Читать онлайн книгу «Дом духов» автора Кристофер Мур, книга из серии «Винсент Кальвино»

This edition published by arrangement with Grove/Atlantic, Inc. and Synopsis Literary Agency

Предисловие

Не знаю точно, как другие писатели пишут роман за романом с одними и теми же персонажами. В моем случае это получилось совершенно случайно. Мне никогда не приходило в голову написать серию книг, главный герой которых – частный детектив, работающий в Бангкоке. Но, с другой стороны, мне многое не приходит в голову, когда я чем-то занят.

Сначала была сингулярность. Особая точка, такая маленькая, что по сравнению с ней след от булавочного укола сравним с размерами Солнца. Из нее произошел Большой взрыв, и вселенная начала расширяться с огромной скоростью. Это очень похоже на историю создания романов о Винсенте Кальвино. В 1990 году мы с моим близким другом Рональдом Либерманом сидели на пляже в Южном Таиланде, и Рональд повернулся ко мне и спросил:

– Почему бы не написать роман о частном детективе в Таиланде?

Из этого вопроса вырос «Дом духов». До переезда в Бангкок я четыре года прожил в Нью-Йорке. К тому моменту, когда Рон в 1990 году сыграл роль Бога, я прожил в Таиланде два года. Другими словами, был еще зеленым новичком. Но уже приобрел некоторый опыт для такой серии. Я ездил в качестве волонтера-наблюдателя с полицейскими Нью-Йорка, а также с копами Торонто, Ванкувера и Лондона. Если пишешь о частном детективе, ты должен знать несколько вещей. Одна из них – что происходит на улицах больших городов после двух часов ночи. Нужно иметь представление о том, что происходит в притонах, трущобах, ночлежках, барах и на свалках. Один из способов собрать такую информацию – это поездить с полицейскими. Я был «прикрепленным репортером» задолго до того, как придумали этот термин для журналистов, участвующих в боях в Ираке. Ездить вместе с полицейскими – все равно что путешествовать по культуре чужой страны. У копов своя собственная культура и свой язык. Когда ты уже стал взрослым, редко удается добиться свободного владения иностранным языком или культурой той страны, где на нем говорят. Вы научитесь владеть ими ровно настолько, чтобы убедить других, что вы знаете, о чем говорите. Художественная литература предназначена для того, чтобы создавать и поддерживать такие иллюзии. Поработав на улицах, я близко познакомился с насилием – трупами, ранеными и жертвами. Я вошел в мир, где люди с пушками и перьями часто сходят с ума от ярости, наркотиков, ненависти или религии.

У меня есть теория. Не каждая сингулярность взрывается, и не всякий взрыв создает вселенную, или книгу, или серию книг. Многие взрывы не такие уже большие. Они просто постепенно сходят на нет.

Моей первой реакцией на идею написать книгу о частном детективе в чужой стране была мысль, что это подобно попытке пересадить хвост енота слону. С научной точки зрения подобная операция возможна, но люди заметят, что задняя часть слона выглядит как-то забавно. Затем я вспомнил свой опыт на улицах вместе с полицейскими трех стран, отступил на шаг назад и подумал, что у всех культур, стран и языков есть некоторые общие элементы. Частные детективы часто стремятся компенсировать неравенство и несправедливость, от которых страдают многие люди, не имеющие образования, власти или семьи.

Лос-Анджелес Рэймонда Чандлера населен азартными игроками, наркоманами, пьяницами, бродягами и мошенниками. Я видел их тела в тюрьмах и моргах Нью-Йорка. Обитатели дна живут намного ниже уровня пентхауса. Черные лестницы и сточные канавы соединяют эти два мира. Богатые живут на один или два уровня выше закона. У них достаточно власти, чтобы обходить законы, и детективная литература о частных сыщиках описывает разрывы в социальной ткани, образующиеся тогда, когда закон испытывает слишком большое давление. Мы наблюдаем эту борьбу каждый день в новостях всего мира. Понимание природы такого конфликта ценностей и людей в тайных мирах Таиланда подобно путешествию на другую планету. Урок Чандлера заключается в том, что роман о частном детективе должен перенести читателя в такие условия, где страх и власть сжигают мечты и реальность персонажей.

«Дом духов» начинался как эксперимент. Я хотел выяснить, смогу ли внедрить страсть частного сыщика к социальной справедливости и честности в то, что мне известно о Таиланде. В то время я не был уверен, что это не будет похоже на слона с хвостом енота. Но я обнаружил, что герой обладает универсальной привлекательностью, потому что способен поставить страдания и нужды других людей выше своих собственных желаний и стремлений. Он способен сочувствовать другим людям, которые попали в изоляцию по вине обстоятельств и которым не к кому обратиться за помощью. Таких героев в реальной жизни очень мало, но они не ограничены одной страной или культурой. Живут такие люди и в Таиланде. Я знаю их и знаю то, во что они верят и за что сражаются; они готовы идти до конца ради своих принципов, а это хорошо работает в контексте романа о частном сыщике.

Мы – часть того мира, как и он – часть нас. Понимание скрытых миров и жизней – это путешествие в другое измерение. Путешествие Винсента Кальвино переносит вас в такое состояние человека, где сливаются мечты и реальность.

Первый роман этой серии – «Дом духов», – как любой первенец, занимает в моем сердце особое место. Я попробовал свои силы в определенном типе беллетристики и мог потерпеть неудачу. В 1990 году я был готов рискнуть, считая, что на Винсента Кальвино стоит тратить время и силы. Приятно знать, что четырнадцать лет спустя рассказ о первом крупном деле Винсента Кальвино снова будет напечатан. А у читателей, пока они будут следовать за ним по трущобам, переулкам и барам Бангкока, будет возможность проверить, даст ли это им то же самое, что дали мне копы Канады, Англии и Америки – возможность увидеть тот мир, активность которого достигает своего пика тогда, когда мы, все остальные, крепко спим.

Глава 1

Пробуждение

«Доставлен мертвым в Бангкок» – сверкали кроваво-красные неоновые буквы вывески. Около полуночи небо было похоже на серовато-белую маску с прорезями для нескольких звезд. «Доставлен мертвым в Бангкок» был единственным баром, где под потолком над стойкой висели огромные клетки с летучими лисицами. Создания величиной с уличных собак висели вниз головой, плотно закутав свои длинные красноватые тела в черные крылья. Винсент Кальвино, с небрежно торчащей из кобуры пушкой, прошел к бару. Красные неоновые шлюхи сверкали улыбками, их рты были полны больших зубов. Рты, которые обещали много работы языком. Одна из них, в шелковом платье с разрезами до бедер, улыбнулась на манер уличной проститутки. Она сидела, скрестив конусообразные ноги у щиколоток, и прервала разговор, уставившись на Кальвино. Он опустился на табурет, сложил ладони домиком, опираясь на локти, перегнулся через стойку и посмотрел вдоль нее на девицу, которая мурлыкала, как кошка во время течки.

– Ищешь кого-то, Вини? – спросила она низким, гортанным голосом.

– Видела Джеффа Логана? – Он помнил ее по бару «Африканская Королева» в Патпонге, где она в прежнее время выступала на сцене.

Она моргнула, прикрыв веками влажные глаза, и медленно опустила красивый узкий подбородок. Потом раздвинула ноги, помахала рукой, растопырив веером пальцы с накрашенными ногтями, словно обмахиваясь веером, и подняла подол платья. И запрокинула голову назад с тихим стоном, когда инь[1] слева от нее наклонилась к ней с угрем. Его черная кожа переливалась в неоновом свете. Угорь медленно скользнул между расставленных ног шлюхи.

Она его не слушала. Это рассердило Кальвино. Он стукнул по стойке ладонью; красный неоновый свет отскочил от его висков, покрытых каплями пота.

– Я не видела Джеффа с тех пор, как это случилось. – Ее голос дрожал, это было ужасное сухое дребезжание, задыхающееся и пронзительное.

В углу четверо пожилых фарангов[2] пили пиво «Сингха» прямо из бутылок, их лица скрывала тень от клеток. Эти призрачные люди выглядели как жители Бангкока, пришедшие в бар, потому что им больше некуда было идти, и их желудки наполняло одиночество. Парни, чье нутро выела череда неудач, бесчестных поступков и полная унижений жизнь. Один лысеющий мужчина с потухшими глазами и безжизненными губами смотрел на проституток в глубоком, покорном молчании, в котором они, если бы внимательно прислушались, могли бы различить пронзительный вопль.

Полночь была временем кормления. Все в баре ждали, столпившись вокруг клеток. Хозяин бара прежде торговал лапшой с уличного прилавка возле отеля «Амбассадор». Его прозвали Быстрый Эдди, и он любил больших летучих мышей, длинноногих шлюх и пьяниц с деньгами. Летучие мыши питались мясом. Подав Вини второй двойной скотч, Быстрый Эдди сбросил белую простыню с тела фаранга, лежащего на стойке бара. «Что я за детектив?» – подумал Кальвино. Он уже бывал в баре и не увидел трупа в пяти футах от себя. Винсента прошиб пот. Он вытер ладони о брюки, потом поднял руку и потрогал свою пушку. Потом подошел к телу.

Это был Джефф Логан, канадец из Ванкувера. Раньше он работал инструктором по лыжам в Уистлере, пока не решил стать свободным фотожурналистом. У него было тело пловца, вьющиеся каштановые волосы, падающие на уши, аккуратно подстриженные усики и маникюр на руках. Джеффу было под тридцать. Он лежал обнаженный, не считая камеры «Пентакс» и пары объективов, покоящихся на его груди. Черные кожаные ремни свободно висели на шее. Ни единой царапины на теле, каждый волосок на своем месте.

Кальвино потряс тело. Бесполезно. По бледной, холодной коже он понял, что Джефф умер. Но он не мог удержаться, чтобы не попытаться разбудить его. В тот же момент нож Быстрого Эдди сверкнул в красном неоновом свете окровавленным серебром.

– Джефф, проснись, тебе надо уматывать отсюда, – прошептал Кальвино в ухо покойника.

Он попытался приподнять одно плечо. Оно было тяжелым, как тонна голубого льда. Один из пьяниц в углу зарыдал, закрыв лицо ладонями, и произнес:

– Он не знает, какой счет. Он не знает, что ты его прикончил.

– Это ты его прикончил, – произнес один из фарангов из темноты. – Прикончил ради его денег.

С ладоней Кальвино капал пот, сердце билось неровно, всего раза в два или три быстрее обычного. Быстрый Эдди осмотрел клинок и начал резать тело на стойке.

– Я – Винсент Кальвино. Этот человек – мой клиент. Что здесь происходит, черт побери? Только тронь его, и я вышибу тебе мозги.

Он потянулся за своей пушкой, но его потная рука все время соскальзывала. Рванул кобуру. Но опоздал.

Нож Быстрого Эдди отрезал раздутый член Джеффа, одним движением открыл клетку и швырнул внутрь сырое мясо. Летучие мыши мгновенно бросились на него вниз и стали рвать когтями и зубами, пронзительно шипя и хлопая крыльями о стенки клетки. Быстрый Эдди улыбнулся и закрыл дверцу. Он не обращал внимания на Кальвино, который бросился к бару как сумасшедший и попытался схватить его руку с ножом. Он отбросил Винсента прочь, словно ребенка. Кальвино отлетел и упал на пол. Пока он поднялся на колени, Быстрый Эдди зашел сбоку, отхватил еще один кусок плоти с бедра Джеффа и поднял его, как листок с нотами, перед тем, как бросить летучим мышам. Глаза сидящего Кальвино оказались на уровне глаз девицы, которая согнулась пополам, вытаскивая угря из своей промежности; она перебирала его руками, словно моряк, взбирающийся по канату.

Внезапно Кальвино затаил дыхание. Он понял, что сейчас произойдет, но не мог остановить ее. Шлюха оттолкнула его ногой прочь, и ее смех рассыпался по комнате, когда она засунула ужа в глотку Джеффа.

Голос кружился в отдалении и звучал так, словно звуки вылетали наполовину изо рта существа – наполовину человека, а наполовину пришельца с клювом, кричавшего в полночной тишине.

Звуки эхом доносились сквозь сновидение. В его груди разладился какой-то механизм, сердце разрывалось на части.

– Выпивка действует, – произнесла одна из проституток.

– У меня сердечный приступ, – прошептал Кальвино, глаза его закрылись от боли.

Он вцепился пальцами в грудную клетку, от его движения револьвер отлетел и заскользил по полу. Но что бы ни делал, он не мог остановить землетрясение внутри своей грудной клетки. Это движение разрывало мышцы в клочки, похожие на кусочки горячей резины, отлетающие от автомобильной шины, лопнувшей на скорости шестьдесят миль в час.

Его руки и ноги потеряли чувствительность. Рот и шея, отключившись от нервов, онемели, а сознание утонуло в разбухающем «ничто», залитом потоком красного неона.

Древний зверь, весь состоящий из зубов и когтей, быстро придвинулся ближе, чтобы прикончить жертву, рычание и зубовный скрежет взорвались в его висках. Он нашел на полу свою пушку, перекатился на бок, встал на колени для стрельбы, подождал еще последнюю секунду, поднял полицейский револьвер тридцать восьмого калибра и прицелился. Прогремело два, три выстрела, голова чудовища запрокинулась и медленно рухнула вниз…

– Уини. Вы вставать сейчас. Вы очень поздно. Не есть хорошо для вас.

Винсент открыл один глаз и посмотрел в потолок. Было утро. Средних размеров геккон поедал таракана. Кальвино перевернулся на бок и посмотрел на будильник. Восемь часов, и кто-то издалека звал его по имени. Он перевернулся на бок. Тайка лет двадцати пяти, волосы спускаются до талии, голова склонена к плечу, смотрит на себя в зеркало над туалетным столиком. Она сморщила губы и нанесла красный блеск для губ. Потом взяла кусочек бумажной салфетки, прикоснулась к уголкам рта, скатала его в шарик и швырнула в сторону плетеной мусорной корзинки. Не попала. В этот момент она увидела в зеркало, что он за ней наблюдает.

– Слишком много плохих снов, – сказала она, хмурясь. Нагнулась, подобрала салфетку и бросила ее в корзинку. Зевнула и вытянула руки вперед, к зеркалу.

Ее синие джинсы обтягивали ее, как вторая кожа, облегая крепкий, круглый зад. Кальвино протянул руку, чтобы схватить ее, но она шагнула влево, и его рука не ухватила ничего более существенного, чем воздух.

Она устало наблюдала за ним, поправляя воротник блузы с пышными прозрачными рукавами. Он попытался вспомнить ее имя, но не смог. Попытался вспомнить название ее бара, но не смог. Попытался вспомнить, как добрался домой. И снова потерпел неудачу. Он помнил только, как исчезал угорь, ползущий вверх по бедру девицы в баре «Доставлен мертвым в Бангкок» – баре, который существовал только в его ночных кошмарах.

– Я тебя знаю? – спросил Кальвино и сделал вид, что протирает глаза.

– Вчера ночью ты сказай, что я очень красивая. Ты хотеть всю ночь заниматься любовью, – ответила тайка, оглянувшись на него через плечо с бесполой улыбкой автопилота. В ее голосе послышался намек на упрек, который объединил и сплел ее чувства в тонкую ткань неприятия.

– Я так сказал? – Хм, может быть, подумал он. Он много чего говорил, когда выпивал слишком много.

Она кивнула, отвернулась от зеркала и посмотрела на него, лежащего на кровати, сверху.

– Я самашедший, раз иди с тобой. Как и раньше.

– Шесть месяцев назад я иди с тобой. На следующее утро ты обо мне забыть. Я говорю – неважно. Вчера ночью ты меня хочешь, я говорю о'кей. Второй шанс. Почему нет? Ты мне обещал, что ты не забывай.

Она скорчила в зеркало рожицу и отбросила за спину волосы тыльной стороной руки: классический прощальный жест.

– Ты не стал твердый. Мягкий-мягкий. Не хорошо. Пьешь слишком много. Мужчины, которые слишком много пить, не годяйся для «бум-бум».

Тайка открыла сумочку и бросила туда щетку для волос, губную помаду и косметический набор. Винсент достал из ящика туалетного столика свой бумажник и попытался сунуть банкноту в пятьсот батов в карман ее джинсов. Но те сидели слишком плотно, и ему не удалось втиснуть туда бумажку. Она свесилась из кармана, как некая пародия на его собственное выступление прошлой ночью. Если верить ей – а глядя на черные круги под ее глазами, он был склонен верить ее рассказу.

Кальвино рассматривал незнакомку в своей комнате. У него не осталось воспоминаний о ее наготе. Должно быть, он прикасался к ней, целовал ее, держал в объятиях. Но ни одного обрывка воспоминаний об этих моментах не всплыло в памяти, пока она стояла, возвышаясь над ним, выставив в сторону одно бедро. Тайка подошла к стенному шкафу – его кобура висела на полуоткрытой двери – и показала на рукоятку револьвера.

– Вчера ночью ты сказай. Если я тебя снова забывай, можешь меня застрелять, – сказала она, вытаскивая его револьвер. Держа его двумя руками, прицелилась ему в грудь.

– Ненавижу утро понедельника, – произнес Кальвино.

Она прищурила один глаз, глядя вдоль ствола. Прижавшись спиной к двум подушкам, он смотрел в дуло собственного револьвера. Смотрел, как ее палец медленно скользит по спусковому крючку, и тяжело вздохнул, как человек, смирившийся со смертью.

– Я сказал, что ты можешь меня застрелить? – спросил он, используя тактику адвоката – отвечать вопросом на вопрос.

– Я сказала, хорошо, Уини. Ты не помнить Ной, может, ты помнить пушка.

Указательный палец на спусковом крючке похож на детский язычок, лениво лижущий рожок мороженого. Винсент перевел взгляд с ее рук и револьвера на сердитые глаза. Это плохой признак, подумал он.

– Да, Ной, я тебя помню. Конечно, милая. Пут лен – шутка.

Но тайка понимала, что он играет не со словами, а с ней.

