© Саша Филипенко, 2015

© Валерий Калныньш, оформление и макет, 2015

© «Время», 2015

Замыслы

Моей жене Маше

Часть первая

Утром сбежал кот. Второй за год. Пока я искал его, Москва встала в пробку, длинную, как кишка.

Звонит незнакомец. Объясняет, что хочет поговорить о моем отце. Я отвечаю, что все, что касается моего отца – меня не касается. Бросаю трубку. Вслед за незнакомцем звонит бывшая жена. Напоминает, что я должен завезти анализы дочери в лабораторию. Спрашивает, почему я до сих пор этого не сделал. «Просрал», – отвечаю я.

Маленькие красные контейнеры передает теща. Эта женщина никогда не вступала со мной в открытое противостояние, но всегда включала воду в кухне, стоило мне пойти в душ. Двумя руками я обхватываю ее голову и крепко целую. В губы. Теща замирает. Я беру пакет и выхожу.

Телефон продолжает осаду. Трезвонит мой психоаналитик. Сообщает, что я пропустил очередной сеанс. Интересуется: стоит ли меня вообще ждать? «Я же не футбольная команда – чего от меня вообще ждать?»

Я извиняюсь и обещаю, что обязательно перезвоню.

Полчаса ищу нужную мне дверь. Десять минут объясняю пьяному лаборанту, какие именно анализы от него хочу:

– Послушай, старина, здесь есть хоть кто-нибудь потрезвее тебя?

Лаборант не отвечает. Перестает мямлить, улыбается, забирает дерьмо и закрывает дверь. Я уезжаю на работу.

– Пропуск! – гавкает охранник на первом КПП «стакана».

Сперва я даже не понимаю, что этот полудурок имеет в виду.

– Пропуск! – повторяет он.

Я роюсь в джинсах, похлопываю себя по рубашке, проверяю пиджак.

– Нет.

Охранник настаивает. Бронежилет на несколько размеров больше, застиранная рубашка, выцветшая пилотка, отпечаток крепостничества на лице. Этот парень выглядит так, словно только что отснялся в комедийном сериале и еще не успел разгримироваться.

– Кажется, я в машине забыл.

– Пропуск! – еще раз рявкает он.

– Послушай, дружище, ты что, новенький? Я уже сотню лет здесь работаю.

Меня все знают. Я и не вспомню, когда в последний раз брал с собой…

– Пропуск! – в который раз повторяет выпавшее звено эволюции.

«Хрен с тобой, – думаю я, – пропуск, так пропуск…»

Я понимаю: придется ждать. Государство вахтеров. Империя внутренней борьбы. Он пустит меня только тогда, когда в полной мере ощутит свое могущество. Свою власть здесь, в этой дыре. Словно вода, в этом человеке должна закипеть фраза: «Ладно, проходи». И лишь когда прогремит гром, когда тварь станет богом – турникет мотанет круг.

Я отхожу в сторону. Пытаюсь дозвониться коллегам – никто не отвечает, Лена в том числе. Сценарист опаздывает на работу на три с лишним часа. Этот сценарист я – начисто лишенный склонности к оптимизму репризер. «Дерьмо, – думаю я, – как правило, в это время съемка уже подходит к концу… дерьмо!»

– Ах, это ты… – печально отвечает Лена, когда я наконец дозваниваюсь до нее.

– Хрустальную сову за сообразительность! Может, еще спросишь, где я был?

– Я знаю, где ты был!

– Спустись – меня какой-то полудурок не пропускает.

– Саша, не нужно тебе подниматься… уезжай!

– С какой стати?

– Тебя уволили…

– Очень смешно! Слушай, я ехал на перекладных из Тифлиса. Утром сбежал кот. Голова болит. Мне плохо. Я сейчас не понимаю шуток – тем более ты никогда и не умела шутить – я устроил тебя на эту работу, чтобы ты встречала гостей. Вот и встреть меня, говорю!

– Сейчас…

Пока Лена спускается, я думаю, что все это действительно походит на увольнение. Я знаю, что один из каналов, правда, не наш, поступает со своими сотрудниками именно так. Никто не сообщает вам о разрыве трудового соглашения, никто не вдается в подробности и не объясняет причин, вам просто обнуляют пропуск. «Но, позвольте… – возмущаетесь вы, – у меня в кабинете куча вещей!» – «Как вы грубо о своих коллегах!» – с улыбкой отвечают вам.

В лифте, массируя лицо руками, я обращаюсь к бывшей жене:

– Что ты там шутила про увольнение?

– Я не шутила – тебя действительно уволили.

– За опоздание?

– Да нет, конечно!

– Тогда за что?

– А ты как думаешь?

Я не думаю. Я смотрю по сторонам: набитая телевизионщиками кабина.

Рядом со мной зевает известный ведущий прогноза погоды. Он трет глаза и просматривает метеосводку в своем телефоне. Чаще этого парня ошибается только Гомер Симпсон. За его спиной ковыряется в бумагах диктор новостей. Правнук великого русского писателя. На нем джинсы «Джон Локк» и свитер фирмы «Юм». Из свитера торчат длинные нитки, впрочем, никого это не смущает – все знают, что ниточки ведут прямиком в здание за большой красной кирпичной стеной. Ведущий новостей отрывается от своей макулатуры и с какой-то, неведомой мне доселе, радостью произносит:

– Поздравляю! Все сегодня только о вас и говорят!

«Бред какой-то». Я ничего не понимаю. Когда мы выходим из лифта, Лена сама останавливает меня.

– Послушай, не нужно тебе туда. Нино очень зла!

– Это что, розыгрыш?! – у меня быстро работает мозг – за это мне и платят. Я был сценаристом нескольких первых выпусков одноименной программы. Наверное, думаю я, у этих кретинов наступил какой-нибудь юбилей, и они решили разыграть бывших авторов.

– Это шутки у вас такие, да?! Вы разыгрываете меня?! Поэтому мне сейчас никто не отвечал? Ну ладно, признавайся, где камеры? Где микрофон? На тебе?

– Нет никаких камер, Саш! Нет никаких шуток! Тебя действительно уволили!

– Да за что меня могли уволить?

– Ты хочешь услышать официальную версию?

– Да в задницу себе засунь свою официальную версию! Я хочу понять, что здесь вообще происходит?! Что это за цирк такой, а?

– Не ори! За твой блог тебя уволили!

– Мой блог? Что за хрень? У меня нет никакого блога!

– Может, тебе перестать пить?

– Я серьезно тебе говорю – нет у меня никакого блога! Что ты вообще несешь?!

– Я говорю о страничке, на которой ты соизволил выкладывать части своего будущего романа.

– Романа? Да я только в двадцать восемь лет узнал, что у женщин нет кадыка, о чем я вообще мог написать?! О каком романе ты говоришь?!

– О том, который сегодня читает весь телецентр.

– Что за дерьмо?

– Действительно, дерьмо! Ты отвез анализы?

– Да. Они обещали прислать результаты тебе на почту. Я оставил твой адрес.

