Ева Ланска

Жена пРезидента

Роман

Все персонажи и имена вымышлены, все совпадения случайны

Чтобы сказать: «Я тебя люблю», надо научиться произносить Я. Айн Рэнд

Нет на свете худшей пытки, чем любить и презирать в одно и то же время. Сомерсет Моэм

Глава 1

Идеальный потолок. Ни единой трещинки. Белоснежный лист бумаги с открытыми кавычками светильника. Они с мужем купили его в Монако. Две параллельные серебристые дуги с парой плафонов молочного стекла так подходили к их идеальному счастью и потолку без единой трещинки… Идеальность и безысходность разве синонимы? Почему так колотится сердце? Она же лежит, а не бежит. Сейчас утро, кажется, даже солнечное…

Ей снился дурацкий сон. Размытые очертания чего-то очень большого и тёплого. Она приближается к нему, протягивает руки, пытаясь разобрать, что это и почему ее так тянет туда, а когда подходит совсем близко, понимает, что трогает огромную волчью пасть. Жадно раскрытую, слюнявую, зловонную, затаившуюся в ее ожидании. Именно ее, Саши.

Страх охватывает мгновенно, как огонь, но двинуться с места она не может. Все же откуда-то берутся силы, и она пытается бежать. Сначала очень медленно, преступно медленно, потом все быстрее…

Кругом лес, злобный и холодный, ветки хватают за одежду, бьют по лицу, волчья пасть кровожадно клацает зубами возле уха, тяжелое дыхание отдается в голове ударами. Волк лютый, настоящий, он поставил целью убить ее, и сделает это. Клыкастая пасть вот-вот вопьется ей в спину. Она не знает, что чувствуют люди, когда зубы вонзаются в тело, ей безумно страшно. Еще мгновенье – и все кончится для нее, кончится бесконечное мельканье уродливых деревьев, кончится красное марево перед глазами, ноги не слушаются, последнее мгновенье и… она замечает, что бежит по кругу.

Внезапное осознание, а затем решение выпрыгнуть из этого круга чуть не взрывает нервную систему. Неимоверным напряжением воли она собирает последние силы и прыгает вверх. Прыгает неожиданно легко и очень высоко. И уже с высоты полёта замечает, как волк, лохматый, грязный, сильный, но уже не страшный продолжает носиться по кругу за ее тенью. Она понимает, что спасена, но не чувствует облегчения, только тупую боль и усталость. Безумную усталость. Даже веки не поднять. Она делает еще одно усилие и смотрит на потолок. Белый. Ни единой трещины… Идеальный…

Когда-то в ее детской комнате причудливая трещина на потолке вычерчивала длинноногого олененка. Голова с маленькими рожками горделиво вскинута, а неуверенные ножки расползаются, упираясь в карниз. Саша открывала глаза и говорила ему: «Привет». Каждое утро. А он кивал ей и шевелил копытцем штору. А еще был след на обоях, как раз напротив ее кровати. Он остался от цветочного горшка, который отчим швырнул в стену. Но мать за это ругала Сашу:

– Что ты ему опять сказала? Я же просила тебя не трогать его, когда он пьяный! – кричала она с бледным лицом, заметая останки цветка похожим на растрепанный веер веником.

Они с матерью за глаза называли отчима «он». Мать звала его «Толенька». Саша не называла никак, а он ее не иначе как «Шурка».

– Я его не трогала, я делала уроки.

– Ну не мог же он ни с того ни с сего!

– Спроси у него сама.

– Что с него спросить-то? Трезвый – не помнит, пьяный – орет. Ты, ты виновата! Ты его задираешь, а он себя не контролирует! Если бы ты меня любила, ты бы так не делала!

– Мам… Я люблю тебя.

– Любовь – это поступки, а не слова, Александра!

– Ну, значит, ОН тебя любит. Так поступков много! Хоть из дома беги…

– А я тебя и не держу! – вскипела мать. – Вот восемнадцать исполнится, и беги куда глаза глядят! А мне с ним жить еще!

Саша сжималась в комок от материных слов. Это в сердцах, это от бессилия, мать ее любит, она понимала, но обидно было до слез…

Сейчас в Сашиной, вернее, в их с мужем квартире, нет ни синтетических паласов, ни тем более линолеума. Великолепные шелковые обои и дубовый паркет, привезенный из Испании. И мебель подобрана со вкусом, и полный холодильник и… совершенно пустая душа. Ей плохо. Очень плохо…

Саша лежала в постели и не понимала, зачем нужно вставать. Все вокруг словно старалось напомнить ей об этом. Ленивое осеннее солнце расстелило беговую дорожку из света на полу, за шторами голубело безоблачное, ни единой тучки, небо. Кровать была широкой и очень удобной, постельное белье нежным, воздух свежим, а настроение отвратительное.

Она смотрела в потолок и не могла сформулировать причину, которая ее обездвиживает. Ведь у нее есть работа, есть друзья, есть масса любимых увлечений, есть муж… Как такое может быть? Если бы она сейчас вышла на улицу и задала тысячам, миллионам людей этот вопрос, они не поняли бы ее, сказали бы, что ей просто не о чем думать. «У тебя все есть, – удивились бы они, – у тебя полный холодильник еды и потолок над головой без единой трещины. Все твои проблемы надуманы!»

Да, ее проблемы показались бы смешными на фоне их собственных, на фоне проблем любого среднестатистического гражданина нашей страны. И они были бы правы. В этом действительно есть что-то необьяснимое, когда воспеваемая всем просвещенным миром любовь становится невыносимой проблемой…

Саша вспомнила, как друзья мужа всегда улыбались, произнося: «Вы такая прекрасная пара, вы изумительно подходите друг другу, у вас даже имена одинаковые, да и внешне вы похожи!» Его лучший друг, Давид, заметил это первым. Они сидели всей компанией в клубе, она уже не помнила в каком. Давид вдруг пристально посмотрел на них проникновенным темно-карим взглядом и почти приказал:

– Саши! Ну-ка, посмотрите на меня, оба!

– Может, нам еще «чииз» сказать? – дружески огрызнулся муж.

– Скажите «съеееезд»! – заржал Давид, «фирменным» движением убрав со лба прядь черных кудрей.

Саша с мужем послушно уставились на Давида. Театрально хлопнув себя по загорелому лбу, он воскликнул:

– Вы только посмотрите, как похожа у них верхняя часть лица! Глаза и брови! Нет, вы видите?

Все дружно посмотрели на Александра и Александру.

– Слушайте, и правда! Реально похожи! – согласились многие.

– И что? Что нам за это будет? – спросил Александр, разглядывая, словно в первый раз, лицо жены.

– Длинные, изящные брови, такие как у вас, указывают на человека с заметной способностью к долголетию, хорошей репутации и процветанию. Человека, который находится в гармонии со своим окружением, получил богатое наследство, но несклонен к радикальным переменам. Женщина с такими бровями будет несчастлива в замужестве, однако, имея незаурядные способности, в случае провала с замужеством, может вести решительную, независимую жизнь, – проговорил как по написанному Давид.

Александр снисходительно улыбнулся, сжав Сашину руку.

– Слушай, брат! Я с утра волос выдернул из носа. Это, случайно, не грозит глобальной катастрофой?

– Ой! Давид! Ну откуда ты все знаешь! – влюбленно пропела очередная Давидова подруга с пухлыми губами цвета коктейля «Красный камикадзэ». – А глаза? Про глаза скажи!

Давид с загадочным лицом объяснил:

– У Александра – по древнекитайской классификации – глаза Дракона. Крупные, с веками красивой формы. Радужные оболочки четко очерчены, с живым блеском. Это глаза человека властного и авторитетного. Глаза дракона – это глаза правителей и выдающихся политических деятелей. А у Александры, – соответственно, – глаза жены дракона.

– Давид, классификация формы глаз по принадлежности к животным – это всего лишь приближение, принятое еще Аристотелем около двух с половиной тысяч лет назад. Отнюдь не аксиома, – ответил Александр.

Но Саша видела, что слова Давида были приятны мужу…

Давид прав. Они с мужем и вправду были похожи. Похожи и очень близки…

Они были женаты всего полгода, и еще несколько недель назад держались за руки и говорили, как любят друг друга, нежно смотрели в такие родные, такие похожие глаза и твердили: «Малыш, милая…» Еще вчера счастье казалось бесконечным.

Вчера и сегодня… Эти два дня порой кажутся почти не отделимыми, и все же между ними целая вечность, играющая с бледным светом на идеальном потолке. Человека, который вчера шептал: «Милая», – сегодня рядом больше нет. Он есть где-то, он просыпается в другой кровати, и нет больше никого на свете, кому бы хотелось сказать «малыш», и нет ни одного человека, от которого хотелось бы это услышать. И всё. Больше ничего страшного не случилось. Такой вот пустяк… И он способен подломить под ней каблуки, на которых она всегда так уверенно стояла, и привести всю ее жизнь в состояние сломанного механизма. И это «страшное» бессмысленно облекать в словесную форму, потому что тогда оно теряет весь свой вес, но боль от этого становится только острей.

Недавно Саша видела картину, на которой красивая молодая женщина держит нож, целясь себе в живот. На ней был строгий чёрный наряд, выдающий своей стилистикой жительницу Востока. Ее глаза горели, очертания ее тела были прекрасны, черные распущенные волосы обнимали её за плечи, словно пытаясь отвести нож от нежной кожи. Ей было совершенно не понятно, как эта воплощенная в жизнь красота может производить такие действия?

Точка на потолке, с которой она не могла сдвинуть взгляд, втолковывала Саше, что заставило ту женщину захотеть умереть. Сегодняшним неподъемным утром, с его бодрым солнцем и голубым небом, настоящая любовь к мужчине для нее выражалась только одним словом – смерть. Смерть ее как личности, как женщины, как человека, способного жить… Счастье, эйфория, восторг – не настоящие чувства. Настоящие – боль, растворение, уничтожение. Это ощущение было ясным, четким и холодным с первой секунды, как только она увидела глаза своего будущего мужа.

Ошибиться было нельзя. От первого взгляда она почувствовала первую боль и с этого дня начала умирать. Умирать не в физическом смысле слова, а растворяться, стираться, исчезать, переводя на язык её души – любить… Ничто другое, что с ней происходило раньше, не могло называться словом «лю-БО-вь», таким увесистым, объемным, выражающим самую суть и вмещающим столько БО-ли…

Саше было тридцать, когда она встретила ЕГО. Она уже внутренне съеживалась, слыша порой в свой адрес безвозрастное, шипящее «женщина». Ее жизнь меняла свои картины медлительно, как кинофильм казахского режиссера о жизни соплеменников.

Сначала действие развивалось в тесной двухкомнатной квартирке в отдаленном московском районе, бывшей деревне, проспавшей назначение «городом». Потом в институте на экономическом факультете, где девчонки-провинциалки мечтали скорее выйти замуж, потом в отделе статистики торговой конторы с желтыми стенами и женским коллективом, разочаровавшимся в замужестве…

Саша ни с кем не сближалась. Бесконечные разговоры о сериалах, о способах приготовления еды и похудении проплывали мимо нее. Мимо проплывали и переживания по поводу того, что годы идут, а она все ждет неизвестно чего. Как-то ей попала в руки папка с личными делами сотрудников. И она прочла в своей: «Пронина Александра Анатольевна. Специалист отдела договоров и статистики… Не замужем…»

Прочла безучастно, словно не о себе, а о какой-то незнакомой девушке. Она жила в своем мире ожиданием любви, верила в скорое счастье. День за днем, все выше и выше, как по канату на уроке физкультуры, она карабкалась вверх, к этой вершине. Она не боялась смотреть вниз, потому что знала – на вершине ее ждет любовь. Это придавало силы, заставляло продвигаться выше и выше… Но как только это счастье случилось в ее жизни, как только ее зрачки отразились в его зрачках, начался отсчет жизни в обратную сторону. Она так явственно почувствовала это…

В его глазах было что-то, заставившее цифры на счетчике побежать вспять: 3, 2, 1, 0, словно запуская ежеминутную, ежесекундную борьбу с собой. День за днем она все больше растворялась в человеке, не имея на это никакого права, никакого приглашения… Она сама губила их отношения, и ничего не могла изменить. Любовь убивала ее. Убивала сладко, изощренно и нестерпимо больно…

Саша была ведущей в их отношениях. Она взяла своего Александра за руку и повела, порой заводя в болота растерянности или проводя горным ущельем выбора, заставляла его смотреть вниз и вокруг и никогда не отпускала его руку. Она оказалась первой женщиной, с которой он стал жить вместе. В двадцать шесть лет. До нее он воспринимал подруг, как и его друг Давид, лишь по цвету волос: «беленькую и серенькую я возьму, а рыжую сплавь куда-нибудь».

Саша была старше мужа на четыре года. Всего на четыре. Но стала первой женщиной, рассказавшей ему о вещах, с которыми он никогда не сталкивался. Оказалось, до своей встречи они обитали в двух разных Вселенных, но их слияние не было случайным, они могли думать и дышать как одно существо. Снова она пришла к этой мысли… Они – одно существо…

Это и было самым страшным. Каждодневно сливаясь, отдаваясь, погружаясь в этого человека, она, наполняя его, теряла себя. В ее сутках не осталось и часа, в котором не присутствовали бы мысли о нем. При этом она ничем не должна была выдать свое чувство к нему. Иначе – любви конец, ведь так устроены мужчины. И это было непосильной, немыслимой для любящей женщины задачей. Откуда она это знала, не смогла бы объяснить. Из материнских слез, из женских разговоров, из книг о несчастной любви, из воздуха – просто знала и все, чувствовала безошибочно. Не нужно дразнить волка, чтобы он напал, достаточно просто испугаться. И волк почувствует, что рядом – жертва. С мужчиной так же.

