды на нем появилась девушка. Был поздний теплый апрель, она была в курточке и брюках. Она вытащила сигареты. Петров протянул ей зажигалку.

Они молча покурили, и каждый скрылся в своей балконной двери.

Петрову стало интересно, кто она такая. Этот балкон был от квартиры из другого подъезда, поэтому он никогда не встречал ее в лифте, а во дворе он на прохожих девушек не засматривался. Тем более что она была не такая уж прямо чтобы засмотреться.

Она появилась через три дня. Петров как раз пил кофе, потому что было субботнее утро.

– Чашечку кофе? – сказал он.

– Не откажусь, – сказала она.

– Тогда подождите, – и он пошел на кухню.

Десятого июня вечером они начали целоваться, перегнувшись через перила. У Петрова слегка щекотало под коленками.

Они так целовались месяца два, наверное. Примерно раз в неделю.

Наконец она шепнула:

– Полезай ко мне.

Петров промолчал.

– Тогда я к тебе, – сказала она и стала закидывать ногу на решетку.

– Упадешь, разобьешься! – замахал руками Петров. – Приходи ко мне, у меня квартира сто девять. Или я к тебе, у тебя какая?

Она отпрянула и скрылась. Петров побежал стелить постель. Но она не пришла. А через два дня снова вышла на балкон.

Еще через месяц она спросила:

– Ты правда боишься?

– Ты упадешь, – сказал Петров. – Зачем это?

– Ну и пускай, – сказала она. – Я буду с тобой или умру. Потому что мне нет смысла жить без тебя.

– Я не достоин такой любви, ты что! – сказал Петров.

Но она уже перелезала через балконную решетку.

– Не надо! – закричал Петров и оттолкнул ее протянутую руку.

Она упала в голую крону тополя – был уже октябрь – и исчезла среди ветвей, как кошка.

Петров не понял, куда она делась. Но ясно было, что не разбилась. Ни толпы, ни скорой. Он почти успокоился.

Прошло три дня. Потом еще неделя. Потом Петров спустился вниз, вошел в соседний подъезд, поднялся на пятый этаж, чтобы найти ее квартиру.

Там была обшарпанная дверь с табличкой «Служебное помещение. Вход воспрещен».

Двадцать четыре минуты про любовь

ночная жизнь

– Ты что ногами дрыгаешь? – пробормотал Серёжа. – Дай заснуть, слушай!

– Спи-спи-спи, – ласково прошептала Даша, но потом не выдержала: – Господи, прямо шелохнуться нельзя! Зачем ты меня разбудил?

– Извини, – сказал Серёжа. – Давай, спокойной ночи.

– Я теперь не усну!

– Ты, главное, лежи тихо.

Он повернулся на спину. На потолке была светлая полоска от неплотно зашторенного окна. Раньше, когда не спалось, он шел на кухню, к холодильнику. А сейчас есть не хотелось, секса не хотелось, вообще ничего не хотелось.

Потом скосил глаза влево. Даша лежала, тоже глядя в потолок. Заметил, что она покосилась на него. Захотел ее погладить, хотя бы поверх одеяла. Но тут же расхотел. Громко вздохнул.

– Я должна тебе сказать одну вещь, – сказала она.

– Давай, – сказал он.

– Я тебе изменила.

– Молодец, – сказал он. – Ну, что замолчала?

Она оперлась на локоть и принялась рассказывать. Долго, мстительно и подробно. Сотрудник смежной фирмы. Даже назвала имя и фамилию – Серёжа его знал. Встретились на выездной конференции, и всё. Она просто не владела собой. Она всегда именно об этом мечтала. Чтоб не владеть собой. Мужчина, который не задает вопросов. Который делает так, как ему хочется. Всегда. В жизни, в постели, везде.

От этих разговоров у Серёжи даже появилось что-то вроде желания, но он внутренне хмыкнул – извращение какое-то. Закинул руки за голову.

– Понятно, – он перевел дыхание. – Ну, ладно. Хорошо. Тогда откровенность за откровенность. Я тоже.

– Кто она? – спросила Даша.