– Нужно вызвать мастера. Уже несколько дней не работает wi-fi…

– Пьяный лаборант двух слов связать не мог. Все мямлил что-то себе под нос. Он язык свой будто из жопы достал.

– Я хорошо знаю эту лабораторию – там работают люди с ограниченными возможностями. Господи, из-за твоих родителей ты вечно будешь принимать людей за алкашей…

Лена берет мой телефон, вбивает в поисковике какой-то адрес и нежно целует меня. Вероятно, только в этот момент до меня доходит, что что-то действительно произошло. После развода она ни разу даже руки мне не подала – какие поцелуи?

По коридору бегают продюсеры. Рядом со мной, не поздоровавшись, проходит известная исполнительница. Пипетка. Несколько лет назад, на одной из съемок, я послал ее. Она строила из себя звезду, а я знал, в каком сочинском стриптиз-клубе она раздвигала ноги. Авторов следует уважать. «Надо сматываться», – думаю я.

Открыв машину, я вытаскиваю из бардачка пластиковую бутылку. Делаю глоток. Неприятный, соленый вкус. То, что мне сейчас нужно, – бутират. Я бросаю бутылку на кресло, закрываю машину и решаю прогуляться. А что? Вся эта история даже веселит меня!

Прогуляться получается недалеко. Билет, эскалатор, станция монорельсовой дороги.

Посреди платформы стоит длинная деревянная, не самая уродливая из всех, что я когда-либо видел, скамья. Словно ворон, туда-сюда расхаживает какой-то мужичок. Я думаю, что ему неплохо было бы броситься под поезд. На рельсы. Прибывает состав. Электронный голос объявляет следующую станцию. Я присаживаюсь на скамью и включаю телефон.

Блог Саши Филипенко

С сегодняшнего дня я буду выкладывать здесь отрывки своего романа. Роман, смею полагать, будет называться «Замыслы». Для затравки выкладываю сразу несколько глав. Надеюсь, Вам он понравится. И помните – если вы прочтете этот роман – я стану писателем!

Бред!

Замысел первый. Я

Важно начать с начала. Папа говорит, что в Японии возраст ребенка считается с момента зачатия. Если это так, то японцы мне по душе. Мне – семь. Через два месяца, в последний день сентября меня попросят отсюда. После получасового обсуждения родители все-таки назовут меня Александром и в первых числах октября перевезут в квартиру в центре Риги. Если честно – мне не очень-то улыбается становиться очередным гражданином Советской Латвии тридцатого сентября – в этом случае всякий умеющий считать до девяти кретин будет знать, чем мои родители занимались в новогоднюю ночь. Каждый раз, когда какой-нибудь идиот возьмется шутить над этим – я буду бить морду. В остальном, смею полагать, моя жизнь сложится хорошо.

Сегодня утром, поглаживая мамин живот, папа рассказал нам потрясающую историю: один японец выжил во время бомбардировки Хиросимы и, опасаясь новой катастрофы, уехал в Нагасаки. Спустя три дня человек вновь попал в беду – на этот раз бомбили Нагасаки. Папа рассказал, что мужчина спасся и во второй раз. Японец пережил две ядерные бомбардировки без единой царапины! Мама говорит, что японец выжил только потому, что у Бога был на японца замысел. Папа смеется. Папа в Бога не верит. Папе лень.

Отец часто вспоминает про Японию, потому что служил во флоте на Дальнем Востоке. Папа утверждает, что флот – один из немногих способов взглянуть на мир и привезти ликвидную одежду. Насколько я понимаю, многие граждане великой страны приезжают за белыми носками и к нам, в Юрмалу и Ригу.

Папа попал на корабль при содействии моего прадеда. Прадед – генерал авиации, человек исключительной важности. Моего прадеда все очень любят. Благодаря ему у нас есть квартира в центре Риги (кажется, даже две), «Волга» и дача в Юрмале. Есть дорогая мебель и записная книжка связей. Бабушка говорит, что самое страшное в жизни – потерять записную книжку. Я наматываю на ус.

Мою маму зовут Мария. Маме девятнадцать. Если верить папиным словам (папе двадцать) – мама у нас фантастическая. Папа постоянно это повторяет, но мама не верит. У мамы комплексы. Мама уверена, что в ее положении невозможно быть красивой. Мама настаивает, что с каждым днем она все больше похожа на шкаф. Если выбирать между красивой женщиной и сервантом – я выбираю первое.

Моего отца зовут Саша. Как и меня. Александр. Я буду Сан Саныч. Если верить маминым словам – папа идиот и балбес. Точка. Добавить тут, собственно, нечего. Мама утверждает, что из него ничего не выйдет. «Мы всегда будем несчастны», – часто повторяет она.

Кроме отца, матери и прадеда имеются родственники. Насколько я понимаю, значительным авторитетом пользуется моя прабабушка. Ее зовут Татьяна. Она из дворянской семьи. До революции у ее отца было несколько фабрик. После – понятное дело – одни проблемы. Прадед (тот, что стал генералом авиации, не приняв участия ни в одном воздушном бою, – генерал пера и пыли, всю жизнь занимался расследованием авиакатастроф) был особенно беден. Уже в четыре года он начал работать погонщиком лошадей в шахте. Целый день маленький мальчик водил лошадку с углем туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Я повторил всего три раза, а он делал это весь день, в четыре года. На первом свидании прадед повел мою прабабушку есть вареные сосиски. Прабабушка стерпела. Ее мать приказала ей стерпеть, объяснив, что если на кого-то и стоит делать ставку в стране строящегося сюрреализма, то только на военного. У нее была осанка, и она была как гончая, а он взбирался на нее как дворняга, потому что иначе не умел. Не знаю, запомнила ли прабабушка на всю жизнь вкус тех сосисок (будет шанс, научусь говорить – спрошу), но, смею полагать, о содеянном она не жалеет. Думаю, жизнь кое-что даже вернула ей. Во всяком случае, не каждой советской женщине муж, находившийся в составе оккупационных войск в Венгрии, передавал с самолетами из Будапешта запеченных фазанов. Вот, но я не об этом.