– Мужчины слишком много пить. Мешает занимайся любовью. Мешает стреляй. По-моему, я самашедший девочка, потому что иди с тобой. По-мой, ты можешь приносить неприятности. Ты знаком слишком много дам Таиланда. Убить тебя пустая трата время, – сказала она, опуская револьвер, слегка повернулась и вложила пушку в кобуру. – Я сейчас уходяй, окэ?

– Ной, в следующий раз я тебя не забуду, – прошептал Кальвино, содрогнувшись, скользнул под простыню и укрылся ею с головой, как саваном.

– Следующий раза не будет, Уини, – ответила она, закурила сигарету, сделала глубокую затяжку и после этого вышла из спальни.

Он ждал, с закрытыми глазами, прислушиваясь к тому, как она сунула ноги в туфли, и через минуту хлопнула входная дверь. Единственные звуки издавала миссис Джэмтонг: гремела кастрюлями на кухне и что-то напевала. Она должна была заметить чужую пару туфель на высоких каблуках и понять, что Кальвино вернулся со спутницей. На эту тему они никогда не говорили напрямую и не обсуждали ее. Такова природа вещей: огонь, земля, ветер и вода. Они существуют, но об этих строительных кирпичиках жизни редко говорят в повседневных беседах. То же самое можно сказать о сексе. Иногда он подобен огню, а иногда – земле или воде. Вчера ночью он был подобен воздуху; это была невидимая сила, думал Кальвино. Он не оставил вкуса, ощущения, запаха и звука.

– Кхан Уини, завтрак уже готов! – крикнула миссис Джэмтонг.

Этот призыв давал ему понять, что путь свободен. Можно без опасений покинуть спальню. Винсент стянул с лица простыню и с кровати посмотрел в зеркало, после чего снова лег и натянул простыню на голову. Он выглядел как человек, который только что смотрел в дуло револьвера, пытаясь вспомнить имя женщины, желавшей его убить.

Миссис Джэмтонг, тридцати трех лет от роду, родилась в Корате, и своя собственная пара туфель появилась у нее только в семнадцать лет. Она стояла, прислонившись к косяку сетчатой двери спальни. Ее крупная фигура вырисовывалась сквозь зеленую занавеску цвета гнилой листвы в джунглях.

Почти за восемь лет миссис Джэмтонг, как и большинство служанок в Бангкоке, заново переписала свое рабочее расписание; она заставила Кальвино работать по ее распорядку. Его жизнь шла в соответствии с ее планами, ее привычками и ее ежедневной потребностью покончить с делами как можно скорее, чтобы успеть к своему прилавку с лапшой в начале улицы.

Миссис Джэмтонг обращалась с английскими согласными так, как и все здесь. «Винс» – представился ей Кальвино. «Уинс» – повторила она. И улыбнулась, уверенная, что наконец-то произнесла правильно. Он покачал головой. Она еще раз попыталась, зная, что он устанет от ее добродушной улыбки и полной неспособности услышать звук «в». Кальвино не принимал это на свой счет. Она говорила «уода» вместо «вода», «уандал» вместо «вандал» и «уампир» вместо «вампир». Примерно два или три года назад Кальвино пришло в голову, что отчасти ее обаяние, как и обаяние многих тайцев, живущих в Бангкоке, заключено в этой неспособности произнести четкий звук «в».

– Ладно, ладно, – ответил Винсент, выскальзывая из постели.

Шагая через комнату, он споткнулся о пустую бутылку «Меконга»[4] – не пинтовую, а самую большую бутылку с красно-золотой этикеткой. Запрыгал на одной ноге и снова упал на кровать, поднял ушибленную ногу и осмотрел ушибленный большой палец. Тот пульсировал болью с той же частотой, что и голова. Через несколько секунд Кальвино опустил руку вниз и поднял бутылку.

Служанка увидела, как он вышел из ванной. Она смотрела, как он с трудом идет к столу с завтраком. Утренний призыв проснуться, ритуальная прогулка жильца и ее комментарии насчет состояния его здоровья входили в ежедневный ритуал.

– Кхан Уини выглядит больным, – произнесла миссис Джэмтонг, когда он вышел, прихрамывая, из спальни, одетый в американскую футболку и хлопковые шорты. Полицейский револьвер тридцать восьмого калибра, на который у него не было лицензии, висел в кожаной наплечной кобуре под левой подмышкой. Винсент старался ходить босиком. Это входило в утренний ритуал. Служанка следила за каждым шагом, оценивала, пыталась определить размер ущерба и прикидывала шансы на то, сможет ли он добраться до стула без посторонней помощи. Кальвино чувствовал, как она его подбадривает: «Давайте, вы это сможете. Еще пара шагов. Еще один шаг. Молодец».

Миссис Джэмтонг всегда казалась удивленной, если он садился за стол, не свалившись лицом в тарелку с завтраком. Она любила рассказывать ему кровавые истории о фаранге лет сорока, который умер от инфаркта во сне, или когда шел по Сукхумвиту, или когда читал газету, или когда выпил стакан воды. Она считала, что фаранги долго не живут, и каким бы обычным делом они ни занимались, это слишком большая нагрузка для их сердца. Убийственная комбинация жары, скуки, дешевого «Меконга» и ночной жизни нон-стоп засасывала их, пережевывала и выплевывала, разрушая прежде всего сердце. «Рано или поздно, – говорила она ему, – я найду кхана Уини мертвым».

Миссис Джэмтонг выражала свои чувства при помощи четырнадцати заранее заготовленных улыбок, каждая имела свои нюансы. Она могла много дней общаться с помощью языка разнообразных улыбок и не произнести ни одного предложения. Ее улыбку в то утро можно было перевести как нечто вроде: «Невероятно, печень Кальвино уцелела и прожила еще один день».

– У меня болит голова, – сообщил ей Винсент, сев за стол и уставясь на ломтики ананаса на тарелке. Существует такой оттенок желтого цвета, который никто не захочет видеть у себя на тарелке после ночного пьянства.

Винсент старался забыть сон о Джеффе Логане. Паренек из Ванкувера, который в двадцать девять лет погиб по прибытии в Бангкок. Его родители заплатили Кальвино большой аванс, чтобы он выяснил, почему их сын, который никогда не курил, не пил, не употреблял наркотики, в прошлом был инструктором по лыжам, а потом превратился в искателя приключений, умер от сердечного приступа. Люди умирают от сердечного приступа в любом возрасте. Но в Патпонге было несколько баров, где молодые фаранги умирали таинственным образом. У них было одно сходство. В графе «причина смерти» в их свидетельстве о смерти стояло «сердечный приступ».

Джефф Логан работал над статьей о жертвах этих сердечных приступов. У него были кое-какие доказательства, что в крови жертв во время смерти обнаружили в среднем сорок пять миллиграмм «дормикума». Сорок пять миллиграмм этого бесцветного и безвкусного вещества, добавленного в стакан с пивом, выбило бы сердечный клапан любого двадцатидевятилетнего мужчины. У Кальвино была теория. Он считал, что Джефф напал на след, связывающий аптеку, продающую «дормикум» и «белый хальцион», который применяли таким же способом, с некоторыми девушками, работающими в баре «Африканская Королева».

Винсент понял, что одна из проституток, которой Джефф доверял, подсыпала ему слишком большую дозу и украла его кредитные карточки, паспорт и дорожные чеки. Он забыл, где находится и с кем имеет дело. Это вам не лыжная прогулка с туристами на гору Уислер. Через три недели после его смерти по двум его карточкам «Виза» в разных местах от Гонконга до Сингапура были получены около пяти тысяч долларов. Это произошло семь месяцев назад. Кальвино ничего не нашел, кроме вопросов, на которые не было ответов, и вернул Логанам гонорар за вычетом расходов. Он придерживался в жизни нескольких законов. Одним из них был закон убывания результатов Кальвино: если через шесть месяцев ты не можешь найти убийцу, вероятно, ты его уже никогда не найдешь. Не считая снов, жизнь вошла в привычное русло.

Еще одно утро понедельника, когда служанка криком поднимала его с постели, обращаясь к нему в третьем лице и рассуждая о его сердце и печени. Она диагностировала перепой с обычным для Таиланда знанием дела. Хуже всего была ее безотказная память.

– На прошлой неделе кхан Уини говорить: «Кто-то провести у меня в голове ковровая бонбандировка».

– Это было похмелье прошлой недели. Эскадрилья бомбардировщиков приземлилась. Кавалерия… – Винсент замолчал и вздохнул. – Вот кого теперь надо опасаться.

Он окинул взглядом стол с завтраком: свежевыжатый сок апельсина, ломтики банана и ананаса и дымящаяся кружка горячего кофе. Размытые края мира постепенно обретали четкость. Рядом с ним стояла бутылка аспирина со снятой крышкой и стакан воды. Он вытряхнул в ладонь две таблетки, бросил их на язык, запил водой, с трудом глотая, и развернул «Бангкок пост» на разделе «Обзор». Статья из Штатов предсказывала, что через двадцать лет люди будут жить до ста пятидесяти лет. Он потянулся к соку, представляя себе, как статридцатилетние старики снимают семнадцатилетних инь в Патпонге и в «Сой Ковбой». Кальвино было сорок лет. Он подумал, что лично ему не хотелось бы прожить еще сто десять.

Птичка майна миссис Джэмтонг присела в клетке за дверью.

Поскольку птица говорила точно таким же голосом, как служанка – и это была одна из самых любимых ее фраз, – он не был уверен, кто именно задал этот вопрос. Да это и не имело значения.

Налитыми кровью глазами с припухшими веками Кальвино посмотрел на служанку, потом на птицу – с детским удивлением. Поискал в памяти нужные тайские слова, чтобы объяснить мрачную обстановку в своем офисе. Он не работал уже два месяца и не видел перспективы получить работу в данный момент. Это была спираль. С каждым днем ему все меньше хотелось идти в офис, где пахло неудачами и неоплаченными счетами. И он собирался избежать похода туда утром в понедельник.

– Офисный день завтра. По понедельникам я никогда работать, – произнес он.

Миссис Джэмтонг улыбнулась одной из своих четырнадцати улыбок. Это была улыбка сострадания. Она знала, что он пытался работать. Знала, что у него нет работы. Помнила, что он живет ради своей работы и пьет, когда телефон не звонит много дней.

– Ратана звонить вам в восемь. Она говорить, очень важно, чтобы звонить кхан Уини. – Миссис Джэмтонг сияла. Ей нравилось сообщать новость, которая, по ее мнению, могла быть хорошей.

Ратана была двадцатитрехлетней секретаршей, наполовину китаянкой, которая сидела в маленькой приемной офиса Кальвино. Она редко звонила ему домой; он редко звонил ей в офис. Это были хорошие взаимоотношения: они могли надолго забыть, что имеют какое-то отношение друг к другу.

Миссис Джэмтонг протянула ему телефон и расправила шнур, весь перекрученный и спутанный в узлы.

Винсент поставил телефон на стол, улыбнулся и вернулся к первой странице «Бангкок пост». Миссис Джэмтонг вздохнула и набрала номер его офиса. Тем временем Кальвино уставился в газету. На первой странице размещалась черно-белая фотография фаранга, лежащего головой на письменном столе. Пара копов в мундирах улыбались в камеру, изображения их лиц получились крупнозернистыми на газетном листе. Кальвино понял улыбку миссис Джэмтонг. Она протянула ему трубку.

– Почему фаранг не может завтракать и разглядывать фотографию мертвеца?

– Мы к этому не приспособлены нашей культурой.

Кальвино положил трубку. Он сел прямо, внимательно посмотрел на снимок. Он вернулся к работе. А имея работу, он, возможно, приблизится к получению денег по чеку, и тогда все будут довольны. У тайских полицейских на месте убийства были такие же улыбки, когда они схватили нигерийца, перевозившего наркотики, в аэропорту Дон Муанг. Улыбка, говорящая: «Попался!» Самодовольная улыбка человека, знающего, что сегодня будет немного веселее, чем вчера, а так как завтра может и не наступить, то это лучшее, на что ты можешь надеяться.

Он перевел глаза с фотографии на заголовок. «Токсикоман сознался в убийстве фаранга». Было еще одно фото юноши из Исана[5], стоящего между двумя полицейскими в наручниках, с выпяченным подбородком и фонарями вокруг глаз. Кальвино знал убитого. Это был британец по имени Бен Хоудли. Его убили в воскресенье вечером, около десяти часов. В репортаже говорилось, что парень пустил девятимиллиметровую пулю Бену в затылок. Выходное пулевое отверстие представляло собой дырку с почерневшими неровными краями, пуля пробила мозг и кость. Юноша девятнадцати лет по имени Лек признался в неудачном ограблении. Кальвино посмотрел на снимок Лека в наручниках. Он выглядел испуганным. Синяки указывали на то, что его избили. В репортаже говорилось, что он наркоман, нюхающий растворитель для краски. Пресса любит иметь дело со стереотипами: токсикоман убивает фаранга. У каждого своя роль в драме жизни Бангкока.

Пару лет назад Кальвино выпивал с Беном Хоудли и их общим другом, владельцем бара в Патпонге под названием «Африканская королева». Бен был немного навеселе, и тогда было всего восемь или девять часов вечера. Кальвино этот парень сразу же понравился.

– По чему ты скучаешь в Америке? – спросил он у Винсента, глотая «Клостер» прямо из зеленой бутылки. – По автомобилям, – ответил он на собственный вопрос. – Американцы просто помешаны на автомобилях.

– Те автомобили, которые у меня были, выигрывали или проигрывали десять процентов при перепродаже в зависимости от того, сколько у меня было бензина. – Кальвино погладил чучело циветты с темными кругами вокруг глаз на стойке бара. Зверь смотрел через зал стеклянными глазами и был в идеальном состоянии за исключением того, что у него не хватало ушей. – Ты когда-нибудь интересовался, как вот этот счастливчик потерял свои уши? – спросил Винсент.

– Это тайна. Я поклялся молчать. Меня могут убить, если я тебе скажу.

Он заказал еще один «Меконг» с содовой. Это был прикол в духе британца, он проверял, насколько серьезно Кальвино его воспринимает.

– Ты знаешь, что самое необычное в циветтах?

Бен покачал головой, перебирая пальцами хвост чучела.

– Анальные пахучие железы, – объяснил Кальвино. – Они испускают тот мускусный запах, который иногда можно почувствовать в тихую ночь.

– Я понял, – ответил Бен. – Призрак в заднице.

Он сунул указательный палец в дырку от уха, сморщился, оскалив зубы, и его лицо превратилось в маску мучительной смерти. Бен был одним из тех парней, которых встречаешь на Стрипе. Возможно, Кальвино и не запомнил бы его среди десятка других, которые выглядели, действовали и одевались почти точно так же, как он; но палец, копающийся в ушном отверстии мертвой циветты, сделал Бена незабываемым…

Зазвонил телефон, и Винсент поднял трубку на втором звонке.

– Кхан Уини, пожалуйста, – сказала Ратана. – Вы уже закончить завтрак?

Шестнадцатилетняя «жена по найму», живущая наверху, услышала звонок телефона в квартире Кальвино. Обе квартиры имели общую телефонную линию, что было откровенным приглашением подслушивать. Она посмотрела на трубку, потом подняла ее и начала слушать разговор Винсента. Так она проводила время и совершенствовалась в английском.

– Теперь вы можете говорить? – спросила Ратана.

Естественный вопрос, учитывая состояние Кальвино.

– Что за срочность? – спросил он у нее, наклоняясь вперед и рассматривая голову Бена на снимке. Дьявольская штука – помнить парня благодаря его последним словам в баре «Африканская Королева»: «призрак в заднице».

Последовала долгая пауза. Проститутка сверху орала на миссис Джэмтонг. Хлопали двери. Тарелка разбилась о дверь. Кальвино терпеть не мог утро понедельника.

– Из Англии звонил отец Бена Хоудли, он позвонит еще раз через тридцать семь минут.

Это был снимок не просто трупа, но также места убийства. Как и большинство подобных снимков, он должен был дать четкое изображение мертвого человека, а не возможность частному детективу дать простой ответ на звонок из-за океана. Невозможно было оценить, есть ли еще какие-то повреждения и какие имеются доказательства, если они есть, что там была борьба. Бен упал левой щекой на клавиатуру компьютера. Снимок был расплывчатым, но под таким углом казалось, что Бен улыбается. Кальвино показалось, что он видит что-то знакомое. Это была улыбка миссис Джэмтонг, которую он называл «шокированной». Такая улыбка скользила по ее губам, когда кто-нибудь произносит магическое слово «ду́хи», что на тайском для непривычного уха звучит так же, как английское слово «пи». «Пописать» на одном языке означает «дух» на другом языке. Одно проклятое недоразумение на другом. Бен определенно не верил в духов. Если тот юнец не виноват, то кто нажал на курок?

Глава 2

Офисная политика

Кальвино снимал офис на третьем этаже над финской фирмой застройщиков с помесячной оплатой. Он прошел по туннелю смертоносного воздуха, дугой стоящего над зоной газовых масок на Сукхумвит-роуд. Машины застыли в пробке, и длинные шеренги разваливающихся автобусов, перегруженных грузовиков, трехколесных тук-туков и подпольных такси окрашивали небо в цвет кипящего кофе. Едкий запах серого дыма лип к его коже и забивался в нос. Через десять минут после выхода из дома Кальвино вошел в офис, кашляя, с острой болью в груди и пропотевший насквозь. Он закрыл за собой дверь и вытер лицо носовым платком. Постоял, пока кондиционер охладит лицо и шею. Его живот стал влажным и болел. От жары и едкого воздуха Винсент скрипел зубами, как ребенок в лихорадке. Его ладони были черными от сажи; он сразу же прошел в туалетную комнату на втором этаже и вымыл их. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо покрылось пятнами из-за жары и из-за того, что он слишком много выпил вчера ночью. Кальвино подставил тыльную сторону ладоней под струю холодной воды и ждал, когда пройдет ощущение покалывания у основания позвоночника.

Секретарша застройщика, тайская девушка по имени Порн, заметила его. Всякий раз, когда она называла американцу свое имя, он смеялся. А иногда говорил, что любит «порно». Ей приходилось объяснять, что «порн» не значит «порно» в том смысле, как у англичан. С фарангом бывает так трудно. Ей нравилось то, что Кальвино знает, что ее имя переводится на английский язык как «благословение».