Серёжа ответил: бывшая жена их близкого друга. Бывала у них в доме, пока с этим другом не развелась. Что он в ней нашел? Если совсем честно, то смешно сказать – фигуру. Баба как баба, не лучше прочих. Но во всем теле, понимаешь ты, такой особенный изгиб. Про изгиб он в книжке читал, забыл в какой. Или рассказывали. Но неважно. Главное, точно сказано: изгиб. В глазах темнеет.

– Докажи, – сказала Даша.

– Да пожалуйста, – зевнул Серёжа, беря с тумбочки мобильник. – Позвони ей, прямо сейчас, она очень поздно ложится.

– Какая же ты сволочь, – заплакала Даша.

– Ай-ай-ай! – Сережа всплеснул руками. – А ты кто?

– Я же всё это выдумала!

Сережа помолчал, а потом сказал:

– Я тоже всё выдумал. Сочинил. Придумал.

Даша долго молчала, а потом тихо и раздельно сказала:

– Я тебе не верю.

– А я тебе! – крикнул Сережа, встал и голый пошел на кухню.

Поставил чайник. Достал из холодильника колбасу, сделал бутерброд.

Потом на кухню пришла Даша, тоже голая.

Они попили чаю и пошли спать.

Описание кино

племянница вдовы троюродного брата

Представим себе автостанцию в небольшом городе.

Площадь на окраине. Разбитый асфальт. Люди с баулами и рюкзаками. Автобусы подъезжают и уезжают.

Женщину в беретке и плаще зовут Валентина Сергеевна. Ей за сорок. Она ждет мужа. Он должен вернуться из командировки, из такого же небольшого города километров за полтораста отсюда. Он довольно часто ездил именно в тот город, но всегда уезжал и приезжал сам. А вот теперь зачем-то позвонил, чтобы она его встретила.

Он выходит из автобуса. У него портфель и сумка. Вытаскивает еще одну сумку, на колесиках. У него такой не было, когда он уезжал.

Он помогает выйти из автобуса девушке лет двадцати пяти. Малокровная, напуганная. Нет, не девушка, а женщина. Потому что беременная на восьмом месяце.

Он объясняет: ее зовут Галя, она племянница вдовы его троюродного брата, попала в ужасную ситуацию, она сама потом всё объяснит. Жить негде, скоро рожать, а у них просторный частный дом и нет детей.

Девушка сует Валентине Сергеевне свою холодную мокрую руку.

Валентина Сергеевна поняла всё, но это было так ужасно, что она сделала вид, что ничего не поняла. И потом сама половину времени верила, что ничего не понимает, и ей было удобно жить. Но вторую половину времени она всё понимала и удивлялась, как она это терпит. Но находила разные бытовые отговорки. И потом, не выкинешь же из дому эту бледную немочь на сносях. Тем более что она к ней даже привязалась. Галя была тихая, смотрела голубыми глазами и кивала.

Муж Валентины Сергеевны продолжал настаивать, что Галя – дальняя родственница и более ничего. Но Гале он говорил тайком, что с Валентиной Сергеевной его не связывает ничего, кроме уважения.

Валентина Сергеевна стала спать от него отдельно, но он и не требовал, потому что у него в последнее время побаливало сердце; он был старше ее лет на десять, кстати.

К Гале он тем более не приставал в такое-то время.

Ночами они лежали каждый в своей комнате, глядели в потолок и думали о том, что будет дальше.

Когда у Гали ночью начались схватки, Валентина Сергеевна повезла ее в роддом, не разбудив мужа. Родилась девочка; когда Валентина Сергеевна наутро вернулась домой, она нашла мужа мертвым: инфаркт.

Года через два Валентина Сергеевна сказала Гале:

– Надо нам с тобой жизнь устраивать. Ты мне как дочь, конечно, но что мы будем как матрешки? Я лично замуж хочу.

– А за кого? – зачем-то спросила Галя.

– За серьезного надежного человека. За Андрея Кирилловича Поливанова. Директор школы. Мы с ним давно дружим, ты просто не знаешь.

– Я от него беременна, – заплакала Галя. – На третьем месяце уже.