Вы, скорее всего, заметили, что я сейчас рассказываю не столько о себе в единственном числе, сколько о нас во множественном. Вроде как этот рассказ скорее про «мы», или, в крайнем случае, про «они», но уж никак не про «я». Это не совсем так. Нарратологи, несомненно, поспорят, но пока я здесь, в мамином животе (а скажу вам по секрету, что я только что решил выбраться прямо сейчас), класть я хотел на нарратологов. Так вот, пока я здесь, я – это они. Я – это мой отец, блондин, который очень разочаруется, когда увидит, что его сын – смуглый малыш с длинными черными волосами, из-за которых у мамы постоянно была изжога. Я – это тетя Стелла, которая стала нашей родственницей, когда бабушка отдала ей своего первого мужа – отца моей мамы. Я – это дядя Гена, брат моей бабушки, чья жена никак не может забеременеть и потому по-прежнему отчисляет Советскому Союзу налог за бездетность. Я – это родители моего отца, которые, насколько я понимаю, не очень любят родителей моей мамы, но все же рады, что сын нашел себе неплохую партию, даже несмотря на то что дед подозревает в своей невестке потаскуху. Я – это брат моего отца, который любит мою маму больше моего отца, но никогда не скажет об этом ни ему, ни, тем более, ей. Впрочем, нет, ей, наверное, все же скажет, но не скажет мне. Я – это узкие улицы Риги, по которым моя мама ходит в магазин, чтобы купить шесть килограммов картошки, которые сейчас тащит домой. Я – это двор, в котором наши соседи обсуждают, что я совсем скоро появлюсь на свет. Я – это лето, наша дача в Юрмале, чемпионат мира по футболу в Германии и 1974 год. Ну, я пошел…

Дурачье! Бутират действует – мне смешно. Кто-то решил разыграть меня. Я улыбаюсь. За все это меня, конечно, не могли уволить. Я продолжаю читать.

Замысел второй. Ты

Лежишь в своей комнате. Прислушиваешься к соснам. Деревья подражают шуму моря. В доме тишина. По сравнению с тем, что творилось на протяжении всего вечера, – это даже не тишина, но смерть. Еще полчаса назад здесь было человек двадцать. Друзья отца, любовницы и жены. Все эти люди пили, роняли бокалы и пели песни. Они веселились, спорили и перекрикивали друг друга. Теперь затишье. Ты слышишь, как в кухне капает вода. Луч света из коридора падает на фигурку жирафа. Здесь так тихо, что ты слышишь, как тикают часы, которые прадед когда-то привез из Будапешта. Кто-то в ванной. Там отец или мать, но это не так уж и важно – тебе уже известно, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Последние гости ушли полчаса назад, и, значит, осталось всего ничего, через несколько мгновений начнется скандал.

Тебе страшно. Ты знаешь, что родители пьяны. Тебе десять лет. У тебя большой опыт. Ты знаешь, чем заканчиваются гости. Страх заполняет твою грудную клетку, плечи и живот. Ты знаешь, что предстоящее бедствие не предполагаемо, но реально. Ты чувствуешь слабость в руках. Хотя организм мобилизован, сейчас ты не смог бы сломать и карандаш. Еще несколько часов назад, в полночь, ты слышал, как, понося отца, пьяная мать пыталась совладать с собственными губами и языком. Мать кричала, отец кричал в ответ. Ничего нового. Мама редко подбирает новые слова. Те, что она выбрала несколько лет назад – до сих пор работают безотказно. Если бы не дядя, который предложил выпить еще – скандал бы начался гораздо раньше.

Хорошее упражнение для мозга. Без пяти минут разминка в клубе веселых и находчивых. Четыре часа утра – время спать, но у тебя есть всего тридцать секунд, чтобы остановить взрослых. Ты понимаешь, что прямо сейчас, в эту самую минуту, во что бы то ни стало должен скинуть с себя одеяло и выбраться из кровати. Ты понимаешь, что обязан оказаться в гостиной, иначе начнется драка. Прямо сейчас, в миг этот, ты должен рассказать им какое-нибудь смешное стихотворение или спеть песню, в которой забавно переделал слова. Другого способа переключить пьяное сознание родителей нет. Ты знаешь, что они любят веселье. Мама часто берет тебя на танцы. Ей это нравится. Ты пытаешься придумать этюд, шутку, репризу, но ничего не выходит. Ты не можешь. Тебя мучает тревога. В тебе варится ужас. Тебе не собраться. Слишком сложная задача. Слишком поздно. Тетива тугого лука уже натянута. Ты сам виноват.

«Дурак! Дурак! Дурак!». Еще утром ты знал, что вечером будут гости. Ты мог подготовиться, что-нибудь придумать на перемене, но ты понадеялся на лучшее. Зря.

Пощечина. Сильная. Открытой ладонью. Отец наотмашь бьет мать. Как ты определил? Со временем можно научиться многому. Тебе десять, ты еще не знаешь, что у страха бывает два нейронных пути, но прекрасно осведомлен о том, что происходит в соседней комнате. Ты слышишь, как мама падает на ковер и начинает кричать: «Ты что, мудак, совсем?!.» В этот момент ты еще не знаешь, что запомнишь эту фразу на всю жизнь.

Ты знаешь только, что ближайшие несколько часов не заснешь…

«Животное! Сука! Сука!»

Удары повторяются, разбивается бокал. Ты собираешься с мыслями: «Давай, Сань, давай, решай, пожалуйста, скорей!». Анекдот не получается, шутка тоже. Через много лет ты станешь человеком, способным переписать пять конкурсов за ночь, но пока этого не выходит, нет. Ты понимаешь, что достаточно было бы уже того, чтобы просто заткнуть мать. Прямо сейчас – все, что тебе необходимо – заставить ее замолчать. «Забейся, пьяная тварь! Терпи и молчи!» – вот все, что нужно было бы сказать, но ты опоздал. Так уже не получится. Не случится. Не выйдет. У этой ночи будет другой, совершенно точно не тобой написанный сценарий. Поплывшая мать начнет провоцировать отца. Отец поддастся. Мама захочет сделать побольнее. У мамы получится. Яго в юбке. Ей бы поджигать Рейхстаг или Рим, управлять глейвицким или майнильским инцидентами, но она ограничится лишь своим мужем. Как змея, она будет бросаться на него. Словно загнанная в угол крыса, окровавленная, она будет защищаться и кричать гадости. «Животное! Ублюдок! Тварь! Тварь! Тварь!» Она будет царапаться, шипеть и брызгать слюной. Ты знаешь, знаешь, что через несколько секунд полетят бокалы, вилки и ножи. Полетят бутылки, шкатулки и фотографии прадеда. Полетят удары и глупые, ублюдские, не достойные мужчины папины слова: «А ты у него с солью сосешь или без?!»

И ты будешь лежать в своей кровати и думать, что если один из них убьет или покалечит другого, то все наконец закончится. Что если кто-нибудь кому-нибудь, в конце концов, попадет в глаз или хотя бы отрежет палец, то они наверняка помирятся, и заживут по-новому, и, быть может, даже перестанут пить…

Только этого не произойдет. Произойдет другое. Будет так: в комнату вбежит мама – мама будет кричать: «Сыночка! Сыночка! Защити! Прошу тебя – защити меня! Посмотри, сыночка!» – мама протянет тебе свой окровавленный зуб и продолжит просить о помощи. Ты будешь смотреть на ее заплывший глаз, на тонкую струйку крови и, прячась под одеялом, станешь взывать к вбежавшему следом отцу: «Нет! Нет! Папуля, любимый! Нет, пожалуйста, не бей ее! Папуля, пожалуйста, я тебя очень прошу, не бей, ради меня!»