– Я думала, вы вернулись в Америку, – сказала Порн.

– Пропустить такую прекрасную погоду? Ни за что.

Девушка всмотрелась в его глаза, пытаясь понять, шутка ли это; она знала, что фаранги любят шутки, но бесстрастное лицо Кальвино, когда он шутил, не позволяло ей раскусить его.

Порн носила белую шелковую блузку, серьги из резной слоновой кости и нейлоновые сетчатые чулки и слегка подкрашивала губы красной помадой. Она положила ногу на ногу и с улыбкой ждала реакции Кальвино, не замечая, что тот смотрит на маленький синяк на внутренней стороне ее большого пальца. Он посмотрел на письменный стол офиса на другом конце комнаты. Центральный выдвижной ящик был всегда заперт. Внутри хранилась коробочка с деньгами. Порн вскрыла этот ящик.

– Купила рис со свининой на деньги на мелкие расходы? – спросил Кальвино, сверкнув улыбкой.

Она работала на финскую пару, которые вечно пропадали на Пхукете, осуществляя свой план застройки для скандинавов и других клиентов, которые не понимали, что не могут быть собственниками того, что им продали. Они разработали какую-то аферу на основе аренды и фиктивных корпораций. По меркам Бангкока это был довольно честный бизнес. По меркам Бангкока Порн не была воровкой, потому что воровала только маленькие суммы из денег на мелкие расходы.

– Воровать нехорошо. Я хорошая девушка, – сказала она. Потом бросила на него странный взгляд. – Вы подстриглись, мистер Кальвино, – заметила Порн и подняла руку со щепоткой липкого риса и свинины в пальцах. Было девять часов утра. Пальцы ее блестели от перламутровых шариков свиного жира.

– Вчера, – ответил Винсент, но не мог вспомнить, было ли это вчера, или два дня назад, или на прошлой неделе. Он запустил пальцы в волосы; те были мокрыми и сальными на ощупь.

Кальвино смотрел, как она заталкивает в рот рис со свининой и медленно облизывает пальцы длинным, узким языком. Ее горло ходило вверх и вниз, когда она глотала.

Она закинула ногу на ногу, потом опустила ее, издав свистящий шорох своими нейлоновыми сеточками, трущимися друг о друга.

– Лучше займись синяком на коленке, – посоветовал Винсент. На правом колене с левой стороны от коленной чашечки у нее был синяк. Он догадался, что она взламывала ящик с деньгами, сидя и действуя коленом и правой рукой. Она сильнее, чем кажется на первый взгляд, подумал Кальвино.

Порн сморщила лицо, снова облизывая поднятый указательный палец.

Он ей не ответил, а побежал вверх по лестнице, прыгая через две ступеньки. Это была его ежедневная гимнастика. Остановился, задыхаясь, перед своим офисом. Табличка на двери гласила: «Винсент Кальвино, частные расследования». Он вошел.

Кальвино улыбнулся. Она постоянно волновалась.

Ратана ходила босиком взад и вперед перед его письменным столом, очки съехали с переносицы на кончик носа.

– Это так ужасно… Эта фотография мистера Хоудли в утренней газете… А потом позвонил его отец, и мне пришлось объяснять, что вас здесь нет. Я не могла объяснить, что вас здесь почти никогда не бывает. Я сказала, чтобы он перезвонил. Надеюсь, я поступила правильно. Я не знала, что еще можно сделать. Наверное, я поступила неправильно. Я всегда поступаю неправильно. Так говорит моя мать. Так говорит мой отец.

– Разве я когда-нибудь так говорил? – спросил Кальвино, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку стула.

– Нет, но вы – фаранг. Вы не скажете мне правду.

Ратана металась по комнате, и две золотые цепочки прыгали у нее на шее. Кальвино нравилась ее маленькая коричневая родинка у ключицы. Цепочки извивались выше и ниже этой родинки, как линии прибоя на песке. Ему нравилась ее консервативная манера одеваться. Всегда хлопковые блузки с длинным рукавом и с открытым воротом и простые юбки чуть ниже колена. Кальвино знал, что выше правого колена у нее шрам в форме полумесяца, глубокий, как пупок, оставшийся после нападения собаки, когда ей было восемь лет. Собака гналась за ней по переулку и загнала в угол на пустой парковке. Она боялась и ненавидела собак. Каждый раз при виде ее длинной юбки он вспоминал об этом неприятном инциденте и о том, как он с тех пор влиял не только на выбор одежды, но и на все течение ее жизни. Она стала робкой и застенчивой. В детстве другие дети смеялись над ее шрамом. У Ратаны повышенная чувствительность перешла в излишнюю критичность к себе самой. В восемнадцать лет она пришла к выводу, что шрам лишил ее перспектив на брак.

Под ее блузой угадывались большие, крепкие, заостренные груди с сосками цвета розовых, здоровых десен размером с яичный желток. Как и большинство тайских женщин она носила облегающие юбки, подчеркивающие талию, настолько тонкую, что та казалась оптической иллюзией: резкий переход от полных грудей к потрясающе тонкой талии, которая расширялась и переходила в округлые, крепкие бедра. Густые волосы Ратаны, черные, как вороново крыло, были заплетены в одну косу, свисающую вдоль спины до талии. Ее родные хотели, чтобы она вышла замуж за вице-президента китайского банка или торговой компании. Ратана считала, что судьба ее изменилась после нападения собаки. И, кроме того, она хотела от жизни большего, чем стать украшением на руке богатого китайца, живущего в Таиланде. Она поступила в открытый университет, где изучала юриспруденцию. Один барристер[6] в Англии убедил ее выбрать карьеру юриста. Он поманил ее смутной идеей открыть вместе с ним адвокатскую контору, не упомянув о том, что в Англии почти невозможно создать новую адвокатскую контору.

– Ты мне что-то пытаешься рассказать, – произнес Кальвино, садясь за стол.

Ее глаза вспыхнули, она наклонилась вперед над столом, обдавая его ароматом духов и детской присыпки.

– У меня проблема, – сообщила Ратана взволнованным голосом.

Винсент поднял брови. Это была старая проблема. Очень старая. Ее мать был китаянкой и носила на шее и на запястьях столько золота, сколько весила сама. Она вечно требовала от дочери, чтобы та привела домой одного из тех китайских миллионеров, которые, по словам дочери, приходили в офис финнов и собирались купить все постройки. Ратана загнала себя в угол историями обо всех перспективных женихах, которых можно встретить на ее рабочем месте, и ходила по лезвию ножа, объясняя, почему ни один из них не подходит для встречи с ее матерью. Официально Ратана работала на финнов внизу. Торговля недвижимостью с большим потенциалом. Финны обеспечивали ей прикрытие, в том числе фальшивую деловую визитку, где она значилась помощницей управляющего. Проблема с ее прикрытием заключалась в том, что ни один из этих китайских ухажеров никогда не являлся к ним домой, и старая мамаша-дракон начала что-то подозревать.

– У подруги мамы есть кузина, которая знает Порн, и Порн сказала подруге, которая сказала кузине подруги мамы, которая сказала…

– …что фаранг, который снимает офис наверху, носит оружие.

Ратана была риап рой – так тайцы называют респектабельных женщин, которым полагается оставаться под родительским кровом до замужества. Противоположностью риап рой были женщины, не имеющие дома и живущие вшестером в жалкой комнатушке, продавая себя в таких местах, как «Патпонг», «Сой Ковбой», «Нана», а также в сотнях борделей и гостиниц, где можно снять комнату на несколько часов, и массажных салонах. Шрамы этих девушек невозможно прикрыть длинной юбкой.

Ни одна респектабельная незамужняя китайская девушка не станет работать в офисе холостяка-фаранга. А частный сыщик, который носит пушку, как требует его работа… Это даже вообразить себе невозможно. Ратана прибегла к небольшой лжи во спасение: что она работает на мистера Уини, богатого сингапурского магната, занимающегося торговлей недвижимостью. Любой намек на человека по имени Винсент Кальвино – и ее вышвырнут из семьи.

– Скажи ей, что я работаю на китайскую триаду.

– Тогда скажи ей, что я выбиваю безнадежные долги для финнов.

Ратана на секунду задумалась, поджав губы и легонько постукивая по ним ластиком своего карандаша.

Ратана прожила в Лондоне полтора года. Предполагалось, что она изучает английский язык – чтобы повысить шансы на удачный брак; шестнадцать месяцев из них она провела в качестве «младшей жены» – так переводится с тайского миа ной, то есть «любовница» – английского барристера. Она больше узнала о непрочности брака в Англии, чем об английском языке. Барристер сказал, что шрам на коленке «придает ей оригинальность». Но он не понимал, что в тайской культуре никто не хочет отличаться оригинальностью; все хотят отличаться красотой. Однако ее заграничный опыт не был полностью потерянным временем. Ратана вернулась с отточенной способностью правдоподобно врать, придумывать легенды, мастерски изворачиваться, а также с приемлемым английским языком – другими словами, с важными качествами идеальной секретарши для частного детектива-экспата[7], не имеющего лицензии на свой револьвер.

Зазвонил телефон, и Кальвино, жестом отослав Ратану, сам взял трубку.

– «Бюро частных расследований», чем я могу вам помочь?

– Винс, я в таком ужасном состоянии. Ты не понимаешь, каким кошмарным было это утро, – произнесла Кико.

Он ждал звонка от Кико с тех пор, как прочел магические слова «токсикоман, нюхающий разбавитель для краски» в «Бангкок пост». Кико, разведенная японка из высших слоев среднего класса, работала в трущобах Клонг Той. Она вносила свой вклад тяжелой работой дотемна и завоевала поддержку и дружбу местного сообщества. В последние два года Кико руководила пилотной программой помощи токсикоманам, нюхающим разбавитель. Она выпрашивала деньги у всех крупных компаний в Бангкоке.

Два года назад ее целью было убедить детей от восьми до девятнадцати лет, что нюхать разбавитель вредно для их мозгов, здоровья и будущего. Разбавитель имеет одно назначение: разбавлять краску, он не растворяет проблемы, возникающие при жизни в трущобах. Но после двух лет она снизила уровень ожиданий. Разбавитель был дешевый, дети – бедными и неграмотными, потерявшими надежду. Не разбавитель был проблемой. Полицейские делали из токсикоманов козлов отпущения, врывались в деревянные лачуги и арестовывали одного или нескольких за преступление, совершенное кем-то другим. Кико стала неофициальным адвокатом и помогала семьям в Клонг Той организовать поликлинику и дневной оздоровительный центр.

– Это важно, Вини. Ты не поверишь, что произошло на этот раз. Я знаю, что ты занят. Я знаю, что не слишком помогла с Джеффом Логаном. Но, пожалуйста, Вини, пожалуйста, помоги мне, – произнесла она твердым, тихим голосом.

– Он невиновен. Он был с другом. С Пэном. Я знаю этого мальчика. Он бы не стал лгать. Лек не мог этого сделать. Ты это знаешь, правда? – спросила она с легкой дрожью сомнения в голосе.

– Ты видел его лицо в утренней газете? Как они посмели опубликовать такой снимок? Боже, все видели эти синяки, – произнесла она с большим чувством.

– У полиции есть его признание, – возразил Кальвино. Он подумал, что в ее голосе появляется особенная дрожь, когда она тревожится. Ее акцент усиливается, как будто она готова перейти на японский язык.

– Простите, я могу поговорить с тем самым Винсентом Кальвино? С частным детективом, который учил меня никогда не принимать на веру признание в полиции, если на лице, предъявленном фотографам, имеются синяки?

– Ладно, ладно, может быть, полицейские надавили на него.

– Так-то лучше, – сказала она. – Надавили, наступили, затолкали, избили, выколотили…

– Полицейские скажут, что он упал. И что токсикоманы часто теряют сознание.

Ратана принесла чашку кофе, поставила ее, повернулась и вышла. Голос Кико превратился в злобное рычание.

– Упал? Этот мальчик пострадал от жестокого обращения полицейских. Как может любой разумный человек предположить, что он просто упал? – спросила она, задохнувшись от гнева.

– Чего ты от меня хочешь? Чтобы я ворвался в тюрьму и освободил его? Арестовал полицейских? Сверг правительство?

– Приходи ко мне через час на урок рисования. Кажется, у Пратта есть идея. У него самого дети. Он может помочь Леку. Кроме того, он твой друг.

Кико не стала ждать ответа. Трубка у уха Кальвино умолкла, и он потянулся к аппарату, чтобы положить ее на место, едва не опрокинув при этом чашку с кофе.

Год назад, в феврале, Кико быстро вошла в офис Кальвино, словно за ней гнались. Вини сразу же заметил поврежденную роговицу в правом глазу, овал неправильной формы. Нижний край овала имел коричневый каплеобразный выступ, словно нарисованный на батике, и эта капля стекала на белок, что делало выражение ее лица печальным, обиженным. Она туго стягивала волосы назад, открывая лоб. Когда она решилась заговорить, то отбросила выбившуюся прядку волос, упорно падающую на глаз. Набрала в грудь побольше воздуха, прикрыла глаза и стала рассказывать ему свою историю.

У Кальвино было ощущение, что это он, в конце концов, заплатит Кико больше, чем может себе позволить. Она ворвалась в его офис без предварительной договоренности и без объявления, не зная, как редко он приходит в офис и как ей повезло, что она нашла его там. Она хотела, чтобы Кальвино все бросил и поехал в глубь страны на поиски токсикомана по имени Вичай, который cбежал с двадцатью тысячами батов из офиса Кико.

– Сейчас со мной все в порядке, – сказала она тогда. – Вичай – нервный мальчик. Поэтому он взял деньги. Его нетрудно будет найти. И каким бы ни был ваш гонорар, я уверена, он будет справедливым.

В тот же день Винсент сел в автобус до Кората. Десять дней спустя он нашел парня, едущего на велосипеде в Исане с шестнадцатью тысячами бат, зашитыми в штанине его джинсов. Кальвино погнался за ним через рисовое поле, сбил с ног, надел наручники и привез обратно в Бангкок. Кико немедленно приказала снять наручники, обняла Вичая со слезами на глазах и простила парня, который явно не знал, смеяться ему или плакать. Должно быть, он думал, что в Бангкоке его ждет долгий срок в тюрьме. Вместо этого его радушно приняли обратно в общину и повысили до звания лидера группы на том основании, что он проявил инициативу.

Кальвино был вознагражден через шесть месяцев, в деле Джеффа Логана. Контакты Кико в трущобах помогли Винсенту подобраться к убийцам Джеффа. В Патпонге орудовала организованная банда, которая одурманивала и убивала фарангов ради кредитных карточек и паспортов. Кальвино встретился с одним наркоторговцем. Тот больше не появился. Через два дня наркоторговца нашла старуха, собирающая газеты. Он лежал, уткнувшись лицом в канал, и всякое сотрудничество на этом прекратилось. Если все это сложить, то получалось, что он все еще отчасти в долгу перед Кико.

* * *

Через пять минут после разговора с Кико телефон зазвонил снова. Это позвонил из Лондона Льюис Хоудли, отец Бена, точно в назначенное время.

– Я хочу, чтобы вы выяснили, кто убил моего сына, – произнес он с акцентом англичанина из высшего общества. С акцентом Итона и Оксфорда.

– В утреннем выпуске «Бангкок пост» пишут, что полиция задержала подозреваемого…

Кальвино вспомнил свой ночной кошмар. Он вспомнил такой же звонок от матери Джеффа Логана. И ему показалось, что он бежит на месте на спортивном тренажере и обречен вечно отвечать на один телефонный звонок за другим и слышать одно и то же требование: «Выясните, кто убил моего сына».

Отец Бена причмокнул губами, выражая отвращение.

– Дорогой мой, на тайскую полицию не всегда можно положиться, – ответил он с такой высокомерной снисходительностью, что мог бы превзойти Мэгги Тэтчер.

– Что я могу для вас сделать? – спросил Кальвино, поворачиваясь на стуле и глядя в окно офиса. Он увидел, что из тук-тука выбираются два монаха.

– Тело Бена находится в Полицейском госпитале. Организуйте достойные похороны. – Старик помолчал и признался смущенным голосом: – Буддистские похороны, если такие существуют. Бен заявлял, что он буддист. Он многое заявлял. Но мальчик мертв, и его желание нужно исполнить. Мы с его матерью прилетим в субботу. Если это будет удобно. А до этого найдите убийцу Бена.

Мистер Хоудли говорил так, будто у него в венах течет вода со льдом. Ни намека на истинные чувства. Он говорил о Бене как о чужом человеке, который создал проблемы, которые нужно уладить, и лучше всего в данной ситуации – заручиться помощью другого чужого человека.

– Полицейские арестовали убийцу Бена. Молодого наркомана, нюхающего разбавитель для краски, – сказал Кальвино, отворачиваясь от окна.

– Насколько я помню, Бен однажды сказал, что вы очень хороший специалист, – произнес старик с насмешливой интонацией, на которую способен только голос истинного англичанина. – Он считал, что вы слишком много пьете. Если выпивка не свела вас с ума, вы, наверное, согласитесь, что полицейские арестовали не того. А теперь назовите мне ваш гонорар.

– Триста в день плюс расходы, – ответил Кальвино, вспоминая, как Бен вычищал грязь из-под ногтя после того, как вытащил его из ушного отверстия циветты. – Должен сообщить вам, что я уже согласился помочь тайскому парню по имени Лек. Полицейские получили его признание в убийстве Бена. Так что здесь есть конфликт интересов.

– Никакого конфликта нет. Вы начнете сегодня, – заявил его собеседник. – Соедините меня с вашей секретаршей, она даст мне реквизиты банка. Мистер Кальвино, найдите того, кто убил моего сына. Это сделал не так называемый нюхальщик разбавителя. Я не дурак.

Винсент отвел трубку от уха. «Банковские реквизиты, – повторил он про себя. – Люди с Запада действительно используют такие выражения». В Бангкоке люди пользуются фразами «я больше никогда не хочу работать», «я здесь на этот срок», или «никогда не видел представления с живым угрем». Что-то беспокоило Кальвино в назначенном времени предстоящего прибытия мистера Хоудли в Бангкок.