La Traviata

мы оперу, мы оперу, мы очень любим оперу

Алёше Жиркову не везло с девушками, потому что он был очень доверчивый и быстро влюблялся.

Вот так он влюбился в Леру Фиалкину. Очень красивая девушка, брендовая на все сто. Но вся такая тонкая, интеллигентная. А потом ему сказали, что она просто путана. Ну, не просто, а дорогая содержанка. В данный момент в поиске. То есть свободная. Тут Алёша смело к ней подкатился, но не с деньгами – хотя деньги у него водились, – а именно что с любовью.

И эта самая Лера его тоже полюбила, вот что интересно. Она даже решила оставить свою, так сказать, работу. Они уехали из Москвы, сняли дачу и стали жить вдали от светской жизни.

Однажды к ним заехал Алёшин папа, Георгий Иванович. Специально подгадал, чтоб Алёши дома не было. Папа первым делом поинтересовался, на какие деньги они живут. Оказалось, на ее сбережения. Он закричал, что скоро на всех сайтах писать будут: его сын – его сын! – живет на проститучьи заработки. Но потом извинился и серьезно попросил оставить Алёшу в покое. Пообещал хорошие деньги, в смысле отступные. И на прощанье немножко потрогал за талию. Намекнул, что сам не против, на договорных началах. И стал валить на диван.

– Не надо, – вырвалась Лера. – Я болею.

– Чем? – засмеялся Георгий Иванович. Он не про то подумал.

– Тем, – серьезно сказала Лера. – Тем самым.

– А как же Алёша? – Георгий Иванович даже побледнел. – Он теперь тоже?

– Нет, – сказала Лера. – Мы хорошо предохраняемся. И ездим проверяться.

– В общем, так, – сказал Георгий Иванович и достал пистолет. – Пиши ему письмо: «Полюбила другого, ухожу». Я тебя довезу до Москвы. В джипе охраны. Только не очень чихай на ребят.

Ясное дело, Георгий Иванович никому не рассказал об этом.

Поэтому через полгода Алёша снова встретил Леру в одном казино. Он как раз сильно выиграл. Кинул ей в лицо пачку денег: «Это тебе за дачу». И вторую: «А это на лечение». Лера упала в обморок. Она вообще держалась из последних сил, и вот силы кончились.

Георгий Иванович, однако, Леру не оставил. Чем-то она покарябала его бетонное сердце. Он снял ей однушку и нанял домработницу Аню; она на кухне жила. И давал деньги на лекарства.

Лера напоследок всё-таки позвонила Алёше. Он приехал. И застал там отца. Чуть не заплакал. Георгий Иванович его обнял за плечи. А Лера сказала:

– Твои письма я потерла из компа, а кулончик забери. Подари его хорошей девушке. На которой женишься. Анюта, где тот кулон?

Та вошла и сказала:

– Я его немножечко примерила, – и стала снимать с шеи.

Тут Лера закрыла глаза и потеряла сознание. Все бросились звонить в скорую.

Когда всё кончилось, Аня снова стала снимать кулон.

Алёша сказал:

– Оставьте. Вам очень идет.

Но Георгий Иванович вмешался:

– Дурак! – прикрикнул на сына. И Ане: – Отдайте нашу вещь, быстро.

«Умереть от любви»

старая пошлая фраза

Умереть от любви, из-за любви, ради любви. Что это?

Если по-настоящему: мальчик из рассказа Джойса «Мертвые», чахоточный, в сырой снежный вечер пришедший напоследок взглянуть на свою любимую и от этого умерший на сколько-то недель скорее.

Предельный вариант – это «Египетские ночи».

Более скромный, символический вариант – описанная Герценом любовница Кетчера: «Я буду твоей служанкой, буду спать на коврике у твоей двери, только чтобы видеть тебя хоть изредка…».

Или совсем уже скромный, повседневный вариант, когда любящий посвящает свою жизнь любимому, лишаясь своих интересов, планов, просто кладя свою жизнь в фундамент жизни другого (правда, очень любимого) человека.

Но какие монбланы, какие эвересты гордости, и самовлюбленности, и даже садизма громоздятся в этих тихих жертвенных душах! И внезапное отмщение может быть ужасным (см. фильм Поланского «Горькая луна»).