Ты знаешь, что так и будет. Прямо сейчас, когда раздался первый удар, когда звучит увертюра мерзости, ты знаешь, что будет именно так, ибо так было, так есть и так будет. И в этом есть маленькая радость и счастье, потому что тебе известна программа. Ты понимаешь, что это не навсегда, что это всего-навсего до утра. И в середине ночи отец остановится. И повалится на кровать. И он заплачет, и любой другой ребенок, вероятно, обрадуется завершению скандала, но только не ты. Ты будешь знать, что это только середина. Но и это хорошо, ведь это уже середина и, значит, осталось всего ничего! И, пользуясь тем, что ты пришел на помощь, мать продолжит орать: «Мразь, ублюдок, животное! Пошел вон из моей квартиры! Это моя квартира! Это квартира моей мамы! Ты здесь никто! Слышишь, говно, – ты никто!».

«Замолчи! – закричишь ты на мать. – Папа, папуля, любимый, не обращай на нее внимания! Она пьяная! Папочка, пожалуйста, только не бей ее, она пьяная!»

И будет ночь, и ты будешь знать, что всегда необходимо думать не о правде, не о том, кто прав, кто виноват, но только о том, кто сильнее, и кто может победить, и кто, скорее всего, доведет дело до конца, потому что конец и есть правда.

Тебе бы стать дипломатом. «Давайте говорить не о том, что нас разъединяет, а о том, что нас объединяет». Все мы хотим спать. Давайте отталкиваться от того, что все мы хотим спать, от того, что, по разным причинам, вы все равно не разведетесь, и всю жизнь проживете вместе, и раз уж так будет продолжаться вечно, раз уж в этом перманентном конфликте всем нам придется жить – давайте хотя бы сегодня закончим пораньше, потому что завтра опять в школу.

Тебе будет десять, и ты будешь знать, что отцу нужна помощь. Важно, чтобы он знал, что на его месте ты бы поступил точно так же. Ты бы тоже бил. О, да! Любой бы на его месте бил. Эту информацию нужно донести очень быстро – одним взглядом. Он еще умничка – другой бы вообще убил! Необходимо, чтобы в этот момент разгневанный отец чувствовал себя мужчиной, но не дерьмом. Только это поможет ему остановиться. Если вдруг он почувствует свою вину – забьет мать до смерти. Ты знаешь, что прямо сейчас нужно внушить ему, что он прав. И ты кричишь на мать: «Заткнись! Заткнись, я тебе говорю!». И мать плачет, и смотрит на тебя, и ничего не понимает. Ей кажется, что она права. Ей кажется, что на женщину нельзя поднимать руку. Ей, пьяной, кажется, что она имеет право на все, но перед ней стоишь ты, и тебе десять, и ты кричишь, чтобы она заткнулась, и это способно отрезвить получше любой капельницы. И по ее лицу течет кровь, и град слез, но ты не говоришь ей «мамочка», ты и не думаешь гладить ее по голове, ты и не думаешь обнять ее, хотя она тянет к тебе руки, ты думаешь только, что, возможно, прямо сейчас сам начнешь ее бить. И делаешь это – ты даешь ей первую пощечину, и грудь твоя наполняется страхом, гневом и радостью – ты понимаешь, что это лучшее, что ты мог придумать. «Умница, Саша! Умница!» Ты хвалишь себя за гениальный замысел, и обезумевший отец хватает тебя за руку: «Ты что, с ума сошел? Нельзя! Никогда и ни в коем случае нельзя бить мать!»

И ты опускаешь голову. И ты берешь отца за руку и отводишь его в спальню. И ты извиняешься. И все время шепчешь: «Папочка, папочка, прости! Папочка, прости! Папочка, пожалуйста, не наказывай меня! Папуля, я больше так не буду!».

И ты накрываешь одеялом отца, и ты целуешь его. И только после этого ты возвращаешься в свою комнату и прикладываешь к маминому глазу вымытый в ледяной воде стакан. Она хлюпает носом и плачет. И ее колотит, и ты обнимаешь ее. И она смотрит на тебя испуганными глазами, и ей страшно, и она понимает, что больше не узнает в тебе сына. Ты больше не тот, кого она кормила грудью и собирала на прогулки. И тебе уже все равно. Сильный своими несчастьями мальчишка, ты целуешь мать в лоб и решаешь, что завтра пойдешь в школу в новых, привезенных из Югославии кроссовках, чтобы все тебе завидовали.

Вот же херня… Мое настроение резко меняется. Я пытаюсь сделать полный вдох. Ничего не выходит. Ноет грудная клетка. Мне сложно сглотнуть слюну – болит пищевод. Я ничего не понимаю. Теперь все это мало напоминает шутку. Короткими рывками я добираю воздух. Я смотрю на правую руку – кисть трясется. Я пытаюсь успокоиться и, сам не понимаю как, продолжаю читать.

Замысел третий. Он

Пойдет в душ. Через несколько минут. Пока же Саша пьет молоко. Несколько капель падает на чистый лист. Надо будет прочесть, думает он.

Саша смотрит в окно. Точь-в-точь персонаж Хоппера. Безразличный, рассеянный, отрешенный взгляд. Саша живет в Москве, аккурат между Киевским и Белорусским вокзалами – Улица 1905 года. Из окна – будто бы нарисованный вышеупомянутым художником – индустриальный вид: депо, паутина рельс, Останкинская телебашня.

Кухня Саши напоминает тысячи других. Холодильник, плита, стол. Словно сценаристы к звезде, приставлены к столу стулья. На столе кипа бумаг. Счета за квартиру, рекламные буклеты. Саша берет в руки листок. Под плохо пропечатанной государственной символикой размещен призыв в чем-то поучаствовать. Саша рвет и выбрасывает листок в урну.

Саша садится на подоконник. Спиной к Москве. За его плечами в открытую форточку шумит город с самыми большими в мире чашками «лавацца». Город патрициев и бандитов. Столица самого закомплексованного народа в истории человечества. Центр достатка, неопределенности и уязвимости. Место, где важнее казаться, чем быть. Город выписанных с Филиппин домработниц и официантов с накрашенными ногтями. Притон восьмидесяти тысяч долларовых миллионеров и одного, окольцевавшего их, Садового кольца. «Город, где проще найти Бога, чем нужный тебе переулок» – говорит он.

Саша проходит в ванную комнату. Садится на унитаз. В корзинке с журналами, развалившись на три ровные части, валяются диалоги с рыжим поэтом. Поэт утверждает, что восклицательный знак в английском языке – событие. «Точь-в-точь моя жизнь» – думает Саша. Будто бы заводя будильник, он крутит пальцем в ухе, затем бросает треть книги, смывает воду и подходит к раковине. Саша смотрится в зеркало. Седины все больше. Саша улыбается и шепчет: «Я, я, я. Что за дикое слово! Неужели вон тот – это я? Разве мама любила такого, желто-серого, полуседого и всезнающего, как змея?».

Правой рукой Саша берет станок для бритья. Будто пролистывая сообщения на сенсорном экране телефона, Саша водит пальцем по лезвиям. Их пять – больше пока не делают. Порезаться невозможно – идеальное, гладкое, чистое бритье.