После того, как Ратана дала англичанину банковские реквизиты, Кальвино знаком попросил у нее вернуть трубку.

– Почему вы отложили свой приезд до воскресенья? – спросил он.

Но опоздал: трубка уже замолчала. Винсент медленно опустил ее на место и откинулся на спинку стула. Ратана стояла напротив с редкой для нее ухмылкой на лице.

– Ладно, что я пропустил? – спросил Кальвино, на мгновение подумав о Ратане, которую загнал в угол злобный пес и изменил ее жизнь, и привел ее к этому самому моменту.

– Он дал мне распоряжения насчет похорон, – ответила она. – Он хочет, чтобы тело кремировали в Ват Монгкут утром в субботу. Я сказала ему, что это сложно. Монахи должны петь, чтобы «сделать заслугу». Петь два дня, семь или девять дней. Суббота – это семидневное пение. Я считаю, что семь дней – это хорошо для фаранга. Он сказал, что я должна знать обходные пути. – Ратана помолчала, лицо ее расплылось в улыбке. – Что он хотел сказать?

– Он хотел сказать, как обойти монахов. Он считает, что ты сможешь договориться с монахами, чтобы те пели за полцены. Ты жила в Англии и умеешь договариваться. С монахами или нет, все равно. Везде одно и то же, правда?

По-тайски это значит «вы несете несусветную чушь». Кальвино улыбнулся и повернулся к столу. Ратана вернулась на свое место, и он смотрел, как неторопливо она двигается. Она была аккуратным человеком. Ему это нравилось, потому что он был неряшлив, небрежен в таких вопросах, как банковские реквизиты.

На противоположной стене в рамке висела картина маслом, изображающая распустившийся белый цветок лотоса. Капли утренней росы лежали на раскрывшихся, гладких, длинных, нежных лепестках, и его язык покалывало от удовольствия, когда он смотрел на них. Никакая порнографическая картина не переносила на полотно больше сексуальности, чем этот одинокий цветок.

Художник был лучшим другом Кальвино. Полковник Прачай Чонгватана, бангкокский полицейский, был художником и играл на саксофоне – эту тайну знали только несколько особенно доверенных друзей. Рисовать цветы – это не то хобби, о котором полковник полиции будет болтать в любой стране.

Когда в середине семидесятых годов Прачай был в Нью-Йоркском университете, он обнаружил, что никто не в состоянии произнести его имя, хотя по тайским стандартам оно было простым. Кальвино придумал прозвище «Пратт», потому что Прачай был известен своими посещениями Института Пратта, где брал уроки живописи. Официально Пратт приехал на учебу в Нью-Йоркский университет по образовательной программе для полицейских. Его родители были довольны. Тем временем он совершенствовал свою технику акварели и гравюры на дереве и три раза в неделю ходил в лофт на Бликер-стрит брать уроки игры на саксофоне у бывшего джазмена, который учил когда-то Херби Хэнкока. Кальвино учился на втором курсе юридического, когда однажды в воскресный день наткнулся на худенького тайского паренька из Бангкока, пытающегося продать свои картины на Вашингтон-сквер.

– Соедини меня с Праттом, – сказал Кальвино, пытаясь привлечь внимание Ратаны.

Она вела с кем-то оживленные переговоры по телефону насчет стоимости кремации Бена Хоудли. И бросила трубку на рычаг, отвергнув несколько цифр.

– Боже мой! Они хотят двойную цену за кремацию фаранга.

– Цифры, – сказал Кальвино. Система двойных цен применялась во многих видах деятельности, от посещения древних руин в Аюттхае до проката длинной лодки на реке Чао Прая. – Тайцы считают, что наши тела больше и гореть мы будем дольше.

Кальвино перебрал стопку неоткрытых писем. Там был розовый конверт с американской маркой и надписанный детскими каракулями. Он открыл письмо и прочел его. Его десятилетняя дочь Мелоди жила с его бывшей женой и ее новым мужем в северной части штата Нью-Йорк. Мелоди написала пять строчек: «Я живу хорошо. Надеюсь, ты тоже живешь хорошо. В школе тоже все хорошо. Мне нравится Маршалл, и, думаю, я ему нравлюсь, только я с ним не разговаривала. И он со мной не разговаривал – пока. Целую, Мелоди».

– Полковник Прачай сегодня на семинаре. – Она никогда не могла набраться смелости и назвать его Праттом.

Винсент медленно поднял глаза от письма, гадая, не отразилась ли на его лице боль, которую он чувствовал. Он пытался ее скрыть.

– Заканчивай переговоры насчет похорон, Ратана. Поверь моему слову, пять дней песнопений достаточно, чтобы англичанин попал на небеса.

Он скомкал письмо от Мелоди в комок и бросил его в плетеную корзинку в углу. И промазал. Было что-то тревожное в письмах дочери, пустота, словно ее не было в ее собственных словах, а она была далеко, и слова были всего лишь словами на клочке бумаги, который исчезал в пустоту, где жил некто под названием ее отец. Кальвино встал из-за своего стола, натянул куртку и двинулся к лестнице.

– Когда вы вернетесь? – крикнула ему вслед Ратана, стоя на площадке и перегнувшись через перила.

Его глаза находились на уровне ее шрама на коленке. Под таким углом тот был похож на глаз слепого.

– Не знаю. Но не волнуйся. Я буду на связи. И еще одно, последнее «не», Ратана. Не беспокойся о своей матери. – Он повернулся и продолжал спускаться по лестнице.

Винсент сбежал вниз по ступенькам, несколько растерянный. Он взялся за два расследования по одному делу. От отца жертвы и от признавшегося токсикомана. И поэтому чувствовал себя неловко. Попытался убедить себя, что рассказал об этом противоречии отцу Бена. Но старик отмахнулся от него, как от мухи. Только противоречия не похожи на мух, они похожи на ос. Если отмахнешься от осы, она может ужалить. Кальвино нуждался в деньгах, его небольшой запас на черный день уже не покрывал расходы. Он нутром чуял, что Кико права: полицейская фотография указывала на то, что признание из парня выбили. И он питал слабость к Кико. Обаяние женщины всегда заключается в ее недостатках. Этот постоянно плачущий глаз, казалось, видит его насквозь.

Глава 3

Раскрашивание по номерам

Кико и Пратт посещали одну и ту же художественную студию, занятия в которой проводились три раза в неделю недалеко от Сой Эккамай. Главный дом стоял за высокими стенами участка. Вдоль обширных газонов, покрытых грубой травой, пожухшей на жаре, протекал клонг[8], от которого шел запах, как от кипящей сточной канавы. Пыльная территория была плоской, низкой и выжженной солнцем. Похоже, это место можно нарисовать коричневой, желтой и черной красками. Это был старомодный Бангкок, сохранившийся с тех времен, когда застройщики снесли традиционные тайские дома с широкими верандами и крашеными деревянными ставнями. Позади белого главного дома рамной конструкции рабочие из Исана в бамбуковых шляпах и с лицами, закутанными шарфами, облепили безумную путаницу самодельных лесов, приставленных к одной стороне двадцатиэтажного строящегося дома. Новые застройщики, такие как финны, которым принадлежало здание его офиса, жаждали сорвать куш, продавая дома богатым иностранцам из Японии и Кореи.

На подъездной дороге на полпути к дому, со стороны лужайки, стоял древний квиан – тайская повозка для риса из тика, отполированного гладко, как океанский плавник. Сорняки проросли сквозь два громадных деревянных колеса со спицами размером с бейсбольные биты. На участке было пусто и тихо. До тех пор, пока Кальвино не услышал знакомое низкое, злобное рычание и щелчок челюстей. Он остановился.

Две тощие дворняги залаяли, выскочили из тени у дальнего конца дома и понеслись прямо к нему. Сердце глухо забилось у него в груди и в ушах, как в том сне. Собаки казались злыми и голодными и слегка обезумевшими от жары. У Кальвино был особый прием, которому он научился, чтобы справиться с такими собаками. Он нагнулся, сделал вид, будто поднял камень, и отвел руку назад. Собаки резко затормозили, развернулись и сбежали без боя.

Собаки были умные. Они следовали инстинкту самосохранения. Самое главное – никогда не показывать, что ты их боишься. Никогда не убегать, не дать загнать себя в угол на пустом участке земли и не позволить вцепиться в коленки. Тайские собаки не желают рисковать и проверять, не блефуешь ли ты. Кальвино подумал, что такие парни, как Джефф Логан и Бен Хоудли, как и большинство людей, верили в свою безопасность и полагали, что угроза их не коснется, а к тому моменту, когда понимали, как легко пуля или снотворные таблетки лишают жизни, было уже слишком поздно.

«Моего сына убили в Бангкоке, помогите мне, пожалуйста», – услышал Кальвино голос где-то в своей голове. Он пошел по мощеной дорожке, огибая сбоку двухэтажный деревянной дом. Услышал в доме музыку: призрачные, меланхоличные звуки флейты. Такая музыка должна доноситься из сказочного интерьера с вуалями и шелковыми шарфами. Кальвино мысленно увидел Бена, упавшего головой на письменный стол, и это вызвало у него тревожное ощущение, как взведенный курок за долю секунды до выстрела. Он остановился перед современной студией с большими окнами с зеркальными стеклами и стал слушать музыку.

Полковник Пратт стоял в профиль, с упором на правую ногу, скрестив руки, и смотрел на чистый холст. Он находился около раздвижных дверей. Около дюжины женщин стояли в два ряда и водили кисточками по своим холстам. Один только Пратт бездействовал. Кальвино оглядел комнату в поисках Кико. Она работала в углу, зажав одну кисть во рту, а другой наносила на холст красную краску. Большинство женщин были японскими домохозяйками, которые занялись уроками живописи, потому что редко видели своих мужей.

Кальвино постучал в стеклянную дверь. Все головы поднялись, словно кто-то дернул за веревочку, соединяющую их вместе. Он заметил, что учитель, с поредевшими волосами на голове и выцветшими голубыми глазами, сердито смотрит на него. Пара японок захихикала, прикрывая рты застенчивым, скромным жестом. Всеобщее смущение вплелось в шелковистую мелодию флейты. Пратт положил свою кисть и поймал взгляд Кальвино. У него на мольберте была фотография квиана в саду – его жена Мани и двое их детей стояли рядом с колесом. С легкой улыбкой он посмотрел на гостя, спокойный и уверенный в себе, и слегка сжал губы. Стоящая в десяти шагах позади него Кико подняла большие пальцы рук, глядя на Кальвино. Она склонила голову набок и отбросила с глаз прядку черных волос. От этого Кико сразу же стала казаться знакомой. У нее было радостное, довольное выражение лица, как будто она чего-то добилась. Кальвино понял, что это она нарушила сосредоточенность Пратта.

Учитель, взъерошенный и невыспавшийся мужчина лет шестидесяти, подошел к двери и поправил фартук. Нахмурив лоб так, что глубокая морщина разделила его на две морщинистые половинки, он отодвинул створку двери.

– Чем я могу вам помочь? – спросил он с акцентом жителя восточного Лондона.

– Это друг, – сказал полковник Пратт, положил свою кисть и подошел к учителю. – И он только выглядит опасным, когда бывает трезвым.

– Приятель, не следует носить пиджак в такую жару, – произнес учитель. – Вас убьет тепловой удар.

– В Бангкоке многое может убить, – ответил Кальвино. Затем придвинулся к Пратту и шепнул: – Есть минутка, Пратт?

– Винсент, это мистер Люфтон, – ответил тот, поворачиваясь к учителю.

– Неужели тот самый Люфтон, художник? – спросил Кальвино, с его носа непрерывной струйкой стекал пот.

Его вопрос возымел нужный эффект. Вовремя поднятый воображаемый камень прогонит прочь злую собаку, а поглаживание самолюбия подозрительного художника укротит его. Психодрама личного знакомства Кальвино разделилась на две главы: глава первая – угроза бросить камень, а глава вторая – фальшивая лесть.

Если бы была глава третья, то она заключалась бы в попытке выиграть время и получить сведения, чтобы решить, не лучше ли человеческое существо вписывается в главу первую и реагирует на страх, чем в главу вторую – и реагирует на тщеславие.

– Мне нравится ваша работа. В вашей картине белого лотоса есть некоторая сенситивность. Никто, даже тайцы, не пишут лотос лучше вас. – Кальвино продолжал болтать на быстром нью-йоркском жаргоне, бросая взгляды на Пратта, который понял, что эта болтовня основана на изображении белого лотоса в офисе Кальвино. Винсент предположил, что мистер Люфтон помешан на лотосе. Каждый художник, который организовал мастерскую в Таиланде и стоил своей ежедневной вечерней порции вареного риса, пробовал свои силы в изображении идеального цветущего лотоса.

– Значит, вы знаете мои работы? – Блеск в старых голубых глазах, в глазницах с обвисшей кожей, сморщенной, как старые носки.

– Мистер Кальвино – коллекционер произведений искусства, в своем роде, – сказал Пратт в защиту Винсента. «Почему, – подумал он, – я всегда бросаюсь защищать Кальвино? Что в этом фаранге подталкивает меня вмешаться и давать объяснения?» Прошло уже двадцать лет, а он все еще не нашел ответа на этот вопрос.

Оба они вышли из студии, и Пратт прислонился к одному из больших колес квиана. Он провел воображаемую линию вниз по одной из спиц. Пару минут Кальвино и Пратт ничего не говорили. Действительно, жарко так, что можно схватить тепловой удар, подумал Винсент. И почти нет тени, чтобы укрыться от прямых лучей солнца. Пратт оглянулся через плечо на студию. Он инстинктивно чувствовал, что за ними наблюдают. Кико стояла у стеклянных дверей вместе с Люфтоном. Остальные ученицы возобновили свои занятия, как будто ничего не произошло.

– В котором часу сегодня ты собираешься отпустить Лека под надзор Кико? – спросил Кальвино, когда Пратт медленно отвел глаза от зрителей, наблюдавших за ними из окна.

Справа от него стоял второй мольберт с пустым холстом. Винсент смотрел, как полковник снова посмотрел на сверкающую белизну холста. Он гадал, является ли холст эквивалентом запасного пистолета.

– И еще одно. Почему твой холст белый? Разве ты не должен наносить на него краски? Что я знаю об искусстве? – Кальвино быстро выпаливал вопросы один за другим, и Пратт не успевал ответить ни на один из них. Полковник знал, что фаранги часто имеют привычку задавать вопросы, на которые не ждут ответа.

Пратт представил себе Мани, свою жену, Сучина, своего сына, и Сутхорн, свою дочь, прислонившихся к колесу квиана. Все утро его мысли убегали от них. Он не мог сосредоточиться ни на одном лице, руке, ноге достаточно долго, чтобы перенести их изображение на холст. Его сосредоточенность исчезла с того момента, когда Кико вошла в дверь и отвела его в уголок.

– Я пытаюсь вспомнить. Это была твоя идея, чтобы она поступила в эту школу рисования? – спросил Пратт, желая получить ответ.

– Что ты от меня хочешь? – спросил Кальвино, пожимая плечами, и вытянул вперед руки ладонями вверх, словно клоун на сцене. – Женщина любит рисовать. Вспомни, это я ее с тобой познакомил. Я привез того парня обратно из Бурирама вместе с шестнадцатью тысячами батов. Ты рассказал ей о школе рисования, полной японок. Этот токсикоман, которого я схватил, сидел в углу ее офиса, глядя в пол, и ты спросил ее, не хочет ли она поступить в школу рисования. Тайское гостеприимство. А теперь ты спрашиваешь меня, кто предложил Кико заняться раскрашиванием по номерам вместе с тобой?

– Выйти из себя? Кто вышел из себя? Разве похоже, что я вышел из себя? Ладно, я вышел из себя. Она мне позвонила и попросила об одолжении.

– Ты не сказал «нет», – с понимающим вздохом произнес Пратт.

– Не сказал «нет»? Что ты имеешь в виду? Она – лиса. Я люблю эту женщину. Я хочу отвести эту женщину в лес, свить гнездо и больше не давать о себе знать. Только…

Пратт перебил Кальвино, когда тот понесся на всех парах.

– Есть эта небольшая проблема с одним токсикоманом, который укокошил фаранга.

– Она говорит, что его пришил не он, – возразил Винсент, вытирая пот со лба.

– Этот парень его укокошил. – Пратт говорил твердо.

– Кико говорит, что Лек и близко не подходил к месту преступления. Как он мог его пришить? – спросил Кальвино, хлопая себя по липкому от пота лбу и отходя подальше от отравленного клонга. – Хочешь услышать еще хорошую новость?

– Не хочу больше слышать хороших новостей, – ответил Пратт.

– Как это – чей старик? Старик Бена Хоудли. Того парня, которого Лек не убивал.

– Ладно, мне. Слышишь? У меня два мертвых фаранга. Джефф Логан, которого прикончила шлюха, и Бен Хоудли, которого не прикончил токсикоман. И старик Бена нанял меня найти убийцу.

– Погоди. Кико права? Лек был в другом месте? Токсикоманы всегда в другом месте. Растворитель делает их безумными, склонными к насилию. Я говорю – это он укокошил фаранга.

Кальвино сжал зубы, играя мускулами на щеках, будто жевал кусок стейка, и посмотрел прямо Пратту в глаза, как смотрят в глаза человеку, который тебе почти родственник.

– Разве мы не поспорили на тысячу насчет убийства Логана? Ты держал пари, что сможешь за три недели доказать, что его убили из-за какой-то истории с наркотиками в Патпонге.

– Я не сумел это доказать. И что? Это не значит, что я не прав. И все равно, я тебе заплатил тысячу.

Воцарилось долгое молчание. Тишину нарушало только жужжание мух и москитов, роящихся вокруг клонга. Кальвино прихлопнул москита, который покинул болото, чтобы закусить итальянцем.

– Отец и мать Бена Хоудли прилетают на похороны в субботу. Буддийские похороны.