Стоит только сказать, даже подумать: «Ты для меня всё», «Меня нет без тебя», чтобы повеяло холодком равнодушия. А она так боялась этого… Она не знала, что делать. Когда ты не можешь без него ни есть, ни пить, ни смотреть кино, ни читать книгу, не можешь получать ни одно удовольствие в жизни, потому что без него все кажется пресным, пустым и бессмысленным. Ты не можешь жить и дышать без него, но вынуждена играть в равнодушие, чтобы его не потерять. Когда для того, чтобы быть с ним, нужно скрывать свои чувства, потому что нельзя человека пугать таким объемом эмоций. Она знала это точно… Но чье сердце выдержит такое?

В своем обратном отсчете она дошла до «точки невозврата». И сейчас окончательно осознала это. Она казалась себе формой, залитой холодным цементом, который твердел и тяжелел с каждым ударом останавливающегося сердца. И лишь жилка на виске билась в такт слабеющим ударам…

Глава 2

Звонок телефона словно обозначил окончание технологического процесса застывания цемента в форме Сашиного тела. «Было бы весло, могла бы получиться “баба с веслом”, а так – только “баба с телефоном”», – подумала Саша, но не смогла пошевелить ни уголками губ, чтобы улыбнуться, ни рукой, чтобы взять трубку.

Телефон не унимался. Надо брать. Вдруг что-то важное. Она удивилась тяжести трубки. В ней было, наверное, килограмм сто…

Звонила Ирина, новая личная помощница мужа.

– Александра Анатольевна! Доброе утро! Извините, ради бога, что беспокою. Но у нас чрезвычайные обстоятельства!

– Да, Ирина. Что случилось?

– Мы не можем найти Александра Алексеевича! Его нигде нет! Я даже Алексею Олеговичу звонила, но он не стал со мной разговаривать, сказал, что занят… У нас же сегодня встреча с представителями общественных организаций и СМИ в «Рэдиссон Славянская»! В пятнадцать часов в конференц-зале. Как же без Александра Алексеевича? Я не знаю, как быть. Отменять, наверное, надо встречу? Вы не могли бы помочь, Александра Анатольевна?

Голос помощницы от волнения срывался на хлюпанье. Она очень переживала за порученное ей дело. Боялась ударить в грязь молодым лицом. Саше сразу стало легче. В голове зашевелились застывшие мозги. «Давно пора размять», – подумала она и спокойно ответила:

– Успокойтесь, Ирина. Ничего не отменяйте. Я буду на месте. И проведу встречу как пресс-секретарь партии, если Александр Алексеевич не появится до этого времени.

– Спасибо вам огромное, Александра Анатольевна! Вы меня так выручили! – хлюпнула помощница.

– Скажите ребятам, пусть усилители лишний раз проверят, чтобы работали. Я не могу громко говорить, у меня проблемы с голосом.

– Да, да, конечно! Обязательно проверим!

Саша села на кровати и откашлялась. Ну, всё… Слава богу, день начался. От кашля саднило горло. Но она привыкла, так происходило каждое утро. Чтобы вернуть голос, необходимо было заставлять горло работать вот таким искусственным образом.

С голосом у нее действительно были проблемы. Она не могла напрягать связки, и поэтому не могла ни повысить голос, ни говорить шепотом. Шепот – такое же напряжение для связок, как крик. Врачи сказали – результат психологического потрясения в детстве. «Как правило, голос пропадает из-за пережитого стресса или сильного испуга. Происходит спазм и паралич голосовых связок. Но если вы можете смеяться, кашлять или плакать, то не все потеряно – голос может восстановиться», – объяснил доктор.

Саша даже удивилась, впервые услышав этот вердикт. О каком потрясении или пережитом стрессе идет речь? Отчим, искавший повод, чтобы придраться к ней? Мать, готовая предать ее в любой момент из-за любви к вечно нетрезвому мужу? Но так было почти каждый день на протяжении всего ее детства.

Об отце у Саши остались лишь смутные воспоминания. Она помнила, как он брал ее за руку. Его рука была огромной и очень теплой, зимой можно было не надевать варежку. И было не холодно. А пьяный отчим – разве это потрясение? Это самое обычное дело. Миф о сказочном детстве всего лишь миф. Она очень рано это поняла. И все же, Сашины связки перестали ей подчиняться после одного случая…

На четырнадцатилетие мама подарила ей часы. Очень модные тогда часы – электронные, в белом корпусе, на белом пластиковом ремешке. В классе похожие были только у Верки, потому что ее папа работал в МИДе, и у Ларисы – ее папа работал в Исполкоме. А теперь они были и у нее, у Саши! Она закатывала манжеты, чтобы их было видно, и вообще не снимала. Даже спала в часах. В тот день отчим пришел с работы и первым делом ввалился в Сашину комнату.

– Шурка, ты чего сидишь? Иди, разогрей мне супу!

– Я уроки делаю, не могу, – ответила Саша. В ней мгновенно закипела злость.

– Уроки она делает! – передразнил Толенька. – Ученица, едрён батон! Кому нужны твои уроки? Марш на кухню, я сказал! Баба в доме, называется! Мужик с работы пришел! Матери нет, так ты за нее давай! Я жрать хочу, сказал! Я что, уже пожрать не имею права в собственном доме?

Он орал все громче и громче, пьяные глаза наливались кровью. Ему нужен был повод, чтобы начать скандал. Он всегда его находил, и все происходило по одному сценарию. Саша уже привыкла и молчала.

– Ты что, оглохла что ли? Так я тебе сейчас уши прочищу!

Он шагнул к ней, покачиваясь, источая отвратительный запах перегара, и замахнулся. Она инстинктивно закрыла голову рукой, на которой были новые электронные часики.

– А это что еще такое? – схватил он ее за руку. Рука у него была холодной и цепкой, как клещи, которые достали из могилы.

– Это часы. Мама подарила. Не трогай!

– Ну-ка иди сюда! – Он с силой потащил ее на кухню. – Смотри, что я сейчас сделаю!

Не отпуская Сашиной руки, он подцепил ногой деревянную ручку, торчавшую из-под кухонного стола, и, тяжело нагнувшись, вытащил топор. Большой старый топор, которым мать изредка рубила говяжьи кости, чтобы они влезли в кастрюлю.

Саша испугалась, не зная, что ей делать. Кричать? Звать на помощь? Или лучше не мешать этому чудовищу доделать начатое? Отчим сорвал с Саши часики, чуть не вывернув руку, и, кинув их на табурет, принялся колотить по ним острием топора.

Часам хватило двух ударов, чтобы превратиться в кучку обломков из стекла и белой пластмассы. Но отчим молотил и молотил топором по одному и тому же месту. Кучка уже напоминала кашу, из деревянного табурета летели щепки, а Саша застыла в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от происходящего…

Потом пришла с работы мать, долго ворковала с Толенькой в комнате успокаивающим голосом, затем вынесла его штаны, рубашку и носки, аккуратно закрыв за собой дверь. Чтобы не разбудить его.

– Он тебя не тронул? – только спросила она Сашу.

– Не тронул, – ответила дочь.

– Не сердись на него. Он сам будет жалеть завтра. А часы, что часы?… Купим другие…

Утром отчим спросил, кто разломал табурет и почему топор не на месте. Мать молча доглаживала его высохшую рубашку. Он обвел глазами жену и падчерицу, потер лоб и, одевшись, ушел из дома, не сказав ни слова. Саша хотела шепотом бросить ему вслед: «Идиот», – чтобы мать не слышала. И не смогла. Горло было, словно чужое, и звука не получилось.

Откашлявшись, Александра освободилась от гнетущих воспоминаний о золотом детстве и от болезненной скованности в горле. Оставалось выпить горячего кофе с молоком и приготовиться к встрече с представителями общественных организаций и СМИ…

Глава 3

Потолок конференц-зала «Рэдиссон Славянская» показался Саше низким и враждебным. Стройные ряды круглых плафонов маршировали прямо на нее, а она должна командовать этой армией в светящихся шлемах, или они раздавят ее.

Зал был набит до отказа. Поначалу Саша не различала лиц сидящих, лишь цвета одежды и позы: в черном – напряжение, в зеленом – ожидание, в белом – расслабленность, в сером – равнодушие, в красном – провокация. Ряды бордовых кресел сливались в огромное воспаленное нёбо широко открытой пасти. И в этой пасти все время что-то шевелилось, переходило с места на место, устраивалось поудобнее, дышало и переговаривалось…

– Здравствуйте, уважаемые коллеги, друзья, единомышленники, соратники, все, кто посчитал небезынтересным для себя присутствовать на этой встрече. Надеюсь, она вас не разочарует. Меня зовут Александра Добродел, я представляю политическую партию «Молодые патриоты России». Лидером партии является Добродел Александр Алексеевич, с его биографией вы можете ознакомиться в полученном вами при регистрации пресс-релизе. По уважительной причине Александр Алексеевич не сможет сегодня присутствовать в этом зале, поэтому я, как пресс-секретарь нашей молодой политической организации, возьму на себе эти полномочия. Сочту за честь ответить на все интересующие вас вопросы, но для начала позвольте немного рассказать о нашей партии. Она образовалась относительно недавно, – заговорила Саша в микрофон и не узнала свой голос.

Он был низким и немного хрипловатым, словно после долгой болезни. Она осторожно откашлялась, отвернувшись от микрофона, коротко рассказала о политической платформе и еще раз выразила готовность отвечать на вопросы из зала.

После обязательного вступления ее волнение немного спало. Она заметила у помощницы Ирины, сидящей в первом ряду, круги пота под мышками на слишком обтягивающей белой блузке. Волнуется… Потом разглядела в зале знакомую кудрявую голову Давида, бросавшего томные взгляды на отшлифованную блондинку в соседнем ряду. Он-то зачем здесь? Они с мужем работают вместе, он его лучший друг, молочный брат, однояйцевый духовный близнец и прочее, но к политическим амбициям Александра он всегда относился прохладно. И почему же он здесь, а Александра нет? До него так и не дозвонились. Где все-таки муж?

Разноцветные люди вырастали из воспаленного нёба, как грибы, представлялись, задавали свои вопросы. Микрофон принимался гудеть, словно доктор «ухо-горло-нос» просил больного ангиной сказать: «Аааа». Вопросы практически соответствовали списку, подготовленному Ириной. Александра просмотрела его перед мероприятием. Но некоторые выбивались из заранее оговоренного плана встречи.

Молодой человек в пестром шарфике поинтересовался:

– Госпожа Добродел! Ваша партия часто проводит мероприятия в гостинице «Рэдиссон Славянская». Это потому, что гостиница принадлежит американской компании и здесь, в роскошных люксах, проживали Буш и Клинтон? Или это связано с тем, что у отца вашего мужа, бизнесмена Алексея Добродела, есть финансовые интересы в США?

– Обо всех финансовых интересах ближайших родственников моего мужа хорошо известно нашим налоговым органам. И у них нет претензий ни к одному из членов нашей семьи. А мероприятия проводятся здесь по очень простой причине. Гостиница «Рэдиссон Славянская» в десяти минутах от Красной площади и Кремля. А это традиционное рабочее место политической элиты, – ответила Александра.

Вопрос о политической элите оказался ключевым. В любой дискуссии, есть такие злокозненные вопросы, при упоминании которых она, дискуссия, выезжает на круговой перекресток. И уже никакими отвлекающими светофорами, сигналами, лежачими и стоячими полицейскими не вытолкнуть ее из круга. Это традиционные вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?», «еврейский вопрос», ну и, видимо, вопрос о политической элите…

– Здравствуйте, Александра Анатольевна. Вопрос от газеты «Московская…». – На втором слове больной микрофон произнес: «А-а-а». – Во многих партиях в первых рядах – люди известные, которые уже достаточно проявили себя в политике. В вашей партии «Молодые патриоты России» почти нет известных личностей, а ведь не секрет, что люди с большей охотой голосуют не за программы партий, а за личности. Собираетесь ли вы привлекать в партию известных персон?

– Ни привлекать, ни приглашать в партию известных людей, ради того чтобы они там просто значились, мы не собираемся. И никогда не ставили такой задачи. Участие в партии дело личных убеждений и дело абсолютно добровольное. Дружный костяк экс-чиновников, перетекающий из партии в партию, на наш взгляд, был бы сомнительным приобретением. Да, в этом есть свои плюсы. У них хорошо развито чувство локтя, они неформально решают многие проблемы, но это балласт, мешающий развитию прогрессивного. Мы делаем ставку на пока неизвестные имена. И это дает надежду на обновление политической элиты, приход к власти одаренных личностей, способных выстроить конструктивную государственную политику в будущем.

– В СССР не только секса не было, но и политической элиты. Была номенклатура, – заговорила представительница крупной общественной организации. – Но с момента развала Советского Союза не было и нескольких лет устойчивой политической ситуации в стране. Уместно ли сегодня говорить об элите в России?

Серьезность дамы намекала на то, что слово «секс» для нее находилось где-то между словами «секретер» и «семеноводство». Саша с трудом сдержалась, чтобы не улыбнуться.

– Говорить об элите всегда уместно, – ответила она. – Элита, без сомнения, есть сейчас и была всегда. Даже при первобытном строе. Кто быстрее бегал и доставал еду, у кого было больше тестостерона и здорового потомства, тот и был элитой того времени. Элита существовала и существует во всех обществах без исключения. Это люди, которые сами создают новое и инициируют других к новым, нестандартным решениям, а главное – заставляют думать.