А вот пример того, как женщина не умерла от любви: Авилова и Чехов. Она умела поставить грань: вот столько – и всё. «Я любила А.П., но и детей я любила, и мужа любила». «Врачи сказали, что завтра разрешат мне побыть с А.П. три минуты, не более – так он слаб. У меня поезд в Петербург. Я решила: если бы целый день с А.П., я бы рискнула репутацией жены и матери семейства, пошла бы на крупнейший скандал с мужем… но три минуты, всего три минуты этого не стоят». И самая последняя фраза ее мемуарной книги: «Пропала жизнь!» – не о себе, а о Чехове. Это его жизнь пропала, по ее мнению. Он был нерешителен. Он хотел, чтобы его взяли. Вот и впутался в историю с Книппер, которая была хваткой теткой. А если бы он меня, Авилову, взял, то его жизнь была бы счастливой, а не пропала бы.

Счастье, однако, бывает и там, и тут. Там, где умирают от любви, и там, где рассчитывают последствия каждого шага.

Счастье, как и несчастье, живет повсюду. Давно сказано: если бы горы были горами бумаги, моря – морями чернил и т. д., этого не хватило бы, чтобы описать несчастье, существующее в мире.

Но с другой стороны: если бы горы были горами кисеи, а деревья – стругаными палочками, этого не хватило бы, чтобы наделать сачков и переловить всё счастье, порхающее по миру.

Потому что Эрос и Танатос не могут друг без дружки. Так уж станцевалось в нашем мире.

Так и живем, рыдая и смеясь, целуясь и кусаясь.

Собственность

в соседнем маленьком городе

Сева Федорчук избил Юру Маслова. Сломал ему нос и выбил левый глаз, а правый глаз стал плохо видеть. За это Сева получил шесть лет общего режима.

Лена, жена Юры Маслова, очень переживала, потому что Сева был ее бывший муж. Она ушла от Севы к Юре, от этого Сева запил, загулял и один раз пьяный пришел к ним на квартиру.

– Я пыталась его оттащить! – плакала Лена, обнимая забинтованную Юрину голову. – Но он бугай такой здоровый…

Верно: Сева был ростом метр восемьдесят пять, сто двадцать кило, а Юра небольшой и довольно худенький.

– Ладно, чего уж тут, – вздыхал Юра.

Он теперь ходил с палочкой и в темных очках. И очень берег свой единственный глаз, но это было трудно, потому что он был компьютерщик. Он всё думал, на кого бы переучиться.

Но для любой специальности нужно хорошее зрение. Не на улице же играть на гитаре, да и не подадут. Поэтому Юра очень ненавидел Севу и придумывал, что убьет его, когда тот выйдет. Или на зону к нему кого-то подошлет. Он даже деньги на это начал копить.

Один раз Лена нашла этот конвертик. Там было двадцать шесть тысяч. Два года помаленечку откладывал.

– Заначка? – спросила она.

– Типа как бы, – недовольно сказал Юра. – Неприкосновенный запас.

– Одолжи четыре штуки, мне надо, – сказала Лена. – Я потом положу обратно.

– Зачем? – спросил он.

– Ты не поймешь.

– Я всегда тебя понимал! – обиделся Юра. – Ты ведь меня полюбила почему? Потому что я тебя лучше всех понимаю. Сама говорила. И сейчас пойму, не бойся.

Лена вздохнула и призналась:

– Севке посылку отправить. У него теплые вещи украли.

Юра хотел присвистнуть, но не смог. Только голова заболела.

– Он остался вообще один на свете, – говорила Лена. – Отца не было, мать недавно умерла. Остался наедине со своим прошлым. Он раскаивается, ты не думай. Всё время прощения просит.

– Слушай, – сказал Юра через полчаса. – А давай лучше я останусь наедине со своей инвалидностью, а?

– Не смеши, – и она поцеловала его в лоб над выбитым глазом. – Кто тебе сготовит-постирает?

Юра заснул от бессилия и злости, и ему приснилась Лидочка, с которой он когда-то гулял. Тоже маленькая и худенькая, не то что Ленка, кровь с молоком.