Пратт выслушал эту новость, приподняв брови. Тайцам казалось странным, когда фаранг объявлял себя буддистом. Немного перепивший таец мог даже выпалить, что нетаец не может быть буддистом с расовой точки зрения. Пратт не принадлежал к лагерю таких экстремистов. Тем не менее он считал, что для многих так называемых фарангов-буддистов это лишь религиозная причуда. Многие из них подцепили буддизм в духовном торговом центре и рано или поздно отбросят его в сторону ради следующего популярного пути спасения.

– Кико хочет, чтобы я ей помог. Ты хочешь, чтобы я помог Кико. И ты хочешь, чтобы я помог тебе. Вся эта помощь врывается в мой урок рисования, Винсент, – сказал Пратт и присел на корточки, обнаружив крохотный квадратик тени.

Он был одним из немногих людей, которые называли Кальвино «Винсент», и единственным, кто мог произнести это имя так же, как и адвокат его бывшей жены. Такая интонация заставляла Кальвино хвататься за бумажник и морщиться, как будто его ограбили и ударили одновременно. Пратт это знал. Ему нравилось иметь это преимущество, иметь власть над Винсентом.

– Никогда раньше не занимался организацией буддийских похорон, – сказал Кальвино.

– Это может стать новым шагом в твоей карьере, Вини.

– Ты мне выдашь тысячу сейчас или хочешь, чтобы я подождал до конца недели?

– У нас есть признание парня. Он поссорился с Хоудли в ночь перед убийством. Охранник сказал, что фаранг поймал Лека в тот момент, когда тот нюхал растворитель. Хоудли пнул его в задницу. Лек потерял лицо. Ты знаешь, как тайцы не любят терять лицо, Винсент. Особенно если нога фаранга пинает нашу задницу. Поэтому он сделал то, что веками делали наши предки в Таиланде, – он убил человека, который его унизил. Мы нашли у Лека цепочку в два бата[9], которую носил Хоудли. Простейшее дело.

В Таиланде дело об убийстве редко бывает простым, когда убивают фаранга. На самом деле Пратт не считал его простым. Он изложил Кальвино официальную версию этого дела. Теперь полковник ждал, испытывая его; Пратт достаточно давно знал Кальвино и знал, что получит честный ответ.

– Ты хочешь сказать, ты веришь в то, что это сделал мальчишка? – тихо спросил Винсент, дергая травинки.

– Не имеет значения, во что я верю. Во что ты веришь. Во что Кико верит. Зачем парень сознался? Ты думаешь, мы его били, или что?

– Не ты, Пратт. Я видел снимок лица парня в газете. Его колотили до тех пор, пока он не решил, что пора признаться в том, чего хотят копы. Я не говорю, что Кико права.

– Она никогда не встречала токсикомана, который бы не был невиновным.

Кальвино провел пальцами по припухлости на щеке, оставшейся от укуса москита. Она чесалась. Полковник выглядел сухим, прохладным; на него не действовали ни москиты, ни солнце.

– Кико иногда переходит все границы. Ты это знаешь, и я тоже. Скажу одно, Пратт: на этот раз она, возможно, права. Кто-то потрудился над парнем. Так ты мне поможешь или нет?

Полицейский смотрел на Кико через раздвижные стеклянные двери: она стояла неподвижно, словно в трансе. И ждала. Может, даже молилась своим богам. Ему нравился смех, который он видел в размытых краях ее картин: по-видимому, только таким образом смех выходил из ее тела, через мазки краски и кисти. Он и сам рисовал при помощи невыраженных эмоций. Он никогда ни с кем этого не обсуждал. Но чувствовал, что она знает.

– О чем ты меня спрашиваешь? Есть ли что-то между нами? Это старая история. Я выручил ее. Мы несколько раз хорошо провели время. Ты привел ее в эту школу, – ответил Кальвино.

– И теперь ты ее избегаешь. Почему ты ее боишься, Вини?

– Ну вот, теперь ты тоже. Ты делаешь выводы на основании неверной информации. Кроме того, я был занят.

– Эти токсикоманы грабят ее, а она возвращается и просит еще, – сказал Пратт, рассматривая ее фигурку в студии. – Ты когда-нибудь слышал ее смех?

Этот вопрос застал Кальвино врасплох. Он подумал, что это вопрос с подвохом, пока не пошарил в памяти и не смог вспомнить ее смех.

– Она – серьезный человек, – сказал Винсент. – А я – человек несерьезный. Поэтому мы несовместимы.

– Посмотри как-нибудь на ее картины. Они наполнены смехом. – Вот, он это сказал. Разделил ответственность своего открытия с другим человеком.

Кальвино ничего не ответил и своим молчанием сказал все, что могло быть сказано друзьями из разных культур и стран.

– Ладно, мы с ней спали. Теперь ты получил то, что хотел услышать. Я соединил дело и удовольствие. Большая ошибка с женщиной, – сказал Кальвино. – На этот раз – только дело. Точка. Не запятая, не тире, не двоеточие.

Пратт пощупал ту часть квиана, которая касалась земли. Она промокла, как губка, сгнила в земле. Он знал, что Кальвино говорит ему правду.

* * *

Кико была родом из солидной семьи высших слоев среднего класса. Ее отец был известным профессором-нейрохимиком в Токио. Его специальностью были химические усилители интеллекта. Оригинальные исследования гамма-аминомасляной кислоты нейромедиатора были классическим исследованием, и на основании его открытий было запатентовано два лекарства. Он преподавал в Гарвардском и Корнельском университетах. Мать Кико играла на французском рожке и выступала с концертами. Сама Кико получила докторскую степень по биохимии в Корнеле. Она была всесторонне образованной женщиной, когда очутилась в Бангкоке с мужем, который бросил ее ради проститутки, поэтому она ринулась очертя голову в проект по спасению наркоманов из трущоб, спасая саму себя. Она верила, как верил в науку ее отец, что путем применения небольшого нейрохимического изменения ребят из трущоб можно вернуть в общество.

– Она нуждается в небольшом одолжении, – сказал Кальвино.

– Тайм-аут, – произнес он. – Ты хочешь сказать, что это ты нуждаешься в небольшом одолжении. – Затем стер с ладони гнилую древесину и полез в карман.

– Откуда ты так много знаешь о Кико? Тебе полагается учиться рисовать у мастера, – сказал Кальвино. – Мани пора начать о тебе волноваться.

Полковник улыбнулся, услышав имя жены. Он знал, что Мани из тех женщин, которым никогда не было нужды держать мужа в ежовых рукавицах.

Пратт вручил Кальвино конверт с адресом полицейского управления в углу. Винсент достал письмо и прочел его. Оно было написано на официальном полицейском бланке, на английском и на тайском языках: Винсенту Кальвино следовало оказывать всяческое содействие в осмотре останков мистера Бена Хоудли, британца по рождению, обеспечить ему доступ в квартиру покойного и к его вещам, ему предоставлено право допросить подозреваемого. Он догадался, что Ратана позвонила в кабинет Пратта и поговорила с его секретаршей, которая передала ее просьбу шефу. Такая цепочка событий была вполне возможной. Личные связи с их взаимоотношениями, переплетающимися паутиной, внешне напоминали кубик Рубика. Но для тех, кто понимал игру, эти детали укладывались в единую схему.

Пратт уже прошел полдороги обратно к студии.

– Тебе нужны еще какие-нибудь небольшие одолжения? – спросил он, оглядываясь на полпути между квианом и раздвижной стеклянной дверью.

– Да, нанеси немного красок на свой холст. Белое – это белое, и только. – Когда полковник повернулся к студии, Винсент показал Кико поднятые большие пальцы.

Их с Праттом дружба началась еще в Нью-Йорке. Они болтались в Виллидже[10], слушали джаз в клубе «Блю Ноут» или пили в одном и том же баре в подвале, где Пратта иногда удавалось уговорить поиграть на саксофоне. Однажды Кальвино выручил его из беды. Через шесть месяцев после приезда в «Большое Яблоко» у Пратта возникла большая проблема. Это было его первое знакомство с опасностями жизни в иностранном государстве. Отец Пратта был высокопоставленным гражданским чиновником. У его семьи имелись связи в королевской семье. Тайцы, которые рождались с привилегиями и высоким положением в обществе, нелегко приспосабливались к такому городу, как Нью-Йорк, где почти ни у кого нет преимуществ, данных при рождении. Поэтому воспитание Пратта не подготовило его к появлению в его квартире в два часа ночи пары типов из триады Чайнатауна, коротко стриженных, в костюмах от «Брукс бразерз» и итальянских туфлях, которые попытались на него наехать.

Они сказали Пратту, что его выбрали для перевозки наличных денег – примерно сотни тысяч в долларовых купюрах – в Бангкок, откуда он должен вернуться с героином качества номер четыре. Началась потасовка. Пратт избил их обоих до полусмерти после того, как один из них оскорбил монархию. Он редко выходил из себя. Он понимал, что совершил ошибку. Через несколько дней Пратт пошел вместе с Кальвино в Виллидж. В клубе он играл на саксофоне с глубоким чувством. Настоящий грустный джаз, говоривший: «Я по уши в дерьме». Позднее Кальвино спросил, что его беспокоит. У неулыбчивого тайца были серьезные проблемы. Он рассказал ему эту историю. Пратт обратился в посольство. Они ничего не сделали. Он обратился в полицию; они заполнили какие-то бумаги и сказали ему позвонить, если будут еще проблемы. Кальвино позвонил своему дяде – старшему брату отца, – который пил дешевый джин и пукал, играя в шахматы в ресторанах со столиками на тротуаре в Маленькой Италии. Парни дяди перешли Ченнэл-стрит и посидели с вожаком триады, старым толстым китайцем с длинной белой козлиной бородкой. Бандиты триады вернулись в квартиру Пратта после этой встречи и избили его. Через два дня оба бандита исчезли, а позже их нашли в мешках для мусора в озере Спринг, штат Нью-Джерси. Как по волшебству, китайские гангстеры испарились, уползли обратно в канализацию, задвинув на место крышку люка над головой.

* * *

На улице Кальвино думал о письме Пратта. Оно откроет двери и заставит некоторых удивленно поднять брови. Пратт по-настоящему рисковал, написав такое письмо. Тайцы любят работать по формуле. Есть лишь один способ что-то сделать. Никто не рискует сделать иначе. Можно потерпеть неудачу и потерять лицо. Где-то в процессе жизни Пратт открыл способ вырваться за рамки мышления формулами. Это не завоевало ему друзей. Попади это письмо не в те руки, оно могло бы вызвать у некоторых не те мысли.

Спрашивать, есть ли в Таиланде коррупция, – все равно что спрашивать, есть ли в пекарне тесто. Пироги и торты не валятся с неба, как и сделки и контракты. Но любой, кто скажет, что все полицейские Бангкока продажные, не знает, о чем говорит. В Бангкоке есть свои коррумпированные полицейские – так же как в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Лондоне и Париже. Это сопутствует пониманию того, каким плохим может стать положение на улицах. Систему спасают такие копы, как Пратт. Такие копы никогда не выпили ни чашки бесплатного кофе, знают свое дело, знают, что такое хорошо и что такое плохо, и обладают неким внутренним ощущением, что, работая в мундире, он может сделать этот мир немного лучше. Такой коп будет рыть землю, потому что знает, что не бывает такой вещи, как «простейшее убийство» в обществе экспатов Бангкока.

Кальвино прошел назад по Сукхумвиту, нашел прилавок с лапшой и заказал миску лапши с курицей за десять батов. Присыпал сверху перцем и луком, понюхал горячий пар, поднимающийся над супом. Под грохот несущихся мимо машин заказал маленькую бутылочку «Меконга». Он ненавидел осматривать труп на пустой желудок. Расправился с лапшой, заказал рис с красной свининой под густым коричневым сладким соусом и прикончил бутылку «Меконга».

Его пропотевшая одежда прилипла к телу. Одна из профессиональных опасностей ношения оружия в Бангкоке заключается в том, что нельзя снимать пиджак. Сорочка прилипает к животу, и ты чувствуешь тяжесть револьвера, трущегося о мокрую поверхность кожи под мышкой. Можно определить, оставил ли парень свое оружие в шкафчике раздевалки. После тренировки он выходит из душа с красной татуировкой сыпи в форме полицейского револьвера тридцать восьмого калибра под мышкой.

Глава 4

Ду́хи фарангов

Полицейский госпиталь и Главное полицейское управление занимали длинный ряд зданий, тянущихся вдоль западного края Ратчадамри-роуд и продолжающихся за углом на Рама I. На противоположной стороне Ратчадамри стоял отель «Гранд-Эраван» и святилище под названием «Эраван». По слухам, это святилище особенно любили водители такси, проститутки и частные сыщики – люди, клиенты которых были ненадежными, всегда спешили и торговались о цене оказанных услуг. Тело Бена Хоудли хранилось в морге полицейского госпиталя.

Такси высадило Кальвино рядом со святилищем. Туристический автобус как раз высадил небольшую армию тайваньских туристов, к груди каждого из них была пришпилена маленькая карточка в пластике с именем. Они маршировали по двое и несли курительные палочки, свечи и гирлянды из орхидей. Кальвино перебежал на другую сторону Ратчадамри, увернувшись от красного автобуса № 25, полдюжины тук-туков и мотоциклов и быстро несущегося цементовоза с пыльными, потрепанными наклейками с изображением Клинта Иствуда и словами «Не обгонять!» на брызговиках.

На пересечении улиц Ратчадамри и Плоенчит старый Бангкок почти не сохранился. Полицейский госпиталь пережил реконструкцию квартала. Это был длинный ряд старых построек в стиле 30-х годов XX века, характерных для Юго-Восточной Азии. Торговцы едой, разносчики и слепые продавцы лотерейных билетов суетились в коридорах, образованных этими зданиями. Кальвино прошел по длинному залу, где пахло чесноком, мочой и больничными постелями. Тюрьма запахов смерти. В палатах были длинные ставни из деревянных реек. Потолочные вентиляторы с деревянными лопастями вращались со свистом, гоняя горячий, плотный воздух. Двадцать или тридцать пациентов сидели на кроватях и играли в карты. Другие спали, свернувшись в позе зародыша на жаре. Простыни сбились во влажные холмики. Мимо Кальвино прошла палатная сиделка в белой униформе, толкая тележку с едой. Не подняв глаз, когда он окликнул ее, она исчезла в недрах отделения. Другая медсестра прошла с подносом таблеток; похоже, ей было жарко, она устала и была раздражена. Она узнала его по последнему визиту в морг.

Винсент понял, что сестра спрашивает о Джеффе Логане.

– Пока нет, – ответил он; ему не хотелось говорить, что он пришел осмотреть еще один труп.

Кальвино шел дальше. Он уже сбился со счета, сколько раз приходил в этот морг. Но знал, что многие в госпитале запомнили его за эти годы, как фаранга в костюме и при галстуке, который приходит взглянуть на мертвых фарангов. Они ассоциировали его со смертью, и это давало ему определенную власть, внушающую страх.

Правила были довольно простыми. Если фаранг пострадал в дорожной аварии или во время потасовки в баре, или его ударили ножом, или застрелили в темном переулке, его доставляли в полицейский госпиталь. Если только фаранг не говорил по-тайски и не мог сообщить полицейским, что он лично ничего не имеет против XIX века, но предпочел бы, чтобы его пострадавшее от ножа или пули тело было доставлено для лечения в современный госпиталь, такой как «Самитивей» на Сой 49. В случае Бена Хоудли, который говорил по-тайски и который, возможно, посещал «Самитивей», чтобы сделать прививки от столбняка и тифа, то его доставка в полицейский госпиталь не повлияла на исход. Он превратится в дым в субботу под пение семи монахов, и все будет кончено.

В Бангкоке большое значение имело то, найден ли труп в публичном месте. Существовала острая конкуренция между соперничающими обществами, которые местные фаранги называли «похитителями трупов». «Похитители» были членами китайских благотворительных обществ, которые, в командах по два или три человека, патрулировали улицы в маленьких белых фургонах, прослушивая своими радиоприемниками полицейскую частоту, чтобы узнать местонахождение последнего пешехода, «погибшего в бою». Между конкурирующими группами периодически вспыхивали ожесточенные схватки со стрельбой за владение трупом. Победители возвращались в штаб-квартиру общества со своей добычей, делали снимки трупа поляроидом и приклеивали их в окне, выходящем на улицу.

В обеденное время, когда над головой висит обжигающее полуденное солнце, десятки тайских офисных клерков, поедая нанизанные на деревянные палочки кусочки свинины или курицы, развлекались тем, что толпились у сотен таких снимков, рассматривая их. Они стояли и смотрели на фотографии трупов с потухшими глазами и резиновой кожей цвета вареного свиного брюха. Часто тела были похожи на разложившихся, распухших крупных животных, которые были сбиты на шоссе и сняты под странным углом в момент смерти. Чем более раздавленным, сгоревшим, распухшим или изрезанным было тело, тем больше снимок нравился толпе.

Кальвино однажды раскрыл дело о пропаже человека, стоя в толпе обедающих, которые разглядывали снимки. На одном была мертвая домохозяйка из фарангов. Она прыгнула в клонг с кирпичами в карманах. Кальвино расследовал дело о пропаже по поручению ее мужа. Через пару дней после ее прыжка в канал какие-то «похитители трупов» выудили добычу из клонга. Один наткнулся багром на тело и вытащил его на берег. Они сфотографировали ее рядом с несколькими маленькими китайцами, улыбающимися так широко, словно поймали самую крупную рыбу. Бена Хоудли убили в собственной квартире. Его тело отвезли в полицейский госпиталь. Поэтому опубликованная фотография его тела стала новостью номер один.

Еще одна медсестра улыбнулась Кальвино и слегка кивнула, узнав его. После пятнадцатиминутной прогулки по территории госпиталя он пришел в морг.

Женщина лет пятидесяти, с собранными на макушке волосами и одетая в полицейский мундир, остановила его. Ее перевели на эту работу в какой-то момент между убийством Джеффа Логана и Бена Хоудли, а это означало, что она, одна из немногих сотрудниц госпиталя, его не узнала.

– Винсент Кальвино. Как вы сегодня поживаете? Ваши волосы замечательно выглядят, – сказал он.