Саша отбрасывает в сторону станок и, один за другим, открывает ящики. Шампуни, салфетки, мыло. Ничего острого. Наконец, Саша находит ножницы. Не маникюрные, но настоящие. Приличных размеров, канцелярские, с пластмассовыми ушками. Саша высоко заносит ножницы и со всей силы бьет себя по левой руке. Ножницы разрывают кожу и входят по самую рукоятку. Саша хрипит, как во время оргазма. Будто из фонтана бьет кровь. Саша мычит, словно немой. Этот звук подобен тому, что издаешь во время страшного сна, когда хочется кричать, но пропадает голос, голос, который возвращается к тебе только тогда, когда ты просыпаешься от собственного крика. Неимоверным усилием Саша вырывает из себя ножницы и тотчас наносит себе еще один удар. И еще. Саша ковыряется в своей руке, пока наконец не вырывает из себя вены…

Нет. Не так.

Саша идет в душ, чтобы не опоздать на работу.

Я задыхаюсь, но продолжаю читать…

Замысел четвертый. Она

Учитель прочла:

– Местоимение есть часть речи, лишенная собственного лексического значения и употребляемая, в том числе, вместо имени существительного.

Староста записала предложение и, подняв голову, намекнула, что готова усердствовать дальше.

«Местоимение есть часть речи, лишенная собственного лексического значения. Все так и есть. Все верно. Он никогда не принимал меня всерьез…»

– Все записали?

– Нет! Повторите, пожалуйста, еще!

«Для него я всегда была не более чем местоимением третьего лица – то есть «она», по всем правилам не принимающая участия в речи».

Лидия появилась в его предпоследнем классе. Шлюшка, подумали в школе. Иначе и быть не могло. Двадцать два года, слишком красивая для того, чтобы быть не замужем. Почти каждый день после уроков ее встречал милиционер. Она не садилась в его машину, и он ехал рядом. Преподавательница литературы и русского языка. Куда только смотрел директор? Старый извращенец, наверняка и он пытался ее заполучить.

Еще в юности она сорвала голос, и теперь, стоило ей только начать диктовать предложение, как, один за другим, возбудившись, мальчишки отпрашивались в туалет. Слишком красивая для учителя. Без помарок. Родители рассматривали ее грудь. Преподавательский состав выносил на обсуждение слишком длинные для педагога ноги. Девочки ненавидели ее, мальчики мечтали повалить. Уже второго сентября был заключен первый из сотни споров: «К концу года она встанет передо мной на колени и отсосет, спорим? – Спорим!».

Лидия все замечала. Она понимала, что оказалась слишком красивой для обычной русскоязычной школы в Риге. Всякий раз, когда она смотрела на класс – мальчишки водили языком за щекой. Лидия старалась не выделяться, не красилась, одевалась скромнее, но это еще больше раздражало коллег: «Что она хочет нам этим сказать? Того и гляди – к концу первой четверти станет завучем!»

Лидия оказалась не на своем месте. Будто раньше сыгранная и оттого ставшая фальшивой нота в хорале. Будучи настолько красивой, Лидия не имела права оставаться свободной. В ее жизни должен был появиться замок и мерзкое чудовище, которое этот самый замок охраняет. Коллеги могли смириться с тем, что Лидия находится в заточении, вполне могли смириться с тем, что Лидия принадлежит кому-то другому, но с тем, что она не принадлежит никому, смириться, конечно же, никто не мог.

«О чем она только думает? – возмущалась мать. – Она могла бы быть с самым влиятельным мужчиной этого города. И не только! Она могла бы попробовать, хотя бы попробовать уехать за кордон. Если бы она только не строила из себя не пойми что. Если бы она хотя бы сохраняла подарки, которые подкладывают в почтовый ящик!

Почему она такая жестокая, такая упрямая? Кому нужна ее свобода? Разве она не понимает, что стала такой красивой только потому, что с самого детства я внушала ей ее красоту? Неужели не понимает она, что эта самая физическая красота, возможно, – единственное ее достоинство и преимущество, ибо то, что она знает, что Генрих и Томас Манн – это два разных писателя, вовсе никак не поможет ее благополучию. Неужели не понимает она, что c ее языком в этой стране ей будет все сложнее и сложнее, и, более того, что пройдет каких-нибудь двадцать лет, и от ее красоты не останется и следа. Неужели так сложно влюбиться?»

Не сложно. Лидия была влюблена. С первых дней. Каждый раз, когда она встречала его в коридоре – по телу ее водопадами разливались мурашки. Она любила его без памяти. Глупо. Банально почти. Совсем бездарно. Юного, крепкого, очень веселого. По сути, совсем мальчишку еще, к которому пришла сама, как идея. К нему, который сидел за этой, пустующей теперь, последней партой и писал самые красивые в ее жизни тексты. По ночам она любовалась его ужасным почерком и пыталась помыслить размеры пропасти, что отделяла ее девичьи мечты от реальности.

«Разве о таком парне я мечтала? Он, конечно, красивый, но ведь такой сутулый!

Единственное, что я могу позволить себе – постоянно говорить ему: «Филипенко, расправь плечи!» И я ведь и говорю, говорю, наверное, даже чаще, чем следует. Если немедленно не остановлюсь – по Риге поползут слухи об училке, которая влюбилась в своего ученика. Господи, Господи, глупо-то как! Неужели и в самом деле я влюбилась в мальчишку, который, пошло сказать, отстает по всем предметам, кроме моего?! Говорят, он действительно не может решить элементарную алгебраическую задачу за седьмой класс. Говорят, он не учит латвийский. Он только шутит, шутит и шутит. Каждый день. Как из ведра. В последний раз, когда я попросила прочитать его любимое стихотворение, он замолчал и опустил глаза в книгу. «Филипенко, что ты делаешь?» – спросила я. «Читаю! Вы же сами сказали мне прочитать любимое стихотворение – вот я сижу и читаю!». «Очень остроумно, Саша. Я бы хотела, чтобы ты прочитал его вслух!». И он встал и начал читать: «Я в Париже живу как денди, женщин имею до ста. Мой член, как сюжет в легенде, переходит из уст в уста». Ребята начали гоготать. Класс взорвался. Все смеялись, все, но только не он. Он только улыбнулся, улыбнулся так, будто между нами уже был какой-то секрет, будто это я позволила ему подобную глупость.

«Слишком короткое», – сказала я. «Как твой член, Филипенко!» – выкрикнул кто-то из мальчишек. «Хотите длинное, как мой член? Хорошо…» – и он начал читать: «Вашу мысль, мечтающую на размягченном мозгу, как выжиревший лакей на засаленной кушетке, буду дразнить об окровавленный сердца лоскут: досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий…» И читал, он, конечно, мне. Будто я была той самой Марией, которая пришла к нему после двенадцати и сообщила, что выходит замуж. Я смотрела на него, прикрыв губы ладонью, и если бы в тот момент в классе оказалась моя мать, то никогда бы больше не спрашивала она меня о любви.