Проснувшись, он вспомнил, что Лидочка работает в библиотеке. Не то что Ленка, парикмахерша.

Взял палочку и пошел к ней, поискать книжки крупным шрифтом. И стал к ней довольно часто ходить. Потом даже домой, она не замужем была.

Когда Лена всё узнала, она подстерегла Лидочку и плеснула в нее кислотой.

Вся Юрина заначка ушла на адвоката, но напрасно. Три года общего режима.

– Вот пускай они с Севкой теперь перестукиваются! – сказал про себя Юра.

Развелся и сделал предложение Лидочке.

Но она отказала.

Полулюкс

разлука ты, разлука

– Не хочу уезжать, – вдруг сказала Ася.

– Я тоже не хочу! – радостно откликнулся Рома.

Они приехали в пансионат «Дубки» на неделю, и вот неделя кончилась, надо было идти на завтрак, потом собирать сумки и топать к автобусу.

– Тогда сделай, чтоб мы остались еще дня на три, – сказала Ася.

Это оказалось не так просто.

Но Рома договорился в дирекции – конец восьмидесятых, времена еще советские, обо всем надо было суметь договориться. Дали полулюкс, почти вдвое дороже, и еще приплатить сверху. Денег хватило едва-едва. После обеда Рома перетащил сумки в номер с лишним диваном и двумя креслами – вот и весь полулюкс.

Рома был счастлив. Во-первых, Ася сама захотела остаться. А главное, он гордился, что может всего добиться для своей женщины. Ася это оценит. Они встречались уже давно, но никак не могли решить, что делать дальше. Они в пансионат поехали, чтоб получше познакомиться и что-то понять. Это Ася сказала, это была ее идея.

Слава богу, в полулюксе была большая кровать, а то в прежнем номере были две сдвинутые койки с жесткими краями.

Вечером Рома первым пошел в душ и ждал Асю уже под одеялом. Она долго возилась в ванной и в прихожей, а потом зашла в комнату совсем одетая, с сумкой.

– Я, конечно, сволочь, – сказала она. – Но я хочу домой.

Рома вздохнул. Он привык к Асиным закидонам.

– Н-да, – сказал он и сел в кровати. – Однако. Я устал, между прочим.

– А ты оставайся, – сказала она. – Ты мне совсем разонравился. Бегал, суетился, весь перепуганный, а потом такой довольный. Как будто не полулюкс выцарапал, а замок в Шотландии купил. Ну, прости, не обращай внимания. Я просто такая гадина. Я пошла.

– Погоди, – сказал Рома. – Время полдвенадцатого. Автобуса нет, такси не поймаешь. Ложись давай.

– Только ты не будешь ко мне прикасаться.

– Здесь два одеяла, – пробурчал Рома.

– Лучше я лягу на диване, – сказала она.

Утром она вышла из душа полуодетая и сказала:

– А я думала, ты меня изобьешь и отдерешь.

– А то давай, попробую! – Рома возмущенно приподнялся в постели.

– Не надо, – засмеялась она. – У тебя не получится.

Растопырила ноги, подтягивая трусики. Прыгнула в брюки, надела свитер.

Через пятнадцать лет Рома узнал через общих знакомых, что Ася живет одна, болеет, зарабатывает мало. Не утерпел и позвонил. Тем более что он недавно развелся. «Можно заехать?» – «Конечно, давай».

Когда она открыла ему дверь, когда он увидел эту пожухшую, располневшую тетку, у него дыхание перехватило и слезы полились из глаз. Он прямо в прихожей обнял ее, поцеловал ее губы, щеки, глаза, руки, плечи и сказал:

– Ася, я не могу без тебя жить. Выходи за меня замуж. Пожалуйста.

Она спросила:

– А ты не будешь мне мстить?

Он сел на табурет и думал целую минуту. Потом сказал:

– Буду.

На том и расстались.

Широта и долгота

заметки по логике

Мой приятель, художник Сева Шатурин, вроде собрался еще раз жениться, после двух браков и примерно десяти лет холостой жизни.