Кальвино убрал руку с ручки двери и достал письмо Пратта. Она надела очки и прочла его. Выражение ее лица стало слегка испуганным. Женщина понятия не имела, что у этого фаранга большие связи в руководстве полиции. Чувствуя опасность, она вернулась в культурное состояние, включила обаяние и даже сумела улыбнуться.

Кальвино был не просто еще одним фарангом. У него были большие связи. Ценность и значение человека в тайском обществе зависели от таких связей. В их отсутствие у вас не было защиты и положения; с вами могло случиться все что угодно. При наличии таковых двери открывались, улыбки включались, и мир пусть и не становился нежным, как тело устрицы, но его раковина делалась гораздо менее твердой. Она поддалась всеобщему стремлению услужить человеку, который, как она опасалась, возможно, знаком не только с ее боссом, но и с боссом ее босса.

– Можно мне войти? – спросил Кальвино, пряча письмо обратно в карман.

Через пять минут служитель с дымящейся сигаретой привез каталку с телом Хоудли, завернутым в белую простыню.

Когда он откинул простыню, Кальвино проверил бирку на ноге. «Бенджамин Хоудли» было написано по-английски. Мертвому телу всегда есть о чем рассказать. Как и в случае со всеми великими произведениями искусства, именно то, что остается недосказанным, придает остальному такую силу. На теле Хоудли не было синяков, только на лице. Его подбородок, губы и нос были разбиты. Кальвино проверил ладони, предплечья и грудную клетку. Ни одной отметины. Лицо изуродовали уже после того, как его застрелили.

Винсент попросил служителя перевернуть тело Бена лицом вниз. Выражение лица служителя говорило о том, что он считает эту просьбу выходящей за рамки его обязанностей или, по крайней мере, необычной просьбой из уст фаранга. А из уст Кальвино – совершенно необычным требованием. Он послал Винсенту одну из тех улыбок, которые означали – в зависимости от обстоятельств – либо крайнее подозрение, либо радость по поводу дня выдачи жалованья. Служитель закурил следующую сигарету. Он был ростом пять футов и три дюйма и весил сто двадцать фунтов. Хоудли был ростом примерно шесть футов и один дюйм и весил сто восемьдесят фунтов. Кальвино уже разыгрывал эту сцену раньше. У него был выбор. Он мог вернуться к женщине в мундире, достать письмо и попросить ее надавить на этого легковеса. Но он не стал этого делать. Потому что понимал, что рано или поздно ему придется вернуться в морг и просить того же служителя перевернуть другое тело. Кальвино достал из бумажника банкноту в пятьсот бат, сложил пополам и вручил ему. Рука служителя вынырнула из длинного рукава белой рубашки, словно голова изголодавшейся черепахи из-под панциря. Кальвино улыбнулся ему, и он кивнул.

– Без проблем. Подождите минутку, – сказал он.

Вероятно, это предложение составляло 90 процентов английского словаря служителя. Он повернулся и исчез за дверью. Кальвино бросил взгляд на часы. Всегда опасно платить до того, как тебе оказали услугу. С пятью сотнями в кармане он мог исчезнуть. Но через несколько минут он вдвоем с еще одним служителем перевернул тело. В конце концов, он оказался человеком принципов. И еще он знал, что Кальвино снова вернется, словно призрак во сне, и попросит его делать странные вещи с трупами.

Двое служителей отступили от каталки. Они следили за Кальвино очень внимательно, пока он терпеливо осматривал входное отверстие у основания черепа. Изобразив правой рукой револьвер, он опустил большой палец и прищелкнул языком. Они нервно рассмеялись. У тайцев свои взгляды на людей, умерших насильственной смертью. Они ничуть не сомневаются в том, что призрак умершего прячется где-то недалеко. Частный детектив в деле об убийстве был охотником за призраком с их точки зрения. Однажды Кальвино спросил у Пратта, верит ли тот в привидения.

«Сгинь! Скройся с глаз моих! Упрячься в землю!

– И что это значит? У Шекспира Макбет говорит с призраками? Как можно разговаривать с теми, в чье существование никто не верит? – Быстро выпалив эти три вопроса, он сделал паузу и посмотрел на Пратта, приподняв брови. – Англичане становятся такими же чокнутыми, как и тайцы, когда дело касается призраков…

Кальвино подошел к трупу сбоку. «Чокнутые» было любимым выражением англичан из высших слоев среднего класса. Бен иногда употреблял его в разговорах с другими экспатами. Винсент нагнулся и приподнял волосы на голове Бена. Вокруг отверстия видны были следы пороха. Он поднял взгляд на служителей, которые отодвинулись от тележки.

– Гладкое, как ушное отверстие циветты, – произнес Кальвино.

Они нервно рассмеялись, не понимая, над чем смеются.

Рана часто является кульминацией истории, которую может поведать труп. Она может подсказать, был ли покойный знаком с убийцей, стоял тот или сидел и было ли убийство спланировано заранее или же это была одна из спонтанных домашних ссор. Отчет о вскрытии был написан по-тайски. Но Кальвино достаточно хорошо читал по-тайски, чтобы понять причину смерти: одна пуля девятимиллиметрового калибра. Странный калибр для девятнадцатилетнего токсикомана из Исана. Винсент попросил служителей наклонить тело вперед. Потом он достал из куртки кусок проволоки длиной двенадцать дюймов. Напевая старую песенку из диснеевского мультика «Зиппети-до-да, зиппети-эй», он осторожно вставил проволоку в рану. Служители попятились назад, махая руками. Они не хотели участвовать в том, чему стали свидетелями.

– Он ничего не чувствует, – заверил их Кальвино. – Кроме того, я кое-что ищу.

– Нельзя, – произнес служитель с сигаретой.

Даже коррупция имеет пределы, и Кальвино вышел за рамки неписаного закона. Если хочешь сделать нечто очень странное, то должен заплатить больше, чем просто заурядный извращенец.

Он вынул проволоку из входного отверстия, вытер ее о простыню и сунул обратно во внутренний карман куртки. Его куртка приоткрылась как раз настолько, чтобы служители заметили револьвер в кобуре. Это прекратило попытки вытянуть у него еще денег. Уходя из морга, он думал о том, как кусок медной проволоки прошел путь пули до мозга. И еще вспомнил фотографию трупа Бена Хоудли, напечатанную в «Пост». Почти наверняка убийца стоял у Хоудли за спиной. Винсент догадывался, что англичанин показывал ему что-то на экране или, по крайней мере, чувствовал себя достаточно спокойно в присутствии убийцы и не прекратил работу. Вряд ли Хоудли объяснял девятнадцатилетнему сыну своей служанки, как пользоваться «Лотусом 1-2-3», чтобы жить лучше и с большей пользой. Бен уже давно здесь жил. Повернулся бы он спиной к токсикоману? Сомнительно. Убийца имел в своем распоряжении сколько угодно времени – жертва была сосредоточена на экране. Убийца выбрал подходящий момент – Хоудли отвлекся, – достал оружие, прижал дуло к основанию черепа и сделал один-единственный выстрел. Вот и всё. Он его прикончил. Это было легко.

Но для того, чтобы убить другого человека, требуется настоящая ярость, или страх, или злоба. Тот, кто убил Бена, был правшой, имел в своем распоряжении оружие, был с ним знаком до того и знал, как убить чисто. Может, убийце повезло? Так и следовало вести дело об убийстве. Кальвино знал: пока не будет достаточно доказательств или же признания, действует только одно железное правило – учитывать все возможности. Большая ошибка – делать поспешные выводы, а потом пытаться подогнать все факты для подтверждения первоначального решения. Полицейские получили признание. Кальвино все еще искал доказательства.

* * *

На Ратчадамри-роуд у полицейского госпиталя Винсент перешел дорогу, когда машины остановились у светофора. Группа тайваньских туристов вышла из святилища Эраван, напоминая колонну в китайском танце драконов. Они думали, что сжигание курительных палочек и свечей даст им то, чего они желают, приведет их туда, куда они хотят попасть. В старые времена в Нью-Йорке соседи Кальвино попытались бы продать им Бруклинский мост.

Первая колонна встретилась со второй, идущей навстречу; первая пара несла двух деревянных слонов размером с питбуля. Колонна, направляющаяся в святилище, обтекала пожилую супружескую пару фарангов у входа. Супруги передали деньги уличному торговцу, который вручил им деревянную клетку. Женщина подняла дверцу крошечной клетки, и из нее вылетело четыре птички – воробьи. Весь день и всю ночь люди входили в святилище и выходили из него, совершая обряды и поддерживая кустарную промышленность уличных торговцев, которые продавали товары, обещанные богам. Прямо напротив него расположилось Главное полицейское управление города. Мужчины и женщины в накрахмаленных коричневых униформах шагали уверенной походкой людей, облеченных властью. Кальвино остановился, приложил ладонь козырьком ко лбу и посмотрел вверх, ища взглядом окно офиса Пратта на шестом этаже. В окне никого не было. Однажды он увидел стоящего там Пратта, который смотрел вниз на поднимающийся дым, танцующих девушек, тонны цветов и верующих, окружающих центральное святилище внутри Эравана. Он видел его мельком. Его лицо появилось в окне, потом исчезло.

Можно лишь гадать, является ли Эраван священным местом, внутри которого живет призрак. Никто не сомневался, что это то место, где люди, мучимые страхом, обретают островок надежды. Ратчадамри была улицей, отделяющей тех, кто боится, от тех, кто внушает страх. Циник сказал бы, что в Таиланде люди с «умными деньгами» приносят жертву на западной стороне Ратчадамри-роуд, а мистики и неудачники вешают гирлянды цветов на идола в Эраване. Кальвино гадал, о чем думал Пратт, что он видел из своего окна, когда смотрел на святилище. Видел ли он глупцов? Или святых?

Винсент знал, что процедуры очень похожи, ищешь ли ты помощь полиции или дух Эравана. Если желание человека исполнялось, тогда он считал себя обязанным принести обещанное пожертвование. Сделка заключалась ради покровительства. Если он тебе дал, тогда и ты даешь. Легенда гласила, что тебе грозит серьезная опасность и гарантировано множество несчастий, если ты решил принять покровительство и не заплатить за него. Шутка, парни. К чертям слонов и курительные палочки, но все равно – спасибо.

Дух Эравана, подумал Кальвино, мог также быть кем-то из его старого района. Люди в Бруклине, боги Эравана и полицейские через дорогу имели одно общее качество: они не любили обмана. У них были свои собственные способы расквитаться. Кальвино считал, что Хоудли заключил какую-то сделку. Вопрос в том, с какой стороны от дороги Бен делал свои ставки? Какой бы ни была эта сторона, пуля в затылке наводила на мысль, что он не расплатился.

Винсент догадывался, хоть и не мог этого доказать, что Джеффа Логана убили, поскольку он слишком близко подошел к причине странных сердечных приступов в Патпонге. Ошибкой Логана было считать, что в забегаловках Бангкока можно свободно задавать любые вопросы.

Глава 5

Песнопения монахов

Многоквартирный дом Бена Хоудли стоял возле узкой, извилистой улочки, вливавшейся в Сой Суан Пхлу. В устье этой улочки разместилось множество прилавков с едой, за которыми стояли торговцы в засаленных передниках; салонов красоты, в окнах которых были выставлены выгоревшие на солнце потрепанные плакаты с изображением кинозвезд; и бункеров с металлическими решетками, напоминающих кустарные мастерские. Прошагав примерно пять минут, Кальвино углубился далеко в улочку. В сотне метров от дома Хоудли, в стороне от дороги стояла водонапорная башня. Это был гигантский гриб из листового металла, покрытый пятнами ржавчины, похожими на языки, змеящиеся по его бокам. Вдоль одной стороны тротуара тянулся забор. В нише забора устроился слепой продавец лотерейных билетов с деревянным лотком, висящим у него на шее. Его темные очки в тонкой металлической оправе отражали солнце. Двое катои[12] в туго облегающих джинсах, сильно накрашенные, с подведенными глазами, благоухающие дешевыми духами, хихикая, склонились над билетами. Катои при рождении были снабжены всеми стандартными мужскими признаками, но в какой-то момент жизни сочли, что внутри них заперта женщина, жаждущая освобождения. Кальвино вспомнил кошмарный сон о баре «Доставлен мертвым в Бангкок», где владелец бара отрезал член Джеффа Логана и бросил его летучим лисицам. Кошмар для одного – это мечта для другого, подумал он. Он позволил одному из катои затащить себя в маленький закрытый закуток.

– Сделаем по-быстрому? – спросил тот. – Сосать и трахнуться. Можно.

– Еще одна выпускница факультета английской литературы, которой не повезло, да? – спросил Кальвино, не ожидая ответа.

У каждого своя теория, как отличить катои. Этого выдавали припудренные челюсти с развитыми суставами профессионала. Винсент подыграл ему.

Кальвино стоял перед торговцем и смотрел на лоток с билетами.

– Значит, ты живешь поблизости или приходишь, чтобы приносить жертвы этому грибу? – спросил он, глядя вверх на огромный гриб.

Слепой торговец сверкнул улыбкой Стиви Уандера и покачал головой. От него пахло чесноком и потом. Кальвино увидел отражение своей неуверенной физиономии в круглых очках и катои, окруживших его с двух сторон. Торговец стукнул своей металлический тростью по тротуару. На мгновение воцарилась потусторонняя тишина. Винсент сделал вид, что рассматривает билеты. Он заморгал, почитав дату окончания срока действия: розыгрыш этой лотереи проводился два месяца назад. Вот в чем, значит, обман, подумал он. Кальвино улыбнулся в темные очки торговца, стоившие сто долларов, надорвал один лотерейный билет аккуратно по линии перфорации и бросил на лоток купюру в двадцать батов. Тяжелый запах духов висел в воздухе, подобно ветерку, дующему над полигоном для токсичных отходов. Он двинулся прочь.

– Да, идем ко мне домой. Мы трахи-трах. – Другой катои схватил его за руку. – Я тебе сделаю хорошо. Ты довольный.

С большинством катои нельзя быть уверенным в том, совершил ли «он» путешествие через реку в госпиталь, который специализировался на операциях за десять тысяч батов, и вернулся как «она». Некоторые клиенты ловили кайф от этой неопределенности, а у еще не прооперированных трансвеститов был свой собственный культ.

– Представление начинается, – произнес Кальвино, увидев нож, сверкнувший в руке катои слева.

Он уже был готов и спланировал свою реакцию: стряхнул висящего на своем локте катои и потянулся к тяжелой металлической трубе фальшивого продавца лотерейных билетов. Одним концом трубы ударил снизу вверх и справа в квадратную челюсть, и раздался оглушительный треск. Катои закричал и упал на колени. Кровь хлынула на его блузу и джинсы, он упал без чувств. Другим концом трубы Кальвино нанес удар по лицу «слепого» продавца. Дорогие солнечные очки разлетелись на тысячу кусочков. Продавец выхватил револьвер из потайного отделения под билетным лотком, но удар оглушил его, и пуля пролетела мимо. Его колени подогнулись, оружие выпало из руки, и он рухнул, вскинув руки, словно сдавался.

Другой катои с плачем и визгом повернулся, прыгнул на Кальвино и впился ногтями в лицо и шею. Винсент перебросил его через плечо. Катои вскочил на ноги; на этот раз он держал в руке нож. «Хватит быть милым», – прошептал себе Винсент и вытащил свой револьвер тридцать восьмого калибра. Его лицо и шею саднило от ногтей нападавшего. Кровь пропитала белый воротник его рубашки.

Катои оскалился и зашипел, лицо его исказила ненависть, потом он повернулся и бросился бежать. Пару секунд Кальвино гнался за ним. «Бросить или не бросить, вот в чем вопрос», – сказал он себе. У него была возможность хорошо прицелиться, но он не стал этого делать. Затем опустил револьвер, так как в прицеле оказался продавец мороженого на велосипеде. Какие-то ребятишки гнались за звонящим велосипедом, скользя в своих хлопающих резиновых шлепанцах. Кальвино отошел в тень. У него было всего несколько секунд, пока люди на тротуаре не заметили катои со сломанной челюстью, издающего стоны.

Винсент присел на корточки над изуродованными телами, сунул револьвер обратно в кобуру и толкнул носком туфли перевернутый лоток торговца. Из вырезанного в нем отделения для оружия на землю выпал фотоснимок. Он поднял его и увидел себя на старом снимке, сделанном однажды вечером в «Африканской Королеве». Бен Хоудли стоял на границе кадра; видна была его рука, обхватившая циветту.

Торговец лежал, слегка повернув голову, его нос был расплющен и сломан, в ране виднелась белая кость. Рот искривила уродливая маска сильной боли. Закрытые глаза за пустой оправой очков уже начали заплывать. Он был без сознания. Кальвино нащупал слабый пульс на шее торговца. Ногой он отбросил револьвер подальше от лежащего тела, потом аккуратно поднял его из грязи большим и указательным пальцем. Это был девятимиллиметровый «Стар Файерстар», легкий испанский импортный пистолет, который легко спрятать. Он проверил обойму: в нем находилось семь патронов «парабеллум» калибра 9 мм. Пуля того же калибра пробила голову Бена Хоудли.

Кальвино сунул «Файерстар» в карман своей куртки. Кто-то проделал большую работу, подумал он. Кто-то знал, что он посетит квартиру Бена Хоудли. Винсент вытер щеку и посмотрел на полоску крови на ладони. Фальшивый торговец лотерейными билетами начал кашлять, кровь и слюна текли по его щеке. Кальвино посмотрел на катои, который все еще лежал без сознания. Он рывком посадил торговца и сунул ему в лицо снимок. Похлопал дулом своего револьвера, как указкой, по призрачному изображению Бена на заднем плане.

– Не говорить английский, – прокашлял торговец.

– Я говорю по-тайски, задница. Ты понимаешь по-тайски? – спросил Кальвино.

Торговец содрогнулся, глаза его закатились под лоб. Он упал на спину. Кальвино понял, что мужик мертв. Труба загнала кость ему в мозг. Когда он поднял взгляд, катои на четвереньках полз к улице; правая сторона его лица висела, как флаг, болтающийся на ветру. Кальвино поправил галстук и снова пошел по улице к дому Бена Хоудли.