– Все записали?

– Да!

– Идем дальше.

Замысел пятый. Мы

Нас человек пятнадцать. Что-то около того. Точно знают только в бухгалтерии. Кто-то все время приходит, кто-то уходит, много молодых парней. В общем-то нас и не принято выделять. Выпуск за выпуском мы погребены в братской могиле титров, но костяк, костяк все же описать возможно – костяк – это мы: Капитан, Туловище, Флюгер, Саша и Бесполезный. Отдел спецпроектов. Лучшие сценаристы страны. Наш рабочий день начинается в одиннадцать утра. С понедельника по среду мы читаем газеты, отбираем новости и накидываем шутки. Во второй половине четверга приезжают ведущие. Вместе мы проходимся по темам еще раз. В полдень пятницы, в телецентре, записывается информационно-развлекательная программа, которую вся страна смотрит в прямом эфире в субботу.

Каждое утро, заварив кофе, мы разваливаемся на глубоких диванах и, закурив (кто-то просто сигареты), начинаем работу. Впрочем, это вранье. В понедельник и вторник мы играем в гольф, одну за другой проходя каждую комнату – работать мы начинаем в среду – раньше нет никакого смысла.

– Берем новость про Данию?

– А что там за новость?

– К берегам Дании прибило партию кокаина весом в сто килограммов…

– Новость смешная уже сама по себе – это плохо, но сделайте мне коротышку! – короткую новость требует Нино, наш продюсер.

– Я предлагаю так сказать: «К берегам Дании прибило партию кокаина весом в сто килограммов. Эта партия настолько понравилась датчанам, что уже на следующий день выиграла выборы в местный парламент…»

Вот собственно и все. В этом и заключается наша работа. Нам платят за то, что мы производим шутки. С одиннадцати утра до шести вечера. «Ведущий 1: Папа Римский Бенедикт XVI встретился с Александром Лукашенко. Ведущий 2: Все папы римские на протяжении почти двух тысяч лет стремились к этому, а повезло только Бенедикту XVI… именно он встретился с Богом». Производим, пожалуй, самое правильное слово.

Кто-то может хорошо шутить раз в жизни, кто-то раз в месяц – мы делаем это с завидным постоянством – точь-в-точь депутаты Государственной думы.

За конечный результат отвечает Нино. Это она всегда говорит: «Сделайте мне то-то!». При этом совсем не важно, что это будет: реприза или кофе. Маленькая грузинская женщина, когда-то она и сама приносила кофе генеральному директору, но за десять лет отменного виляния хвостом достигла многого. Флюгер любит шутить, что вероятно, однажды, Нино спасла шефу жизнь – других логических объяснений, почему старушка занимает свое место, – нет.

Нино обожает интриги. Сталкивать людей ее особый дар. Однажды Нино решила, что ведущие отбились от рук и с ними совершенно невозможно работать. Чтобы припугнуть их, нам, сценаристам, был дан приказ: «В атмосфере глубочайшей секретности собрать на кастинг других медийных ребят». При этом настоящие ведущие ни в коем случае не должны были узнать об этом кастинге. Для нас это оказалось довольно мучительным заданием, потому что в отличие от Нино у нас с ребятами было полное взаимопонимание. И все же мы набрали новых парней. Ими оказались: Слепаков, Воля, Давид и еще пара ребят из этой сферы. Они даже не знали, зачем их зовут. Собрав претендентов в кружок, Нино сняла завесу тайны. Парни, надо сказать, охренели. Но сесть за общий стол и поразгонять новости отказываться не стали. Все это даже было снято на камеру, чтобы показать шефу. При этом Семен сказал, что как друг Гарика не сможет держать в секрете произошедшее. Нино ответила: «Конечно, расскажи ему, если хочешь». Через два часа по дороге домой, в машине, я слушал по «Серебряному дождю», как Миша Козырев, ведя репортаж с какой-то премии, интервьюировал одного из ведущих: «Вы знаете, что сегодня состоялся кастинг новых ведущих в “Прожекторпэрисхилтон”? Чем не устроили старые ведущие?».

Через неделю по инициативе Вани в Останкино произошла встреча ведущих, авторов и Нино. Ведущие несли какую-то чушь про то, что они в постоянном напряжении за столом и, в условиях необходимости постоянно импровизировать, их выбивают из колеи постоянные стоны Нино. Нино в ответ несла не меньшую херню про то, что ее достали истории с Гариком, который только с пятого раза делает то, что она просит. Ни слова по теме. Мы молчали. И вот, в конце встречи, кто-то из ведущих наконец произнес: «И вообще, вся эта ситуация с кастингом нас жутко оскорбила. Теперь мы не знаем, как сотрудничать с авторами, которые за нашей спиной организовали это предательство». На этом месте мы все охренели. Но еще больше мы охренели через мгновенье, когда Нино с улыбкой ответила: «А! Ну, это ваши мужские дела. Думаю, как-нибудь разберетесь».

Все шутки, которые попадают в эфир, утверждает только она. Фокус-группы – изобретения для слабаков. Есть Нино, и только она решает, что смешно, а что нет.

Шутку про Данию сочинил Флюгер. Флюгер очень сильный автор, но за ним необходимо следить – он любит втюхивать одну и ту же репризу по несколько раз. Нет, конечно, мы все этим грешим, но Флюгер делает это исключительно нагло. Именно он умудрился продать одну и ту же шутку четырем разным командам клуба веселых и находчивых. В 1986 году она звучала так: «Я вчера видел, как парижанин кормил с руки белку. – Но как ты определил, что это был парижанин? – Я что, по-твоему, не могу отличить парижанина от белки?». Не самая сильная шутка, однако команды ее очень любили. Спустя четыре года шутка звучала так: «Я вчера видел, как австриец кормил с руки лося». Ну и так далее. У Флюгера есть еще одно сомнительное достижение. Оно, кстати, тоже связано с клубом веселых и находчивых. В начале двухтысячных годов, в финале, он писал сразу двум командам. Судьи поднимали таблички, команды волновались, а Флюгер был единственным человеком, который еще до начала игры знал, что в любом случае победит.

– В правительстве поставили вопрос об эффективности Гидрометцентра…

– Как? Неужели кто-то заметил, что они постоянно ошибаются?

– В какую сторону будем крутить?

– Может, попробуем дать им советы? Как сделать прогнозы более точными?

– Да, давайте…Что мы можем посоветовать синоптикам?

– Пусть «Евроньюс» включают и смотрят: что им еще нужно?

– Пускай оттащат свой главный градусник от батареи – там же горячо!

– Да! Точно! И пускай они его хотя бы на улицу вынесут!

– Нужно, чтобы они нашли подмышку земли…

– Да, и вставили его туда.

– Или лучше пусть в задницу Земли. В Америке же так делают?

– В задницу земли – это хорошая идея! Тем более что все мы знаем, где она находится, правда, Капитан?

– Ребята, Челябинск попрошу не трогать! А совет дам: нужно смотреть на белочек. Если белочка свое дерьмо обратно в дупло загребает – значит, зима будет холодной.

Мы не расписываем всю программу. Нет. Мы слышали, как один из гостей наших посиделок утверждал, будто у ведущих написано каждое слово, будто они вовсе не импровизируют, но это не так. Наше дело – возвести фундамент. Построить маяки. Семь-восемь страниц добротных шутех и бугагаш. Нам нужно создать задел – остальное сделают парни, которые шутят не хуже нас. Шутку важно не только написать, но и правильно продать. Зрители никогда не полюбят ни Флюгера, ни Капитана, зрители всегда будут любить парней за столом.

– Чемпионат России по футболу перейдет на систему осень – весна…

– То есть теперь мы будем играть зимой?

– Да…

– Кто берет эту новость?

– Давайте мы втроем.

– Подумайте, быть может, пошутить про плюсы и минусы этой затеи?

– А чего тут думать? Минус один – минус сорок!

Иногда ведущие считают нужным намекнуть, что написанные нами репризы могли бы быть покрепче. В такие моменты мы напоминаем им о кладбище замыслов, о тысяче шуток, что погибли во время монтажа из-за того, что один из них все перепутал, не вовремя вставил реплику, переставил слова местами или неверно закончил фразу интонационно. В общем, наша мануфактурка работает довольно слаженно. Во всяком случае, зрители и телеакадемики (в числе которых с недавнего времени состоят Капитан и Флюгер) нас любят. Наша полка уже заставлена этими странными Орфеями без яиц.

– Еще одну коротышку можем сделать! В добивку к спорту. Закончился чемпионат мира по тяжелой атлетике.

– И?

– Что и? Неужели ты не понимаешь?! Трагедией! Трагедией закончился чемпионат мира по тяжелой атлетике в закрытых и плохо проветриваемых помещениях…

– Баян!

– Какой баян?! Я только что эту шутку придумал!

– Масики, – вмешивается Нино, – программы, скорее всего, не будет. Только что прошло срочное сообщение в новостях – кораблекрушение, куча жертв.

– Будет национальный траур?

– Скорее всего, да.

– Берем эту тему?

– Давайте! Утопленники – это всегда смешно! Ваня сможет песню в конце спеть: «Эй, моряк, ты слишком долго плавал… мне – тебя – уже не опознать…»

– Флюгер!

– А что Флюгер? Смешно же…

Замысел шестой. Вы

Теперь, когда вы знаете, что Саша работает сценаристом на телевидении, когда знаете, что он родился в Риге и однажды уехал из родного города, когда догадываетесь, что он красив, сутул, обладает хорошим чувством юмора и довольно сложным характером, впрочем, не знаю, что по-вашему характер простой… Так или иначе, теперь, когда вы немного осведомлены, возможно, вам будет интересно узнать, что у Александра есть бывшая жена и дочь. С другой стороны, быть может, вас это не заинтересует, ведь если о Саше известно хоть что-нибудь, то с вами – одни вопросы. Вы – чистый лист. Кто вы? Как вас зовут? Довольны ли вы своим именем и судьбой?

Сейчас c уверенностью можно говорить только о том, что вы – читатель. В остальном… Мужчина вы или женщина? Что-то среднее? Юноша вы или нет? Вам двадцать или семьдесят пять? Красивые ли у вас глаза? Что вообще по-вашему – красивые глаза?

Хотели бы вы что-нибудь изменить в себе? Губы? Нос? Привычку хамить? Чем вы занимаетесь? Какие у вас планы на среду? Давно ли в вашей жизни была среда? Какое у вас хобби? Коллекционирование? Поэзия? Как эта книга попала к вам в руки? Вы редактор в издательстве или студентка, которая читает эти строки, склонившись над книгой в магазине? Она в твердом переплете? Какой у вас план на сегодняшний вечер? Быть может, встретимся? Хотели бы трахнуться с автором? Напишите ему – он будет не прочь. Вечер у вас вообще или ночь?

Вы загадка. Верно. Могущественная загадка! Вы многое можете себе позволить. Вам дано дочитать этот роман до конца или, напротив, отбросить его прямо сейчас. Вы можете порекомендовать его друзьям или, наконец, решившись завести друзей, посоветовать им ни в коем случае не делать этого. Вы можете читать эту главу или, если вам категорически не нравится, когда книга разговаривает с вами, сразу перейти к следующей. В отличие от Александра, который ничего не знает о вас, прямо сейчас, немедля, вы можете заглянуть в конец романа и узнать, чем закончилась эта история и закончилась ли она вообще, ибо какой смысл заканчивать то, что называется замыслами?

Вы можете узнать о странных поступках Саши и вырвать из его жизни страницы, которые сам он, как ни старался, вырвать не смог. Вам ничего не стоит полюбить или возненавидеть его. Осудить или понять. Постараться быть похожим на него или уснуть. Прямо сейчас, если вы, конечно, находитесь в Москве – вы можете отложить книгу и отправиться на Большую Никитскую, в здание ТАСС, где на втором этаже находятся пять комнат. Быть может, усатый полицейский, который уже много лет сидит на первом этаже, пропустит вас без выписанного в Отделе пропусков документа, и, поднявшись по мраморной лестнице, у которой частенько выставляют гробы и провожают в последний путь работников ТАССа, вы на мгновенье остановитесь перед офисом № 105. Добро пожаловать! Именно здесь, а не в телецентре, как вы могли подумать, квартирует отдел спецпроектов самого большого телеканала страны. Вы откроете дверь и, пройдя холл, окажетесь в помещении, в котором пять дней в неделю сочиняют шутки, а в ночь с пятницы на субботу играют в покер. Если за столом будет не больше семи человек – вас пригласят к игре, особенно если вы знаете правила, но не очень хорошо играете. Не пугайтесь – здесь все очень веселые и приятные. Настоящий джентльменский клуб. Вход – тысяча. Докупаться можно сколько угодно. Не отказывайте себе в удовольствии. Поверьте, если вы и проиграете, а больше двадцати тысяч вы проиграете вряд ли, – это будет самый веселый покер в вашей жизни. Даже Саша, которого с трудом можно назвать веселым парнем, будет шутить. В середине ночи привезут наркотики. Девочки будут танцевать на столах. Будет радостно, правда! Впрочем, вас, по-моему, заинтересовало то, что у Александра есть жена и дочь.

Замысел седьмой. Они

Елена сидела возле детской кроватки.

– Я подам заявление, – сказал Саша.

– Хорошо, – прошептала жена.

Саша посмотрел на нее. Теперь он видел не женщину, которая когда-то была симпатична ему, но актрису, акционистку в музее современного искусства. «Что она себе воображает? Ей сейчас, наверное, очень нравится страдать… Не хватает только виолончельного концерта Эльгара».

Сонная, бледная, ничего она не хотела. Саша видел женщину, которая держалась так, словно впервые оказалась в этой комнате. Будто во время ливня она, незнакомка, попросилась в чужой дом переждать непогоду. Эмигрантка, беженка, Лена сидела в детской и гладила спящую дочь.

– Ты можешь не переживать – квартиру я оставлю вам…

Елена вновь ничего не ответила. Едва заметно она продолжала покачиваться на стуле и смотреть на дочь. Саша мучился. Он чувствовал вину, и вина эта разъедала его. Сашу раздражало молчание. «Она же сейчас все это специально делает. Неужели так сложно сказать хотя бы одно слово?! Она же понимает, что я не специально все это сделал! Она же знает, что в этом вообще нет моей вины. Но нет – ей нравится, нравится сейчас сидеть тут передо мной и строить из себя страдалицу… Она специально, специально молчит, молчит только, чтобы разозлить меня…»

– Так и будешь молчать?! Что – нечего сказать?

– Саш…

– Конечно, ты же у нас святоша! Ты же всегда все делаешь правильно, ты же у нас из прекрасной семьи! У тебя же мама – педагог года! Вы же все как на подбор! Это у меня родители алкаши, и я вот ублюдком стал. Зачем со мной, дерьмом, разговаривать? Я ведь не достоин такой прекрасной женщины, как ты! Ты же у нас само совершенство, сама забота!

– Саш…

– Все такие правильные, такие интеллигентные. Ты же всегда все понимаешь! Никогда не делаешь глупостей! О тебе же можно писать целую главу в школьном учебнике по этике! Конечно, куда уж мне до тебя, до твоей мамаши! Со мной и разговаривать-то не нужно! А правильно – зачем со мной разговаривать? Это же ниже твоего достоинства!

– Саша, пожалуйста, успокойся. Ты же видишь, что она спит. Ты ее разбудишь!

Саша не видел. Совсем. В этот момент он думал только о себе. Саша не понимал, что Лена вовсе не винит его. Все, что она испытывала в тот момент, – страх. Глядя на девочку, Елена думала только о последствиях: «Повредит ли это ее здоровью? Существует ли генетическая память? Не станет ли девочка наркоманкой?».

Елена пыталась представить, что почувствовала дочь, как сделала глоток. Понравился ли ей бутират? Чувствовала ли она прилив радости и счастья, перед тем как упала на ковер? Запомнила ли она этот момент? Елена думала, что никогда не сможет простить себе этого, и клялась больше никогда, никогда даже на минуту не оставлять дочь одну.

Концерт Эльгара здесь действительно не помешал бы. Будто черные тучи над морем, сгущалась тревога. Елена не могла поверить, что в такой момент Саша думает только о себе. Подняв глаза, она посмотрела сперва на мужа, затем на пеленальный столик. Пластиковая бутылка по-прежнему стояла на месте. В суматохе вечера ее забыли убрать. Саша заметил это.

«Как странно, – подумал он, – столько всего произошло, а бутылка все еще стоит на своем месте. Хорошо, значит, разводимся»…

Много лет назад, еще в школе, Саша решил, что если однажды он произнесет слово «развод», произнесет сгоряча или по глупости – не важно, то заднего хода не даст. Саше хотелось восстановить силу, страх и вес брошенного слова. Ему хотелось, чтобы тысячи раз озвученный родителями замысел хотя бы раз довели до конца.

Слова ничего не стоят, думал он. Говорить можно все что угодно. Слова произносят только для того, чтобы добиться отдельно взятого результата. У обещаний, в большинстве случаев, не бывает цены. Буквы нужны только для того, чтобы протолкнуть, продавить, протащить идею. За неверно брошенное слово всегда можно извиниться – им же – словом. Себестоимость вранья равна, всего-навсего, количеству слов, которое придется потратить на извинения. Если бы кто-нибудь взялся записать формулу человеческого словоблудия – она бы выглядела примерно так: «Я говорю тебе «давай разведемся» не потому, что хочу развестись, но потому, что хочу, чтобы ты оценила, сколько во мне благородства».

Взяв бутылку, Саша вернулся в спальню. Сделав глоток, он закрутил крышку и запихнул бутылку во внутренний карман пиджака. Ему хотелось поскорее забыть вчерашнее происшествие и особенно жуткий крик жены. Елена орала так, будто случилось самое страшное, будто она видела, как ее дочь выпала из окна, будто не было никаких сомнений, что произошло нечто ужасное, неотвратимое. Когда Саша прибежал на крик – бездыханная дочь лежала посреди гостиной. Голос Елены сигналил о наступившей беде. Здесь было децибел сто – не меньше. Саша сразу понял, в чем дело. Елена продолжала кричать, и муж судорожно пытался вспомнить, как вызывают «скорую»:

– Какой номер? Номер какой? Не ори! Скажи мне, какой теперь номер?!

Через сорок минут, когда Лена вышла в другую комнату, врач спросил:

– Что она выпила? – Саша понял, что можно быть откровенным.

– Бутират.

– Сколько?

– Судя по бутылке, не больше глотка.

– Что ж вы бутылку так оставляете?

– Я же не специально это сделал…

– Кто вас знает…

Врач колдовал над девочкой. Саша смотрел на дочь и размышлял над тем, как рождаются замыслы. «Почему она это сделала? Почему она потянулась к бутылке, если раньше никогда ничего не пробовала без разрешения? Как эта идея пришла ей в голову? Как приходят идеи? Мы выдумываем их, или, словно вирус, они переходят от человека к человеку? Не прижились здесь – приживутся там. Какой он – образцово-показательный смысловой иммунитет? Кто способен проследить путь идеи? Где пункт «А», из которого они отправляются? Как и кем определяется, кто станет пунктом «Б»? Бах сочинял свои прелюдии или эпоха барокко сочиняла за него? Кто писал за Шостаковича и Равеля? Заводские станки? Как человек становится автором оригинальной идеи, если известно, что порой одни и те же замыслы посещают незнакомых людей в разных концах земного шара? Поэтическое эхо? Невидимая нить? Зачем она потянулась к этой чертовой бутылке? Кто может ответить на этот вопрос, если даже Господь создал небо и землю без всяких замыслов на этот счет?! Ни в день первый, ни в день второй. Почему, лишь увидев свет, он понял, что свет хорош, и отделил его от тьмы? Где были его идеи? Почему он только говорил и называл? Стоит ли считать его «видел» синонимом «думал»? И если думал, то о чем? Как нам смириться с тем, что солнце он выдумал уже после того, как на земле были день и ночь?! И к чему такое расточительство? Почему дни продолжались, а он все говорил, благословлял, но ничего не задумывал? Чем он жил-то в те дни? В те самые дни, когда у него, похоже, действительно появлялся первый замысел (когда четыре реки были сотворены, Бог сказал человеку, что нельзя есть плод, ибо в день, когда вкусишь его – погибнешь), выходит, кое-какие идеи у парня все же водились?! Но ему ли они принадлежали? Любой открывший Библию без труда прочтет, что в первые дни Господь лишь наводил, создавал и нарекал, но ни хрена не думал…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.