Его новая избранница оказалась, как бы это выразится… Но нет! Нет, я не имею никакого права делать замечания и задавать неприятные вопросы.

Однако один вопрос я всё-таки задал.

Вопрос очевидно глупый. Но очень традиционный.

– Послушай, – спросил я его. – Ты ее любишь?

– Ну, ты прямо как моя покойная мамочка! – вдруг завопил Сева. – Ну просто нет моих сил!

– Ага, – сказал я.

– Ничего не «ага»! – сказал он. – Да и вообще, при чем тут?…

– По-моему, очень даже при чем, – сказал я.

– Иди ты! – сказал Сева. – Ты хоть понимаешь, о чем ты спрашиваешь?

– Мне кажется, да, – сказал я.

– А мне кажется, нет, – сказал он. – Вот мама меня спрашивала всякий раз, когда у меня на стороне баба появлялась…

– А ты что, маме сразу докладывал?

– Она сразу догадывалась. И вообще я ее очень любил, доверял ей как никому. Значит, только я себе кого-то заведу, она тут же: «А ты ее любишь?» Люблю, конечно, а иначе зачем затеваться. «А Светочку, значит, больше не любишь? Совсем разлюбил?» Тьфу! Конечно, нет. Я их по-разному люблю. Любовь-увлечение, любовь-новизна, любовь-страсть, если вам угодно. И любовь-привязанность, любовь-благодарность, любовь-нежность. А когда я где-нибудь на отдыхе заведу трехдневный романчик, я ведь тоже этой девочке скажу: «Я тебя люблю». И это не будет враньем: тоже любовь. Любовь-желание. Любовь-приключение. Почему нет? Но мама не понимала. Сердилась. Говорила: «Любовь бывает одна!» Я говорю: но позволь, я еще и тебя люблю! И бабушку Машу! И сестру Лизу! Я еще родину люблю, вот! И Анну Ахматову!

– Хорошо, что все в женском роде, – сказал я.

– Не только, не только, – засмеялся Сева. – Еще я люблю своего отца. Вернее, любил, когда он был жив, и сейчас помню это чувство. А также Сезанна. Еще тебя люблю, хоть ты ханжа и моралист! А вот ты меня любишь?

– Конечно, люблю, – сказал я. – Иначе не завел бы этот разговор.

– То-то же, – сказал он. – Очень широкое понятие.

– Может, надо сузить? – спросил я.

– Еще чего! – сказал Сева.

Откровенно, по-мужски

гордость и предубеждение

– Я всё знаю, – сказал Андрей Павлович. – Про вас и про Анечку.

– Но мы и не скрывали, – сказал Толя.

Сказал уверенно и спокойно, хотя на самом деле волновался.

Потому что он первый раз говорил с Андреем Павловичем вот так. С глазу на глаз, в его кабинете, сидя в глубоком кожаном кресле, за журнальным столиком, на котором стояли бутылка виски и два низких тяжелых стакана. Андрей Павлович налил себе и Толе по чуть-чуть, отхлебнул глоточек.

Сегодня Толя приехал к Ане на дачу, они сидели на третьем этаже, и вдруг ей позвонили по внутреннему: папа приехал, зовет. Она спустилась вниз, вернулась растерянная: «Папа хочет с тобой поговорить. Через час».

Через час он сидел в кабинете Андрея Павловича, стараясь не озираться.

– Я всё знаю, – повторил Андрей Павлович.

Толя светски улыбнулся.

– Я всё знаю, – в третий раз сказал Андрей Павлович. – Но я не осуждаю вас и тем более Анечку. Молодость. Свобода. Это правильно. Никто не собирается вас хватать и кричать: «Соблазнил – женись!»

Толя опустил глаза.

– Дело обстоит ровно наоборот, – сказал Андрей Павлович. – Я буду откровенно, по-мужски. Без обид, ладно?

– Конечно, – сказал Толя.

– Вы очень милый молодой человек. Вы меня вполне устраиваете как студенческий дружок моей дочери. Но вы меня абсолютно не устраиваете как ее будущий муж. Ваша женитьба на Анечке невозможна, запомните раз и навсегда. У меня насчет ее судьбы совсем другие планы. И вы, как умный человек, это прекрасно понимаете.