Это не обычная западня, подумал он. Обычно клиента заманивали в номер отеля, где его поджидала пара сообщников. В решающий момент, когда клиент обнаруживал, что у его ночной подружки нет нужного аппарата, банда бросалась на него. Клиент был не готов к битве. Эти катои спешили. Они работали с профессионалом, который был хорошо вооружен – и который сейчас лежал мертвым под огромным металлическим грибом.

Кальвино преградил путь истекающему кровью катои. Тот сел, смаргивая слезы.

– Мы никого не убивай. Фаранг убить – очень плохо для нас.

– Кто тебе заплатил, милашка? – Ответа не последовало. – Ты убила кхана Бена? Может быть, ты сядешь в тюрьму очень надолго.

– Мужчина платить мне пятьсот батов, чтобы я ему помогать, – сказал он. Жирные тени вокруг его глаз размазались, и он стал похож на енота. – Я не думай, что это плохо. Я говоряй правду.

Собралась небольшая толпа. Это возможно, подумал Винсент. Обычно катои в таком не участвовали.

– С тобой все будет в порядке, сестра, – сказал он.

Когда катои поднял глаза, далекая фигурка Кальвино уже сворачивала на подъездную дорожку к дому Бена Хоудли.

* * *

Жилой комплекс был оборудован обычными воротами, плавательным бассейном на возвышении и лифтами на верхние этажи. Кальвино почувствовал, что над этим местом нависло ощущение смерти. Обычно охранники в синих мундирах спали, а молодые безработные тайцы собирались небольшими группами, ели, сплетничали и дремали в клинообразных полосках тени на скамейках. От некоторых пахло растворителем. Только сейчас здесь не было ни души. Одинокий охранник в шапке с пластиковым козырьком, бодрствующий и не пьющий кофе, вежливо остановил Кальвино в обширном, пустом вестибюле. Он нервно посмотрел на царапины на лице вошедшего и пятна крови на его рубашке. Проверил удостоверение Винсента, потом посмотрел на него самого, как на привидение.

– Жена узнала о младшей жене, – объяснил Кальвино.

Охранник понимающе и с одобрением улыбнулся.

Он взмахом руки пригласил визитера пройти в ворота. В лифте Винсент стоял рядом с босоногим ремонтником, в расстегнутом вороте рубашки которого виднелись висящие на шее три амулета. Двери лифта открылись на пятом этаже. Идя по коридору к квартире номер 404, Кальвино слышал песнопения. Мрачные, монотонные голоса пели на пали[13]. Издалека казалось, что полдюжины монахов поют в унисон. Повсюду витал запах горящих благовоний. Дыма было достаточно, чтобы запустить сигнал пожарной тревоги, если бы она здесь имелась. Это была попытка избавить дом от призрака Бена.

Сдать квартиру, в которой умер фаранг, было почти невозможно. А квартира с несчастливым номером 404 подтверждала плохую карму дома. Тайцы терпеть не могли несчастливых номеров, и они бы никогда не поселились в квартире с привидением, а фаранг, даже если он не верил в привидения, никогда не смог бы найти служанку, согласившуюся работать на него. Благословение монахов было одним из способов решить эту проблему. Поэтому привратник и пришел в такой восторг, когда пришли монахи. Хозяин дома быстро принял меры. Они начали свои обряды через двадцать четыре часа после того, как дух вступил в свои права квартиросъемщика. Это было похоже на объявление об очищении здания от привидения.

Двое полицейских в униформе цвета хаки, с револьверами на ремнях, как у ковбоев, были поставлены на пост у квартиры; их радио потрескивало от статических разрядов, перекрывая гудение песнопений. Они преградили путь Кальвино и не пускали его внутрь. Дверь была приоткрыта, и в щель Винсент видел монахов за работой. Один из копов сильно толкнул Кальвино к ограждению. Глубоко вдохнув и упершись в перила руками, он выпрямился и шагнул подальше от них; за перилами был обрыв глубиной в сорок футов. У него возникло четкое ощущение, что коп намеревался столкнуть его вниз – и был зол и разочарован, потерпев неудачу. Странная вариация традиционного тайского приветствия «куда идешь?».

Кажется, полицейский, который его толкнул, собирался сделать еще одну попытку перебросить его через перила. Он смерил Кальвино взглядом крутого копа, ясно говорившим: «Кем это ты себя возомнил, черт возьми?» Винсент нервно улыбнулся, стараясь не принимать всерьез то, что этот коп готовился предпринять вторую попытку мимоходом лишить его жизни. В Таиланде всегда надо улыбаться, несмотря ни на что. Он нашарил визитную карточку и бросил ее. Карточка улеглась у ног полицейского с нашивками сержанта на воротнике. Тот проигнорировал карточку – похоже, знал, кто такой Кальвино.

– Приходилось резаться во время бритья? Я ужасно порезался сегодня утром. Знаете, как это бывает: выпьешь слишком много, а на следующее утро такое вот происходит. Не можешь побриться, руки дрожат, – быстро заговорил Кальвино, его болтовня заставила полицейского замереть.

Из квартиры Хоудли доносился тошнотворно сладкий запах дешевых благовоний. Пахло так, будто кто-то кремировал того катои, который набросился на него недавно.

Полицейский снова сильно толкнул его ладонями. Кальвино отскочил от перил.

– В чем дело? Вам не приходилось резаться во время бритья? Я сказал что-то не так?

– Вам здесь нехорошо, – ответил тот, опять толкая Кальвино. – Лучше уходите немедленно.

Не улыбаясь, он двинулся вперед, готовый сделать еще одну попытку. Винсент поднял брови, стоя у перил.

– Вниз лететь далеко. Это испортит мой костюм, – сказал он, глядя на полицейских, окружавших его.

Сержант стоял в знакомой позе кикбоксера. Целью этой позы было сбить с толку неожиданной атакой. Кальвино не знал, чего ждать: удара кулаком, ногой или выстрела. Жителям Бруклина знакомо это ощущение мгновенно возникшей неприязни к чужаку, вторгшемуся на их территорию, сказал он себе. Человек – животное, которое охраняет свою территорию; только оно водит машину, носит одежду и смертоносное оружие. Не имеет значения, что Кальвино не набросился на него и не сделал ничего, что вызвало бы его подозрения. В счет идет только то, что этот коп его не знает или не хочет знать, а самое главное – не боится причинить ему вред.

– Взгляните на это письмо, – сказал Винсент.

Это был талисман, гарантирующий безопасность. Кальвино старался выглядеть уверенно, как человек, утверждающий свой авторитет. Полицейский долю секунды помедлил, потом, не взглянув на письмо, смял его в комок и бросил вниз одним быстрым движением кисти. Оно пролетело четыре этажа и упало на бетонный двор внизу.

Вот и все, чем помогли важные друзья, подумал Кальвино. Ничто не дает полную защиту от дурака; иногда налетаешь на кого-нибудь, кто просто хочет тебя прикончить. Он прислушался к монотонному пению монахов в квартире Бена. Сержант шагнул вперед, держа руку на револьвере, словно собирался выхватить его.

– У тебя проблема, Винсент? – Это был Пратт, появившийся у входа в квартиру. Он видел все, что произошло.

Сержант вытянулся по стойке «смирно», его шея застыла, глаза остекленели, будто кто-то ударил его сзади по голове.

– Это Таиланд. Проблема? Нет никакой проблемы, – ответил Кальвино.

– Думаю, вам следует принести снизу письмо кхану Винсенту.

Полковник прищурился, рассматривая изодранную, окровавленную одежду и лицо Кальвино, которое выглядело так, будто на него напали крысы.

– Что с тобой случилось? – Глаза Пратта гневно сверкнули в сторону полицейских в коридоре.

– Нет, эти ребята – паиньки. Но я действительно попал в переделку рядом с тем большим грибом дальше по улице.

Кальвино кивнул с усталой улыбкой и приподнял бровь:

– Кажется, с одним торговцем лотерейными билетами и парой катои произошла небольшая неприятность.

– Лучше войди внутрь. – Пратт приказал одному из полицейских послать людей на улицу и посмотреть на «неприятность».

Винсент вошел в квартиру Бена следом за Праттом. Монахи хором монотонно распевали в спальне. Над каждой дверью они оставили послания для духа Бена – треугольники, нарисованные смесью пудры и святой воды. Квартиру заполнял тяжелый аромат горящих курительных палочек и благовоний. Кальвино прижал к носу платок, потом отнял его и осмотрел сгусток крови.

Винсент сложил носовой платок и тяжело опустился на диван.

Он вынул «Файерстар» и их с Беном фотографию в баре «Африканская Королева». И положил на кофейный столик Бена.

– Парень с лотерейными билетами попытался использовать вот это. – Поднял снимок, затем откинулся на спинку дивана, поднял голову к потолку, крепко зажмурился и потер глаза. – Кто-то знал, где меня найти.

Пискнула полицейская рация Пратта, и он стал слушать. Затем обменялся с кем-то несколькими быстрыми фразами на тайском языке, рассмотрел снимок и сунул его в карман.

– Там еще было два катои, один из них со сломанной челюстью; но пройдет еще некоторое время, пока они будут в состоянии говорить.

Девять монахов в тогах гуськом прошли мимо кофейного столика. Они уже не пели. Их процессия двигалась по гостиной, набитой электроникой: блестящее черное стерео, проигрыватель для дисков, видеомагнитофон, телевизор и сотни видеопленок – обычный набор вещей местных фарангов, некоторые были куплены здесь, а некоторые контрабандой привезены из Сингапура и Гонконга. Пратт подождал, пока монахи снова возобновят ритуальные песнопения.

– У меня возникло явственное впечатление, что твой сержант пытался перебросить меня через ограждение. Кто знает? Возможно, нападение пары катои и слепого торговца лотерейными билетами исказили мой угол зрения.

– Ты бы пошел в госпиталь. – Царапины на лице Кальвино превратились в красные, вспухшие рубцы.

До того, как ушел последний монах, Винсент прошел в спальню Бена. Балконная дверь была приоткрыта, чтобы проветрить комнату, но дым от курительных палочек и благовоний густым серым туманом висел над кроватью королевских размеров. Простыни сняли, обнажив матрас. Личные вещи Бена были разбросаны повсюду; в углу грязные носки, футболки и трусы. На туалетном столике было полно бутылочек с кремами, шампунем, репеллентами против насекомых и гелями, упаковок презервативов и маленьких пластиковых пакетиков с таблетками. С правой стороны у Бена была устроена импровизированная офисная зона с письменным столом. Там висела книжная полка с романами, словарем, двумя томами книги по тайской культуре, книгами по естественной истории, бабочкам и молям, садоводству, цветам и текстилю и дюжиной компьютерных пособий. Кальвино посмотрел названия пособий. Компьютер «Эппл» был все еще включен, и узор на экране напоминал торнадо в бутылке.

Хоудли никогда не производил на него впечатления любителя садоводства. Но, с другой стороны, Винсент никогда не мог понять, почему взрослый человек проводит бо́льшую часть периода бодрствования, уставившись в компьютер.

Вопрос задал человек лет тридцати-сорока, который курил сигарету на балконе. Кальвино определил его выговор как северо-калифорнийский. Он носил гавайку, джинсы и очки в тонкой серебристой оправе, а также лишних двадцать пять фунтов на талии. Он уставился на Винсента, приоткрыв рот от удивления.

– Аллергия на благовония, – ответил Кальвино, махнув рукой в сторону задымленной комнаты.

– Да, я их тоже терпеть не могу. – Он сунул окурок сигареты в горлышко пустой бутылки. – Дым чертовски портит компьютер.

– Дэнни, это Винсент. Он тоже из Штатов. – Вошел Пратт и закрыл за собой дверь. – Он ведет расследование по поручению семьи Хоудли. – Полковник умолчал о связи Кальвино с токсикоманом.

– Так откуда вы знаете Хоудли? – спросил Кальвино.

Дэнни уже снова сидел за компьютером, стуча по клавиатуре левой рукой, а правой двигая мышь, и смотрел на выскакивающие и исчезающие экранные меню.

– Все знали Бена. Он был президентом нашего компьютерного клуба. И вел колонку для «Пост». Я продавал программное обеспечение. И если у меня возникали проблемы, я ему звонил.

– Кхан Дэнни предложил нам помочь разобраться с компьютерными файлами Дэнни, – объяснил Пратт.

– И что нашли? – спросил Кальвино, глядя через плечо Дэнни.

Дэнни оглянулся через плечо на Пратта и закатил глаза.

Он начал списывать имена, адреса и номера телефонов.

– Конечно, нам нужна копия, – ответил Кальвино.

Дэнни опять повернулся к компьютеру и пару раз щелкнул мышкой; заработал принтер. Дэнни закурил следующую сигарету. У него был самодовольный вид. Его поза выдавала опытного пользователя. Что еще можно желать в жизни, кроме как сидеть перед машиной и записывать имена друзей, родственников и любого встреченного человека, плюс составлять список всего того, что планируешь сделать в следующем году?

Кальвино поймал взгляд Пратта. Тот смотрел, как Винсент демонстрирует свою теорию. Он сжал руку в кулак, выставил указательный палец и медленно приложил его кончик к затылку Дэнни, а затем произнес:

Дэнни подпрыгнул, его сердце забилось в глотке.

– Под таким углом дуло револьвера было прижато к основанию черепа, – сказал Кальвино. – Я осматривал тело перед тем, как прийти сюда. Убийца был правша, рост по крайней мере пять футов и семь или восемь дюймов.

Дэнни содрогнулся; казалось, все его тело сжалось. Он стал похож на маленького, испуганного ребенка.

– Это очень страшно. Пожалуйста, больше так не делайте. Ужасное ощущение.

– Может, Лек и уносился под облака после своего растворителя, но росту в нем никогда не будет больше пяти футов и четырех дюймов, – сказал Винсент.

Он ждал реакции Пратта, который просматривал распечатку компьютера. Но полковник думал о другом. Он сейчас думал только об одном: кто устроил Кальвино западню по дороге к дому Бена Хоудли? Это вызывало у него ощущение легкой тошноты. Хорошо бы, если он с Мани и детьми оказался где-то далеко от Таиланда. Отдых на пляже, на юге… Ничего, кроме солнца, песка и прохладных напитков в высоких стаканах, которые подают улыбающиеся женщины…

– Этот парень слишком короткий, Пратт, – прибавил Кальвино.

– Возможно, он на чем-нибудь стоял, – высказал предположение Дэнни.

– Может, так и было, – тихо произнес Пратт. Он бросил взгляд на маленькую табуретку для ног. – Он на чем-то стоял.

Винсент ничего не ответил. Он понимал, что у Пратта есть сомнения, иначе Дэнни не сидел бы за компьютером. В то же время, поскольку девятнадцатилетний токсикоман уже сидел за решеткой – парень, который признался в преступлении, – Пратт был в неловком положении. Если признание фальшивое, значит, кому-то – возможно, другу и, несомненно, коллеге – грозят серьезные неприятности. Это означает потерю лица; может быть, понижение в должности и сильную неприязнь, которая вызовет огненную бурю мщения.

В компьютерной записной книжке Бена было не меньше пятисот имен. Дэнни открыл его ежедневник на дате дня убийства. Там было несколько записей в виде календаря. «Бар «Принц Йоркский» – встреча с Тик в полночь. Составить финансовый отчет компьютерного клуба. Зайти в банк и на почту. Закончить колонку, завтра – последний срок. Договориться насчет стрелы и платформы».

Кальвино произнес вслух последнее предложение и посмотрел на Пратта.

– Что это значит – «стрела и платформа»? – спросил тот.

– Жаргон английских иммигрантов, означает сексуальное белье и трах.

Дэнни поднял глаза от компьютера и улыбнулся.

– Бен любил потрахаться, это да, – сказал он, глядя из-под пары толстых стекол очков.

Дэнни двинул мышку, щелкнул пару раз и вызвал список телефонных номеров и адресов, в том числе и Тик. Затем открыл банковский файл, который представлял состояние финансов Бена, в том числе номера счетов и местонахождение банковских книг и балансовых отчетов. Все выглядело обычным. Там была колонка цифр так называемого компьютерного клуба.

– У него есть описание базы данных. Хотите взглянуть? – спросил Дэнни, не отрывая взгляда от экрана.

– Что у него есть на Тик? – спросил Кальвино.

– Какой Тик? У него тут восемнадцать Тик. И двенадцать Леков.

– И сотня Ноев. Давайте посмотрим на Тик из «Принца Йоркского», – предложил Кальвино. – Есть что-нибудь насчет стрелы и платформы?

Через несколько секунд персональные данные Тик появились на мониторе.

– Девятнадцать лет. Родилась в Корате. Около двух лет работает в барах. Начала работать в баре «Африканская Королева», ушла оттуда через шесть месяцев. Потом перешла в «Сой Ковбой» и торговала собой в баре «Заступница». Сейчас звезда «Принца Йоркского» на Вашингтон-сквер. Почти не говорит по-английски. Берет триста батов за короткое время или пятьсот батов за ночь. В стоимость входит и минет. Женщин тоже обслуживает. Утверждает, что однажды обслужила пятерых мужчин в «Отеле 86». Ищет дружка, который вывел бы ее из этой игры. Хорошее тело, нормальное лицо. Первоклассная грудь.

Пратт не выказывал никаких чувств. Но Кальвино понял по глазам, что ему ненавистно это компьютерное досье на секс-партнерш. У полковника вызывал отвращение бизнес, превращающий женщин в блюда из меню забегаловок, обслуживающий самые низменные инстинкты, предлагающий плоть для удовлетворения самой извращенной мужской фантазии. Сексуальное помешательство таких злачных мест, как «Патпонг» и «Сой Ковбой», приводило его в такое состояние, что руки начинали дрожать от неукротимой ярости. У Пратта к тому же была дочь. У Бена Хоудли была мать, разве не так? Женщина, которая прилетит и будет оплакивать его на похоронах в воскресенье. Это наследство аппетитов, описанное так откровенно и небрежно, вызывало у Пратта тошноту. Он посмотрел на исцарапанное, поврежденное лицо Кальвино.

– Он любил девушек. И он вел записи. Это не характеризует его как милого человека. Он приехал сюда ради этого цирка. Но ничто из этого не подсказывает нам, какой клоун его убил.

В Бангкоке не было ничего странного в том, что мужчина, не имевший успеха у женщин на Западе, дает полный отчет о своих сексуальных предпочтениях в отношении юных тайских девочек, которых снимал в барах. Такие мужчины обретают власть над женщиной впервые в жизни и мерят себя ценой, за которую другие соглашаются на унижение. Это был журнал человека, ведущего кампанию сексуального мщения, наносящего ответные удары по фантомным целям и злобно гордящегося своей временной победой, словно она возместила ему потерянную часть души, вернула ее или возродила. Винсент вспомнил лицо Бена на фото: глаза красные, как у дьявола, презрительная улыбка, а позади него подсвеченный аквариум с одной-единственной бойцовой рыбкой.

Дэнни набрал имя, и на экране появилось досье Винсента Кальвино. «Коренной американец. Около сорока лет, родился в Нью-Йорке. Рост шесть футов два дюйма, вес примерно 175 фунтов. Женщинам нравится подбородок с ямочкой и пышная шевелюра. Живет в Таиланде лет восемь. Адвокат, лишенный права практиковать. Имеет связи в полиции. Жесткий, циничный, уставший от жизни тип, который слишком много пьет. Но никогда не выглядит пьяным. Бывшая жена выбивает из него алименты. Честен, с гипертрофированным чувством юмора. Никогда не встречался с женщиной, которая ему не нравится».

– Кажется, он лучше всего разбирался в характере людей, – заметил Пратт. Характеризуя Кальвино, Бен проявил честность, объективность и придерживался фактов.

Дэнни хихикнул и злорадно улыбнулся; он был похож на первокурсника колледжа, который только что проглотил свою первую золотую рыбку.

– Эй, тут есть кое-что еще. Скрытый файл, – объявил он.

Пратт и Кальвино чуть не столкнулись лбами, глядя на экран. Винсент читал вслух через плечо толстяка.

– «Название файла: «Червь». Нет никого важнее земляного червя. Слепой, медлительный, глупый, он живет, питается и совокупляется в темноте. У него нет разума, так сказал Дебил. Мир червя лишен света, рассудка и знаний. А я говорю Дебилу: «Да, в том, что ты говоришь, есть малая доля правды. Но ты недооцениваешь Червя, и в этом его преимущество. Потому что, в конце концов, если копнуть достаточно глубоко и копать долго, ты обнаружишь, что последний укус остается за Червем. В могиле, пока ты ночью спишь, Червь ест и ест, пока не останутся одни лишь голые кости». И где тогда Дебил? Его свет, его разум и его знание? И сейчас я иду в твой сад ночью в полнолуние и питаюсь тем, что было зарыто, и чего Дебил никогда не найдет».

– Что это значит, черт возьми? – спросил Дэнни. Он указал на строчку с датой и временем в левом углу, которые указывали, что файл был открыт в утро смерти Бена.

– Советы садоводу, – ответил Кальвино, снова поглядев на книжную полку. – Кто знает?.. Но мне нужна распечатка. – Он перевел взгляд на Пратта, тот кивнул, и через несколько секунд принтер зажужжал и распечатал файл. Полковник посмотрел на распечатку и отдал ее Винсенту, с которого на бумагу падали капли пота. Сегодня утром ему снилось реалити-сексшоу с участием угря, а проснувшись, он увидел направленное в лицо дуло собственного револьвера. А теперь перечитывал странный файл, который Бен Хоудли написал о Черве.

– Фаранг сумасшедший, – улыбнулся Пратт. Это было распространенное тайское выражение, подводящее итог необъяснимому поведению иностранцев.

– В его затылке явно была не червоточина, – сказал Кальвино, сложил распечатку и сунул ее в карман.

Через несколько минут Дэнни обнаружил несколько туристических агентств в другой директории. Пратт записал их названия и адреса. Винсент смотрел, как он пишет, и заметил, что одно из агентств расположено в Чанг Май. Жена Пратта, Мани, была из Чанг Май. Красивый старый город, имеющий репутацию родины самых прекрасных женщин в королевстве. Пратт обещал своему семейству путешествие в Чанг Май, но этот план положили на полку из-за множества дел на работе.

– Не откладывай поездку в Чанг Май, – посоветовал Кальвино, оборачиваясь и глядя на Пратта. – Когда-нибудь это случится с нами. Завтра не наступает вечно.

Глава 6

Вашингтон-сквер

Площадь Вашингтон-сквер возле Сой 22 по Сукхумвит-роуд представляла собой ряд квадратных зданий с плоскими крышами и грязной бетонной облицовкой, с черными переулками, битком набитыми мотоциклами и тощими кошками. Она имела форму изогнутой подковы, сброшенной с крыши ада и усыпанной барами, подобными бару «Доставлен мертвым в Бангкок». Кальвино прошел вдоль центрального гвоздя, окруженного кольцом трех– и четырехэтажных домов-магазинов с гриль-барами. Это была база для таких девушек, как Тик, которые сделали карьеру в «Патпонге» и либо хотели исчезнуть, либо начинали терять популярность.

Они растворялись в барах, окруженных магазинами оптовой торговли цветами и фруктами, экспортно-импортными компаниями, большим кинотеатром и уличными торговцами в уродливых рядах домов-магазинов. Это был тесный, пыльный черный ход Сукхумвит-роуд. Кальвино считал, что площадь Вашингтон-сквер – место противоречивое и обреченное; она была похожа на поздравительную открытку с черной каймой. Когда он свернул за угол рядом с кинотеатром, два пожилых фаранга, сидящих за столиком возле бара «Морские волки», уставились на него. Он почувствовал их подозрение и ненависть, усугубленную жарой и пивом.

Чужак, одетый в костюм, всегда кого-то ищет, а это означает неприятности. На площади пахло аферами в процессе замысла, что делало ее естественным местом тусовки старых фарангов – числящихся пропавшими без вести в реальном мире, – которые проводили долгие, жаркие вечера, обсуждая мелкие сделки.

Один из двух мужчин походил на американского ветеринара, как показалось Кальвино. Короткие седеющие волосы, морщинистое лицо с впалыми щеками и острым подбородком и настороженные глаза, следящие за движениями на горизонте. На Вашингтон-сквер было много таких людей. После окончания войны во Вьетнаме некоторых из них, проводивших кратковременный отпуск в Бангкоке, вынесло на берег подобно выброшенным бутылкам из-под виски. Большинство жили на маленькую пенсию и питались потускневшими воспоминаниями о славе, они платили тайским девушкам за то, что те нянчили и опекали их, и похвалялись тем, чем удалось поживиться на последнем сексуальном фуршете. Кальвино уже приходилось видеть эти лица, покрытые шрамами разочарований и обиды; лица, которые побывали повсюду, но которым больше некуда было идти.

Дальше по переулку какая-то проститутка лет тридцати, одетая в шорты и белую рубашку, сидела согнувшись на каменной скамье и красила красным лаком ногти на ногах. Когда Кальвино проходил мимо, она покрутила большим пальцем ноги и зевнула.

Люси прожила с отставным сержантом из Денвера по кличке Горький Джон так долго, что никто не мог вспомнить ее тайское имя. Она уже пересекла ту черту, за которой она и сама уже считала себя «Люси». Она так же потерялась в жизни, как и Горький Джон.

– Привет, Уини, найдется десять батов? Я бы купила лапши. Джон куда-то подевался. Я знаю, ты добрый. Уини не Дешевый Чарли. Что скажешь? – Она нагнулась вперед и подула на свежевыкрашенный ноготь большого пальца.

Кальвино сунул ей сложенную бумажку в десять батов.

– У тебя доброе сердце, Уини. – Люси засунула коричневую банкноту в карман шортов и улыбнулась.

К полудню мужчины с таким прозвищами, как «Аризона Хэнк», «Чудак Рон» и «Толстый Ларри», уже бегали в туалет и отливали на лед, ломтики лимона и стикеры с портретом Джейн Фонды. Они играли в дартс ради карманных денег в местных барах и бросали своих женщин на улице, на столах для пикника, где те красили ногти на ногах. Кальвино заглянул в бар. В двух кабинках сидели с полдюжины упрямых завсегдатаев. Он заметил Горького Джона, сидевшего под стикером с лозунгом «Мне на все плевать».

– Кальвино, что вынюхивает старая ищейка? – спросил Горький Джон. Это была старая шутка, и никто не рассмеялся.

– Никто из вас, парни, не видел здесь Бена Хоудли пару ночей назад?

Официантка принесла ему бутылку «Сингхи». Винсент поднес бутылку к губам и смотрел, как мужчины перешептываются, сблизив головы над столом.

– Тот англичанин, которого убил мальчишка-токсикоман, – уточнил Кальвино. – Видели его здесь?

– Я видел его около недели назад, в «Принце Йоркском». – Другие слушали. Толстый Ларри редко находил слушателей и теперь наслаждался вниманием. – Я знаю тамошнюю девицу, которую он трахал. Тик. Я ее тоже трахал. Она ничего, но и ничего особенного.

Кальвино отбросил половину сказанного и с сомнением отнесся ко второй половине. Он заплатил за пиво и ждал сдачу. Сумасшедший Дик, долговязый техасец с вытатуированным на предплечье орлом, вышел из туалета, застегивая молнию на штанах. Он заметил у стойки бара Кальвино.

Другие посетители, привлеченные смехом Толстого Ларри, начали выглядывать из кабинок. На эту минуту он их объединил. «Ты думаешь, что лучше нас. Но ты такой же, ничуть не лучше. Ты напиваешься и плюешь на все. Ты точно такой же, как мы». Винсент слышал в их смехе эти невысказанные чувства. Он пересчитал сдачу и оставил чаевые. Ему было жаль их и их шлюх, и он знал, что его отделяет от них только одно: он еще не достиг той стадии, когда начинают жалеть самих себя.

– Я сцепился с катои, – сказал Кальвино, так громко, чтобы все услышали. Он бросил им нечто такое, чего они не ожидали. Уязвимость, честность и глупую откровенность.

– Парень, я думал, ты пробыл здесь достаточно долго и знаешь, что нельзя трахаться с катои, – произнес Сумасшедший Дик, облокачиваясь на стойку бара. – Это просто глупо.

Кальвино кивнул в знак согласия, оглядывая бар.

– Ты прав. Это было глупо. Но ты же знаешь, как это бывает – некоторые парни остаются зелеными и ничему не учатся. – Он оттолкнулся от стойки, открыл дымчато-серую дверь и ощутил волну жара, как из духовки, высасывающую из легких воздух.

– Держу пари, это была та японская сучка, – сказал Толстый Ларри.

– Ты когда-нибудь имел японку? – спросил другой голос, принадлежавший Сумасшедшему Дику, а может, Чудаку Рону. Выпив достаточно пива, они начинают говорить одинаковыми голосами.

– Ты когда-нибудь трахался с Кико? – спросил Горький Джон. – Я ее трахал. Она в порядке. И для частного сыщика тоже сойдет.

Кальвино содрогнулся, и, переставляя одну ногу за другой, очутился на улице. Люси красила ногти на второй ноге таким же огненно-красным лаком. Сейчас она трудилась над средним пальцем, нанося по одному крохотному мазку кисточкой, держа ее мягко и деликатно. Она была похожа на сгорбившегося ребенка. Рядом с ней на скамейке стояла полупустая миска с горячей лапшой.

– Спасибо за десятку, – сказала она, кивая на лапшу.

Винсенту захотелось обнять ее, как обнимают ребенка, когда что-то надломилось внутри; как будто прикосновение к другому человеческому существу залечит этот надлом, сделает сломанную часть целой и работоспособной и прогонит тяжесть и темноту.

Он хотел бы забыть отчаявшиеся, пустые лица этих мужчин. У них не осталось цели, и время тяжело сказалось на них. Их пьяные беседы плавали в пустоте долгих дней без работы, их никто не слушал, им нечего было делать, только пить и ждать, когда пора будет снова поесть.

Рано или поздно Кальвино всегда нарывался на неприятности на Вашингтон-сквер. Кто-нибудь да спросит его обо всех этих «паршивых жидах» в Нью-Йорке. И Кальвино ответит, что его мать была еврейкой. И кто-нибудь вроде Чудака Рона будет пьян в дым и попытается оскорбить его на потеху своим приятелям. «Наверное, это делает человека по имени Вини Кальвино паршивым жидом, маскирующимся под паршивого итальяшку».

Он терпеть не мог такой мелкий расизм. Все ждали его ответа. Учитывая жалкое состояние такого пьяницы, как Чудак Рон, ситуация была патовая. Рон был сгоревшим почти дотла угольком в костре, который прежде был мужчиной. Винсент мог повернуться и уйти или наказать Чудака Рона. Но обычно он пятился, отступая к двери. Горький Джон подзадоривал его замечанием насчет «трусливых жидов, у которых никогда не хватает смелости постоять за себя». Тогда Кальвино переставал пятиться и делал то, чего хотел избежать. То, что большинство людей переложили бы на кого-нибудь другого. Его кулак погружался в жирный, уродливый, дряблый живот, и он быстро отскакивал в сторону, уворачиваясь от фонтана едкой пивной блевотины, выплеснувшейся на пол.

Первый закон Кальвино для драк в баре гласил: в 99 процентах случаев человек, начавший драку, наименее способен нанести сильный удар. Слишком долго он жил расслабленно, с согнутыми локтями, месяцами просиживал штаны, планируя маршрут следующего круга по бесплатным ленчам. Часто такой парень все еще считал, что он в прежней боевой форме. Он смотрел в зеркало и спьяну видел девятнадцатилетнего солдата после учебного лагеря, который может бросить вызов кому угодно. Зеркало лгало. Один меткий удар кулаком в живот сминал его, как свежее сдобное тесто, и он тяжело падал на пол. Ини бегали вокруг него с мокрыми салфетками. Кальвино был рад, что на этот раз он нашел в себе высшее мужество продолжить путь из бара на улицу.

Идя по заднему ободу подковы Вашингтон-сквер, он миновал ряд узких баров, похожих на дыры в стене, с окнами из дымчатого стекла. Было около половины пятого вечера. Время дырки от бублика, которое вызывало ощущение свободного падения в пустоту на Вашингтон-сквер. Неподвижная, спокойная тишина, прерываемая проезжающими тук-туками или мотоциклами. Проститутки сидели на табуретах, навалившись грудью на стойки баров, и спали. У Бена Хоудли была женщина в «Принце Йоркском». Насколько хорошо Бен ее знал? Снимал ли он ее, когда она была в «Африканской Королеве»? Кальвино рылся в памяти, стараясь вспомнить, снимал ли он девушку по имени Тик в «Африканской Королеве»? И не мог вспомнить из-за жары. Он сомневался, что вспомнит, как сидел внутри с включенным на полную мощность кондиционером и смотрел на дефилирующую обнаженную Тик. Он теперь полностью соответствовал определению экспата-старожила Бангкока.

У Кальвино был еще один закон насчет баров: измерь силу мужского удовольствия, и сможешь вычислить круг его боли. Внутри этого круга боли он, возможно, поймет, почему этот мужчина умер так, как он умер. Винсент пошел в бар «Принц Йоркский» и сел у стойки. Рядом с туалетом висели фотографии английских королевских особ в рамках. Он заказал «Меконг» с содовой.

Тайка лет сорока, со стянутыми в лошадиный хвост длинными черными волосами, с сильно накрашенными губами и подведенными глазами, смешивала напитки, не улыбаясь и не разговаривая. Она недолила ему «Меконга». Было еще слишком рано притворяться гостеприимной хозяйкой, но никогда не рано обмануть клиента.

Примечания

1

Инь – женщина (от китайского символа женского начала). Наиболее адекватно на русский это слово в данном контексте можно перевести как женьшеня.

2

Фаранг – слово, используемое тайцами для обозначения европейцев. Слово прочно вошло в обиход среди туристов и европеоидного населения, постоянно проживающего в Таиланде.

3

Уважительное обращение к собеседнику.

4

«Меконг» – популярная марка тайского виски, изготавливаемого из сахарного тростника и риса.

5

Исан – крупный регион на северо-востоке Таиланда.

6

Барристер – категория адвокатов в Великобритании.

7

Экспат – слэнговое сокращение слова «экспатриант», т. е. человек, вынужденный временно или постоянно проживать за пределами своей родины.

8

Клонг, кхлонг – общее название для каналов центральной равнины Таиланда.

9

Здесь и далее: в данном случае имеется в виду тайская мера веса для драгоценных металлов и монет под названием бат (или тикаль), примерно равная половине тройской унции, т. е. порядка 15 г.

10

Имеется в виду Гринвич-Виллидж, район Нью-Йорка.

11

У. Шекспир, «Макбет», акт 3, сцена 4. Перевод М. Лозинского.

12

Катои – название «третьего пола» в Таиланде, к которому относят транссексуалов (мужчин, сменивших пол на женский) и трансвеститов, принимающих женский облик.

13

Пали – язык буддистского канона, родственный санскриту.

«Дом духов» » Кристофер Мур » серия «Винсент Кальвино #1» » Детектив

Кристофер Дж. Мур
Дом духов

Предисловие

Глава 1
Пробуждение

Глава 2
Офисная политика

* * *

Глава 3
Раскрашивание по номерам

* * *

* * *

Глава 4
Ду́хи фарангов

* * *

Глава 5
Песнопения монахов

* * *

Глава 6
Вашингтон-сквер

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

«Дом духов» » Кристофер Мур » серия «Винсент Кальвино #1» » Детектив

Кристофер Дж. Мур Дом духов

Предисловие

Глава 1 Пробуждение

Глава 2 Офисная политика

* * *

Глава 3 Раскрашивание по номерам

* * *

* * *

Глава 4 Ду́хи фарангов

* * *

Глава 5 Песнопения монахов

* * *

Глава 6 Вашингтон-сквер

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Кристофер Дж. Мур
Дом духов

Глава 1
Пробуждение

Глава 2
Офисная политика

Глава 3
Раскрашивание по номерам

Глава 4
Ду́хи фарангов

Глава 5
Песнопения монахов

Глава 6
Вашингтон-сквер