После этого заявления Александры вопросы посыпались как из нелицензированного рога изобилия.

– Госпожа Добродел, вы говорите об идеальной модели, о том, как должно быть. Но на практике в элиту попадают случайные люди. Наша страна – тому прекрасный пример! Как же коррелируются теория и практика? – Вопрос поступил от плотного мужчины в рубашке цвета юной травы, диссонирующей с отросшей неопрятной бородкой.

– Элита – это необходимый и объективно существующий элемент социальной структуры любого общества. Но она не существует сама по себе и не зарождается случайно. Случайны в ней только отдельные личности. Власть не может принадлежать всем, не может быть механически равной. Власть должна принадлежать лучшим, избранным личностям, на которые возлагается великая ответственность и которые возлагают на себя великие обязанности. Это мнение русского философа Бердяева. Конечно, он был в какой-то степени идеалистом, но идеалистом в самом чистом смысле этого слова. А теория и практика коррелируются посредством усилий, в том числе и идеалистов.

– Прекрасная цитата! Но как далек Бердяев от современных российских реалий! Наша элита отдыхает за рубежом, пьет в Куршевеле, развратничает в Ницце и учится в Лондоне. Россия в этом смысле переплюнула Саудовскую Аравию, где двести шейхов сорят деньгами в Ницце, посылают своих детей учиться за рубеж, периодически приезжают к неверным, чтобы оттянуться, а внутри страны царствует мрачное Средневековье. И в России политэлита не спешит декларировать моральные принципы «строителя капитализма», в отличие от «ум, честь и совесть нашей эпохи». Так о какой элите вы толкуете, госпожа Добродел?

– То, что существует сейчас в политической элите, на самом деле «политическая пена». Девяностые взболтали и выплеснули ее на поверхность. Нам важно сейчас сформировать другую, новую, элиту, которая в будущем будет способна заместить существующую. Этот процесс неизбежен, и он должен быть эволюционным. Мы верим в закон и считаем, что это одна из тех идей, которые способны консолидировать вокруг себя новые силы. Существующая «элита», а вернее сказать, «правящая тусовка», поскольку термин «элита» подразумевает ответственность, в ходе этой эволюции уйдет в небытие, оставив нам огромное количество проблем. Придется заниматься вытаскиванием себя из этой ситуации. Вот тогда и появится «элита»: не те, кто кичливо ставит себя выше других, а те, кто требует больше от себя. Человечество радикально делится на два класса: на тех, кто требует от себя многого, и на тех, кто не требует от себя ничего, плывя по течению, не пытаясь перерасти себя… – произнесла Александра и взглянула на помощницу Ирину, которая показывала ладонь с растопыренными пальцами: значит, до конца встречи осталось пять минут и пора закругляться.

Рафинированная блондинка, к которой подбирался Давид, приблизилась к микрофону, оказавшись высокой, симпатичной девушкой с красиво уложенными волосами и глубоким декольте. Она представилась журналисткой известного гламурного издания. Голос ее напоминал звук отпущенного воздушного шарика, который мечется по комнате и визжит, пока не упадет, сморщенный, замертво. Говорила она, так же быстро выпуская слова из надутого красного рта.

– Скажите, Добродел – это псевдоним такой? Ну там как Ленин, Сталин? Или это настоящая фамилия вашего мужа? Я знаю, вы недавно вернулись из Сен-Тропе, где был весь цвет элиты. Как вам там понравилось? На каких мероприятиях вы были? Сколько стоило ваше платье? О вас говорят, что у вас с мужем весьма гармоничные отношения, это правда? И последний вопрос! Наши читательницы не интересуются политикой. Что бы вы написали о сегодняшней встрече, желая заинтересовать читательниц нашего журнала?

«Всё. Слова кончились, шарик упал», – подумала Саша. Помощница Ирина уже показывала двумя пальцами букву «V», означавшую две минуты до конца. Или победу…

– Добродел – это фамилия, – ответила она почти скороговоркой. – С мужем мы счастливы. В Сен-Тропе людно. Для ваших читательниц напишите, что бизнесмен и политик Александр Добродел, сын известного бизнесмена Алексея Добродела, регулярно свою жену бьет. Галстуком от Бриони. Можете написать, что встреча прошла в атмосфере открытости и разговор получился откровенный и живой…

В зале раздался одобрительный смешок. «Прекрасный итог для серьезных политических дебатов», – успела подумать Саша. Кто-то уже стоял в проходах, собираясь покинуть зал, некоторые пробирались поближе к трибуне, чтобы сказать еще какие-то слова, оставить свои визитки…

Через пятнадцать минут, когда представители общественных организаций и прессы, толкаясь в дверях, почти разошлись, Ирина протянула Саше телефон. Ее глаза были идеально круглыми от удивления.

– Александра Анатольевна, я дозвонилась до Александра Алексеевича… Он, кажется… Я не знаю…

Саша взяла телефон. В трубке молчали, не могли или не хотели говорить.

– Привет, – сказала Саша.

– Привет, – ответил голос мужа.

Он был явно нетрезв.

– Почему ты не приехал на встречу в «Рэдиссон Славянскую»?

Молчание.

– Ты меня слышишь?

– Я занят. У меня дела.

– Какие дела? Ты должен был быть на встрече.

– Я тебе ничего не должен! – с пьяной развязностью проговорил муж. – Я, кажется, не обязан перед тобой отчитываться! Я сказал, у меня дела!

Саша отключила телефон.

Как так могло получиться? Каким дьявольским кругом повернулась ее жизнь, что она снова оказалась лицом к лицу со слабовольным человеком, который не в силах сопротивляться соблазнам? Нет, он не глуп, напротив, умен, одарен, неординарен… И что? Просто это более высокий виток спирали, не более того…

Но почему? Она же так старалась убежать от этого, а снова несется по заколдованному кругу, откуда невозможно вырваться, спастись, выпрыгнуть…

Она прижалась виском к прохладному боковому оконному стеклу и почувствовала на себе внимательный взгляд водителя Жени, смотрящего на нее в зеркальце.

– С вами все нормально, Александра Анатольевна? – спросил он.

– Да, да. Не беспокойтесь, Женя.

– Вы отдохните, долго будем ехать. Пробки…

«Ну и хорошо», – подумала Саша и окунулась в свои мысли и воспоминания.

Глава 4

Окна ее детской комнаты выходили на овраг. На дне оврага когда-то протекала речка, естественно, Вонючка. Другого названия, даже если бы оно было известно, не могло засесть в головах счастливых новоселов. Речка исчезла вместе с деревней Владыкино, что когда-то стояла на берегу оврага, остались кривые яблони и груши, расцветавшие, как положено, каждую весну. «Туманы над рекой» тоже имелись.

От близости Дмитровского шоссе и промышленной зоны в овраге скапливался то ли смог, то ли испарившиеся слезы деревенских бабушек, переселенных в квартиры с унитазом и газовой плитой.

Эти бабушки и протоптали по дну оврага тропинку, застилаемую в слякоть досками, которая вела к источнику со святой водой. Говорили, что вода там целебная, заговоренная, и много чего еще говорили. Бабушки с бутылями и банками в любое время года кучковались у святой ржавой трубы, торчавшей из земли возле самого дна оврага. Согнувшись в три погибели, они наполняли принесенные емкости и, просветленные, карабкались по чавкающим доскам, по молодой травке или по сугробам вверх по крутому склону.

Эта картина из окна Сашиной комнаты наблюдалась почти всегда. В редкие дни никого не было у источника. Саше нравилось стоять у окна и смотреть вниз с восьмого этажа. Она чувствовала себя на границе двух противоположных реальностей. За дверью орал пьяный отчим, мать отвечала ему криком или успокаивающим воркованием, а внизу, за окном, старушки, как крупные муравьи в платочках, тащили бутыли со святой водой.

Саше исполнилось семнадцать, когда однажды, стоя у окна, за стеной она услышала совсем другие звуки. Саша уже знала, что они означают. У нее был опыт. Мать каждое лето отправляла ее от работы в лагерь «Юность». И там прошлым летом был Володя. Спортивный, загорелый, независимый. С жесткими, упрямыми глазами и нагловатой улыбкой. Случилось это в хозблоке, от которого Володя раздобыл ключи, на стопке запасных одеял в синюю и коричневую клетку. Было сначала больно и почему-то очень обидно, а потом ничего. Испорченное одеяло он подсунул вниз стопки. Они делали это еще несколько раз. В закрытой на ключ комнате вожатых, в лесу возле лагерного забора во время тихого часа, на хоздворе, и даже один раз почти получилось на дискотеке.

Ей нравилось, как он крепко держал ее за плечи, за бедра, за руки. Так держат, когда боятся потерять, так ей тогда казалось… На последней дискотеке Володя сказал, что любит ее, после смены один раз позвонил, предложил встретиться. Говорить было не о чем. Зачем им встречаться, Саша не поняла…

После невольно подслушанных стонов, Саша перестала ругаться с матерью, дерзить Толечке, доказывать что-либо своим домашним. Её верными друзьями стали книги. Она училась, вкладывая в это все силы и жила, напоминая себе юную старушку, что тащит свою бутыль вверх по склону оврага.

С этим оврагом у Саши было связано еще одно воспоминание. Однажды зимой, ей было лет одиннадцать или двенадцать, они с ребятами катались по обледеневшему склону. Саша летела вниз на куске картона, а мальчик из соседнего дома на санках. Он был далеко от нее, но на его пути оказалась бабка с полной канистрой, и он стал тормозить ногой, чтобы не сбить ее. Санки резко изменили направление и через мгновенье врезались точно Саше в спину.

От удара Саша упала навзничь и долго не могла встать. Голубое небо сразу сделалось черным, а потом, когда оно вновь начало светлеть, на нем появилось перепуганное лицо подруги Люськи, с выбившимися из-под шапки мокрыми волосами. У нее странно шевелился рот. Без звука. Саша несколько раз моргнула, и звук прорезался.

– Семью восемь сколько? Ну, пятью пять хотя бы! Ну, скажи, Сашечка! – орала Люська.

Саша почувствовала тупую боль в затылке и копчике, вкус крови во рту и проговорила онемевшими от холода губами:

– Шестьдесят три, двадцать пять…

– Дура! – просияла Люська и заревела.

С катанием с гор было покончено раз и навсегда. Мать отругала Сашу: «Надо смотреть, куда летишь, и вообще нечего тебе там делать, учись вон лучше».

Саша и так училась. После девятого класса она поступила в техникум. На последнем курсе пошла работать помощником бухгалтера. Основным ее занятием на работе было перекладывание бумаг с места на место, но ей нравилась появившаяся независимость. Потом заболела бабушка Нюра, упала и сломала шейку бедра. Мать забрала бабу Нюру к себе, а Саша переехала в ее коммуналку.

В трехкомнатной квартире в Лосинке дверь одной комнаты была наглухо забита гвоздями, из-за нее велась кровопролитная битва между наследниками, в другой, небольшой и светлой, бабы-Нюриной, обосновалась Саша, а в третьей проживал Димон, мирный алкоголик неопределяемого возраста. Алкоголиком он себя не считал, заявляя: «Могу бросить, когда захочу», – но желание это так его ни разу не посетило.

Димон был из хорошей семьи. Его папа был дипломатом, а мама переводчицей. Димона ждала блестящая карьера, но он к ней так и не дошел, увлекшись отмечанием первых гонораров. Родители Димона жили в центре Москвы, старшая сестра работала в Газпроме, а самого алкоголика, устав бороться с его увлечением, семейство выселило в коммуналку, продав квартиру сына за долги.

Димон когда-то знал несколько языков и в сильном подпитии говорил на всех одновременно. Знакомые не обращали на полиглота никакого внимания, а новые зрители проникались уважением, услышав «Данке шон, сенькью вери матч и авек плезир» в одном предложении, сформулированном в благодарность за приобретенную бутылку русской водки. Собственно, выдавая остатки знаний, уважения он и добивался.

Он считал себя представителем исчезающего вида старой московской интеллигенции, пострадавшей за идеи демократии. Вероятно, идеи демократии или принадлежность к вымирающему виду не позволяли ему пользоваться словами «да» и «нет». Вместо «нет» он обычно произносил: «На это я пойти не могу», – а вместо «да»: «Не вижу препятствий, мадам».

К дамам Димон был весьма благосклонен и соглашался на любое обращение, к мужчинам – суровее, и мог ответить «ай донт андестен», исключая, естественно, предложение выпить. У него была тонкая шея, с трудом удерживающая стриженую, с проплешинами, голову, сколиоз и кривые ноги в вечных синяках, которых он совершенно не стеснялся, предпочитая в теплое время года любой одежде шорты.

С Сашей он сразу повел себя как джентльмен. Пропуская ее в дверях, раскланивался: «Прошу вас, мадам», – при появлении в непотребном виде в местах общего пользования извинялся: «Сорри, я небрит». Когда Саша собиралась утром на учебу, а потом на работу, Димон, случайно вылезший из своей заваленной бутылками и тряпьем норы, поднимал глаза к потолку и с придыханием произносил: «Ученье – свет!»

Саше было его жаль. Но жалостью не теплой, когда сжимается сердце и хочется помочь, а злой, даже злорадной – «сам виноват…».

Она старалась никого не приводить в свою комнату, кроме Люськи. Стеснялась не столько безобидного синеногого полиглота, сколько облезлой общей кухни, тараканов, ржавого унитаза с веревочкой для спускания воды и консервной банкой с окурками, запаха безысходности. Но Люська – свой человек.