– И что поэтому? – спросил Толя.

– Вы на третьем курсе, так? Сейчас осень. К весне расстанетесь. Но пусть она вас сама бросит. Но чтоб ей не было больно. Найдите способ, чтоб она вас просто разлюбила. Например, постепенно станьте скучным, унылым занудой. В общем, понятно. Надеюсь, в будущем смогу вам немножко помочь, в смысле карьеры.

– Понятно, – сказал Толя. – Только зря вы всё это.

– То есть? – нахмурился Андрей Павлович.

– Я вовсе не хотел на ней жениться, – сказал Толя.

– Как? – воскликнул Андрей Павлович.

– Да очень просто! – Толя даже вскочил на ноги. – Давайте откровенно. По-мужски. Аня – хорошая девочка, да. Ну и всё. Почему я должен на ней жениться? В смысле должен хотеть на ней жениться?

– Вон отсюда, – устало сказал Андрей Павлович.

В коридоре Толю ждала Аня.

– Значит, хорошая девочка и всё? – прошипела она.

– Поехали ко мне, – сказал он. – А завтра с утра – в загс.

– Спасибо, я подумаю. Тебя довезти до станции?

– Сам дойду.

– Два километра, – сказала она.

– Ничего, – сказал он. – Заодно прогуляюсь.

Социальная грусть

свой круг

А давайте сбегаем на сторону Толи из предыдущего рассказа.

Может быть, он прав, что не хочет жениться на Ане?

И не потому, что он ее недостаточно любит.

Что такое «любить»?

Это значит в том числе еще и трезво оценивать ситуацию. Потому что если не трезво, то тогда получается любовный бред, влюбленность в звезду экрана или подиума.

Но вернемся к нашим ребятам.

Представим себе, как Толя приезжает к Ане на дачу, даже когда она его привозит на своей машине. Его с головы до ног оглядывает охрана. Его давит роскошь гостиных, каминов, бассейнов, лужаек, собак. Надменная мама выдавливает из себя улыбку. Папа вообще не показывается, и Аня говорит: «он в Давосе», «он в Кремле», «он у „самого“».

Зачем это надо Толе?

У него есть собственная гордость.

Конечно, Аня очень мила. Красивая, умная, сексуальная. Всё, что хотите.

Но жениться на Ане (даже если папа согласится) – это каждую минуту знать и чувствовать: всё, чем ты пользуешься, заработал не ты. Значит, надо вести себя соответственно. И знать, что ты такого всё равно никогда не заработаешь. Для того чтобы Толе сравняться с Аниным папой, нужен распад государства, новые 1990-е… Избави Бог. Ну или Толя вдруг изобретет что-то типа «Фейсбука». На это нельзя всерьез рассчитывать.

Но и Ане бросать папин дом и переселяться в скромную квартиру – тоже как-то глупо, странно и смешно. Нелепо.

Наверное, существуют непреодолимые социальные барьеры.

Точнее, есть барьеры, издержки от преодоления которых – запретительно высоки.

И не надо про любовь, для которой нет преград.

Любовь – это еще и разум. Любовь чувствует преграду и отступает.

Наверное, правильно делает.

Иван Карлович

уникальный специалист

Саша курил трубку. Он говорил, что трубка позволяет меньше курить. Может быть, так оно и есть. Во всяком случае, он курил немного: после обеда, после кофе, иногда на прогулке, хотя какие там прогулки у тридцатилетнего консультанта по защите инвестиций? Работа с утра до ночи плюс командировки. Зарубежные тоже, кстати.

Трубка, кроме того, придавала дополнительную элегантность. Это нравилось Алине, Сашиной жене. Она даже стала немножко разбираться в трубках. В смысле отличать одну от другой.

Однажды Саша, придя с работы и поужинав, уселся в кресло и стал закуривать.

– Ага, – сказала Алина. – А у тебя новая трубка!

– Да, – сказал Саша. – Есть у нас в отделе такой Иван Карлович, я тебе говорил, кажется. Был в Англии в командировке, привез в подарок.

– Ему что-то от тебя надо? – спросила Алина.