Она оказалась единственной Сашиной подругой, оставшейся от многочисленных одноклассниц, одногруппниц, коллег по работе и прочих знакомых. Не подруга, а боевой товарищ. Надежная, веселая, неунывающая. После школы Люська окончила торговый техникум и работала старшим продавцом в магазине мужской одежды. Работу свою любила.

Каждый день толпы мужчин проходили перед ее глазами. Мужчины были разные. Но в отличие от фасовщиц кондитерского производства, ненавидящих конфеты и мечтающих о куске селедки, или упаковщиц селедки, насквозь провонявших рыбой и грезящих о плитке шоколада, Люське ее конвейер не надоедал. Наоборот. Люська нашла хобби – выходить замуж. Она побывала в районном отделе ЗАГСа уже пять раз и была уверена, что пятый раз тоже не последний.

«Мужчина особенно беззащитен, когда примеряет брюки», – утверждала Люська, вовсю этим пользовалась и гордилась собой. Она даже завела отдельный фотоальбом со свадебными платьями. Она позировала в каждом специально для альбома, как на подиуме, без очередного жениха, чтобы не портил вид, и потом делала подписи к фотографиям: «Платье со свадьбы номер… Число, месяц, год, цена изделия…»

Сашиного сидения «в девках» до двадцати девяти лет Люська не одобряла.

– Вся жизнь мимо тебя пройдет, Саш! – возмущалась она.

– Мой муж еще не вырос, – шутила Саша.

– Надеюсь, ему уже купили ходунки, – бурчала подруга.

В начале прошлой зимы Люська в очередной раз решила начать борьбу с Сашиным бездействием – в смысле добычи суженого. Она позвонила в пятницу вечером и приказала:

– Завтра едем кататься на горных лыжах! И никаких возражений!

– Ты с ума сошла, Люсь? Я не умею, мне не в чем, я вообще гор боюсь с детства! Разве не помнишь, как я шлепнулась и как ты возвращала меня к жизни таблицей умножения? Не, не, только не лыжи, тем более горные! – запротестовала Саша.

– Значит, так, подруга! Слушай сюда! Мне тут дали офигенную книжку, называется «Пятьдесят способов познакомиться и понравиться». Какой-то американец написал, психолог. Я ее сегодня дочитала. В ней сказано, что по статистике знакомство на горнолыжном курорте занимает первое место среди всех способов познакомиться с будущим мужем! Представляешь? На втором – тренажерный зал.

– А на третьем что?

– Не помню уже. Бег трусцой по парку, кажется. А зачем тебе третье?

– Прикидываю культурную программу на ближайшее время.

– Знаешь, что? Кончай прикалываться! Я тебе о серьезных вещах говорю! Не подскажешь, кто из нас не замужем до сих пор? И даже не собирается?

– Подскажу… – грустно ответила Саша.

– Вот и я об этом! В общем, так! Лезть на самую высокую гору тебе не обязательно. Приедем туда, возьмем снаряжение в прокате, я узнала, все это без проблем, и посмотрим, что да как. Договорились?

– Договорились… – обреченно вздохнула Саша, понимая, что подруга, конечно, права и старается не для себя. Может, и правда что-то из этого выйдет? Статистика – наука все-таки… – А где мы возьмем горнолыжный курорт? – только спросила она.

– Да я тебя умоляю! Их полно! Та же Яхрома в получасе езды от Москвы! Надо же с чего-то начинать!

В электричке Люська снова оседлала своего любимого конька:

– Сашка, на горе масса возможностей познакомиться. Вот смотри: ты можешь уронить свое снаряжение на его или попросить помочь подобрать тебе в прокате лыжи, ботинки или палки. Можно выбрать самый длинный подъемник и сесть рядом с ним.

– А как я спускаться буду с горы? Кубарем? – поинтересовалась Саша.

– А, ну да, ты же на гору не собираешься. Значит, этот способ отпадает. Ну, тогда ты можешь узнать у него дорогу или попросить дать рекомендации по улучшению техники катания. Ну, или постарайся упасть где-нибудь поблизости. Так в книжке написано! Это не я придумала.

– Здóрово! А там не написано, как заодно и врача «скорой помощи» на себе женить, который на большой белой машине за мной приедет после падения?

– Ну вот опять ты! С таким настроением вообще ни с кем не познакомишься. На вот лучше, держи! – Люська порылась в боковом кармане рюкзака и протянула Саше какую-то штучку на веревочке.

– Что это?

– Догадайся.

– Похоже не фигню, которую на одежду вешают, чтобы не перли из магазина, – предположила Саша, вертя в руках предмет.

– Точно! Молодец! – похвалила Люська.

– Это зачем? И что с ним делать?

– На шею надень, прямо сверху, на куртку!

– Ты меня по свисту искать будешь? Там что, есть такие штучки, которые свистят на выезде с горы?

– Это не для тебя, это для него!

– А! Мне надо догнать его, повесить эту фигню ему на шею, и пусть он свистит на выезде? – веселилась Саша.

Подружки ткнулись в рюкзаки от смеха. Люськин помпон трясся, словно она уже ехала по кочкам с горы.

– Объясняю! – сквозь смех сказала она. – В книжке написано, что обязательно нужно носить с собой или на себе что-нибудь необычное и интересное, что привлечет его внимание и поможет завязать разговор, преодолеть неловкость в начале знакомства. Ну прикинь, ты ему понравилась, что он может тебе сказать? Хорошая погода сегодня, не правда ли? Или что? Как пройти в библиотеку? Атак – ты ему помогаешь. Он увидит на тебе эту фигню, как ты сказала, и сразу кучу вопросов сможет задать. И разговор получится! Понимаешь?

– Люська, ты гений! – с уважением произнесла Саша. – А ты уже думала, каким будет твое свадебное платье номер шесть?

– Дура! – просияла Люська, совсем как тогда, в детстве…

Глава 5

В конторе по прокату снаряжения кандидатов на роль потенциального мужа не оказалось. Бородатый дядька в полосатой шапке, похожий на постаревшего и располневшего Буратино, пыхтя, натягивал свои деревянные ботинки.

Семейная пара в одинаковых зеленых, словно спецодежда для хирурга, комбинезонах была поглощена спором друг с другом, почему-то не о том, какой выбрать скальпель, а о том, какие выбрать лыжи.

Компания парней и девушек хохотала без остановки над всем, что попадалось им на глаза. То ли щекотал морозный воздух, то ли выкуренная накануне трава была слишком ядреной.

Люська выбрала себе лыжи и уговаривала Сашу взять хотя бы санки. От лыж Саша отказалась наотрез.

– Ну, боишься на лыжах, ладно, не надо! Но не на заднице же съезжать с горки, даже самой малюсенькой! А картонок тут не дают, бери санки. Здесь люди не случайные, никто в тебя не въедет, не бойся ты! – увещевала Люська. – И вообще, мы для чего приехали? По сторонам смотреть! А смотреть лучше, когда едешь на чем-нибудь! Лучше обзор!

– Ладно, ладно, – согласилась Саша.

Ей было стыдно за свой детский страх перед смелой Люськой, которая всего лишь второй раз в жизни вставала на лыжи. Первый был с каким-то мужем. И все для нее, для Саши.

Небо было серым и пасмурным, снег белым, деревья черными. Если бы не люди в разноцветной одежде, можно было представить себя встроенной в старую черно-белую фотографию, какие у бабы Нюры хранились в толстом бархатном альбоме.

Но люди сильно скрашивали пейзаж. Синие и красные мужчины-лыжники, малиновые и бирюзовые дети, голубые и желтые девушки. Такую забавную цветовую закономерность вывела Саша, пока осматривалась. Эта закономерность, конечно, имела исключения, но розовой шапочки не было ни на одном мужчине-лыжнике, а синего костюма ни на одной девушке.

Думая об этом, Саша осваивала небольшую горку. Съезжать было совсем не страшно. Морозный воздух сжимал лицо обжигающими ладонями, дух захватывало от скорости. Страх забился куда-то на самое донышко, уступив место детскому восторгу и радости. Саше казалось, что ей снова двенадцать лет, сейчас каникулы и можно гулять, не думая ни о чем, до самого вечера!

Откуда появился ОН, Саша не могла ни вспомнить, ни объяснить. На горе рядом с ней никого не было, каталась она у подножия, скорость небольшая, безопасность полностью соблюдена, и вдруг… Огромная, как ей показалось, фигура в красном лыжном комбинезоне выросла откуда-то слева, словно материализовалась из холодного воздуха. Она не успела ничего предпринять, чтобы избежать столкновения. Только услышала, как проскрежетали полозья ее санок по его лыжам. Звук был ужасающий и очень громкий.

Фигура в красном костюме повалилась на нее, как огромный тяжеленный мешок. Саша свалилась в снег. Лицом вниз. В глаза, в нос и в рот набилась колючая ледяная крупа. Придавленная красным мешком, она не могла ни шевельнуться, ни повернуть голову. Какое-то время они так и лежали неподвижно друг на друге.

– Ну, блин! – подало признаки жизни тело и тяжело свалилось рядом.

Саша в ужасе поднялась и наклонилась к человеку в красном.

– Что с вами? Вам больно? Вы говорить можете?

Только сейчас Саша по-настоящему испугалась. Она поняла, что произошло. Мужчина выскочил ей наперерез из кустов, что росли неподалеку слева, она переехала его лыжи, и поэтому он упал.

– Господи! Скажите что-нибудь! Вы меня слышите?

Саша встала на колени и склонилась над ним, как медсестра над раненым бойцом. Они ровесники. Ему не больше тридцати, пронеслось в голове. Саша взяла его за руку, чтобы пощупать пульс.

В этот момент парень открыл глаза и посмотрел на медсестру. Его глаза были цвета снежного пасмурного неба – серые, мутные, словно занесенные многодневной метелью. Под носом, красным и крупным, почти как у Деда Мороза, застыли маленькие сосульки. Лицо, слегка отечное, но с приятными чертами, исказилось гримасой.

– Вам больно? Вам помочь? Вы слышите меня?! – закричала Саша и сразу закашлялась. Горло сдавило болью.

– Да не ори ты! Слышу я тебя! – наконец произнес он низким голосом и отдернул руку, словно его запястье было самым интимным местом организма.

– Господи! Слава богу! – с облегчением выдохнула Саша и не смогла сдержать счастливой улыбки. – Я боялась, что я вас… что вы…

– Дурочка! – чуть мягче сказал пострадавший и улыбнулся в ответ. – Все нормально, не переживай. Говорила мама: сынок, только не в Яхрому! Вот! Слушать надо маму! Ты слушаешь маму?

– Маму? – опешила Саша.

– Ясно. Тоже не слушаешь. Как тебя зовут-то, саночница?

– Саша. Александра.

– Серьезно? Меня тоже Саша. Александр. Саша врезался в Сашу. Прикольно… А чего ты так испугалась? Я у тебя первый сбитый, что ли?

– В этом сезоне – да, – начала приходить в себя Саша.

– А! Ну, с почином тебя, спортсменка! – ответил парень, снимая лыжи и отряхиваясь от снега. Саша почувствовала легкий запах алкоголя. Этот запах она узнала бы из тысячи.

– Ну, если помощь вам не нужна, передавайте привет вашей маме и будьте здоровы. – Саша встала с колен и обернулась в поисках сбежавших от хозяйки санок.

– Ой… – охнул парень.

– Что такое? – встревожилась Саша.

– Кажется… спина…

– Похоже, помощь вам все-таки нужна. – Она подошла к парню. – Надо обязательно показаться врачу. Спина – это очень опасно.

– Да знаю. Но вроде не ударился, просто упал неудачно, хорошо хоть на тебя! – засмеялся он. – Ты хоть худовата, но в одежде самортизировала приземление. У тебя-то все в порядке?

– Вроде да. Снега наелась только, – улыбнулась Саша.

– Давай его кофе запьем? Прямо сейчас. Не против?

– Спасибо. Я не могу. Я тут с подругой. Она меня искать будет.

– Это ты чтобы не потеряться нацепила? Свистульку из магазина? – тронул он рукой Люськин талисман на веревочке.

Саша покраснела. Неудобно получилось…

– Нет. Это рация, – придумала она ответ.

– Да? – засмеялся парень. – И как же она работает? Ты говоришь в дырочку: «Первый, первый, я второй»? И к тебе прилетает подруга с такой же свистулькой?

– Волшебник прилетает в голубом вертолете. И бесплатно показывает кино, – ответила Саша.

– Слушай, я тоже могу быть волшебником в голубом вертолете. Даже в розовом. Это зависит от того, что я покурил, – засмеялся парень.

Саша улыбнулась в ответ. Шутит. На наркомана он не похож.

– У тебя очень красивая улыбка, Александра. Не прячь ее. Я всегда говорил, что мир спасут красота и массовые расстрелы. Вот, правда, насчет красоты не уверен. Шучу. Не пугайся. Я за мир во всем мире.

– Надеюсь…

Александр пристально и очень серьезно посмотрел на Сашу. Вот тогда-то она увидела его глаза по-настоящему. На мгновение время остановилось…

– Можно, я тебе позвоню? – спросил он. – Тебе же интересно, как я себя буду чувствовать после того, как меня переехала симпатичная девушка на санках? А кому я могу еще рассказать, как моя спина?

– Все хорошо будет с твоей спиной. Я тебе обещаю. Только в следующий раз не пей, когда соберешься кататься на лыжах. Это может плохо кончиться.

– Слушаюсь, мэм! – Парень приставил руку к синей вязаной шапке, по-военному отдавая честь, и щелкнул задниками лыжных ботинок. – Так я позвоню?

– Пока… – Саша отвернулась и пошла прочь.

– Девушка, девушка! – Парень одним прыжком догнал Сашу.

Она остановилась и в упор взглянула на него. Его серые глаза были по-детски растерянными. Изо рта шел пар, казалось, тоже от расстройства. Словно Дед Мороз спешил, боясь опоздать на праздник, а когда прибежал, дети в панамках уже ловили бабочек.

– Если ты сейчас уйдешь, я буду дежурить в этих кустах каждую субботу и ждать тебя.

– Я больше сюда не приеду.

– И тебе меня не жалко? В кустах очень холодно и нет элементарных удобств. Я могу погибнуть без вайфая.

– Ты будешь падать на проезжающих мимо девушек. Согреешься и развлечешься.

– Для этого занятия нужен длинный плащ, надетый на голое тело. У меня нет такого. Плаща, в смысле. Да и вместе с лыжами это будет не комильфо. Хотя, если выбирать между лыжами и плащом, я бы предпочел лыжи. У плаща, особенно надетого на голое тело, и особенно, если сидеть в нем в кустах, подмоченная репутация. Лыжи, на мой взгляд, предпочтительнее. Еще в раннем Средневековье некоторые народы использовали лыжи. Представляешь? Достоверно известно, что в шестом веке киргизы спускались на лыжах с гор и грабили монголов. Возможно, идея длинного плаща была украдена именно у них.

Саша смотрела на высокого трогательного парня и чувствовала вплоть до замерших ног и гудевших коленок, что уходить от него ей совсем не хочется.

– Ты знаешь, я вообще терпеть не могу ни Яхрому, ни прочие наши так называемые горнолыжные склоны, – заговорил он, словно продолжая прерванный разговор. – Хотя я патриот! Но истинный патриотизм и ура-патриотизм – две большие разницы, как любит повторять мой родитель. Я за справедливость в оценках прежде всего. Соотношения цена-качество не в пользу наших в данном вопросе. Вот та же Яхрома. Что про нее можно сказать? Из положительного только то, что людей на склоне минимум, несмотря на выходной день. Остальные впечатления уже не в плюс. Склон жесткий, местами выскобленный до льда. Когда под ногами изрыто до состояния «яма-на-яме», устоять подобно подвигу. Причем сровнять это безобразие никто попыток не делает, хотя лопата стоит на самом виду. Подъемник – это вообще отдельная песня, просто реальная трасса для могула! Один мой друг очень хорошо карвил на лыжах и то навернулся здесь. Чего я поперся сюда, сам не знаю. Хотя нет, кажется, знаю… – Александр улыбнулся и достал из нагрудного кармана телефон. – Диктуй номер. Я запишу. Пожалуйста.

Саша смотрела в глаза своего случайного знакомого, как в бездну. Клубок разных, противоречивых и необъяснимых чувств наматывался где-то между сердцем и саднившим горлом. Ниточки ожидания счастья, предчувствия чего-то нехорошего, близости мечты, страха неотвратимости заплетались и путались словно специально, чтобы она не в силах была разделить их снова…

– Мои родители познакомились, когда катались на лыжах. Не на горных, конечно, на обычных, – сказал он. И зачем-то добавил: – В Челябинской области это было…

Всю обратную дорогу Саша молчала. Они с Люськой еле нашли свободное место в электричке и сели на него вдвоем. Ноги отваливались, и жутко хотелось снять с себя ужасные штаны, казалось, набитые камнями, и залезть в горячую ванну. Люська привязалась с вопросами:

– Ну, Саш, ну расскажи! Я же видела, как ты стояла с каким-то высоким парнем в красном комбезе. Он все руками размахивал. Кто такой-то?

– Да не знаю я, Люсь. Человек. Я въехала в него, упали, познакомились.

– Ты прям как в кино – шел, упал, очнулся, гипс! – не отставала Люська. – Ну как его зовут? Откуда он? Чем занимается?

– Зовут Саша. Больше ничего не знаю.

– Телефон спросил?

– Спросил.

– Дала?

Саша кивнула.

– Ну и ладно, – примирительно подытожила подруга. – Главное, чтобы человек был хороший. Если человек хороший, не важно, какого цвета у него «мерседес».

Глава 6

Александр позвонил в понедельник вечером. Саша задержалась на работе, возвращаться в свой пустой «коммунальный рай» не хотелось. Он весело спросил:

– Как дела, саночница?

Она ответила:

– Спасибо, все нормально. Как ты? Как твоя спина? Ты показался врачу?

Да, он тут же, прямо на следующий день, обратился к своему врачу. Доктор, друг семьи, многим обязан его отцу, замечательный специалист, диагноз ставит без всяких новомодных приборов, одними руками. И всегда точно. У него вся их семья лечится. Так вот, доктор обнаружил смещение дисков в позвоночнике и запретил на время лечения любые лыжно-саночные приключения на неокрепшую задницу.

Александр подробно рассказал о визите к врачу, оперируя медицинскими терминами, объяснил, какое лечение ему назначили, что он уже начал делать и какие результаты принесли мероприятия. Разговор получился долгий и содержательный.

Под конец Саша сказала:

– Я очень рада, что твоя спина в надежных руках. Я так испугалась, когда ты упал. Обязательно доведи лечение до конца, не бросай и не забывай выполнять предписания доктора.

Александр ответил:

– Пожалуй, мне нужен человек, который будет контролировать этот процесс. Я жутко забывчивый и лечиться не люблю. Ты возьмешься за меня, спортсменка?

– А как же друзья? Есть у тебя друзья-приятели? – спросила Саша.

– Конечно! – засмеялся Александр. – Но с ними хорошо подрывать здоровье, а следить за ним, драгоценным, решительно некому…

Он звонил еще несколько раз, аккуратно докладывая, что происходит с дисками его позвоночника.

Саша подробно обо всем расспрашивала, напоминала об ответственности перед молодым организмом, даже вспомнила несколько бабушкиных рецептов. Бабушка мучилась болями в спине и под рукой всегда держала пояс из собачьей шерсти и пузырек с меновазином, ужасно вонючим, но действенным. Баба Нюра натирала им поясницу, вонь мази безбожно пропитала комнату.

К бабушкиным рецептам Александр отнесся очень внимательно, записал название лекарства, попросив Сашу продиктовать его по буквам.

Когда тема общения «твоя здоровая спина – это самое главное» исчерпала себя, Александр пропал.

Саша сначала ждала, ежеминутно проверяя, нет ли пропущенных звонков на телефоне. Потом, разозлившись на себя, совсем перестала доставать телефон из сумки без необходимости, пыталась уговорить себя, что ничего нет и быть не могло с этим внезапным тезкой, влетевшим в ее жизнь из яхромских кустов. Она приводила сама себе убедительные доводы с примерами, но его наивные глаза ребенка, словно запорошенные многодневной метелью, так и стояли перед ней.

Его эсэмэска: «Я скучаю по тебе, саночница», – казалось, окатила ее волной радости. Она прочитала ее много раз, словно название единственного, спасительного лекарства, и каждая буква отдавались сладким уколом в самое сердце. Пасмурное небо сразу же сделалось жемчужным, голые ветви деревьев сплелись в изысканные узоры из черных бархатных нитей, люди вокруг заулыбались, и каждое окно светилось счастьем сквозь солнечные шторы…

Саша целый час думала, что ответить на эсэмэску. Хотелось закричать огромными заглавными буквами «БЕЗ ТЕБЯ Я НЕ ЖИВУ!», а лучше тут же позвонить, чтобы услышать его низкий голос с игривыми веселыми нотками, и сказать ему это по телефону, нет, лучше не по телефону, а в глаза, чтобы видеть, как кружит в них метель, держать его за руку.

И хорошо, что она не поддалась первому порыву, а подождала…

В конце концов она ответила одним смайликом, желтым колобком с разинутым ртом во всю пропеченную лысую голову, который означал просто улыбку…

Он замолчал еще на несколько дней, но в Сашу уже вселилась уверенность, что «все будет хорошо». Этот человек ее, только ее и никуда от нее не денется. Она решила расслабиться и ни о чем не думать.

Он появился на пороге ее конторы так неожиданно, что фраза, которую в этот момент произносила Сашина сотрудница Вероника Павловна: «Девчонки, а не пора ли нам по…» – так и осталась незаконченной.

Все четыре «девчонки» от тридцати до шестидесяти двух лет, находящиеся в комнате, повернулись в сторону высокого русоволосого парня в куртке, отороченной лисой, и высоких ботинках. Он держал в руках шапку и улыбался.

– Здравствуйте, девушки! А где у вас тут Александра? – весело произнес он, ища глазами Сашу.

Саша встала из-за стола и шагнула ему навстречу.

– Как ты вошел, там же охрана… – Она все еще не верила, что видит его в собственной конторе.

– Охрана? Где?

– Внизу.

– А, этот лысый гриб в погонах? Мы с ним договорились. Он меня уже знает. И очень любит. Я за тобой вообще-то, Саш. Ты уходить-то собираешься из конторы своей?

– Собираюсь, конечно. Подождешь полчасика? Мне надо отчет доделать. Обязательно сегодня…

– Какая ответственная! Пчелка! Полчасика – это долго. Я соскучусь. Может, у тебя почитать чего есть?

– Почитать?…

Саша вернулась к своему столу и выдвинула верхний ящик. Краем глаза она видела, что в комнате продолжается немая сцена. Три «девицы» из отдела договоров и статистики не шевелясь, во все глаза и очки рассматривали гостя. Саше было приятно, но она ни за что не призналась бы себе в этом.

Она извлекла из стола книгу, которую недавно купила и уже начала читать. Роберт Музиль «Человек без свойств». Сначала, еще в книжном магазине, ее удивили названия глав. Особенно третьей: «Даже у человека без свойств есть отец, обладающий свойствами» и тридцать девятой: «Человек без свойств состоит из свойств без человека». А когда она купила книгу и начала пролистывать, глаза сразу выхватили абзац:

«Возник мир свойств – без человека, мир переживаний – без переживающего, и похоже на то, что в идеальном случае человек уже вообще ничего не будет переживать в частном порядке и приятная тяжесть личной ответственности растворится в системе формул возможных значений. Распад антропоцентрического мировоззрения, которое так долго считало человека центром вселенной, но уже несколько столетий идет на убыль, добрался, видимо, наконец до самого «я»; ибо вера, что в переживании самое важное – это переживать, а в действии – действовать, начинает большинству людей казаться наивной».

Эти слова ей показались столь же сложными, сколь и точными, о чем-то таком, что ей следовало знать.

– Это о чем? – с сомнением крутя толстую книжку в руках, спросил Александр.

– О том, как убить полчасика, – улыбнулась Саша.

– «Действие романа происходит в Вене в одна тысяча тринадцатом году, – скороговоркой начал читать аннотацию гость. – Главный герой, тридцатидвухлетний Ульрих, возвышенный мечтатель, интеллектуал и циник, уставший от себя и от мира, живет яркой, но беспорядочной жизнью. Ему не приходится заботиться о хлебе насущном, благодаря богатству и связям своего отца…» Вещь! – заключил он. – Пошел убивать полчасика. Выходи!

«Мерседес» у него действительно был. Хороший, наверное. С забавным номером ООО. Саша не разбиралась ни в номерах, ни в машинах. Новый и чистый. В салоне пахло кожей, уверенностью и сладковатым парфюмом Александра.

Он обычно заезжал за ней после работы, иногда опаздывая из-за пробок или путая время встречи, и ей приходилось ждать.

В ресторанах он был очень щепетилен в выборе еды, долго изучал меню, устраивал разносы и допросы официантам и менеджерам. Его часто узнавали, уважительно приветствовали. Как-то в одном из заведений к ним вышел хозяин и, согнувшись в низком почтительном поклоне так, что показал вытертую розовую макушку, сладко пропел:

– О! Александр Алексеевич, какая честь для нас, проходите, пожалуйста. Сегодня как никогда удался ризотто. Всё как вы любите! – В течение трапезы он, как старый лис, вилял белым хвостом-полотенцем у столика, выспрашивая: – Вы довольны, Александр Алексеевич? Вам понравилось? А вашей очаровательной спутнице понравилось? Вам десерт от шеф-повара! Передавайте огромный привет вашему батюшке, Алексею Олеговичу! Мы ждем всю вашу семью в любое время! Для вас всё самое лучшее!

Саше было стыдно и неудобно за этого пожилого, не очень здорового, судя по цвету лица, человека, так унижающегося перед парнем, которому он в отцы годится.

Александру, похоже, это тоже не слишком понравилось. «Толстяк перегнул» – было написано на его лице в течение всего ужина, но он, как ни странно, промолчал. Своей известностью в заведениях общественного питания Александр Добродел был обязан родителю. Он был сыном известного бизнесмена Алексея Добродела и трудился в одной из его разветвленных структур.

Подробнее об этом он не распространялся, хотя рассказывать о себе очень любил, и почти все время, которое они проводили вместе, они говорили только о нем. О его настроении, желаниях, снах, друзьях, о проблемах в его семье… Сашу действительно интересовало все это. Она чувствовала, что нужна ему, хотела помочь разобраться, понять…

Проблемы родного семейства волновали ее друга в первую очередь. Несмотря на свои двадцать шесть, его самосознание застряло где-то в районе подростковых обид и разоблачений. Саша очень скоро оказалась в курсе запутанной истории семейства Добродел.

История происхождения фамилии Добродел уходила своими корнями в глубь веков и там терялась в догадках. Существовало несколько противоречивых версий, ни под одной из которых не было убедительного основания. Самим Доброделам больше нравилась версия о добрых делах их далеких предков. В те некреативные времена людей часто называли по внешности, характеру или поступкам – горбонос, кривошей, пустобрех, добродел…

Отец Александра, Алексей Олегович, родился в крупном городе за Уралом, принадлежащем еще более крупной области, в которой Советская власть сосредоточила стратегические запасы предприятий горнодобывающей отрасли и тяжелого машиностроения.

Родитель окончил политехнический институт, затем аспирантуру. Потом его сокурсник и друг, работающий в местном горисполкоме, пошел на повышение и вспомнил про аккуратного, педантичного, ответственного и умеющего дружить Алексея с чудесной, говорящей и хорошо запоминающейся фамилией.

Полтора года Алексей трудился в комитете по управлению имуществом этого горисполкома, потом их с другом позвали в администрацию области. Стартовая площадка была подготовлена. Дальше в отцовской карьере проблем не было даже с маслом, по которому она шла в гору. Основную роль, по его словам, сыграл тот факт, что он был одним из немногих кандидатов, кто не являлся членом КПСС. Было время, когда он страшно сокрушался по этому поводу, но вот сейчас факт отсутствия партийного билета сыграл роль проездного.

Дальше Алексея Олеговича поманила столица, и он, доверив управление на местах старому другу, перебрался с семейством в Москву.

К тому времени у них с женой Аллой было уже двое детей – Александр и его старшая сестра Анна.

Алексей и Алла действительно познакомились на лыжне. Алла каталась на лыжах с подругой и остановилась посреди лыжни поправить слетевшее крепление. В это время пышущий здоровьем Алексей бежал на лыжах на хорошей скорости и, не успев затормозить, воткнулся в девушку сзади.

– Вот и разбери, что правильно, а что нет, – рассказывал Александр. – Надо было бы матери сойти с лыжни и поправлять свои крепления, не мешая другим лыжникам. Но если бы она сделала, как положено, я бы на свет не появился.

Манера матери всегда поступать как удобно ее левой ноге сохранилась на протяжении всей последующей жизни. Из-за этого случались бесконечные скандалы и разборки с участием разных персонажей – матери с отцом, матери с сестрой, матери с бабушкой-свекровью. Бабушка-свекровь ненавидела мать лютой ненавистью. За что, маленький Саша не понимал. Как только он оказывался в заботливых бабушкиных руках, она принималась рассказывать ему гадости о его матери. Он их воспринимал как сказки на ночь. Это же не про его маму, а про какую-то чужую злую тетю, ведь его мама хорошая.

«Она мне сразу не понравилась, как только увидала ее, – пересказывал Александр бабкины сказки “Про мать твою” ее голосом. – Невежливая такая, никогда не улыбнется лишний раз. Я строго-настрого наказала Лешеньке – до окончания института никакой свадьбы! Да он и сам сказал, что видеть ее не хочет. Она к тому времени институт-то свой забросила и болталась без дела. Но вишь ты, дружок помирил их, Игорек, чтоб ему пусто было! Хорош тоже мне друг! И Леша, как диплом защитил, сказал, что женится! У меня аж сердце зашлось! А он – люблю, все равно женюсь».

Александр любил пересказывать Саше эти семейные истории, он их горестно прозвал «Детские трамвы». Обычно в какой-то момент этих воспоминаний в уголке глаза можно было заметить проблеск слезинки.

Он каждый раз погружался в раздумья с примесью жалости к себе, к родственникам, ко всему окружающему миру. Саша, представляя маленького беззащитного мальчугана, постоянного невольного свидетеля ссор и женских разборок, почти физически слышала эти крики, и её сердце сжималось от жалости и обиды за Александра. Но он умел вывести её из этого состояния за пару минут.

Во время декламации голос Александра было не отличить от старческого. Крупный нос шевелился, как у беззубой сварливой старушки, на нем не хватало только толстой волосатой бородавки. Текст он и правда знал наизусть… Саша смеялась.

При подаче документов в ЗАГС его будущие родители выяснили, что невеста на четыре года старше жениха. Но отца это не остановило…

– А тебе сколько лет? – спросил тогда Александр.

– Тридцать, – честно ответила Саша.

– А мне двадцать шесть, – растерянно произнес он.

Получалось, что, кроме столкновения на лыжне, в их знакомстве было еще одно совпадение. Разница в возрасте между ними такая же, как у его родителей… Александр замолчал, не зная, что с этим вторым совпадением делать и как комментировать.

– Не знаю, зачем все эти женские склоки? Я в них не разбирался. И отец тоже. Он на работе всегда пропадал. Я его почти и не видел. По-моему, от этого у него сегодня чувство вины от невыполненного отцовского долга зашкаливает все допустимые нормы.

– А потом что было?

– Анька родилась, потом я, вскоре отец сказал, что его в Москву зовут и мы с матерью останемся, пока он там все наладит. И уехал. Мы жили все в одной комнате – мать, сестра и я. И я видел такие вещи, которые мальчики моего возраста видеть не должны… Отец вернулся, и они с матерью ругались несколько дней подряд. Затем нам с сестрой объявили, что родители разводятся и мы едем в Москву с отцом. Мне было десять лет, сестре пятнадцать. В Москве уже я пошел в пятый класс…

– И ты больше не видел мать?

– Видел. Она навещала, звонила, но, правда, все реже и реже. Сейчас созваниваемся по праздникам. Она приезжает иногда, видимся…

Он произнес это равнодушно, словно говорил не о матери, а о старой соседке. Ну припрется, надо чаю предложить, что делать, воспитанные же люди…

– Слушай, а кто был с вами вместо матери? Вы же были совсем еще маленькие, – спросила Саша.

– Да это как-то не было проблемой. Во всяком случае, для меня. У папы всегда были симпатичные сослуживцы, секретарши, которые обожали сюсюкать со мной и задаривали конфетами и машинками. Они сформировали мой вкус. Я до сих пор люблю женщин, сладкое и машинки, – пошутил Александр.

Глава 7

Стекло машины приятно холодило висок. Саша еще была в своих мыслях и воспоминаниях. За окном привычная московская картина – множество машин в пробке, передвигающихся со скоростью больной черепахи. К чему все эти лошадиные силы под капотом? Скорость чуть увеличилась, пробка, похоже, рассасывалась.

Перед глазами почему-то стояло лицо ее свекра, Алексея Олеговича Добродела. Рыхлое, широкое, внушающее доверие. Всеобщий родственник, добрый и малопьющий. Его глаза, большие, серые, с чуть набрякшими мешками, как у уставшего от верности пса, принадлежали человеку, не способному на дурные поступки, который не знал, где и ножи-то в доме лежат. Крупный пористый нос и цвет глаз достались мужу от отца. Форма глаз и рта, вероятно, от бабушки. Уж очень похож он был на старушку, изображая ее…

– Да чтоб тебя! – вскрикнул водитель, и машина резко тормознула.

Саша виском проехалась по стеклу и ткнулась лбом в переднее сиденье.

– Александра Анатольевна, вы не ушиблись? – Женя испуганно смотрел на нее в зеркальце заднего вида.

– Нет-нет. Все нормально. Что там?

– Да бросаются под колеса, придурки…

– Осторожнее, пожалуйста.

Она окончательно пришла в себя, даже заметила в соседней машине забавную картинку: мужчина на пассажирском сиденье, активно жестикулируя, видимо, что-то пытался объяснить женщине, сидящей за рулем. Судя по его красному лицу и ее невозмутимому виду, получалось у него не очень.

Радио в машине бубнило голосом, показавшимся Саше очень знакомым и очень похожим на голос Добродела-старшего. Саша прислушалась.

– Что у вас за станция?

– «Эхо Москвы». Переключить? – спросил водитель.

– Сделайте погромче. – Ей показалось, она услышала знакомую фамилию.

– Сегодня в продолжение темы о знаменитых родителях мы попробуем дозвониться до Александра, сына известного бизнесмена Алексея Добродела. Двадцативосьмилетний Александр неплохо зарабатывает в одной из отцовских дочерних компаний. Окончив Высшую школу экономики, он стал руководителем проекта одного из крупнейших металлотрейдеров на российском рынке. Затем возглавил аналитическое управление и руководил проектом дирекции стратегического развития группы предприятий «Комплексные системы», также принадлежавших его родителю. А в возрасте двадцати пяти лет возглавил совет директоров. Не считает ли Александр свои выдающиеся бизнес-таланты прямым следствием родственных связей? И не кажется ли Доброделу-старшему карьера сына слишком уж стремительной? Мы попытались выяснить это у удачливого молодого бизнесмена. Александр Добродел, которому мы позвонили на мобильный телефон, выслушав просьбу о комментарии, попросил перезвонить. Но затем переключил телефон на секретаршу, которая сообщила нам, что не уполномочена отвечать на подобные вопросы. Однако честнее оказался его отец. Алексей согласился обсудить снами эту ситуацию. Вот эта запись: «Сфера энергетики России настолько широка, что трудно найти область, где бы не могли работать близкие мне люди, – вновь зазвучал уверенный голос свекра. – Мне, как отцу, совершенно очевидно следующее: мои дети вправе выбирать специальность, получать образование, проходить стажировку, поступать на работу, наращивать компетенцию, менять работу и так далее. Я стараюсь не мешать детям реализовать их собственный выбор. При этом они такие же частные лица, как и вы. Я горжусь, что мой сын Александр «недалеко откатился от яблони» и работает на ведущем предприятии Южного Урала, откуда я сам родом и где у меня живут родные. Александр является наемным менеджером, начавшим свою карьеру в группе с должности руководителя проекта и успешно продвигающимся по карьерной лестнице благодаря своему образованию, деловым и личным качествам. Да, сегодня он – публичная фигура компании, у него складывается политическая карьера, но, надеюсь, это не помешает ему оставаться таким же успешным руководителем, каким он был до сих пор…»

Саша заметила, что водитель искоса поглядывает на нее. Как опытная обслуга, он пытался поймать новое настроение хозяйки, которое нарисуется на ее лице после прослушивания радиопередачи из жизни родственников.

– Политическая карьера Александра Добродела, – гнусавил ведущий, – действительно складывается удачно. Достаточно сказать, что его очередным детищем стала новая партия патриотов на политическом небосводе страны, которую так и назвали МПР – «Молодые патриоты России». О патриотичности Добродела-младшего можно судить по его поступкам. Достаточно вспомнить, что для празднования своего двадцатипятилетия, например, он арендовал для своих друзей яхту, которая, несмотря на свои огромные размеры, с трудом вмещала всех желающих повеселиться за его счёт. Тусовались у берегов Франции и Италии. Алкоголь дешевле, чем по тысяче евро за бутылку, компания не употребляла. «Живём один раз!» – кричала возбужденная молодёжь. Александр проживает в центре Москвы, столице страны, на патриотических чувствах к которой он и собирается строить свою политическую карьеру. Ходят слухи, что недавно он женился на некой Александре Прониной. Официальной громкой свадьбы у них не было. Поговаривают, что сын не осмелился пойти наперекор своему родителю, не выразившему особого восторга от единения с девушкой неподходящего добродетельной семье статуса. Получить комментарии на эту тему от виновников события нам не удалось…

Саше стоило усилий сохранить равнодушное выражение лица. Не хватало еще, чтобы водитель видел, как ей плохо… Она отвернулась к окну и постаралась взять себя в руки.

В салоне заиграла музыка. Проигрыш какой-то известной песни… «Ну а то, что ты смог убить любовь, ничего, обычные дела…» – обозначила себя певица Валерия. Ну вот, профессиональный подбор музыки. Лучше было просто не найти…

Водитель бросил осторожный взгляд в зеркальце заднего вида и снова крутанул ручку радио.

Эту композицию она узнала мгновенно – Walking in my shoes.

Да вы бы сломались под тяжестью

гнета, который я взвалил себе на плечи,

Если бы оказались на моем месте,

Если бы оказались на моем месте…

Ударник долбил по барабанам, словно судьба по больной, обтянутой кожей голове. Любимая группа ее мужа и любимая песня. Она не любила ни ту ни другую. Этого водитель знать, конечно, не мог. Под эту композицию муж становился невменяемым как обкуренный учащийся автомеханического колледжа. Он поднимал руки, отщелкивая пальцами ритм, покачивал бедрами, закрывал глаза, мотал головой из стороны в сторону.

Точно так же он мотал головой над Сашей, подписывающей последние приглашения на свадьбу. «Свадьбы не будет, милая. Мы не можем. Я все отменил…» – сказал он тогда.

И свадьбы не было…

Почти все приглашения были уже разосланы. Свадебное платье лежало дома у Александра в огромной коробке. Они долго выбирали место и наконец решили все же отправиться на замечательный остров, где они были, когда начали жить вместе. На маленький остров в Тихом океане, один из сотни на Мальдивах. Он снял весь остров под свадьбу и сотню приглашенных гостей, забронировал и выкупил все билеты, и даже меню было уже утверждено.

Они дружно занимались подготовкой к свадьбе, даже не ссорились… Только один раз. Из-за его наряда. Муж был совершенно непримиримым в вопросе соответствия галстука к костюму, рубашки к цвету глаз, носков к цвету рубашки и прочее и прочее. Носков особенно. Светло-серые были слишком светлыми, оттенка «мокрый асфальт» слишком мокрыми, фисташковые напоминали детский утренник с мороженым, розовые, по его выражению, «инициировали сомнения в твердости сексуальной ориентации будущего мужа»…

На подготовку ушло четыре месяца ежедневных совещаний. И за неделю до дня вылета он сказал:

– Свадьбы не будет, милая. Мы не можем. Я все отменил…

Немое удивление в Сашиных глазах заставило его выдавить из себя еще несколько фраз:

– Я считаю, что это просто бессмысленно. Жена отца тоже удивляется, зачем все эти безумные сборы, если мы уже женаты? Ну что ей возразить? Незачем… Мне кажется, она права…

Да. Они уже были женаты. Поженились в тот же день, когда он сделал ей предложение. Поехали в ЗАГС и зарегистрировали брак.

– А тебе интересно, что я считаю? – еле удерживаясь, чтобы не разреветься, спросила Саша.

– Здесь считаю я. Извини… Так лучше.

Саша молча дособирала чемодан и ушла. Правда, совсем не с теми вещами, что предполагались еще полчаса назад.

Потом он стоял на коленях в ее коммунальной комнатухе, клялся в любви, плакал, размазывая по щекам крупные блестящие слезы, как ребенок. Кулаки только были совсем недетского размера.

Под дверью, утирая пьяные слезы, подслушивал Димон.

– Ну ты пойми, зачем нам нужен этот маскарад со свадьбой и шумихой в прессе, мы же так любим друг друга, малыш… – говорил муж.

«А вот подишь ты, бывает ведь она, любовь та», – думал за дверью Димон.

И конечно, она простила…

Звонок телефона прервал поток свадебных воспоминаний, мутных и запутанных, как фата, которой не было.

Водитель услужливо выкрутил ручку громкости до минимума.

– Да, я слушаю, – ответила Саша.

– Сашуля, привет! Как дела?

Это был Вовик, очередной «лучший» друг мужа. Вовик обожал розовые рубашки, обтягивающие его протеиновые бицепсы, всегда расстегивал три верхние пуговицы, чтобы была видна эпилированная грудь, и на вопрос «Чем занимаешься?» отвечал: «Делаю бабулек, детка».

– Привет, Вовик.

– Чем занимаешься?

– В пробке стою на Ленинградке.

– О! Круто! А мы тут праздник празднуем.

В трубке слышались громкие голоса, музыка и смех на два голоса – мужского нетрезвого и женского визгливого.

– Поздравляю! А что за праздник?

– Утверждение учредительных документов, – с трудом выговорил Вовик и заржал. Два длинных слова оказались слишком сложными для нетрезвого Вовикова языка. – А ты знаешь, зачем я звоню?

– Зачем?

– Соскучился! – шепотом сообщил он.

– Это ты кому там втираешь? – послышался в трубке голос мужа.

– Я с твоей женой разговариваю. Говорю ей, что ты по ней соскучился! Я же твой друг! Кто ж ей еще скажет правду? Голую!

– Ты настоящий друг! – Голос мужа стал явственнее. Вероятно, он повис на настоящем друге в непосредственной близости от микрофона.

– В общем, ты уже поняла, Сашуль, – через минуту договорил Вовик. – Твой благоверный рядом и совсем распоясался. Хулиганит, домогается рядовых членов партии, занимается уклонизмом. Левым. Приезжай давай, мы у Бори сидим.

– Поехали на Арбат, – сказала Саша водителю.

Глава 8

– Вы к кому? – Квадратный охранник в холле Бориного дома привстал со своего места, готовый с лаем броситься на непрошеную гостью.

Саша посмотрела на него с сочувствием. Сколько раз ей нужно пройти туда-обратно, чтобы этот бдительный человек ее уже наконец запомнил?

– В двадцать восьмую квартиру. К Борису. Я Александра.

Охранник уставился на нее пустыми глазами, в его служебной голове происходила перезагрузка.

– Проходите.

Дверь двадцать восьмой квартиры открыл черный силуэт с бокалом в клубах мерцающего дыма и оглушающего рэпа.

Казалось, здесь курили и читали рэп все, включая Жору из песни «Про Жору» группы «Ноггано» – еще одной любимой группы мужа. Саша не смогла бы сказать, какое из двух мужниных музыкальных пристрастий она ненавидела больше, иностранное или отечественное? Уж если культурная программа вечера дошла до «Жоры», значит, праздник в разгаре…

– Входи, мать! – прокричал силуэт. – Молочка принесла?

Силуэт принадлежал Петюне – другу то ли Давида, то ли Бориса, без которого пьянка никогда не обходилась. Он шестерил на побегушках, был проворен, услужлив, незаметен, почти не пьянел, за что и вливал в себя шампанское «Кристалл» сколько в него влезало. Влезало в него немало, впрочем, Петюнину вместимость в литрах никто не подсчитывал.

– Давно вы тут отдыхаете?! – крикнула Саша и закашлялась. Горло сдавило от дыма.

– Со вчера. На, глотни. – Он протянул ей бокал. – Щас привыкнешь.

Пусть ты в погонах, или твой папа

что-то решает,

Уедешь далеко, никто не откопает… —

неразборчиво доносилось пение любимой группы.

Она кинула пальто на кучу чьей-то одежды и прошла в гостиную – огромную комнату в дыму и шуме, в которых лишь угадывались очертания людей и мебели.

Кто-то тронул ее за плечо и сказал в самое ухо:

– Привет труженикам пресс-конференций. Ты шикарно смотрелась сегодня в этом платье. Сколько стоит?

Она сразу узнала Давида. По запаху и вопросу. Его жесткие кудри щекотнули щеку и шею. Он был уже изрядно навеселе.

– Дорогое. Я тоже тебя видела. Как ты к блондинке дорогу налаживал. Здесь-то ты как оказался? Такие пробки…

– Я на «харлее». Мотик пробок не боится.

– А девушка?

– Эта платиновая? Домой отправил «Камасутру» перечитывать. Я не сажаю на своего мальчика гламурных дур. Боюсь ГИБДД заругает, – засмеялся он.

– Александр где? – спросила Саша.

– Где-то тут был. Вообще я не знаю, зачем ты приехала. Отдыхает человек. Зачем его дергать? Расслабься лучше. Выпей чего-нибудь…

«Тебя забыла спросить», – подумала Саша.

Долбаный насос! Жора, где ты был?

Где, где ходил, гулял, курил? —

объяснял голос из колонки, размером с самого рэпера Жору.

Саша внимательно, насколько позволяло почти полное отсутствие света и дым, оглядела сидящих и танцующих. Прямо перед ней хозяин квартиры Борис – рыхлый блондин в стильно мятом костюме сжимал модельного вида девушку на голову выше. Она двигалась в танце, закрыв глаза, а он держал ее, уткнувшись носом ей в грудь. Вовик, приветственно помахавший Саше рукой, тоже колыхался под музыку с моделью, кажется, ничем не отличавшейся от Бориной. Как они их не путают? Откуда вообще столько народу? Какие-то непонятные люди, какие-то полуголые девушки… Она половину никогда раньше не видела, остальных видела, но не знала, как зовут, кто они и зачем здесь. Александра среди них, кажется, не было.

– Сашулька! Радость моя! Ну наконец хоть одна светлая голова в этом бардаке появилась! Как я рада тебя видеть, дорогая! – Лиза Саволайнен, неординарная личность со сложным этническим происхождением и просто классная девчонка, улыбалась Саше искренне и тепло.

– Привет. Я тоже ужасно рада тебя видеть! – обрадовалась Саша. – Хоть есть с кем перекинуться парой литературных слов, количество мата в моей отдельно взятой голове уже зашкалило.

Они поцеловались, и Лиза сказала, смеясь:

– Ну да… Когда твоя собака понимает команды «блин» и «иди на фиг» вместо «фу» и «на место», начинаешь сомневаться в верности своей воспитательной концепции.

Лиза Саволайнен была одной из немногих подруг мужа, с которой у Саши сразу сложились искренние отношения. Ее внешность балансировала на грани между красотой и, мягко говоря, «необычностью». Фамилия, пшеничного цвета волосы и рассудительность ей достались от отца-финна, увесистый нос, живые карие глаза, взрывной темперамент и язвительность от матери-еврейки.

Лиза занималась всем подряд, имеющим отношение к творчеству, – писала стихи и картины, мастерила из подручных материалов всё, что приходило в ее креативную голову: из старых плакатов – совокупляющихся гномов, из бутылочных пробок – портреты вождей мировой революции. Еще она пела, устраивала фестивали, митинги «за» и «против» и всегда появлялась там, где собиралась компания больше трех человек. «Я за любой кипеж, кроме голодовки», – утверждала она.

Любая компания – живой организм. Люди задерживаются в ней, если становятся жизненно необходимыми, как органы в этом организме. Александр всегда был головой, мозгом компании, Борис – телом, в его квартире чаще всего собирались, Давид – языком и руками – подлизывал и поддерживал «голову», Петька – продуктом жизнедеятельности организма, а Лиза – шилом в заднице. Без него тоже скучно…

Мимо подруг проплыл Боря на своей длинномерной модели. Они целовались, вернее, Боря шуровал языком у нее во рту, а она рот просто держала открытым, терпя там Борино временное присутствие. Это был даже не поцелуй, а акт взаимного гостеприимства…

– Нет, ну я прусь просто с наших малышей, – проводив пару глазами и хлебнув из бокала, проговорила Лиза. Малышами или колобками она называла всех мужчин в возрасте от семнадцати до семидесяти лет без исключения. – И потом он будет бить себя кулаком в грудь, утверждая, что не осталось честных девушек, все продажные.

Саша улыбнулась. Лизино боевое настроение подчеркивалось горящими глазами и кажущимся огромным при этом освещении носом. Она напоминала Жанну д’Арк без коня, в шлеме из белых волос и открытом платье.

– Мне тут один колобок выдал. Сидим с ним в кафешке, он нудит: жениться не на ком, все корыстолюбивые, все расчетливые, только о бабках и думают, бла-бла. Принесли счет, я заплатила за себя. Он заявил, что я слишком гордая и неженственная, могу катиться, куда хочу. Представляешь, разгул неадеквата какой в стране? Слушай, Саш, это не мое дело, конечно, но ты знаешь, что твой благоверный здесь со вчерашнего дня зависает?

– Знаю, – соврала Саша. – Только я чего-то его не вижу.

– Я видела, как Анжела заходила в ванную. Может, он там?

– Анжела? Кто это? И почему он должен быть в ванной?

– Девица новая. Давид привел. Причем такая дама, конкретная. Пятый размер, ресницы наклеенные до рогов, губищи в полморды, все дела.

– Понятно…

– Ты только не дергайся, Саш! Не стоят они того. Ни один. А твой всегда такой был, я же тебе говорила…

Последнюю Лизину фразу Саша уже не услышала. Она поставила свой бокал на столик и быстро направилась в ванную. В этой арбатской квартире, которую Борис когда-то переделал из нескольких коммуналок, можно было без карты заблудиться. Особенно, в темноте и уже не слишком трезвом состоянии.

Туалетных комнат здесь было три, одна из них с джакузи и небольшой спальней рядом. В ванную можно было попасть только через спальню, находящуюся в конце длинного зеркального коридора с парой хрустальных светильников в начале и в конце.

Саша остановилась у зеркала. Ну да… она, пожалуй, слишком худая, и груди совсем почти нет. Круги темные под глазами. И платье, кажется, немного висит на бёдрах. Неужели она еще похудела? Саша посмотрела повнимательнее, оценивая себя со стороны, словно постороннюю, незнакомую девушку, и сразу заметила погрешности.

Она выпрямилась, поправила волосы, слегка облизала губы, улыбнулась своему отражению: «Ничего, прорвемся!» – и пошла к двери спальни. На пороге остановилась и прислушалась. Тихо. Слышно только музыку, голоса из гостиной и ее собственное сбивчивое дыхание. Она уже хотела осторожно войти, как услышала голос мужа:

– Ну вот… представляешь мой график жизни. Всё расписано, как у дрессированного хорька.

В ответ раздалось негромкое женское хихиканье:

– Бедный… И что? Пожалеть тебя некому?

– Совершенно некому. Все чего-то только хотят от меня. Ну почему, я всем чего-то должен! Задолбался долги отдавать…

– Бедненький… – повторила женщина, видимо, не обладавшая вообще никаким словарным запасом.

Слушать, что будет дальше, Саша не стала. Она толкнула дверь и вошла. В темной спальне никого не было. Но в проеме двери, ведущей в ванную, перед ней предстала картина: на краю джакузи, вытянув ноги в оранжевых носках, сидел ее муж с бутылкой в руке. Галстук был развязан и сдвинут набок, как шарф, рубашка расстегнута, волосы всклокочены. Рядом примостилась девица, точно соответствующая описанию Лизы: огромные грудь, ресницы, размазанные по лицу губы. Добавились только пергидрольные локоны, короткая юбка, колготки в сеточку и шпильки. Живой протест самому понятию вкуса.

Увидев Сашу, муж уставился на нее мутным, остановившимся взглядом.

– Чего пришла?

– Спросить.

– Ну?

– Долбаный насос! Жора, где ты был?

В тусклых глазах мужа как будто что-то бултыхнулось.

– Анжела, это Саша, моя жена. Саша, это Анжела.

– Очень приятно, – выдавила Анжела.

Саша молча смотрела на мужа.

– Что ты смотришь на меня, как Запашный на тигра? – заплетающимся языком проговорил он. – Видишь, сидим, разговариваем. Ничего такого не делаем. Я могу со своими друзьями отдохнуть? Или уже нет?

– Можешь…

Саша повернулась и вышла, оказавшись снова в зеркальном коридоре. Улыбаться своему отражению не хотелось. Музыка и смех из гостиной нарастали как снежный ком. В конце зеркального туннеля появился свет: из туалета в противоположном его конце, качаясь и подтягивая колготки, вышла «модель».

«Делать здесь больше нечего», – подумала Саша.

Глава 9

Диванчик в прихожей еле держал гору из верхней одежды на своих кривых ножках. Сашино пальто оказалось погребенным в этой куче. Она стала искать его, вытаскивая то чей-то рукав, то воротник, то какие-то длинные части, напоминающие рейтузы. Чьи-то нежные руки обняли ее сзади за талию. Она обернулась и увидела Лизу.

– Саш, что у тебя с лицом? Ну-ка посмотри на меня!

Саша посмотрела. Лицо, видимо, радости не излучало.

– Ты чего, мать? Впервые обнаружила, что мужик – это животное? Из отряда членистоногих козлообразных?

– Лиз, не надо…

– Что не надо? Первобытные жи-вот-ные! – по слогам повторила Лиза. – Мозг у них выключается кнопкой, расположенной в паху, в основании члена. Никогда не видела? Маленькая такая, она легко прощупывается при пальпации. Член встает, давит на кнопку, мозги отключаются. Механизм элементарный, типа рычага, сбоев не дает. Нет, ну когда член уже не встает, мозгам, понятное дело, приходится работать без выходных. Вот тогда и начинается – диссертации, ассимиляции, аккредитации, революции и резолюции без поллюции, кажется, я пьяная уже, что-то у меня не тот ряд получился.

– Всех-то не надо под одну гребенку…

– Не надо, конечно! Есть хорошие. Я тут как-то из одного клуба вышла часа в четыре утра. Ну, ты знаешь. Цивильное место, Красная площадь, самый центр столицы нашей родины, мать ее. Шагаю красивая, на шпильках, в шикарном платье с голой спиной, шубка накинута на плечи, мне же только площадь пересечь, чтобы на другой стороне такси взять. За руль не села в таком отдохнувшем виде, как законопослушная гражданка. Спустилась в переход. Утро туманное, утро седое, ни одной рожи вокруг, ну рановато для туристов, сама понимаешь. Иду, думаю – как хорошо! Наконец и в нашу тундру цивилизация подгребла. Вышла приличная девушка в хорошей одежде из модного клуба, утро красит нежным светом стены древнего Кремля, щас, думаю, мотор возьму, и домой, спатеньки в теплую кроватку. И что ты думаешь? Чувствую, кто-то по голове так сзади – тюк. Больно. Я обернулась и глазом не успела моргнуть, как оказалась лежащей на своей собственной шубе с раздвинутыми ногами под каким-то хреном в телогрейке. То ли охранник, то ли бомж, не стала интересоваться биографией. Глаза закрыла, чтобы не видеть его рожу и расслабилась, как учили. У нас же все девочки знают, как «Отче наш», – расслабься и получи удовольствие. Удовольствие прямо скажем сомнительное, но зато жива осталась. Платье порвал, урод. Он и денег-то таких не видел никогда, сколько оно стоило. Это я к тому, что хороший мужчина попался, положительный – не ограбил, не избил. Ну, оскорбил женщину, положил, спустил свою хрень вонючую, и всё. Повезло мне. Пролечилась, и опять как новенькая. Хоть сейчас на баррикады.

– Я очень сочувствую тебе, Лиз. Это ужасно, что с тобой это случилось…

– Ты думаешь, это первый раз, что ли? Нет, ну возле Красной площади – первый. Называется – изнасилование с особым политическим цинизмом. А так – обычное дело. Пока трезвые – все друзья, приятели, речи говорят о любви, о дружбе, о верности. Как только градус в мошонку упал – всё, прощается сапиенс с хомо. И я прекрасно понимаю, почему это со мной с завидной регулярностью происходит. Потому что говорю складно, одеваюсь вызывающе, фигурой господь не обидел. Ходячая провокация, а не Лиза Саволайнен. Сама виновата. Написано же в зоопарках: животных не дразнить!

– А я и не дразню. Просто ухожу. По-английски.

– Это кто это тут уходит? – рядом возник Вовик в коронной розовой рубашке с тремя расстегнутыми пуговицами. На уголке эпилированной груди, как на сцене, плясали отблески праздника. – Ты чего, Сашуль? Щас самое интересное должно быть! Твой муж будет петь караоке. Ты как верная жена должна подпевать!

«Анжела подпоет», – мысленно ответила Саша.

– Давай-давай, пойдем, на посошок чего-нибудь скажем, – потянула ее Лиза. – Тем более уйти по-английски уже не получится. – Лиза что-то поискала глазами и, не найдя, взяла под руку Вовика. – Вовик, тебя можно использовать как мужчину?

– Тебе, Лизавета, можно всё! – изобразив галантность, уронил голову на грудь Вовик.

– Тогда метнись-ка, притащи мне пульт от этого прибора!

– И это всё? – разочарованно переспросил парень.

– Нет, это только первое задание.

Получив пульт, Лиза выключила музыку и громко заявила:

– Господа и дамы! Судари и сударыни! Модели и инженеры их туш! А кто-нибудь ваще помнит, по какому поводу мы тут пьянствуем? Уверена, что нет! И это прекрасно! Светлая голова, чистая совесть и здоровая печень – залог стабильности! Однако ж с целью придания некой концептуальности нашему безобразию я намерена сказать тост! Попрошу всех найти свои бокалы и по возможности поднять!

Народ, обалдев от неожиданности, расселся кто где. Модели, сидящие на коленях своих ухажеров, повернули одинаковые лица к выступающей Лизе. Стало так непривычно тихо, что было слышно журчание фонтана в простенке между двумя огромными окнами гостиной, задрапированными плотными бордовыми шторами.

– Итак тост! Короткий! – Лиза горько улыбнулась. – Предчувствую, женская половина компании меня поймёт с полуслова! – в унисон с журчанием сказала Лиза. – Его, наверное, следует произносить с армянским акцентом, но поскольку в моем генеалогическом древе армянских ветвей не обнаружилось, я воспользуюсь южным диалектом финского. Боюсь обмануть ваши ожидания. Однако всё просто, дорогие мои. Представьте же прекрасную яблоню. А женщины как яблоки. Самые вкусные наливные висят на самой макушке дерева и наслаждаются прямыми лучами солнца. Многие мужчины не хотят лезть на дерево за вкусными яблоками, потому что боятся упасть и убиться. Вместо этого они собирают падалицу, которая не так хороша, но зато доступна. Поэтому яблоки на макушке думают, что с ними что-то не так, хотя на самом деле они великолепны. Им просто нужно дождаться человека, который не побоится залезть на верхушку дерева. Так выпьем же за то… – Лиза выдержала паузу, – чтобы женщины научились ждать и знали себе цену! Да будет достоинство женщины отмечено свыше и вознаграждено!

Девушки зааплодировали и закричали: «О!»

Лиза раскланялась.

– Кстати, о женском достоинстве. Между прочим, Лизавета в чём-то права, – выступил из темноты Давид.

Он сидел в кресле, широко расставив ноги, и крутил в пальцах пустой бокал. Стекло бокала отбрасывало огоньки, и они перескакивали по диагонали на его светлый джемпер, джинсы и затухали на сидящих рядом людях. Новые огоньки бежали по той же траектории. Иссиня-черные, распущенные по плечам кудри Давида, его смуглое лицо и блестящие глаза в купе с журчанием фонтана дополняли картину «Сбор аборигенов у священного ручья в полнолунье».

– Абсолютно известный факт, – тоном знатока продолжил Давид. – Если женщины не имеют достоинства, то грешат они гораздо больше. Не в смысле количества, а в смысле тяжести греха. Уж если женщина пустилась во все тяжкие, она не остановится. Ее грехи всегда весомее и за всю жизнь их наберется не на один адский котёл. Мужчина переспал со случайной знакомой и забыл ее. Все мужики изменяют. Это не грех, а так, удовлетворение минутной похоти. Женщина же может долго, сознательно вести тайные игры с несколькими мужчинами, клянясь каждому в чувствах! Женщина вообще подлое и продажное существо. И не надо кидаться душить меня лифчиками. Я не обвиняю, я констатирую факт и даже где-то их понимаю. Иначе им не выжить. Женская доля незавидная…

Саша смотрела на разговорившегося друга мужа с удивлением. Обычно он помалкивал в его присутствии. Да, он был женоненавистником и всем женщинам предпочитал свою Анджелину Джоли – маленькую уродливую собачку трудно выговариваемой очень дорогой породы, которую назвал в честь актрисы. Хотя был ли этот факт честью для Джоли-актрисы – вопрос спорный…

– Это твоя Анджелина разоткровенничалась после порции «Педигри» по поводу грехов? – съязвила Лиза.

– Я не кормлю свою девочку таким дерьмом.

– Ну-ну, так и что там с несчастной женской долей?

– Доля жалкая. Жизнь большинства женщин укладывается в формулу четырех «бац», как я это называю. Каждая девушка мечтает о прекрасном принце с самого детства. Бац! в двадцать три – двадцать семь у неё ребенок от какого-то козла, бац! ей тридцать два, ребенок уже в школе, а этого козла и след простыл. Бац! – и ей сорок. И хоть она, может, и встала на ноги, да уже и шмотки не так сидят, бока свисают и туфли жмут, и никому больше не нужна. Бац! В сорок пять из неё сосет деньги очередной подонок, а еще через десять лет она стоит с сумками и бабками у подъезда и обсуждает молодежь. И жалеет о том, что не просила денег у мужчин, а строила из себя непродажную. И настоящую фирменную сумку, а не подделку смогла купить сама себе только в сорок пять, а пальто кашемировое в пятьдесят. Все искала любовь, которая и была-то у неё всего два года за всю её горемычную жизнь. Но вот вопрос, который напрашивается сам собой: а нет ли в этом высшей справедливости? Не заслужили ли это все женщины своим потребительским отношением к нам, мужчинам? И ответ тоже на поверхности: заслужили. Что отличает человека от животного, спрошу я у вас? И вы мне ответите: умение любить. Только человек способен испытывать это чувство, вдохновляться, писать картины, музыку, гениальные стихи. И замечу, что под человеком имеется в виду мужчина. Только мужчина! Я было засомневался и решил исследовать этот вопрос. Общаясь с представительницами прекрасного пола, я не смог не поддаться искушению покопаться в их психологии. Женская логика манила меня новыми темами для хохм. Но обнаружил я гораздо большее и совсем не смешное. Известно, что в силу исторических причин мужчина ухаживает за женщиной, тем самым выказывая свое чувство к ней. Но бывает, что и женщина любит мужчину, с ума по нему сходит, ревнует, а он, козел, пускается в загул. Она бьет себя кулаком в грудь – «я тебя люблю», а предмет обожания становится все холоднее. И если вы посмотрите в его глаза, то найдете там разочарование и испуг. Вот тут-то я и сделал печальный вывод и ответственно заявляю: женщины не умеют любить. Мужчина ухаживает за женщиной – это всеми признается как норма. Но кто-нибудь видел, чтобы женщина уделяла такое же внимание мужчине? Истинно любящий готов на всё, чтобы доказать свою любовь, но истинно любящая не может придумать в ответ ничего, кроме как «ну давай, сегодня можно». Женщина борется за свои права, лезет в шахту, служит в танковых войсках, работает министром. Все-то она умеет. Но любить – нет! Почему на асфальте под балконом написано большими буквами: «Маша, я тебя люблю», – но никогда «Ваня, я тебя тоже». Потому что любить – удел мужчины. Традиция завоевания женщины от прыганья на задних лапах вокруг ее пещеры до названия ее именем звезд испортила женщину, сделала ее капризной. Я пытался вспомнить времена, когда женщины что-то могли. И не вспомнил. Кто-то вспомнит жен декабристов. Но это время расцвета Великой Эмансипации и дело было политическое, так что пример не удачен. Все остальные примеры из области литературы: Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда. Более того, все образы идеальной женщины созданы авторами-мужчинами. Женщины в литературе разные: роковые, стервы, нежные, робкие, но все любящие, потому что мужчины вкладывают в своих героинь свои чувства. Возникает вопрос: а может ли вообще реальная женщина любить с точки зрения устройства ее духовной сферы? Начинаем рассуждать: любовь – это творчество, способность чувствовать. Стало быть, логично, что чем больше человек творчески одарен, тем сильнее он способен испытывать и выражать это чувство. И что же мы имеем? Кто мне назовет женщин-поэтесс с мировым именем? Ахматова и Цветаева? Многие считают лирику этих поэтесс скорее мужской, особенно у Ахматовой. Давайте припомним парочку женщин-художниц. Великих, а не тех, кто цепляет мужские гениталии на крест с криком «Искусство вечно!», да простит меня Елизавета Саволайнен. Единственный женский пример Фриды Каллос на миллионы мужских выглядит неубедительно. В общем, их мало. Что это как не блеклость видения мира? Бывают ли женщины композиторы? После длительного обдумывания вспоминают Пахмутову. Хороший пример, но по сравнению с музой Бетховена – туфта. Итак, что получается? Женщины бесчувственны. Они скудны в выражении своих чувств, уверены, что одного их пассивного присутствия достаточно, чтобы мужчина сходил от них с ума. И только если воспринимать женщину, как воспринимаю ее я, то есть как товар, а не как человека, всё встает на свои места. Моложе, сиськи стоят, значит, дороже должна быть. Вот и вся правда, – закончил свой спич Давид, и его хрустальный бокал послал по диагонали последнюю партию цветных огоньков.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.