– Не думаю, – сказал Саша. – Так, знак внимания.

Потом был новый знак внимания от Ивана Карловича: миленькая кожаная ключница «Лоншам». Потом, под Новый год, галстук фирмы «Ланвен». Примерно раз в два-три месяца Иван Карлович баловал Сашу каким-нибудь элегантным подарком.

Алина начала беспокоиться. Саша был очень красивый и изысканный. Она боялась, что его соблазняет пожилой гомосексуалист.

Она даже устроила Саше скандал. Он пришел домой в половине второго и сказал, что у него был деловой ужин с коллегами, поэтому пришлось выключить мобильник.

– Иван Карлович тоже был? – сощурилась Алина.

– Да, разумеется.

– Еще раз услышу про этого педика, из дома выгоню! – закричала Алина.

– Что ты, что ты, – всплеснул руками Саша. – Иван Карлович женат!

– Что ему от тебя надо?

– Ну, не знаю, – вздохнул Саша. – Может быть, отеческие чувства. У него нет детей. Но вообще он уникальный специалист, мне полезно с ним общаться. Не сердись, родная. И не думай всякую ерунду.

Однажды Алина позвонила Сашиной сотруднице, они с ней вместе учились. Саша как раз был в командировке в Германии. Алина пригласила ее завтра кофе попить. Та отказалась: у них в отделе умер один человек, Шульц Иван Карлович, и ей поручили отвезти венок на панихиду.

– Поедем вместе, – сказала Алина.

Панихида была в больничном морге. Всё было скромно и торопливо. Алина поглядела на небогатый гроб, на полтора десятка бедно одетых родственников и всё поняла. Она горько заплакала и положила в гроб восемь алых роз. Все посмотрели на нее, а она подошла к вдове и выразила соболезнования.

В конце недели Саша вернулся из командировки. Алина помогала ему разбирать чемодан. Там была коробка с майсенской фарфоровой статуэткой.

– Ого! – сказала Алина.

– Это Ивану Карловичу, – сказал Саша.

– Иван Карлович умер, – сказала Алина. – Звонили с работы.

– Боже, – сказал Саша. Помолчал и добавил, – Тогда я, пожалуй, сделаю так. Передам этот подарок его вдове. Это будет правильно.

– Конечно, правильно, – сказала Алина. – Завтра как раз девять дней. Я была на похоронах и познакомилась с его семьей. Поедем вместе.

Убежать и прислониться

возвращаясь к напечатанному

Я знал двух несчастных женщин.

Одна из них убежала (в прямом смысле!) из огромной квартиры в центре города, оставив ее мужу. При том, что квартира была ее наследством. Убежала в никуда (поначалу к подруге), взяв с собой сумку с бельем. Оставив книги, мебель, посуду, памятные вещицы – всё, нажитое ее родителями и дедами. В квартиру она ни разу не вернулась. Кажется, она добровольно оттуда выписалась при разводе. Или ее выписал бывший муж как утратившую право на жилплощадь (времена были советские). Привел свидетелей, что она там три года не появлялась. Она и вправду там не появлялась.

– Почему? – спросил я.

– Я хотела только одного – убежать! – сказала она. – Бежать, бежать, прочь от этого страшного, подлого, грязного человека.

Она не хотела начинать никаких судебных дел. На все советы и увещевания она отвечала: «Я не хочу больше его видеть! Соприкасаться! Вспоминать!»

До конца жизни она маялась в коммуналках.

Вторая после тяжелого развода связалась с мужчиной добрым и верным, но сильно пьющим и совсем бестолковым. Сначала так жили, потом оформили брак. Она опустилась, сама стала попивать. Из красивой и вполне устроенной женщины превратилась в потрепанную тетку, пахнущую перегаром.

– Почему? – спрашивал я. – Что ты с собой сделала?

– Мне было так одиноко! – говорила она. – Мне хотелось только одного: к кому-нибудь прислониться.

Так и доживает.

Что делать бедной Алине из предыдущего рассказа?

Неужели оставаться жить с этим человеком?

Конечно, нет. Уходить. Ну, или его выгонять.

Но только спокойно, холодно, с умом.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания