Энн Перри

Предательство по любви

Anne Perry

DEFEND AND BETRAY

Coрyright © 1995 by Anne Perry

Разработка серии А. Саукова

Иллюстрация на обложке П. Трофимова

Перри – царствующая королева викторианского детектива. Peoрle

Дайте Перри какое-нибудь заковыристое убийство вкупе с постыдным социальным казусом – и она напишет такой викторианский детектив, которому позавидовал бы сам Диккенс. The New York Times

Мало кто из создателей детективов в духе Артура Конан Дойля может так красочно воспроизвести атмосферу викторианского Лондона, так точно прорисовать его детали и воссоздать настроение той эпохи, как Перри. San Francisco Chronicle

Если вы купили очередную историю от Энн Перри, вы можете смело рассчитывать на то, что она будет превосходна. The San Diego Union Tribune

Глава 1

Эстер Лэттерли выбралась из кеба. Хорошая выдумка эти наемные двуколки – вполне удобный экипаж и обходится куда дешевле, чем если нанимать на весь день большую карету. Порывшись в ридикюле, она извлекла монету и отдала ее вознице. Затем повернулась и быстрым шагом направилась по Брансвик-плейс в направлении Риджентс-парк, где золотистыми рядами на фоне темной земли вовсю уже цвели желтые нарциссы. Вполне естественно, ибо дело происходило 21 апреля, в самый разгар весны 1857 года.

Эстер поискала глазами высокую, несколько угловатую фигуру Эдит Собелл, но не нашла ее среди гуляющих пар. Широкие кринолины дам почти касались гравия дорожек, рядом с ними с небрежным изяществом выступали мужчины. Оркестр в отдалении играл нечто бравурное, и звуки труб разносились по округе в потоках легкого ветерка.

Мисс Лэттерли надеялась, что ее подруга не станет опаздывать. В конце концов, Эдит сама назначила эту встречу, сказав, что гораздо приятнее пройтись на свежем воздухе, чем сидеть в кондитерской или бродить по музею, где вечно рискуешь столкнуться с кем-нибудь из знакомых и, поневоле прервав разговор, обмениваться чепуховыми любезностями.

В распоряжении миссис Собелл был целый день, и она просто не знала, как убить время. Но Эстер приходилось еще и зарабатывать себе на жизнь. Не так давно она нанялась сиделкой к отставному военному, сломавшему при падении бедро. Из лечебницы, где для нее по возвращении из Крыма нашлось было местечко, мисс Лэттерли уволили – чтобы не перечила сплошь и рядом врачу, – вот и пришлось предлагать свои услуги частным лицам. А предложить она могла лишь свой опыт, приобретенный год назад с помощью Флоренс Найтингейл.

Майор Типлейди быстро шел на поправку и был настолько любезен, что отпустил сиделку сразу после полудня. Однако Эстер не хотелось бы потратить все это время, ожидая в Риджентс-парк (пусть даже и в такой славный денек) особу, забывшую о назначенной встрече. Слишком часто во время войны ей приходилось видеть, как путаница и неразбериха влекли за собой сотни смертей. Необязательность раздражала мисс Лэттерли, заставляя ее подчас выражаться весьма резко. Слишком живое для женщины мышление, да и сами ее взгляды, наконец, – все это не приветствовалось в обществе, а то и осуждалось.

Следующие пятнадцать минут Эстер прогуливалась в ожидании подруги по обсаженной нарциссами дорожке, чувствуя, как в ней нарастают раздражение и неприязнь. Это было просто возмутительно, особенно если учесть, что место встречи они выбрали именно для удобства Эдит! Она жила в Кларенс-Гарденс, то есть всего в полумиле отсюда. Мисс Лэттерли уже злилась не на шутку, что, увы, не преминуло отразиться на ее поведении: затянутые в перчатки руки стиснулись в кулачки, шаг ускорился.

Она уже собиралась покинуть место несостоявшейся встречи, когда заметила наконец чуть нескладную фигуру Эдит. Та еще носила траур по мужу, хотя со времени его кончины прошло почти два года. Миссис Собелл спешила: тревожно плескались ее юбки, сбившийся на затылок капор рисковал свалиться на гравий.

Эстер двинулась навстречу, чувствуя невольное облегчение, однако упреки насчет потерянного времени и, в конце концов, просто неуважения к ней все же следовало высказать. Однако тут она увидела лицо подруги и поняла: что-то случилось.

– В чем дело? – спросила мисс Лэттерли, стоило им подойти достаточно близко друг к другу.

Нежные губы и гордый нос с горбинкой придавали умному лицу Эдит странную привлекательность. Но сейчас лицо ее было бледным, а выбившиеся из-под капора белокурые волосы, даже если учесть спешку и ветерок, были слишком уж растрепаны.

– Что случилось? – встревоженно повторила Эстер. – Ты больна?

– Нет… – выдохнула миссис Собелл и, не останавливаясь, подхватила собеседницу под руку, увлекая ее за собой. – Думаю, я вполне здорова, просто совершенно потеряла голову.

Мисс Лэттерли остановилась, но руку не высвободила.

– Почему? Скажи мне, что случилось. – Раздражение ее прошло бесследно. – Могу я чем-либо помочь?

– Нет, – Эдит ответила ей жалобной улыбкой. – Разве что дружеским участием.

– Я была и остаюсь твоей подругой, – заверила ее Эстер. – Так что произошло?

– С моим братом Таддеушем… генералом Карлайоном… случилось несчастье. Во время обеда у Фэрнивелов.

– Надеюсь, ничего серьезного? Что с ним?

На лице миссис Собелл боролись недоверчивость и смущение. Черты его трудно было назвать прекрасными, но исполненные живости карие глаза и чувственный рот делали ее несколько асимметричное лицо необычным и обаятельным.

– Он умер, – сказала она и замолчала, словно пораженная собственными словами.

Эстер как раз собиралась двинуться дальше, но теперь и сама оцепенела.

– О господи! Это ужасно! – воскликнула она. – Как такое могло случиться?

Эдит нахмурилась.

– Он упал с лестницы, – медленно проговорила она. – Точнее, опрокинулся через перила, а внизу стояли рыцарские доспехи. Острие алебарды проткнуло ему грудь…

Мисс Лэттерли в ответ на это могла только выразить соболезнование.

В молчании подруги взялись за руки и пошли по дорожке среди цветочных клумб.

– Говорят, он умер мгновенно, – сказала миссис Собелл. – Невероятно – упасть и угодить прямо на эту штуку… – Она слегка покачала головой. – Кто угодно скажет, что можно свалиться оттуда тысячу раз, наставить себе синяков, переломать кости… Но напороться на алебарду!..

Они прошли мимо джентльмена в военной форме – красный мундир, бледно-золотые галуны и пуговицы сияли на солнце. Он поклонился им, и дамы ответили вежливой улыбкой.

– Конечно, сама я не бывала в доме Фэрнивелов, – продолжала Эдит, – и понятия не имею, насколько высок там балкон в холле. Полагаю, пятнадцать или двадцать футов.

– Как правило, несчастные случаи происходят с людьми именно на лестницах, – согласилась Эстер, надеясь, что ее замечание прозвучит не слишком нравоучительно. – И очень часто заканчиваются трагически. Вы были близки с ним? – Говоря это, она подумала о своих братьях: о Джеймсе, младшем, погибшем в Крыму, и о Чарльзе, ставшем теперь главой семейства, – серьезном, тихом и несколько напыщенном.

– Не очень, – ответила ее спутница, и крохотная морщинка залегла у нее меж бровями. – Таддеуш был старше меня на пятнадцать лет. Он покинул дом и ушел в армию еще до моего рождения. Мне было восемь, когда он женился. Дамарис знала его лучше.

– Твоя старшая сестра?

– Да, она лишь на шесть лет моложе, чем он… – Эдит запнулась и добавила: – Был.

Эстер быстро подсчитала в уме. Получалось, что Таддеушу Карлайону было сорок восемь лет. Еще бы жить да жить!

Она сочувственно сжала руку подруги:

– Очень хорошо, что ты пришла. Но если б ты прислала посыльного с запиской, право, я бы и так все поняла!

– Мне проще было прийти самой, – откликнулась миссис Собелл, слегка пожав плечами. – Помочь все равно ничем нельзя, поэтому я даже рада, что сбежала из дома под удачным предлогом. Мама, естественно, потрясена. Обычно она скрывает от других свои переживания. Ты ее не знаешь, но поверь – мне иногда кажется, что мама была бы лучшим солдатом, чем папа или Таддеуш. – Она улыбнулась, давая понять, что ее последняя фраза – не более чем попытка образно высказать то, что она не в силах выразить иначе. – Она очень сильна духом. Но кто знает, какие чувства таятся под оболочкой внешнего достоинства…

– А твой отец? – спросила мисс Лэттерли. – Уверена, что он постарался ее утешить.

Пригревало яркое солнце, и слабый ветерок качал головки цветов. Маленький песик, возбужденно рыча, тащил волоком по дорожке трость – к великому неудовольствию хозяина.

Эдит открыла было рот, чтобы дать ясный и недвусмысленный ответ на последний вопрос, но затем передумала.

– Скорее наоборот, – печально сказала она. – Его очень рассердила нелепость случившегося. Это ведь совсем не то, что пасть в бою, верно? – Ее губы скривились в грустной усмешке. – Никакого героизма!

Об этом Эстер как-то не подумала. Она слишком хорошо была знакома со смертью и потерями: внезапная и трагическая гибель младшего брата, а потом и обоих родителей – и все в течение одного года. Однако теперь она поняла, что имеет в виду миссис Собелл. Перевалиться через перила во время званого обеда и попасть на алебарду в руке пустого рыцарского доспеха – все это трудно было назвать славной смертью воина. Можно представить, какую горечь чувствовал отец ее подруги, полковник Карлайон, и сколь глубоко была уязвлена его фамильная гордость. Конечно, Эдит не высказала вслух напрашивающейся мысли, что генерал в тот день вряд ли был трезв.

– Представляю, как потрясена его жена, – сказала она. – А дети у них есть?

– О да, две дочери и сын. Дочери уже, правда, взрослые и замужем. Кстати, младшая присутствовала на том обеде и теперь в ужасном состоянии. – Миссис Собелл шмыгнула носом, и Эстер не могла бы сказать с уверенностью, что было этому причиной: гнев, горе или же просто ветер, ставший на открытом месте весьма прохладным и резким.

– Они поссорились, – продолжала Эдит. – Если верить Певереллу, мужу Дамарис, это был во всех отношениях неприятный вечер. И Александра, жена Таддеуша, и Сабелла, его дочь, бранились с ним и до обеда, и за столом. Да и с Луизой Фэрнивел, хозяйкой дома.

– Весьма печально, – заметила мисс Лэттерли. – Но иногда семейные размолвки выглядят куда серьезнее, чем на самом деле. Теперь, я думаю, все испытывают вину и раскаяние. Однако душа покойного знает, что обидные и необдуманные слова были сказаны в запальчивости людьми, которые, тем не менее, любили его.

Эдит с благодарностью пожала руку подруги.

– Я знаю, что ты пытаешься сказать, дорогая, и я ценю это. Я должна познакомить тебя с Александрой. Уверена, она тебе понравится, да и ты ей. Она вышла замуж совсем молоденькой и вскоре родила ребенка, так что, в отличие от тебя, у нее не было возможности пережить какие-либо приключения. Но у нее самостоятельное, насколько позволяют условия, мышление. Хватает и воображения, и смелости.

– С радостью, как только представится возможность, – согласилась Эстер, хотя, по правде, ей не очень хотелось проводить свое драгоценное свободное время в обществе почтенной вдовы, пусть даже наделенной смелостью. В силу своей профессии мисс Лэттерли видела предостаточно горя и боли. Но сказать так напрямую было бы просто невежливо, да и, кроме того, она нежно любила свою подругу и рада была сделать ей приятное.

– Спасибо. – Эдит искоса взглянула на нее. – Но ты не сочтешь меня непростительно черствой, если я сменю тему?

– Конечно, нет! У тебя что-то на уме?

– Потому я и не пригласила тебя домой, а попросила прийти сюда, – объяснила миссис Собелл. – Ты – единственная, кто меня поймет или даже поможет. Конечно, сейчас я не могу покинуть дом, коль скоро произошло такое страшное событие. Но потом…

– Да?

– Эстер, Освальд умер вот уже два года назад. Детей у меня нет. – Душевная боль, отразившаяся на лице вдовы, сделала его беззащитным и неожиданно молодым. Затем это выражение исчезло, уступив место решимости. – Я скучаю до безумия, – сказала она весьма твердо, незаметно для самой себя прибавляя шаг. Они уже шли по дорожке, ведущей к мостику через декоративный пруд, в направлении Ботанического сада. Маленькая девочка на берегу бросала уткам кусочки хлеба.

– Собственных денег у меня немного, – продолжала Эдит. – Освальд почти ничего не оставил. Во всяком случае, я уже не могла себе позволить вести прежний образ жизни. Только поэтому я до сих пор живу у родителей в Карлайон-хаус.

– Полагаю, ты не собираешься выйти замуж во второй раз?

Миссис Собелл бросила на подругу взгляд, исполненный мрачного юмора.

– Это вряд ли, – просто сказала она. – Рынок невест наводнен девушками куда более молодыми и привлекательными, чем я, да и с хорошим приданым. Мои родители вполне довольны тем, что я живу у них – этакой компаньонкой матери. Они уже выполнили свой долг, подыскав мне одного мужа. Что его убили в Крыму – мое несчастье. Они не обязаны искать мне второго. Кроме того, это была бы весьма трудная и неблагодарная задача. Да и я не собираюсь снова выходить замуж, разве что если проникнусь к кому-либо глубоким чувством.

Рука об руку женщины перешли мостик. Внизу текла холодная мутно-зеленая вода.

– Ты имеешь в виду, по любви? – уточнила мисс Лэттерли.

Эдит рассмеялась:

– Какие у тебя романтические мысли! Никогда не подозревала.

Эстер пропустила эту реплику мимо ушей.

– Слава богу, – сказала она. – А то я уж боялась, что ты попросишь познакомить тебя с кем-нибудь.

– Ну нет! Я полагаю, если ты найдешь достойного человека, то выйдешь за него замуж сама.

– В самом деле? – несколько резко переспросила мисс Лэттерли.

Ее спутница улыбнулась:

– А почему нет? Если он достаточно хорош для меня, то, думаю, и тебе подойдет.

Осознав, что насмешка была вполне безобидной, Эстер смягчилась.

– Если я найду двух таких джентльменов, то дам тебе знать, – благосклонно сообщила она.

– Я в восторге.

– Так в чем все-таки твоя просьба?

Они поднялись на пологий бережок.

– Мне хотелось бы подыскать занятие по душе, которое еще и приносило бы небольшой доход. Надоело зависеть от родителей. Я понимаю, – быстро добавила Эдит, – что полностью обеспечить себя не смогу, но даже небольшой заработок даст мне гораздо больше свободы, чем теперь. Главная причина, конечно, в том, что у меня нет сил больше сидеть дома, плести никому не нужные кружева или рисовать картинки, которые некуда повесить – и слава богу, что некуда! Или, хуже того, вести дурацкие разговоры с мамиными гостями… Я растрачиваю жизнь попусту.

Эстер ответила не сразу. Она прекрасно понимала положение подруги и ее чувства. Когда-то она сама отправилась в Крым, желая помочь солдатам, умирающим в Севастополе от холода, голода, ран и болезней. Домой ее заставило вернуться известие о трагической гибели родителей. Вскоре выяснилось, что денег они ей не оставили, и какое-то время Эстер пользовалась гостеприимством брата и его жены. Но бесконечно это продолжаться не могло. Мисс Лэттерли должна была найти свой собственный путь, а не сидеть на шее у родственников.

Домой она вернулась, горя желанием полностью преобразовать уход за больными в Англии, как это сделала мисс Найтингейл в Крыму. Почти все женщины, служившие с нею, горели этой идеей.

Однако первый и единственный опыт работы Эстер в лечебнице окончился неудачей. Медицинский корпус вовсе не жаждал каких-либо перемен, тем более учиняемых молодой самоуверенной женщиной, да и просто женщиной, наконец. Да о чем говорить, если там вообще не было ни одной женщины, разбирающейся в медицине! Нянечки и сиделки выполняли лишь самые простые обязанности: смотать бинты, принести-унести что-нибудь, вытереть пыль, прибрать палату, разжечь огонь, проследить за дисциплиной среди больных…

– Ну? – прервала Эдит ее размышления. – Уверена, что это не такое уж безнадежное дело!

Она сказала это беззаботно, почти весело, но глаза ее были серьезными и полными надежды и страха.

– Да, разумеется, – рассудительно отозвалась Эстер. – Но и не легкое. Многие женские профессии связаны с постоянным унижением и жесткими правилами. Вряд ли это тебе понравится.

– Но ты же справилась, – заметила миссис Собелл.

– Не до конца, – уточнила мисс Лэттерли. – То, что ты можешь прожить и без работы, не научит тебя придерживать язык.

– Что же делать?

Они стояли на гравийной дорожке среди цветов. Слева в дюжине ярдов от них гонял обруч мальчик, справа гуляли две девочки в белых передниках.

– Я не уверена в успехе, но попробую что-нибудь для тебя подыскать, – пообещала Эстер. Она вгляделась внимательней в бледное лицо и тревожные глаза подруги. – Кое-что можно придумать. У тебя умелые руки, и ты владеешь французским. Да, я это помню. Если найду что-нибудь, дам тебе знать. Скажем, в течение недели. Нет, попозже… Тогда у меня будет более полный ответ.

– В следующую субботу? – предположила Эдит. – Это получится второе мая. Приглашаю тебя на чай.

– Но будет ли это удобно?

– Да, конечно. Мы, разумеется, не устраиваем званых обедов, но друзей принимаем.

– Тогда приду. Спасибо.

Лицо миссис Собелл просветлело. Она порывисто пожала руку Эстер, резко повернулась и, не оглядываясь, заторопилась к выходу из парка.

Наслаждаясь весенним воздухом, Эстер погуляла еще с полчаса, а затем снова вышла на улицу и кликнула кеб. Пора было возвращаться к майору Типлейди и своим обязанностям.

Майор сидел в шезлонге, против которого когда-то весьма упорно протестовал, считая его исключительно дамской мебелью. Примирило его с этим предметом обстановки лишь то, что, сидя в нем, он мог наблюдать из окна за прохожими, не беспокоя при этом свою больную ногу.

– Ну? – спросил он, стоило Эстер войти. – Приятная была прогулка? Как там ваша подружка?

Чисто автоматически она поправила одеяло, прикрывавшее его ноги.

– Да не суетитесь вы! – резко сказал ее подопечный. – Вы мне не ответили. Как поживает ваша подруга? Вы ведь ходили на встречу с ней, не так ли?

– Да.

Одним движением сиделка взбила подушку, избегая вопросительного взгляда Типлейди. Он постоянно поддразнивал Эстер, которая, впрочем, не имела ничего против. Для майора это занятие было главным развлечением с тех пор, как он оказался прикован к кровати либо к шезлонгу. В присутствии женщин Типлейди обычно нервничал, поскольку провел всю жизнь исключительно в мужском обществе и привык к мысли, что слабый пол – это нечто загадочное во всех отношениях и для нормального человека непостижимое. Он был рад найти в мисс Лэттерли разумное существо без потребности в комплиментах, без жеманного хихиканья, зато с интересом к вопросам военной тактики. Поначалу военный даже сам не верил такой удаче.

– Ну и как она? – спросил он, косясь на Эстер бледно-голубым блестящим глазом и топорща жесткие белые усы.

– Потрясена, – ответила она. – Не желаете ли чаю?

– Почему?

– Потому что время пить чай. И как насчет сдобных пышек?

– С удовольствием. И чем же она потрясена? Что такого вы ей сказали?

– Что искренне соболезную. – Сиделка улыбнулась, пользуясь тем, что как раз повернулась к майору спиной – позвонить в колокольчик. К счастью, стряпня не входила в ее обязанности – готовить еду мисс Лэттерли просто не умела.

– Не увиливайте! – нетерпеливо вскричал Типлейди.

Позвонив, Эстер снова повернулась к нему, и лицо ее уже было серьезным.

– С ее братом случилось несчастье, – сказала она. – Он упал с лестницы и тут же на месте скончался.

– Боже правый! – Лицо майора стало скорбным. Его бело-розовые, младенчески невинные щеки были, как всегда, чисто выбриты. – Вы уверены?

– Абсолютно.

– Он что, так много пил?

– Не думаю. Во всяком случае, не до такой степени.

Явилась горничная, и мисс Лэттерли заказала чай и горячие пышки с маслом. Когда девушка вышла, она продолжила:

– Он упал прямо на рыцарский доспех и, к несчастью, напоролся грудью на алебарду.

Майор уставился на сиделку, явно заподозрив, что это – очередное проявление загадочного женского чувства юмора. Но затем понял, что с ним не шутят, и лицо его вновь омрачилось.

– О боже! Извините. – Он нахмурился. – Не судите строго, что я не сразу в это поверил. Какой-то совершенно нелепый случай. – Типлейди чуть приподнялся в шезлонге. – Вы вообще представляете, насколько это трудно – проткнуть человека алебардой насквозь? Он, должно быть, упал с большой высоты. Ее брат грузный мужчина?

– Не имею представления. – Раньше ей это как-то не приходило в голову, но теперь Эстер понимала недоумение своего собеседника. Упасть с такой силой и точностью на острие алебарды в руке полого железного истукана, да еще так, чтобы лезвие прошло между ребер, – это было поистине поразительно. Угол падения должен был быть почти прямым, а древко – намертво закреплено в железной перчатке. – Возможно, и грузный. Я никогда не встречалась с ним, но сестра его высокого роста, хотя и несколько худощава. Вероятно, он отличался более крепким сложением. Он ведь был солдатом.

Майор Типлейди приподнял брови:

– В самом деле?

– Да. Генералом, кажется.

Майор не смог скрыть своего радостного изумления, хотя и понимал, что это выглядит не совсем прилично. В последнее время он увлекся разными абсурдными явлениями, что с некоторой тревогой расценил как следствие малоподвижного образа жизни, то есть вынужденного прозябания дома с книгой или общения со слабым полом.

– Да, не повезло, – сказал он, глядя в потолок. – Надеюсь, в эпитафии не будет указано, что его лишило жизни оружие в руках пустого рыцарского доспеха. Это нанесет ущерб чести мундира и вызовет насмешки. Вдобавок генерал, подумать только!..

– И с генералами всякое бывает, – кисло заметила Эстер, припоминая поражения времен Крымской войны. Например, битву на Альме, когда людям приказывали то одно, то другое и в конце концов загнали их прямо в речку, погубив бесцельно тысячи солдат. Это не говоря уже о Балаклаве, где Легкая бригада, краса и гордость британской кавалерии, была брошена прямо на жерла русских пушек и выкошена под корень. Невозможно было забыть этот кровавый кошмар, равно как и бесконечные дни и ночи, полные труда, беспомощности и боли.

Внезапно смерть генерала Карлайона стала для молодой женщины реальностью – печальной и в то же время не такой уж и значительной.

Эстер повернулась к майору Типлейди и поправила его одеяло в изножье. Он было запротестовал, но, почувствовав, как изменилось ее настроение, молча подчинился. Из приятной молодой женщины она на его глазах превратилась в строгую сестру милосердия, каждый день видевшую смерть во всей ее неприглядности и бессмысленности.

– Так вы говорите, генерал… – Мужчина посмотрел на сиделку, сведя брови. – А как его звали?

– Карлайон, – ответила она, подоткнув конец одеяла. – Таддеуш Карлайон.

– Индийская армия, – кивнул ее подопечный. – Слышал о таком. Суров был, но солдаты его любили. Прекрасная репутация, никогда не показывал врагу тыл. Не то чтобы я испытываю особую нежность к генералам, но, право, жаль, что ему выпала такая нелепая смерть.

– Зато мгновенная, – ответила мисс Лэттерли с легкой гримасой.

Она прошла по комнате, машинально наводя порядок, но движения ее были чисто автоматическими.

Наконец накрыли на стол. Кусая горячую пышку с хрустящей корочкой и следя, чтобы растопленное масло не потекло по подбородку, Эстер слегка расслабилась и вернулась к действительности.

– Не желаете ли партию в шахматы? – с улыбкой предложила она майору. Молодая женщина была достаточно искусна в этой игре, чтобы доставить ему радость трудной победы.

– О, конечно! – с готовностью согласился больной. – Конечно, желаю.

Следующие несколько дней Эстер, как и было обещано, потратила все свободное время на поиски подходящего места работы для Эдит Собелл. В сиделки та явно не годилась. Кроме того, это было скорее временное занятие, чем постоянная профессия, да и нанимались в сиделки в основном женщины из низших классов с соответствующим образованием или вовсе без оного. Другое дело – те, кто был в Крыму с мисс Найтингейл, ныне национальной героиней, почитаемой чуть ли не наравне с королевой; но миссис Собелл, увы, в их число не входила. Даже самой Эстер стоило больших трудов подыскать себе работу.

Правда, для Эдит, получившей хорошее образование, знающей литературу и владеющей французским, были открыты иные возможности. Вероятно, найдется джентльмен, которому требуется библиотекарь или помощник в его литературных трудах. Люди иногда садятся за трактаты и монографии и, как правило, нуждаются в человеке, способном изложить их идеи литературным языком.

Есть еще женщины, подыскивающие себе компаньонку. Обычно это особы с несносным характером, которым необходима наперсница, ни в чем не смеющая им перечить. Однако бывают и исключения – в основном дамы, любящие путешествия, но не терпящие одиночества.

А еще можно наняться гувернанткой – при условии, что ученики достаточно сообразительны и в самом деле хотят учиться.

Эстер, конечно же, изучила все эти возможности, чтобы второго мая у нее было с чем явиться на чаепитие к Эдит в Карлайон-хаус.

Майор Типлейди жил в южном конце Грейт-Титчфилд-стрит и, стало быть, в изрядном отдалении от Кларенс-Гарденс, где обосновались Карлайоны. Идти туда пешком означало потратить почти полчаса и явиться на чаепитие утомленной и растрепанной. С невеселой усмешкой Эстер отметила, что испытывает легкую нервную дрожь перед встречей со старой миссис Карлайон. Не будь Эдит ее хорошей подругой, она бы не волновалась вовсе. Теперь же ей казалось, что лучше вынести ночь в военном лагере под Севастополем, чем вести светские беседы в Карлайон-хаус.

Однако деваться было некуда. Мисс Лэттерли надела свое лучшее муслиновое платье – не шикарное, конечно, но хорошего покроя, приталенное и с легкой плиссировкой на лифе. Оно немного отстало от моды, хотя заметить это могли лишь великосветские львицы. Отделка, правда, была бедновата, однако сестры милосердия не могли позволить себе роскошь. Когда Эстер зашла попрощаться с майором Типлейди, тот нашел ее весьма привлекательной. О модах он, естественно, не имел ни малейшего понятия, а хорошенькие женщины его просто пугали. В душе майор одобрял и резковатые черты лица своей сиделки, и ее излишне худощавую фигуру. В ней отсутствовала агрессивная женственность, зато чувствовался интеллект, сравнимый с мужским. Разве мог больной предполагать раньше, что найдет в женщине друга? Теперь он с тщательно скрываемым удовольствием мысленно признавал свою ошибку.

– Вы выглядите так… аккуратненько, – пробормотал майор, слегка при этом порозовев.

Скажи это кто-то другой, Эстер не удержалась бы от вспышки раздражения. «Аккуратненько» пусть выглядят служанки – из тех, что помоложе. Горничным уже полагается быть «хорошенькими». А сама бы она предпочла стать «изысканной» или «привлекательной». Но не «прекрасной» – это было бы уже слишком. Вот ее невестка Имогена – та была действительно и прекрасна, и привлекательна. Мисс Лэттерли открыла это для себя с предельной ясностью, когда в прошлом году Имогеной увлекся тот горе-полицейский Монк, расследовавший дело на Мекленбург-сквер. Впрочем, Монк был здесь совершенно ни при чем и отношения к предстоящему чаепитию не имел.

– Благодарю вас, майор, – сказала молодая женщина со всей вежливостью, на какую была способна. – И, пожалуйста, в мое отсутствие будьте осторожнее. Если вам что-нибудь понадобится, то лучше позвонить. Не вздумайте вставать без помощи Молли! Если вы, не дай бог, опять упадете, – добавила она весьма жестко, – то уложите себя в постель еще недель на шесть!

Такая угроза была для ее подопечного страшнее и боли, и всего остального, и Эстер это знала.

Типлейди содрогнулся.

– Ладно уж, – сказал он с видом оскорбленного достоинства.

– Вот и хорошо! – И с этими словами сестра милосердия оставила майора в одиночестве.

На улице она кликнула кеб и покатила вдоль всей Грейт-Титчфилд-стрит, затем велела повернуть на Болсовер-стрит – и ехать через Ознабург-стрит прямиком к Кларенс-Гарденс. Эстер чувствовала себя довольно странно – как перед первым боем. Нелепость! Надо взять себя в руки. Худшее, что с ней может случиться, – это какая-нибудь оплошность. Ну так надо быть к этому готовой!

Расправив плечи, она взошла по ступенькам парадного входа и с излишней резкостью дернула за шнур звонка. Затем отступила на шаг, чтобы не столкнуться со служанкой, когда дверь откроется.

Это случилось почти мгновенно, и хорошенькая девушка вопросительно взглянула на пришедшую:

– Да, мэм?

– Мое имя мисс Лэттерли, – объяснила та. – Если не ошибаюсь, миссис Собелл меня ожидает.

– Да, конечно, мисс Лэттерли. Пожалуйста, проходите. – Девушка отступила, пропуская гостью, а затем приняла у нее накидку и капор.

Прихожая не обманула ожиданий Эстер: стены были обшиты дубом, панели достигали чуть ли не восьми футов высоты, а золоченые узорные рамы потемневших портретов мерцали в свете горевшего, несмотря на ранний час, канделябра. Слишком уж темна была дубовая обшивка.

– Если вам угодно, пройдите вон туда, – попросила служанка, ведя гостью по паркетному полу. – Мисс Эдит сейчас у себя в будуаре. Чай будет сервирован через полчаса.

Они поднялись по широкой лестнице, пересекли первую площадку и оказались перед дверью в гостиную, предоставленную исключительно к услугам леди и, видимо, поэтому именуемую будуаром. Служанка отворила дверь и объявила имя гостьи.

Эдит стояла перед окном, выходившим на площадь. Услышав имя Эстер, она тут же обернулась, и лицо ее озарилось радостью. Сегодня на ней был костюм в пурпурно-лиловых тонах, отделанный черным. Кринолин был как раз такой ширины, чтобы иметь право называться кринолином. Саму комнату мисс Лэттерли еще не успела хорошенько разглядеть – в глаза ей бросились лишь розовые с золотом оттенки обстановки да секретер палисандрового дерева.

– Рада тебя видеть! – воскликнула Эдит. – Какие бы новости ты мне ни принесла, мне крайне нужно поговорить с кем-нибудь не из моих родственников.

– Почему? Что опять случилось? – Эстер уже и сама видела, что со времени их последней встречи произошло что-то еще. В движениях ее подруги чувствовалась некая напряженность, они были порывисты и более неуклюжи, чем обычно. Но главное – на лице ее читалась усталость, а из глаз исчезло обычное лукавство.

Миссис Собелл на секунду смежила веки.

– Смерть Таддеуша оказалась худшим бедствием, чем мы думали поначалу, – негромко сказала она.

– О! – Ее гостья была в замешательстве. Что может оказаться хуже самой смерти?

– Ты не понимаешь. – Эдит говорила очень тихо. – Конечно, ты не понимаешь. Я сама еще до конца не поняла. – Она порывисто вздохнула. – Они говорят, что это не был несчастный случай.

– Они? – Эстер опешила. – Кто они?

– Полиция, конечно. – Миссис Собелл моргнула, и ее гостья заметила, что лицо ее было очень бледным. – Они говорят, что Таддеуша убили!

Мисс Лэттерли почувствовала на миг легкое головокружение. Комната словно отодвинулась далеко-далеко и стала смутной, нечеткой. Четким осталось лишь лицо ее подруги.

– О боже, какой ужас! – воскликнула Эстер. – Они уже подозревают кого-нибудь?

– Вот это-то и хуже всего, – призналась Эдит и, отойдя, опустилась на мягкое розовое канапе.

Гостья села в кресло напротив.

– В доме было всего несколько человек, и ни одного постороннего, – объяснила миссис Собелл. – Стало быть, это кто-то из них. Если не считать мистера и миссис Фэрнивел, хозяев дома, и доктора Харгрейва с супругой, все остальные – члены нашей семьи. – Она сглотнула с трудом и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла жалкая. – Сам Таддеуш, его жена Александра, их дочь Сабелла с мужем, Фентоном Поулом, моя сестра Дамарис и ее муж Певерелл Эрскин. А больше – никого.

– А как насчет слуг? – в отчаянии спросила Эстер. – Неужели это не мог сделать кто-нибудь из них?

– С какой целью? Зачем кому-либо из слуг убивать Таддеуша?

Мисс Лэттерли задумалась:

– Может быть, генерал поймал слугу на воровстве?

– На лестничной площадке? Он же упал с первого балкона лестницы! В это время все слуги были внизу, кроме разве что горничной.

– Слуга мог украсть, например, драгоценности…

– Но как бы брат узнал, что происходит кража? Если вор орудовал в спальне, генерал бы его не увидел. А если он увидел слугу, выходящего из спальни, то решил бы, что тот выполняет свои обязанности.

Все это было логично. Аргументы у Эстер кончились. Она лихорадочно искала, чем успокоить подругу, и ничего не могла придумать.

– А доктор? – сделала она еще одну попытку отвести подозрения от семьи Эдит.

Та вздохнула со слабой улыбкой:

– Доктор Харгрейв? Не знаю, возможно ли такое… Дамарис рассказала мне о событиях того вечера, но не слишком ясно. Она была в смятении и едва ли запомнила все в точности.

– Хорошо, а где они все находились?

Эстер уже два раза впутывалась в дело об убийстве. Первый раз – в связи со смертью родителей. Второй – благодаря знакомству с полицейским Уильямом Монком, который занимался теперь частными расследованиями. Обращались к нему те, кто по каким-либо причинам боялся огласки и не хотел вмешивать в свои дела полицию. Ум и логическое мышление мисс Лэттерли могли теперь прийтись весьма кстати.

– Сначала они решили, что это несчастный случай, – произнесла она вслух. – Значит, генерал был на лестнице один. А куда подевались остальные? На званых обедах гости не бродят поодиночке…

– Видимо, на этот раз так оно и было, – сказала Эдит с несчастным видом. – Дамарис не сообщила ничего вразумительного. Я никогда не видела ее такой… Даже Певерелл не смог ее успокоить, она его просто не слушает.

– Может, они… – Эстер поискала слова повежливее. – Не сошлись во взглядах по какому-то вопросу? Не поняли друг друга?..

Миссис Собелл поморщилась.

– Ты имеешь в виду, не поссорились ли они? Сомневаюсь. Певерелл – не тот человек. Он очень вежлив и действительно нежно любит мою сестру. – Молодая женщина печально улыбнулась, словно о чем-то вспомнив. – И при всем при том он – сильная личность, – продолжала она. – Я привыкла именно так о нем думать. Обычно он умеет ее успокоить. Возможно, Певерелл не способен испытывать сильные чувства, но он мне нравится. В сущности, чем больше я его знаю, тем больше он мне симпатичен. Полагаю, Дамарис относится к нему точно так же. – Она покачала головой. – Нет, я помню, какой она вернулась с того обеда. Не думаю, чтобы дело было в ее муже…

– Ты так и не сказала, где в это время находились остальные. Таддеуш… прошу прощения, генерал Карлайон… упал или был сброшен через перила первой площадки. А где были остальные?

– Где-то слонялись, – безнадежно отозвалась Эдит. – Я так и не смогла разобраться. Может, тебе это удастся? Я попросила сестру прийти сюда, но она, видимо, забыла. Она сама не своя с того самого вечера.

Эстер еще не встречалась с сестрой миссис Собелл, хотя часто о ней слышала. Эта особа была то ли излишне чувствительна, то ли просто распущенна. Отзывались о ней порою весьма нелестно.

В этот момент, как бы упрекая ее в несправедливости подобных суждений, дверь открылась, и в проеме возникла самая привлекательная женщина из всех, каких только приходилось видеть мисс Лэттерли. В первое мгновение вновь прибывшая показалась ей просто эпически прекрасной: высокая, выше Эдит, и очень стройная. Ее темные мягкие волосы вились от природы, совершенно не соответствуя строгой современной моде, заставляющей женщин туго зачесывать волосы, оставляя лишь по одному локону над ушами. Одета она была в весьма практичную юбку без каких-либо намеков на обручи кринолина, зато блузка ее была причудливо отделана белыми лентами и вышивками. Наряд несколько вызывающий, но чувствовалось, что леди оделась так не ради кокетства и не из ложной скромности – просто ей так нравилось. Тонкое лицо поражало живостью мимики.

Дамарис вошла, прикрыла дверь и, замерев на секунду с заведенными за спину руками, с интересом посмотрела на подругу своей сестры.

– Вы Эстер Лэттерли? – спросила она, но этот вопрос прозвучал почти риторически. – Эдит говорила, что вы к нам сегодня придете. Я так рада! Как только мне сказали, что вы были в Крыму вместе с мисс Найтингейл, я с нетерпением ждала случая, чтобы с вами познакомиться. Вы должны обязательно прийти еще раз, когда мы все будем в сборе, и рассказать нам о Крыме и о сестрах милосердия. – Лицо ее озарилось внезапной улыбкой. – Или хотя бы мне. Я вовсе не уверена, что папа это одобрит, и абсолютно уверена, что это не одобрит мама. Слишком уж много независимости в ваших приключениях. Когда женщина забывает свое место, то, сами понимаете, расшатываются устои общества, то есть рушится семейный очаг.

Она подошла к диванчику в стиле рококо и небрежно присела.

– Мы приучены каждый день чистить зубы, – продолжала она, – есть рисовый пудинг, правильно говорить, носить перчатки в подобающей обстановке и не пускать слезу, каким бы превратностям нас ни подвергла судьба. Считается, что таким образом мы подаем хороший пример низшим классам, которые подражают нам во всем. – Любая женщина, устроившаяся на диванчике боком, выглядела бы в такой позе неуклюже, но только не миссис Эрскин. Ей было все равно, что о ней подумают другие. Однако в небрежности ее движений чувствовалась некая болезненная натянутость.

Внезапно лицо Дамарис потемнело, и она пристально взглянула на гостью.

– Полагаю, Эдит уже рассказала вам о нашей трагедии: о смерти Таддеуша и о том, что говорит полиция? – Она сдвинула брови. – Хотя я не представляю, кому было нужно его убивать. – Она повернулась к сестре. – А ты? Я сознаю, временами он был жутко утомителен, но ведь все люди таковы! Они придают огромное значение всякому вздору… О, прошу прощения, я не имела в виду всех – большинство людей! – Миссис Эрскин внезапно поняла, что могла нечаянно обидеть Эстер, и поэтому ее последнее восклицание было вполне искренним.

– Все в порядке. – Мисс Лэттерли улыбнулась. – Я согласна с вами. Но осмелюсь предположить, что они говорят то же самое о нас.

Дамарис поморщилась:

– Туше€. Так Эдит рассказала вам?

– О званом обеде? Нет… Она сказала, что будет лучше, если я услышу об этом от вас, поскольку вы там были. – Эстер надеялась, что это прозвучит участливо и без назойливого любопытства.

Старшая сестра Эдит прикрыла глаза и села чуть поглубже.

– Это было ужасно. Фиаско почти с самого начала. – Она посмотрела на новую знакомую. – Вы действительно хотите это знать?

– Если это не причинит вам боли. – Эстер лукавила. Она хотела знать все о том роковом вечере, и лишь чувство приличия не позволяло ей проявить настойчивость.

Дамарис пожала плечами и отвела глаза:

– Я не против поговорить. Так или иначе, я все время об этом думаю. Вспоминаю снова и снова… Кое-что из случившегося уже кажется мне нереальным.

– Начни с самого начала, – попросила ее миссис Собелл. – Это единственный способ уловить хоть какой-то смысл в том, что произошло. Ясно, что кто-то убил Таддеуша, и мы все равно не успокоимся, пока не узнаем, кто именно.

Миссис Эрскин вздрогнула и бросила на нее быстрый взгляд, а затем повернулась к Эстер:

– Певерелл и я прибыли первыми. Вы еще не знакомы с ним, но уверена, что он вам понравится. – Она произнесла это очень просто, как нечто само собой разумеющееся. – Мы оба были в добром расположении духа и не ждали ничего дурного от этого вечера. – Она возвела глаза к потолку. – Как бы вам это все представить… Вы знаете Максима и Луизу Фэрнивел? Нет, я полагаю, не знаете. Эдит говорила, что вы не склонны попусту терять время в обществе.

Мисс Лэттерли улыбнулась и, чтобы не встречаться взглядом с Дамарис, посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. Эвфемизм был поистине очарователен. Эстер миновала двадцатипятилетний рубеж, но даже в двадцать пять шансов выйти замуж у нее было маловато. Отец ее перед смертью разорился, и она осталась бесприданницей без крепких связей в обществе. Однако самой большой проблемой были ее прямолинейность и неумение вовремя придержать язык.

– У меня просто нет времени, чтобы его терять, – ответила она.

– А у меня его слишком много, – ввернула Эдит.

Эстер вернула разговор в прежнее русло:

– Расскажите мне, пожалуйста, о Фэрнивелах.

Лицо Дамарис мгновенно утратило живость.

– Максим достаточно мил, задумчив, весь в себе. Устрашающе приличен, но без чванства. Я иногда чувствую, что он гораздо интереснее, чем старается казаться. Легко могу себе представить, как бы я могла в него влюбиться, если бы на свете не было Певерелла. Но что он представляет из себя при близком знакомстве – не имею понятия. – Она взглянула на гостью, словно для того, чтобы удостовериться, все ли той понятно, и продолжила, глядя в расписанный потолок: – Луиза – совсем другое дело. Она красива, причем необычной, вызывающей красотой, и всегда напоминала мне большую кошку – дикую, не домашнюю. Хозяев у нее быть не может. Иногда я даже ей завидую. – Дамарис сопроводила эти слова грустной улыбкой. – Она очень маленькая, и это позволяет ей быть весьма женственной: смотреть на мужчин снизу вверх там, где мне приходится смотреть на них сверху вниз. У нее очаровательные высокие скулы, но губы ее мне не нравятся.

– Ты так и не сказала, что она из себя представляет, – напомнила Эдит.

– Кошка, – повторила миссис Эрскин. – Чуткая хищная кошка, думающая только о себе, но очаровывающая всех, кого захочет.

Миссис Собелл взглянула на подругу:

– Из чего следует, что Дамарис не очень-то ее любит. Или завидует ей куда больше, чем признается в этом.

– А ты любишь перебивать, – несколько свысока заметила ее старшая сестра. – Затем приехали Таддеуш и Александра. Он был, как всегда, вежлив, надменен и немного рассеян. Зато жена его выглядела ужасно бледной и не столько рассеянной, сколько расстроенной. Думаю, они успели о чем-то поспорить, и Алекс, конечно, пришлось уступить.

Эстер чуть не спросила, почему «конечно», но сообразила, что такой вопрос прозвучит глуповато. Ведь жена обязана уступать мужу во всем.

– Потом явились Сабелла и Фентон, – продолжала Дамарис. – Младшая дочь Таддеуша с мужем. Все мы притворялись, что ничего не замечаем, как это обычно делается, если супруги ссорятся на людях. Но Алекс была такой… – она поискала подходящее слово, – …нервной и подавленной, что, казалось, совершенно не может держать себя в руках. – Лицо миссис Эрскин омрачилось. – И последними прибыли доктор Харгрейв с супругой. – Она чуть изменила позу, отвернув лицо от Эстер. – Все были вежливы, банальны и фальшивы.

– Ты говорила, что вечер прошел ужасно. – Эдит приподняла брови. – Не хочешь же ты теперь сказать, что вы все время вели холодные светские беседы! Ты упомянула, что Таддеуш и Сабелла поссорились и что Сабелла вела себя отвратительно, что Алекс сидела бледная, как полотно, а Таддеуш делал вид, будто не замечает этого. Максим же суетился вокруг Алекс – к явному неудовольствию Луизы.

Дамарис нахмурилась:

– Да, я так полагала. Но, в конце концов, дело происходило в доме Фэрнивелов, и Максим, как хозяин, должен был как-то спасать положение. Естественно, он пытался успокоить Алекс, а Луиза просто неправильно все истолковала. – Красавица бросила очередной взгляд на мисс Лэттерли. – Луиза любит быть в центре внимания и терпеть не может, когда ее вытесняют с этого места. Она дулась на Алекс весь вечер.

– И вы все пошли к столу? – спросила Эстер, пытаясь понять мотивы преступления, если, конечно, полиция была права в своем предположении.

– Что? – Дамарис свела брови. Взгляд ее был устремлен куда-то за окно. – О… да, рука об руку, всё по этикету. Знаете, я даже не могу вспомнить, что мы тогда ели. – Она чуть пожала плечами, обтянутыми яркой материей блузки. – Вроде бы я ела хлебный пудинг. После десерта мы ушли в гостиную и говорили о пустяках, а мужчины курили сигары и угощались портвейном, или чем там они еще занимаются в обеденной зале, когда дамы уходят? Я часто задаюсь вопросом, могут ли они вообще сказать друг другу что-либо стоящее… – Она опять быстро взглянула на Эстер. – А вы?

Та улыбнулась:

– Я тоже. Но, полагаю, ответ нас разочаровал бы. Боюсь, это как раз тот случай, когда тайна гораздо интереснее, чем ее разгадка… Но потом мужчины к вам присоединились?

Рассказчица состроила ироническую гримаску.

– Вы имеете в виду, был ли еще жив Таддеуш? Да, был. Сабелла поднялась наверх, чтобы уединиться, а точнее, подуться на всех в одиночестве, но когда именно – сказать не могу. Во всяком случае, до того, как вернулись мужчины. Думаю, она просто не хотела встречаться с отцом.

– То есть Сабеллы с вами в гостиной не было? – уточнила мисс Лэттерли.

– Да. Беседа шла весьма фальшивая. Я имею в виду, более фальшивая, чем это бывает обычно. Луиза все время пыталась уязвить Алекс, но, разумеется, с неизменной улыбкой. Потом она поднялась и пригласила Таддеуша наверх – навестить Валентайна… – Дамарис резко вдохнула, словно внезапно почувствовав удушье, и закашлялась. – Алекс была в бешенстве. Я как сейчас вижу ее лицо.

Эстер поняла, что миссис Эрскин подошла к какому-то волнующему ее моменту повествования, но что именно это было, она могла только догадываться. Допытываться же пока не стоило – Дамарис просто могла прервать беседу.

– А кто это – Валентайн? – спросила мисс Лэттерли вместо этого.

Голос ее новой знакомой сделался несколько хрипловатым:

– Сын Фэрнивелов. Ему тринадцать лет… почти четырнадцать.

– И Таддеуш нежно любил его? – негромко спросила Эстер.

– Да… любил. – Лицо Дамарис омрачилось настолько, что ее собеседница решила сменить тему. Она знала от Эдит, что у самой миссис Эрскин детей не было.

– И надолго он вас покинул? – спросила она.

Дамарис ответила странной болезненнойулыбкой:

– Навсегда…

– О! – Эстер так растерялась, что даже не смогла подыскать подобающих случаю слов.

– Извините, – быстро сказала Дамарис, вернувшись к реальности и устремив на гостью взгляд своих больших темных глаз. – Я просто не знаю, сколько времени его не было. Я была тогда погружена в собственные мысли. Люди слонялись туда-сюда. – Она виновато улыбнулась, как если бы в ее словах было нечто постыдное. – Максим зачем-то вышел, Луиза вернулась одна. Алекс тоже вышла – полагаю, за Таддеушем – и через некоторое время появилась. Потом Максим вышел снова – на этот раз в передний холл. Я забыла сказать, что прежде все поднимались по черной лестнице – это кратчайший путь в то крыло, где на третьем этаже располагается комната Валентайна.

– Вы тоже поднимались туда?

Дамарис отвела глаза:

– Да.

– А Максим на этот раз направился в холл? – уточнила мисс Лэттерли.

– О… да. Вскоре он вернулся в ужасном состоянии и сказал, что случилось несчастье: Таддеуш опрокинулся через перила, расшибся и лежит без сознания. Теперь-то мы, конечно, знаем, что он уже был мертв. – Миссис Эрскин снова всмотрелась в лицо Эстер, а затем отвела взгляд. – Чарльз Харгрейв немедленно поспешил туда. Остальные точно оцепенели. Алекс сидела белая, как привидение, но она была такой весь вечер. Луиза притихла и встала, сказав, что приведет Сабеллу – необходимо было сообщить ей, что отец расшибся. Потом вернулся Чарльз… доктор Харгрейв и сказал, что Таддеуш мертв. Конечно, мы тут же вызвали полицию, и никто ничего не трогал.

– Вы так его и оставили? – недоверчиво спросила Эдит. – Лежащим на полу в холле среди разбросанных доспехов?

– Да…

– На то была серьезная причина. – Эстер поочередно посмотрела на обеих собеседниц. – К тому же, если он скончался, ему уже было все равно…

Ее подруга поджала губы, но ничего не сказала.

– Все так нелепо, не правда ли? – тихо проговорила Дамарис. – Генерал от кавалерии, сражавшийся в Индии, расстается с жизнью, упав с лестницы на алебарду в перчатке пустого рыцарского доспеха… Бедный Таддеуш, ему никогда не было свойственно чувство юмора! Сомневаюсь, что сам он нашел бы во всем этом забавную сторону.

– Конечно, нет. – Голос Эдит прервался, и она глубоко вздохнула. – Как, впрочем, и папа. На твоем месте я бы не повторяла больше этих слов.

– Ради всего святого! – вскричала ее сестра. – Я не настолько глупа, чтобы сказать при нем нечто подобное! Но в таких случаях надо либо смеяться, либо плакать. Смерть часто нелепа. Люди – нелепы. Я сама – тоже нелепа.

Она выпрямилась на диванчике, повернула лицо к Эстер и продолжила:

– Кто-то убил Таддеуша, причем кто-то из нас – присутствовавших на этом обеде. В этом весь ужас. Полиция говорит, что он не мог упасть с такой точностью на острие алебарды. И она никогда бы не пронзила его насквозь. Он мог разбиться насмерть, сломать шею или спину, но то, что случилось, просто невозможно. Он, правда, повредил при падении голову, но причиной смерти стала именно алебарда. Причем удар был нанесен, когда он уже лежал на полу.

Дамарис содрогнулась и замолчала.

– Это поистине ужасно… и глупо, – заговорила она снова после паузы. – Полиция задавала такие странные вопросы… И все так нереально, будто это случилось не с тобой, а просто ты увидела все в волшебном фонаре… Если бы в волшебном фонаре показывали такие истории.

– И они не пришли ни к какому заключению? – продолжала допытываться мисс Лэттерли. Это было довольно безжалостно, но как еще можно было помочь сестрам? Да и в жалости они обе явно не нуждались.

– Нет. – Взгляд миссис Эрскин был угрюм. – В тот вечер возможность убить его имели многие, а Сабелла и Алекс вдобавок с ним поссорились… Не знаю.

Потом она вдруг встала и через силу улыбнулась:

– Пойдемте к столу. Мама ужасно сердится, если кто-нибудь опаздывает.

Гостья охотно подчинилась. Конечно, ей бы хотелось узнать побольше о трагическом обеде, но встреча с родителями Эдит теперь интересовала ее не меньше. Да и чашка чая ей совсем не помешала бы.

Эстер оправила юбки и последовала за сестрами через большой холл в главную гостиную, где уже накрыли на стол. Комната была великолепна. Правда, мисс Лэттерли не рассматривала ее в подробностях, поскольку все свое внимание сразу же сосредоточила на присутствующих. Она заметила лишь парчовую обивку стен, картины в золотых рамах, богато украшенный потолок, роскошные шторы красного бархата и темный узорчатый ковер. Краем глаза молодая женщина уловила также две бронзовые фигуры в стиле Ренессанса и терракотовые украшения у камина.

Полковник Рэндольф Карлайон сидел, развалившись, в большом кресле и производил впечатление спящего. Это был крупный, обрюзгший с возрастом мужчина. На красном лице резко выделялись белые усы и бакенбарды. Бледно-голубые глаза глядели утомленно. При виде вошедших он сделал движение, словно собираясь встать навстречу, но не встал и ограничился легким кивком.

Фелиция Карлайон являла собой полную противоположность мужу. Ей было лет на десять меньше супруга: она явно еще не достигла шестидесяти пяти. У нее были властно сжатые губы и тени вокруг темных, глубоко посаженных глаз. Фелиция стояла перед ореховым столом, на котором все уже было готово к чаепитию, и ее осанке могли позавидовать куда более юные особы. Естественно, она была в трауре, но черное, прекрасно скроенное и богато отделанное платье сидело на ней безупречно. То же самое можно было сказать и о черном кружевном чепце.

Она не двинулась навстречу вошедшим, но взгляд ее устремился к Эстер, и та немедленно ощутила всю властность нрава хозяйки этого дома.

– Добрый день, мисс Лэттерли, – вежливо, но без особой теплоты сказала Фелиция. Она не привыкла судить о людях с первого взгляда. Ее расположение еще следовало заслужить. – Приятно познакомиться. Эдит очень хорошо отзывалась о вас.

– Добрый день, миссис Карлайон, – столь же церемонно ответила Эстер. – С вашей стороны было так любезно принять меня! Позвольте выразить вам искренние соболезнования по поводу вашей утраты.

– Благодарю вас. – Полное самообладание этой старой леди и лаконичность ее ответа делали бестактным любое дальнейшее проявление сочувствия со стороны гостьи. Очевидно, она просто не желала развивать эту тему. – Рада, что вы примете участие в нашем чаепитии. Располагайтесь, пожалуйста.

Приглашающего жеста, однако, не последовало.

Эстер еще раз поблагодарила хозяйку и опустилась на темно-красную софу, наиболее удаленную от камина. Эдит и Дамарис тоже сели. Полковник Карлайон произнес несколько подобающих случаю фраз – и знакомство состоялось.

Они успели поговорить о всяких пустяках, а затем горничная внесла последние блюда, на которых были разложены тонюсенькие сандвичи с огурцом, кресс-салатом, сливочным сыром и мелко покрошенными яйцами. Были на столе также французские пирожные и пирог со сливками и вареньем. Эстер с уважением окинула взглядом все это великолепие и искренне пожалела, что приличия не позволяют наедаться в гостях до отвала.

Когда чай был разлит и разнесен, Фелиция с вежливым любопытством обратилась к гостье:

– Эдит рассказывала, что вы путешествовали, мисс Лэттерли. Доводилось ли вам бывать в Италии? Это страна, которую мне очень хотелось посетить. К несчастью, в то время, когда возраст позволял мне совершить такое путешествие, мы воевали. Надеюсь, ваш вояж был удачен?

Эстер подивилась про себя, зачем Эдит вообще упоминала дома о ее приключениях, но уклониться от ответа теперь было бы невежливо. Оставалось лишь постараться не поставить подругу в неловкое положение.

– Вероятно, я неточно выразилась, говоря об этом с Эдит. – Мисс Лэттерли заставила себя улыбнуться и чуть не добавила «мэм», что прозвучало бы весьма нелепо, поскольку они с миссис Карлайон, если учитывать положение покойных родителей Эстер, находились на одной ступени общественной лестницы. – К сожалению, меня толкнула в путь именно война, и я не имела удовольствия ознакомиться с великими произведениями искусства Италии, хотя действительно была проездом в одном из итальянских портов.

– В самом деле? – Фелиция приподняла брови, впрочем, вполне благопристойно. – Война вынудила вас покинуть дом, мисс Лэттерли? Прискорбно, но во многих землях империи сейчас неспокойно. Говорят о каких-то волнениях в Индии, хотя трудно сказать, насколько все это серьезно…

Гостья замешкалась, не зная, стоит ли говорить правду, и решила, что это будет лучшим вариантом. Фелиция Карлайон легко поймала бы ее на лжи.

– Нет, я была в Крыму с мисс Найтингейл. – Это громкое имя обычно магически действовало на людей, и Эстер очень на него сейчас рассчитывала.

– Боже правый! – изумилась хозяйка, деликатно прихлебывая чай.

– Оригинально! – выдохнул Рэндольф, встопорщив бакенбарды.

– Думаю, это восхитительно, – сказала молчавшая до сей поры Эдит. – Избрать такое дело жизни!..

– Путешествие с мисс Найтингейл вряд ли можно назвать делом всей жизни, – холодно заметила ее мать. – Приключение – да, но довольно короткое.

– Вызванное, без сомнения, самым благородным порывом, – добавил полковник. – Но… ор-ригинально и не совсем подобает э… – Он замолчал.

Эстер знала, что он хотел сказать. Она и раньше не раз слышала это суждение, особенно от старых солдат. Занятие, не подобающее леди. Женщины, которые сопровождают армию, – это либо солдатские жены, либо служанки, либо проститутки. Жены старших офицеров, конечно, составляют исключение, но Эстер-то не была замужем!

– Уход за ранеными и больными сильно изменился за последние годы, – сказала она с улыбкой. – Теперь это профессия.

– Но не для женщины, – сухо заметила Фелиция. – Хотя уверена, что своим поступком вы явили благородство духа и вся Англия оценила это по достоинству. А чем вы занялись, вернувшись домой?

Мисс Лэттерли услышала быстрый вздох Эдит и заметила, что Дамарис потупилась и смотрит в тарелку.

– Сейчас мой пациент – отставной офицер со сложным переломом ноги, – ответила Эстер, стараясь принимать во внимание лишь юмор создавшейся ситуации и по возможности не раздражаться. – Он нуждается именно в медицинском уходе, о чем служанки, как правило, не имеют понятия.

– Весьма похвально, – сказала миссис Карлайон с легким кивком и снова изящно прикоснулась губами к чашке.

Но Эстер прекрасно видела, что хозяйка считает такое занятие приемлемым лишь для женщин, которые вынуждены сами себя обеспечивать и потеряли надежду выйти замуж. Сама она никогда бы не допустила, чтобы ее дочери пошли по этой стезе, коль скоро у них есть крыша над головой.

Мисс Лэттерли заставила себя улыбнуться:

– Благодарю вас, миссис Карлайон. Наивысшее удовольствие мы черпаем в возможности помогать ближним, а майор Типлейди – джентльмен из порядочной семьи и с безупречной репутацией.

– Типлейди… – Рэндольф нахмурился. – Не могу сказать, чтобы я когда-нибудь о нем слышал. Где он служил?

– В Индии.

– Забавно! Таддеуш, мой сын, как вы знаете, долгие годы служил в Индии. Выдающийся человек – генерал, как вам известно. Сикхские войны – с сорок пятого по сорок шестой, и потом еще в сорок девятом. Кроме того, Опиумные войны в Китае в тридцать девятом. Превосходный человек! Так вам скажет каждый. Просто превосходный, если я могу так выразиться. Любой отец гордился бы таким сыном. Но я никогда не слышал от него о ком-либо по фамилии Типлейди.

– На самом деле майор Типлейди служил в Афганистане, – пояснила гостья. – Афганские войны тридцать девятого и сорок второго. Иногда он рассказывал об этом. Так увлекательно!

Полковник поглядел на нее с легким неодобрением, как на упрямого ребенка:

– Вздор, моя дорогая мисс Лэттерли. Нет нужды изображать из вежливости интерес к военным делам. Мой сын умер совсем недавно… – Лицо его омрачилось. – Трагически погиб. Без сомнения, Эдит рассказывала вам об этой утрате, но мы приучены нести свое горе с достоинством. И вам не стоит проявлять сочувствие таким вот образом.

Эстер чуть было не выпалила, что интерес к военному делу возник у нее еще задолго до того, как она услыхала о Таддеуше Карлайоне, но сообразила, что ей не поверят, а то и сочтут такой ответ оскорбительным.

Она решила пойти на компромисс.

– Рассказы о воинской доблести всегда увлекательны, полковник Карлайон, – сказала женщина, глядя ему в глаза. – Я искренне огорчена вашей утратой, но, поверьте, я никогда не изображаю интерес к безразличным мне темам.

Это, похоже, вывело хозяина дома из равновесия. Он покраснел и шумно выдохнул. Краем глаза Эстер заметила, как на лице Фелиции мелькнуло одобрение. Впрочем, это ей вполне могло показаться.

Однако прежде чем кто-либо успел вымолвить хоть слово, дверь открылась и в гостиную вошел мужчина. Держался он почтительно, но создавалось впечатление, что мнение окружающих его не слишком интересует. Просто в нем не было ни капли надменности. Мисс Лэттерли он показался чуть выше Дамарис – вполне приличный для мужчины рост. И сложен неплохо, разве что плечи излишне покаты. Правильные черты лица, темные глаза, линия рта скрыта усами… Но общее выражение лица свидетельствовало о его добром нраве и жизнерадостности.

Старшая дочь Карлайонов взглянула на вошедшего, и лицо ее просветлело.

– Привет, Пев, – поздоровалась она. – Ты, наверное, продрог – выпей чаю.

Мужчина подошел, мягко коснулся ее плеча и сел рядом.

– Мой супруг, – быстро сказала Дамарис. – Певерелл Эрскин. Пев, это Эстер Лэттерли, подруга Эдит, та, что была сестрой милосердия в Крыму вместе с Флоренс Найтингейл.

– Здравствуйте, мисс Лэттерли! – Эрскин поклонился, и лицо его выразило интерес. – Надеюсь, вас еще не слишком утомили расспросами о ваших приключениях. Однако мы были бы весьма рады вас послушать.

Фелиция налила чашку чаю и подала ее зятю.

– Попозже, может быть, если мисс Лэттерли согласится навестить нас еще раз, – сказала она. – Ты доволен сегодняшним днем, Певерелл?

Муж Дамарис принял отказ без малейшего раздражения, словно и не заметив. Эстер бы на его месте вспылила. Перед тем как ответить, Певерелл взял сандвич с огурцом и с удовольствием надкусил его.

– Да, благодарю вас, матушка, – сказал он затем. – Я встретил интереснейшего человека, участвовавшего в Маорийских войнах лет десять назад. – Он взглянул на Эстер. – Это в Новой Зеландии, как вам, наверное, известно… Да, конечно, известно! У них там такие удивительные птицы! Совершенно уникальные и очень красивые. – Лицо его неожиданно стало вдохновенным. – Птицы – моя страсть, мисс Лэттерли. Такое разнообразие видов! От крошечных колибри, питающихся нектаром, до альбатросов, парящих над морями земными и обладающих размахом крыльев в два человеческих роста.

Глядя на его открытое лицо, Эстер уже начинала понимать, почему Дамарис до сих пор без ума от своего мужа.

Она улыбнулась в ответ.

– Я согласна на обмен, мистер Эрскин, – предложила она. – Я вам расскажу все, что знаю о Крыме и мисс Найтингейл, а вы поделитесь своими познаниями о птицах.

Ее новый знакомый весело рассмеялся:

– Прекрасная идея! Но предупреждаю вас, я всего лишь любитель.

– Вот и отлично. Значит, будете рассказывать о птицах с любовью, а не с ученым апломбом.

– Мистер Эрскин – юрист, мисс Лэттерли, – с холодком сообщила миссис Карлайон. Затем она повернулась к зятю: – Ты виделся с Александрой?

Тот продолжал улыбаться, и Эстер захотелось узнать, не в отместку ли теще, все время его перебивающей, он это делает? Что ж, мягкий и ненавязчивый способ обороны…

– Да, виделся, – ответил он, ни к кому конкретно не обращаясь, и отхлебнул чаю. – Сегодня утром. Конечно, она потрясена, но держится с мужеством и достоинством.

– Как и любой в семье Карлайонов, – резко сказала Фелиция. – Ты мог бы об этом и не упоминать… Прошу прощения, мисс Лэттерли, но это чисто семейное дело, которое вряд ли вас интересует. Я хочу знать, Певерелл, все ли у нее в порядке? Она ни в чем не нуждается? Насколько я понимаю, Таддеуш был рачительным хозяином.

– В общем, да… – уклончиво ответил Эрскин.

Его теща приподняла брови:

– В общем? Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что дела обстоят вполне удовлетворительно, матушка.

– Я хочу знать подробнее.

– Тогда вам лучше спросить у самой Александры. Я не могу обсуждать эти вопросы, – сказал Певерелл, рассеянно улыбаясь.

– Что за нелепость! Как это не можешь? – Большие голубые глаза хозяйки дома смотрели твердо. – Ты ее адвокат и должен все это знать.

– Разумеется, я знаю. – Эрскин поставил чашку и наконец взглянул на тещу. – Но обсуждать детали не имею права.

– Это был мой сын, Певерелл. Ты что, забыл?

– Каждый на этом свете чей-нибудь сын, матушка, – мягко произнес он. – Но это не отменяет ни его прав, ни прав его вдовы.

Фелиция побледнела. Рэндольф откинулся на спинку кресла, точно и не слышал последней реплики. Дамарис сидела неподвижно, а Эдит украдкой всех разглядывала.

Однако Певерелл нисколько не смутился. Он явно предвидел и этот вопрос, и свой неизбежный ответ. Так что реакция тещи его не удивила.

– Я уверен, Александра обсудит с вами все, что представляет интерес для семьи, – продолжил он как ни в чем не бывало.

– Для семьи все представляет интерес, Певерелл! – резко сказала Фелиция. – Теперь вот вмешалась полиция… И какой бы нелепостью это ни казалось, но кто-то убил Таддеуша в этом злосчастном доме. Вот увидите, в конце концов окажется, что это был Максим Фэрнивел. Он никогда мне не нравился. Совершенно не умеет держать себя в руках. Максим оказывал знаки внимания Александре, а та не нашла в себе твердости поставить его на место. Порой я думала, что он мнит себя влюбленным, если только любовь что-то значит для такого рода мужчин.

– Никогда не замечала, чтобы он вел себя неподобающе, – тихо произнесла миссис Эрскин. – Он просто был обходителен с нею.

– Молчи, Дамарис, – приказала ей мать. – Ты сама не знаешь, о чем говоришь. Я имею в виду не его поступки, а его натуру!

– У нас нет оснований обвинять его в чем-то, – благоразумно возразила Эдит.

– Он женился на этой женщине, что уже говорит об отсутствии вкуса и здравого смысла! Эмоциональная, неконтролируемая…

– Луиза? – спросила миссис Собелл, обращаясь к Дамарис. Та кивнула.

– Ну! – Фелиция повернулась к Певереллу. – И чем же занимается полиция? Когда они намерены его арестовать?

– Не имею ни малейшего понятия, – отозвался ее зять.

Дверь открылась, и вошел суровый и несколько озадаченный дворецкий с серебряным подносом, на котором лежала записка. Он подал ее не Рэндольфу, а Фелиции. Неужели зрение полковника настолько ослабло?

– Это принес лакей мисс Александры, мэм, – тихо сообщил он.

– В самом деле? – Хозяйка развернула записку и прочла ее про себя. Краска тут же сбежала с ее лица, сделав его бледно-восковым.

– Ответа не будет, – сипло сказала она. – Можете идти.

– Слушаюсь, мэм. – Дворецкий ретировался.

– Полиция арестовала Александру за убийство Таддеуша, – ровным ледяным голосом сообщила миссис Карлайон, как только дверь за ним закрылась. – Очевидно, она призналась.

Дамарис хотела что-то сказать, но задохнулась. Певерелл немедленно положил ей руку на плечо и крепко сжал.

Рэндольф непонимающе смотрел на всех присутствующих. Глаза его были широко раскрыты.

– Нет! – воскликнула миссис Собелл. – Это… Это невозможно! Кто угодно, только не Алекс!

Фелиция встала.

– Что толку отрицать случившееся, Эдит? Конечно, она призналась. – Пожилая леди расправила плечи. – Певерелл, ты обязан этим заняться. Видимо, Алекс лишилась рассудка и совершила убийство в исступлении. Может, удастся решить это дело, не предавая его огласке. – Она слегка понизила голос. – Нужно поместить ее в приличный приют для душевнобольных. Кассиана мы, разумеется, заберем к себе, бедняжку. Я лично съезжу за ним. Думаю, это нужно сделать прямо сегодня. – Фелиция протянула руку к колокольчику, а затем повернулась к Эстер. – Мисс Лэттерли, вы оказались свидетельницей нашей семейной трагедии. Уверена, вы поймете, что нам сейчас не до друзей и сочувствующих. Спасибо, что приняли приглашение. Эдит проводит вас и пожелает доброго пути.

Гостья встала:

– Конечно. Примите мои глубочайшие соболезнования.

Миссис Карлайон ответила ей лишь взглядом. Добавить тут было нечего. Оставалось извиниться перед Рэндольфом, Певереллом и Дамарис – и покинуть дом.

Стоило им с Эдит оказаться в холле, как та схватила ее за руку:

– Боже, это ужасно! Мы должны что-нибудь предпринять!

Эстер остановилась и повернулась к ней:

– Что? Я думаю, твоя мать права. Если Александра утратила рассудок и…

– Чепуха! – взорвалась миссис Собелл. – Алекс не сумасшедшая! Если кто и мог убить Таддеуша, так это его дочь, Сабелла. Вот она-то в самом деле… очень странная. После рождения ребенка она угрожала покончить с собой… О… сейчас не время об этом говорить, и это долгая история. Сабелла ненавидела Таддеуша. – Эдит вцепилась в подругу мертвой хваткой. – Не хотела выходить замуж, собиралась уйти в монастырь. Но Таддеуш и слушать ее не желал. Она ненавидела его за это, и сейчас ненавидит. Бедная Алекс, наверное, взяла вину на себя, чтобы спасти дочь… Мы как-то должны ей помочь. Придумай что-нибудь!

– Ну… – Эстер поразмыслила. – Я знаю одного частного детектива… хотя если она призналась в убийстве, то суда уже не избежать. Еще я знакома с одним поистине блестящим адвокатом. Но Певерелл…

– Нет, – быстро перебила ее миссис Собелл. – Он личный адвокат, но не защитник, он не выступает в судах. Клянусь, он не будет против! Он желает добра Алекс. Иногда кажется, что Певерелл во всем подчиняется маме, но это не так. Он ей всегда любезно улыбается, однако делает все по-своему. Пожалуйста, Эстер, если ты можешь что-то предпринять…

– Хорошо, – пообещала мисс Лэттерли, стискивая руку подруги. – Я попробую.

– Спасибо. А теперь – иди, пока никто не вышел и не увидел нас здесь вместе. Пожалуйста…

– Конечно. А ты держись.

– Я держусь. И… спасибо тебе еще раз!

Эстер стремительно повернулась и, приняв из рук ожидающей служанки накидку, вышла на улицу. Разум ее был в смятении, и мысленно она уже видела перед собой лицо Оливера Рэтбоуна.

Глава 2

Стоило Эстер появиться на пороге, майор Типлейди, которому в ее отсутствие не оставалось ничего другого, кроме как сидеть и смотреть в окно, сразу понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Эта история так или иначе попала бы в газеты, поэтому сиделка сочла за лучшее удовлетворить любопытство больного, тем более что ей все равно пришлось бы скоро просить его еще об одной отлучке.

– О боже! – воскликнул ее подопечный, выслушав новость; теперь он сидел в своем шезлонге, напряженно выпрямившись. – Поистине ужасно! Так вы полагаете, несчастная лишилась рассудка?

– Вы о ком? – Женщина собрала чайный сервиз на поднос и поставила его на маленький столик. – О вдове или о дочери генерала?

– Что?.. – не сразу понял майор, но затем до него дошла суть ее вопроса. – Право, не знаю. Либо та, либо другая, как мне кажется… Или даже обе. Бедняжки. – Он тревожно взглянул на Эстер. – Что вы собираетесь делать? По-моему, вы что-то задумали.

Мисс Лэттерли ответила ему быстрой рассеянной улыбкой.

– Не уверена, что это поможет… – Она закрыла книгу, которую читал Типлейди, и отложила ее в сторону. – Как минимум я могу предложить лучшего из известных мне адвокатов, что, кстати, Александре вполне по карману.

Взяв башмаки майора, Эстер аккуратно поставила их под шезлонг.

– Разве ее семейство не сделает это в любом случае? – спросил он. – Да сядьте же вы, ради бога! Мне трудно сосредоточиться, когда вы все время мелькаете перед глазами!

Эстер остановилась и повернулась к нему. Военный хмурил брови.

– Вам незачем постоянно суетиться и доказывать свою добросовестность, – заявил он. – Вы меня и так уже достаточно ублажили. А теперь я прошу постоять минуту на месте и внятно ответить на мой вопрос, если это, конечно, вас не затруднит.

– Семейство Александры хотело бы по возможности избежать огласки, убрав ее с глаз долой, – ответила Эстер. Скрестив руки на груди, она теперь неподвижно стояла перед майором. – Лишь бы замять скандал.

– Я так понимаю, что они предпочли бы обвинить кого-нибудь другого, – задумчиво сказал он. – Но она все испортила своим признанием. И все-таки я не вижу, что вы тут сможете сделать, моя милая.

– Я знакома с адвокатом, который буквально творит чудеса в самых безнадежных делах.

– Вот как? – Типлейди по-прежнему сидел в шезлонге очень прямо и глядел на нее с сомнением. – И вы полагаете, он и тут сотворит чудо?

– Не знаю, но я попрошу его заняться этим делом, – сказала мисс Лэттерли, а потом вдруг смолкла и покраснела. – Если вы позволите мне отлучиться, чтобы встретиться с ним.

– Конечно, позволю. Но… – Больной взглянул на нее несколько смущенно. – Я буду вам весьма обязан, если вы дадите мне знать, чем все это обернется.

Эстер ослепительно улыбнулась:

– Естественно. Ведь мы займемся этим делом сообща!

– Действительно… – Майор был несколько удивлен таким ответом, но, в общем, доволен. – Действительно, займемся.

Уладив таким образом свои служебные дела, Эстер уже на следующий день наняла кеб и направилась к адвокатской конторе мистера Оливера Рэтбоуна. Судьба сводила их дважды: первый раз в связи с убийством Грея, а несколько месяцев спустя – на процессе по делу Мюидоров. Предварительно мисс Лэттерли послала ему письмо (вернее, это сделал майор Типлейди, поскольку заплатил посыльному он), в котором сообщала, что ей необходимо встретиться с ним по весьма важному делу, и получила ответ, что адвокат будет в конторе завтра в одиннадцать часов и готов принять ее.

Теперь с бьющимся сердцем Эстер сидела в наемной двуколке, и ее внутренняя дрожь перекликалась с содроганиями тряского экипажа. Она прекрасно сознавала, что бесцеремонно вторгается в дела не только Александры Карлайон, которую даже в глаза не видела, но и самого Оливера Рэтбоуна. Их отношения были весьма странными. В каком-то смысле даже профессиональными, поскольку Эстер уже дважды выступала свидетельницей защиты в суде. Причем второе дело Уильям Монк расследовал после того, как оно было закрыто полицией.

Временами Эстер и Рэтбоун чувствовали глубочайшее взаимопонимание. Возникало оно, как правило, в те моменты, когда они вместе пытались защитить человека, в чью невиновность верили всей душой. В остальном же их встречи были исполнены неловкости, проистекающей именно из неопределенности отношений: не адвокат и клиент, не работник и работодатель, не друзья и уж точно не влюбленная пара.

И тем не менее женщина чувствовала, что между нею и Оливером существует некая загадочная духовная связь, крепче обычных человеческих привязанностей, крепче той, что возникала у нее с военными хирургами во время ночных бдений в полевых госпиталях под Севастополем. И еще, пожалуй, с Монком – в промежутках между яростными ссорами. Что же касается Рэтбоуна, то Эстер, дрожа то ли от удовольствия, то ли от горького чувства одиночества, часто вспоминала тот их единственный, пугающий и сладкий поцелуй.

Кеб застревал и снова приходил в движение в сутолоке Хай-Холборн, сдавленный двуколками, телегами и прочим колесным транспортом.

Дай бог, Рэтбоун поймет, что она к нему по делу! Было бы ужасно, если бы он решил, что мисс Лэттери его преследует. Тем не менее щеки ее горели. Нужно вести себя сдержанно, иначе юрист заподозрит, что она с ним кокетничает. Впрочем, здесь Эстер могла быть спокойна: о том, как именно надлежит флиртовать с мужчиной, она и понятия не имела, несмотря на многократные уроки ее невестки Имогены. Жаль, что она не Имогена! Как бы ей хотелось лишь одним своим хрупким и беззащитным видом заставлять мужчин бросаться ей на помощь…

Оборвав ее мысли, кеб остановился напротив конторы Оливера Рэтбоуна. Пришлось вылезти и расплатиться с возницей. До назначенного времени оставалось пять минут. Эстер поднялась по ступеням и представилась клерку.

Вскоре внутренняя дверь приемной отворилась и вошел Рэтбоун. Со времени их последней встречи он совсем не изменился. Адвокат был чуть выше среднего роста, его белокурые волосы были тронуты сединой на висках, а темные глаза, как всегда, были готовы остро подметить смешные и нелепые стороны происходящего и так же внезапно наполниться участием и теплотой.

– Рад видеть вас снова, мисс Лэттерли, – проговорил он с улыбкой. – Будьте любезны пройти в кабинет, где мы могли бы поговорить о том деле, которое вас сюда привело.

Он отступил, пропуская посетительницу, вошел следом за ней и прикрыл дверь. Эстер опустилась в одно из предложенных ей больших удобных кресел. В кабинете тоже почти ничего не изменилось: это была просторная, без гнетущей атмосферы, создаваемой чрезмерным количеством книг, купающаяся в свете, беспрепятственно проникавшем сквозь большие окна, комната.

– Благодарю, – сказала женщина, оправляя юбки.

Рэтбоун сел за стол и взглянул на гостью с интересом.

– Очередная чудовищная несправедливость? – спросил он, и глаза его просветлели.

Внезапно Эстер почувствовала необходимость защищаться; подчас ее пугала манера Оливера вести разговор. Впрочем, такова уж его профессия: ставить вопросы так, чтобы, отвечая, люди невольно выдавали себя.

– Было бы глупо судить об этом заранее, мистер Рэтбоун, – ответила она с очаровательной улыбкой. – Если бы вы были больны и, обратившись ко мне за помощью, стали объяснять, как мне надлежит за вами ухаживать, я бы рассердилась.

Такой ответ весьма позабавил адвоката.

– Я это учту, мисс Лэттерли, – усмехнулся он. – Но вряд ли я когда-нибудь стану оспаривать ваши суждения в области ухода за больными. Когда мне нездоровится, я жалкое создание, уверяю вас.

– Люди становятся жалкими созданиями и когда их обвиняют в преступлении, а рядом нет никого, кто бы сумел им помочь.

– Насколько я понимаю, вы намекаете, что в данном случае помочь могу лишь я, – сказал юрист. – Что ж, я польщен!

– Не исключено, что сможете, если, конечно, соизволите ознакомиться с делом, – съязвила Эстер.

Ее собеседник широко улыбнулся. Зубы у него были великолепные.

– Браво, мисс Лэттерли! – воскликнул он. – Вижу, что иного выхода у меня нет. Будьте добры, расскажите, что это за дело.

– Вы читали о недавней смерти генерала Таддеуша Карлайона? – спросила женщина, чтобы не тратить время на изложение информации, которая и так была ему известна.

– Видел некролог. Кажется, несчастный случай, не так ли? Упал, будучи у кого-то в гостях… Выходит, это не несчастный случай?

– Нет. Судя по всему, причиной смерти было не падение.

– В некрологе не сообщались подробности.

В памяти Эстер возникло лицо Дамарис и эхом прозвучала отпущенная ею мрачная шутка.

– Нет… Подробности слишком уж нелепы, – вздохнула она. – Он опрокинулся через перила прямо на пустые рыцарские доспехи.

– И свернул себе шею?

– Нет. Пожалуйста, не перебивайте меня, мистер Рэтбоун, – все равно вы не угадаете. – Эстер сделала вид, что не замечает его удивления. – Все вышло очень странно. Он напоролся на алебарду, вставленную в перчатку рыцарских доспехов. Вот только полиция считает, что это невозможно. Следовательно, удар алебардой был нанесен, когда Карлайон уже лежал на полу без сознания.

– Понимаю, – с напускной скорбью сказал Оливер. – Итак, это было убийство. Я прав в своих умозаключениях?

– Да. Полиция вела расследование несколько дней, вернее, почти две недели. Генерал скончался вечером двадцатого апреля. А теперь его вдова Александра Карлайон созналась в преступлении.

– Чего и следовало ожидать, мисс Лэттерли. К сожалению, в описанных вами событиях нет ничего невероятного или нелепого. В той же степени нелепо все, что связано с человеческими отношениями. – Рэтбоун так и не задал вопрос о цели ее визита, но ни на секунду не ослаблял своего внимания.

– Возможно, она виновата, – ровным голосом продолжала Эстер. – Но дело в том, что сестра покойного Эдит Собелл уверена в обратном. Она убеждена, что Александра взяла на себя вину, чтобы уберечь свою дочь Сабеллу Поул, особу легко возбудимую и вдобавок ненавидевшую отца.

– И затесавшуюся среди гостей?

– Да… Если верить другой сестре генерала, Дамарис Эрскин, которая тоже присутствовала на том злополучном вечере, возможность столкнуть бедолагу с лестницы имели сразу несколько человек.

– Но я не могу защищать миссис Карлайон против ее желания, – напомнил Рэтбоун. – Без сомнения, у семейства Карлайонов есть свой собственный адвокат.

– Да, это Певерелл Эрскин, супруг Дамарис. Но Эдит заверила меня, что он с готовностью передаст это дело более искусному коллеге.

Губы Оливера скривились в улыбке:

– Благодарю за комплимент.

Но Эстер решила не отвечать на эту фразу.

– Пожалуйста, повидайтесь с Александрой и хотя бы ознакомьтесь с ее делом, – со всей серьезностью попросила она. – Боюсь, в противном случае они отправят ее на всю жизнь в приют для душевнобольных преступников, только чтобы уберечь семейство от скандала. – Мисс Лэттерли чуть подалась вперед. – Подобные заведения мало чем отличаются от ада… А для здорового человека, просто пытавшегося защитить свою дочь, они будут хуже смерти.

Насмешка исчезла с лица юриста, а в глазах у него появилась тревога.

– Я озабочусь этим делом, – проговорил он. – Если вы попросите мистера Эрскина принять мои услуги. Тогда я смогу обещать вам это твердо. Хотя еще неизвестно, удастся ли мне убедить миссис Карлайон открыть всю правду.

– Может, вам нанять мистера Монка, чтобы он провел для вас расследование… – начала было женщина, но запнулась.

– Я это обдумаю. Вы, кстати, не сказали, каковы были мотивы преступления. Что говорит сама миссис Карлайон?

Эстер поняла, что допустила промах. О мотивах-то она сестер Таддеуша и не спросила!

– Понятия не имею, – проговорила она, сама себе удивляясь.

– Едва ли это была самооборона. – Рэтбоун критически поджал губы. – Хуже всего, если причиной преступления явилась страсть. Когда в этом обвиняется женщина, суд первым делом посчитает ее поступок неприличным. – И адвокат иронически усмехнулся, как бы оценивая черный юмор собственного высказывания.

– Кажется, весь тот вечер проходил ужасно, – продолжила его собеседница, глядя ему в глаза. – Александра была явно вне себя, причем еще до прибытия, как будто они с мужем поссорились по дороге. И я слышала от Дамарис, что миссис Фэрнивел, хозяйка дома, открыто флиртовала с генералом. Но ведь такое происходит довольно часто, и вряд ли этот обед был исключением. – Она видела, как губы Оливера невольно складываются в улыбку, но притворилась, что не замечает этого.

– Я дождусь, когда ко мне обратится мистер Эрскин, – сказал он, снова становясь серьезным. – Тогда я смогу поговорить с миссис Карлайон. Обещаю, что я это сделаю.

– Спасибо. Весьма вам обязана.

Эстер поднялась, Рэтбоун – тоже. Внезапно ей пришло в голову, что он потратил на нее полчаса своего драгоценного времени, а ей нечем с ним расплатиться. Видимо, мысль эта невольно отразилась в ее глазах. Дурацкая и непростительная ошибка!

– Я пришлю вам счет после того, как дело будет закрыто, – сказал юрист, словно не замечая ее смущения. – И постарайтесь понять, что если миссис Карлайон наймет меня, то все, что она мне сообщит, – сведения конфиденциальные и вам их не узнать. А вот буду ли я ее защищать – это я вам скажу обязательно. – Он вышел из-за стола и двинулся к двери.

– Разумеется, – с облегчением сказала Эстер. Ей все-таки не пришлось выставлять себя на посмешище. – Буду счастлива, если вам удастся чем-то помочь. Лично я сейчас же отправлюсь к миссис Собелл… и, конечно, к мистеру Эрскину. Всего доброго, мистер Рэтбоун, благодарю вас!

– Рад был видеть вас, мисс Лэттерли. – Он открыл перед ней дверь и, когда она вышла, еще несколько секунд смотрел ей вслед.

Не теряя времени, Эстер отправилась в Карлайон-хаус. Дверь открыла уже знакомая ей служанка, и она спросила у нее, дома ли миссис Собелл.

– Да, мисс Лэттерли, – немедленно ответила девушка, и по выражению ее лица Эстер поняла, что Эдит ждет ее с нетерпением.

– Не угодно ли вам будет пройти в комнату миссис Собелл, мэм? – предложила служанка. Она вздернула подбородок и двинулась вверх по лестнице, уверенная, что гостья следует за ней.

Когда они оказались в восточном крыле, служанка открыла дверь в маленькую светлую комнату, где стояли обитые простой материей кресла и софа, а на стенах висели акварельные рисунки.

– Мисс Лэттерли, мэм, – тихо сообщила девушка и удалилась.

Эдит взволнованно встала навстречу гостье:

– Эстер! Ты его видела? Что он сказал? Он возьмется?

Ее подруга улыбнулась, хотя в том, что она собиралась сказать, смешного было мало.

– Да, я видела его, но, конечно, он не возьмется за это дело, пока не получит приглашение от личного адвоката обвиняемой. Ты уверена, что Певерелл согласится доверить мистеру Рэтбоуну защиту Александры?

– О да! Правда, здесь тоже есть свои сложности. Певерелл, похоже, единственный, кто готов защищать интересы Алекс. Примет ли мистер Рэтбоун его предложение? Ты ведь сказала ему о том, что она созналась, не так ли?

– Конечно, сказала.

– Слава богу! Эстер, ты знаешь, как я тебе благодарна… Проходи, садись. – Эдит пододвинула к ней одно из кресел, а сама села рядом. – Что теперь? Рэтбоун увидится с Алекс, но вдруг она повторит только то, что уже говорила?

– Он наймет сыщика, который докопается до правды, – сказала мисс Лэттерли, вкладывая в ответ куда больше уверенности, чем у нее было на самом деле.

– Что он сможет сделать, если она не захочет говорить?

– Не знаю, но этот сыщик работает куда лучше, чем полиция. Зачем она так сделала, Эдит? Я имею в виду, как она сама объясняет свой поступок?

Миссис Собелл закусила губу:

– В том-то весь и ужас. Алекс говорит, что приревновала Таддеуша к Луизе.

– О… – Эстер пришла в замешательство.

– Я знаю, – с несчастным видом подтвердила ее подруга. – Самое низкое побуждение, не так ли? И что хуже всего, этому могут поверить. Алекс и впрямь бывала подчас сумасбродна. Хотя я сама в это ни за что не поверю – она не настолько любила Таддеуша, чтобы так ревновать.

На лице ее отразилось недоумение, а потом оно снова стало скорбным.

– Пожалуйста, Эстер, как бы ни было велико твое отвращение к такому омерзительному поступку, постарайся помочь ей, – попросила она. – Я не верю, что Алекс убийца. Скорее всего, это сделала Сабелла, прости ее Господь… Вернее, помоги ей Господь. Полагаю, она не ведала, что творит. – Лицо Эдит застыло. – И Алекс, беря ее грех на душу, никому не поможет. Они повесят невинную женщину, а Сабелла в минуты ясного сознания будет страдать из-за этого вплоть до самой смерти, неужели ты не понимаешь?

– Конечно, понимаю, – согласилась Эстер, допуская, впрочем, что признание миссис Карлайон могло быть вполне чистосердечным. Однако было бы жестоко поделиться такой мыслью с Эдит, уверенной в ее невиновности. – А что, Александра имела повод ревновать генерала к миссис Фэрнивел?

Глаза миссис Собелл были полны иронии и боли.

– Ты просто не встречалась еще с Луизой Фэрнивел, иначе бы не спрашивала. Она из тех женщин, к которым всегда ревнуют. – На лице молодой женщины смешались неприязнь и восхищение. – Глядя, как она ходит, вздыхает, улыбается, можно подумать, что в ней есть что-то такое, чего нет в тебе. Она ведет себя так, что даже если мужчина к ней равнодушен, все равно кажется, будто он от нее без ума.

– Звучит не слишком обнадеживающе.

– Правда, я не уверена, удостаивал ли ее брат своим вниманием. Он действительно ни с кем не флиртовал, даже с Луизой. Он… – Эдит беспомощно приподняла плечи. – Он был солдатом до мозга костей. С женщинами Таддеуш вел себя вежливо, но чувствовалось, что дамское общество его тяготит. Он не знал, о чем с ними говорить. И вежливость его была заученной, надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. – Она испытующе взглянула на Эстер. – В деле он был великолепен: храбрый, решительный, умеющий поддержать и зажечь людей! Я до сих пор помню его глаза, когда он беседовал с юными офицерами. – Миссис Собелл вздохнула. – Таддеуш всегда считал, что женщинам его темы не интересны. Он ошибался. Мне, например, было интересно, но теперь, наверное, это уже не имеет значения. Просто я пытаюсь тебе втолковать, что человек не станет флиртовать, рассказывая о военной стратегии или сравнивая качества пушек разных калибров. Тем более с Луизой… Да если даже и так, ведь за это не убивают! – Ее лицо выразило смущение, и мисс Лэттерли невольно подумала, что брак ее подруги, при всей его скоротечности, вероятно, не был таким уж лучезарным, раз она с уверенностью толкует о подобных вещах. Однако мысли ее быстро вернулись к Александре.

– Полагаю, самое лучшее – выяснить правду, какой бы она ни была, – сказала Эстер. – Вполне возможно, что это и не Сабелла, и не Александра, а кто-то другой. Ведь если Луиза пыталась флиртовать с генералом, это неправильно мог истолковать и ее собственный муж…

Эдит в отчаянии закрыла лицо руками.

– Ужасно! – выдохнула она. – Кого ни заподозри – все или родственники, или друзья семьи. И ведь наверняка это кто-то из них.

– Да, ужасно, – согласилась мисс Лэттерли. – Я видела, как расследуются преступления, и вывела для себя одну закономерность: ты постепенно узнаешь людей – их мечты, их печали, их раны – и в конце концов начинаешь чувствовать их настолько остро, что уже не можешь отделить «их» от «нас».

Миссис Собелл отняла от лица руки и непонимающе уставилась на подругу. Наконец она убедилась, что не ослышалась.

– Как это – не можешь? – медленно переспросила она. – Я почему-то всегда была уверена, что между мной и людьми, творящими подобные вещи, обязательно останется некий барьер. Есть целый класс людей, которым я могла бы отказать в своем участии…

– И покривила бы душой. – Эстер встала и, подойдя к высокому подъемному окну, полностью открытому в тот момент, оглядела сад – из проема тянуло свежестью и ароматом цветов. – В прошлый раз из-за этой трагедии я забыла сказать, что подумала насчет твоей работы и пришла к выводу, что самое для тебя разумное и интересное – это наняться библиотекарем. – Из окна она видела, как внизу расхаживает садовник с подносом семян. – Либо помощницей к кому-нибудь, кто пишет трактат или монографию. Это не принесет тебе много денег, но, по крайней мере, ты не будешь целыми днями просиживать в Карлайон-хаус.

– А уход за больными? – В голосе Эдит прозвучала нотка разочарования, и ее гостья вдруг поняла, насколько подруга уважает ее и желает быть хоть в чем-то на нее похожей.

Чувствуя, что краснеет, мисс Лэттерли поискала честный ответ, который не показался бы обидным.

– Место частной сиделки найти довольно трудно даже для тех, кто хорошо знаком с этим делом. Разумнее подобрать занятие, где ты могла бы проявить свои таланты, – заговорила она, глядя в окно, чтобы не смущать Эдит. – Есть люди, которым требуется библиотекарь или помощник, способный изложить их мысли литературным языком. Да и сам предмет исследования может показаться тебе увлекательным.

– Например? – Оживления в голосе миссис Собелл не чувствовалось.

– Да все, что угодно! – Эстер наконец повернулась к ней лицом, стараясь говорить самым бодрым тоном. – Археология… история… путешествия… – Тут она заметила промелькнувшую в глазах подруги искорку и улыбнулась с облегчением. – А почему нет? Женщины часто мечтают о дальних чудесных странах. Египет, Магриб… Африка!

– Африка… Да… – еле слышно выдохнула Эдит с надеждой. – Да. Это именно то, чего бы мне хотелось. Спасибо, Эстер, большое тебе спасибо!

Продолжить она не успела, потому что дверь отворилась и вошла Дамарис. Сегодня она выглядела совсем иначе. На ней был костюм для верховой езды, а в ее манере держаться проступало нечто дерзкое и мальчишеское.

Эстер улыбнулась. Сама она куда глубже любой другой женщины вторглась в суровый мир мужской жизни, где прежде всего ценились верная дружба, храбрость и профессионализм и куда меньше внимания уделялось светским условностям. Так что невинное бунтарство Дамарис ни в каком случае не могло потрясти ее.

– Добрый день, миссис Эрскин, – бодро сказала мисс Лэттерли. – Рада вас видеть. Вы прекрасно сегодня выглядите.

Красавица усмехнулась, закрыла за собой дверь и застыла на месте.

– Эдит сказала, что вы собираетесь поговорить с вашим знакомым, поистине блестящим адвокатом, – это так?

Эстер была захвачена врасплох. Она и не предполагала, что Дамарис тоже обо всем знает.

– Э… да. – Запираться не имело смысла. – Думаете, мистер Эрскин воспротивится этому?

– О, вовсе нет! Но за маму не ручаюсь. Лучше будет, если вы позавтракаете с нами и заодно обо всем расскажете.

Гостья в отчаянии взглянула на Эдит, надеясь, что та придет ей на выручку. Она-то рассчитывала ограничиться приватным разговором с подругой, а теперь была обречена на застольную беседу сразу со всем семейством!

Но миссис Собелл, казалось, не замечала, какое волнение испытывает ее подруга.

– Конечно, – кивнула она старшей сестре. – Пев уже пришел?

– Да. Так что самое время. – Дамарис повернулась и распахнула дверь. – Действовать нужно как можно быстрее. – Она ослепительно улыбнулась Эстер. – С вашей стороны это так любезно!

Столовая была обильно и богато обставлена, а на столе располагался полный обеденный сервиз – бирюзовый, в узорах и позолоте. Фелиция была уже на месте. Во главе стола восседал Рэндольф, выглядевший теперь куда солиднее и словно увеличившийся в размерах. Его тяжелое, в упрямых морщинах лицо хранило неподвижность. Гостья попыталась представить, каков он был в юности и как можно было влюбиться в такого мужчину. Или все дело в мундире? На его лице не было ни тени юмора и ни тени мысли. Хотя с годами люди меняются, а она застала его в самый трудный момент жизни… Единственный сын убит, причем явно кем-то из его же семьи!

– Добрый день, миссис Карлайон, добрый день, полковник Карлайон, – сдержанно поздоровалась Эстер и попыталась подготовиться к возражениям, которые неминуемо последуют, как только разговор зайдет об Оливере Рэтбоуне.

– Добрый день, мисс Лэттерли, – сказала Фелиция, с вежливым удивлением приподнимая брови. – Рада вас видеть. Что привело вас сюда на этот раз?

Рэндольф пробормотал нечто невразумительное. Скорее всего, он просто забыл, как зовут их новую знакомую.

Певерелл выглядел точно так же, как и в прошлый раз: вежливый и со всем согласный. Он молча улыбнулся Эстер.

А хозяйка ждала, что скажет гостья. Ее вопрос явно не был риторическим.

Дамарис прошла к своему месту за столом и села с весьма развязным видом, как бы не замечая, что мать хмурится.

– Мисс Лэттерли пришла повидать Певерелла, – сообщила она с легкой усмешкой.

Теперь Фелиция уже откровенно нервничала.

– За завтраком? – В голосе ее прозвучало холодное недоверие. – Уверена, что Певерелл, скорее, назначил бы встречу в конторе. Вряд ли мисс Лэттерли пожелает обсуждать свои частные дела в нашей компании, да еще за столом. Ты, должно быть, ошиблась, Дамарис. Или ты шутишь? В таком случае я требую, чтобы ты немедленно извинилась и никогда больше этого не повторяла.

– Это не шутка, мама, – сказала миссис Эрскин, внезапно нахмурившись. – Речь идет о том, как помочь Алекс. В конце концов, это касается интересов всей нашей семьи.

– В самом деле? – Пожилая леди в упор смотрела на дочь. – И каким же образом мисс Лэттерли может помочь Александре? Это наша, и только наша трагедия, что Александра лишилась рассудка. – Кожа на ее скулах натянулась. – Даже лучшие доктора здесь бессильны, а того, что случилось, не поправить и Всевышнему.

– Но мы не знаем, что именно случилось, мама, – заметила Дамарис.

– Мы знаем, что Александра призналась в убийстве Таддеуша, – скрывая душевную боль, холодно произнесла миссис Карлайон. – Вам не следовало просить мисс Лэттерли о помощи, поскольку ни она, ни кто-либо другой помочь уже не сумеет. Мы имеем возможность нанять собственных докторов, которые присмотрят за Александрой, когда она будет изолирована для блага общества и для своего собственного блага. – Наконец она повернулась к Эстер. – Не желаете ли супу, мисс Лэттерли?

– Благодарю вас. – Это было все, что она смогла ответить.

Дело обернулось куда хуже, чем ей представлялось. Надо было отклонить приглашение Дамарис, ограничиться разговором с Эдит, а все остальное предоставить Певереллу. Но теперь было уже поздно.

Фелиция кивнула горничной, и в торжественной тишине внесли супницу.

Несколько раз зачерпнув ложкой суп, Рэндольф повернулся к Эстер:

– Если речь идет не о докторе, мисс Лэттерли, нам лучше вас выслушать.

Хозяйка сердито посмотрела на мужа, но тот предпочел проигнорировать ее взгляд.

Гостья хотела объяснить, что она собиралась поговорить не с ним, а с Певереллом, но, конечно, не решилась этого сделать. За столом стало тихо. Никто не торопился прийти ей на помощь.

– Я… – Она вздохнула, решаясь. – Я знакома с одним весьма выдающимся адвокатом, выигравшим несколько совершенно безнадежных процессов. Мне подумалось… что мистер Эрскин согласится воспользоваться его услугами при защите миссис Карлайон.

Ноздри Фелиции гневно затрепетали, а лицо вспыхнуло:

– Благодарю вас, мисс Лэттерли, но, как я уже упомянула, у нас нет никакой нужды в адвокате. Моя невестка призналась в содеянном, и спорить тут не о чем. Единственное, что можно сделать, – это поскорее поместить ее в соответствующее приличное заведение.

– А если она не виновата, мама? – осторожно спросила Эдит. Надежда и энтузиазм исчезли из ее голоса бесследно.

– Тогда почему она взяла вину на себя? – отозвалась миссис Карлайон, не потрудившись даже взглянуть на дочь.

Лицо миссис Собелл застыло.

– Чтобы защитить Сабеллу, – сказал она. – Алекс – не сумасшедшая, мы все это знаем. А вот Сабелла вполне могла…

– Чепуха! – резко возразила Фелиция. – Она просто легко возбудима и стала такой сразу после рождения ребенка. Это случается. И это проходит. – Она переломила пальцами маленький хлебец. – Женщины иногда убивают своего ребенка в приступах такой меланхолии, но я никогда не слышала, чтобы они убивали своих отцов. Поэтому не ссылайся на то, чего не знаешь.

– Она ненавидела Таддеуша, – настаивала Эдит. На щеках ее выступили пятна, и Эстер подумалось, что такой упрек в адрес ее бездетной подруги был по меньшей мере жестоким.

– Не будь смешной! – оборвала дочь пожилая леди. – Она своевольна и не умеет держать себя в руках. Александра ее распустила. Но Сабелла никогда не помышляла об убийстве.

Эрскин очаровательно улыбнулся.

– Это, право, не имеет значения, матушка, потому что Александра выскажет мне свои пожелания, и я должен буду следовать им неукоснительно. Она уже все обдумала и, возможно уяснив, что ей грозит не просто заключение под присмотром врачей, а казнь через повешение, переменила свое решение и согласна на защиту. – Словно не заметив, как вздрогнула его теща от этих страшных слов, он поднес ложку ко рту. – И, конечно, я предоставлю ей для этого все возможности.

Фелиция помрачнела.

– Ради всего святого, Певерелл, разве ты не в состоянии придать этому делу надлежащее направление? – презрительно спросила она. – Бедная Александра лишилась рассудка. Она утратила контроль над собой и позволила болезненным фантазиям взять верх. Да это самое нелепое из преступлений! Что случится, если каждая женщина, заподозрившая своего мужа в неверности – а таких половина Лондона! – прибегнет к убийству? Общество просто расшатается и рухнет. – Она перевела дух и заговорила более спокойно. – Можешь ты внушить ей, когда вы снова увидитесь, что если она не желает думать о себе, то пусть подумает хотя бы о своей семье, особенно о сыне, который еще совсем дитя? Пусть представит, что будет с ним после публичного скандала! Объясни ей все это – если, конечно, ее бедный рассудок способен еще что-то воспринять.

Юрист выслушал ее, согласно кивая.

– Я объясню ей все, матушка. – Он промокнул губы салфеткой, и, глядя на его лицо, можно было подумать, что этот человек обсуждал какое-нибудь незначительное дело – например, о передаче новому владельцу нескольких акров земли.

Дамарис смотрела на него, широко раскрыв глаза. Эдит молчала. Рэндольф продолжал есть суп.

Фелиция была разгневана, и пальцы ее непроизвольно комкали салфетку. Однако она и виду не подала, что на этот раз потерпела поражение.

Наконец ее муж отложил ложку.

– Полагаю, ты знаешь, что следует делать, – проворчал он, глядя на зятя. – Но что-то мне все это не нравится.

– Армия и правосудие – не совсем одно и то же, – любезно ответил Эрскин. Терпение его было поистине несокрушимым. – У нас тоже идет своего рода война, но другим оружием и по другим правилам. – Он улыбнулся куда-то в сторону. – Мы тоже решаем вопросы жизни и смерти, сражаемся за земли и богатство, но оружие наше – слова, а поле боя – разум.

Полковник пробормотал что-то себе под нос. Лицо его по-прежнему выражало неодобрение.

– Временами ты слишком важничаешь, Певерелл, – кисло заметила Фелиция.

– Да, – согласился юрист и улыбнулся, глядя в потолок. – Дамарис говорит, что я чванлив. – Он повернулся и посмотрел на Эстер. – Кто ваш адвокат, мисс Лэттерли?

– Оливер Рэтбоун, – немедленно отозвалась женщина.

– В самом деле? – Глаза Эрскина широко раскрылись. – Это поистине блестящий адвокат! Я помню, как он провел дело Грея. Какой был тогда вынесен небывалый вердикт! И вы всерьез полагаете, что он согласится защищать Александру?

– Если она того пожелает. – Эстер чувствовала себя неловко. Она уже не могла бестрепетно смотреть кому-либо в глаза, даже Певереллу.

– Замечательно! – негромко произнес он. – Ах, как все замечательно складывается! Это весьма любезно с вашей стороны, мисс Лэттерли. Репутация мистера Рэтбоуна мне хорошо известна. Я сообщу об этом миссис Карлайон.

– Но, надеюсь, ты не позволишь ей предпринять никаких неверных шагов, – угрюмо сказала Фелиция. – Сколь бы ни был блестящ… – Она выговорила это слово, как-то по-особенному изогнув губы, отчего оно прозвучало чуть ли не уничтожающе. – … этот ваш мистер Рэтбоун, он не может ни отменить, ни уничтожить законы. – Пожилая леди глубоко вздохнула, и рот ее болезненно сжался. – Таддеуш мертв, а закон требует, чтобы кто-то за это ответил.

– Каждый имеет право защищать себя, матушка, – отчетливо промолвил Эрскин.

– Возможно, но общество тоже имеет право себя защищать. – Миссис Карлайон смотрела на него с вызовом. – Оно обязано защищаться! Сумасбродству, ведущему к преступлению, никогда не победить здравомыслия. – Она повернулась к Эстер. – Может быть, вы расскажете нам, мисс Лэттерли, что-нибудь о ваших путешествиях с мисс Найтингейл? Это поистине замечательная женщина.

Гостья онемела от удивления, а кроме того, ее поразило достойное зависти самообладание Фелиции.

– Да… Да, конечно… – И она принялась рассказывать, выбирая из воспоминаний самые приемлемые: долгие госпитальные ночи, усталость, терпение, отвага… И ни слова о грязи, крысах и огромных потерях, которых вполне можно было избежать, позаботься командование о транспорте, провизии и медикаментах.

После полудня Певерелл повидался с Александрой Карлайон, после чего переговорил с Оливером Рэтбоуном. Уже на следующий день, 6 мая, Рэтбоун явился в тюрьму и, отрекомендовавшись адвокатом миссис Карлайон, потребовал свидания с ней. Он знал, что отказать ему не посмеют.

Глупо заранее представлять себе клиента, его внешность и характер, и все же, следуя за надзирательницей серыми тюремными коридорами, Оливер невольно рисовал мысленный образ Александры Карлайон: черноволосая, с пышной фигурой, эмоциональная… Как-никак, она убила своего мужа в припадке ревности. Или, если верить Эдит Собелл, взяла вину на себя, чтобы спасти дочь.

Но когда надзирательница, крупная женщина с серо-стальными волосами, собранными на затылке, отомкнула дверь и адвокат ступил в камеру, глазам его предстала женщина чуть выше среднего роста, весьма стройная, если не сказать – худощавая, с вьющимися от природы светлыми волосами и умным лицом. Скулы у нее были широкими, нос – коротким с горбинкой, рот – великоват, но прекрасно очерчен. Александру Карлайон трудно было назвать красивой в обычном смысле слова, но в ней было что-то странно притягательное, несмотря на страх, усталость и серую тюремную одежду.

На вошедших она взглянула без интереса и без надежды – по всей видимости, заключенная уже смирилась со своей судьбой.

– Добрый день, миссис Карлайон, – официально начал юрист. – Я – Оливер Рэтбоун. Ваш родственник, мистер Эрскин, должен был сказать вам, что я намерен защищать ваши интересы, если вы, конечно, не будете против.

Женщина улыбнулась, но улыбка эта вышла вымученной – дань хорошим манерам:

– Здравствуйте, мистер Рэтбоун. Да, Певерелл говорил мне о вас, но, боюсь, вы проделали свой путь напрасно. Помочь вы мне не сможете.

Оливер взглянул на надзирательницу:

– Спасибо, вы можете нас оставить. Я позову вас, когда разговор закончится.

– Хорошо, – бросила та и вышла. Лязгнул, возвращаясь на место, засов.

Александра так и не поднялась, и Рэтбоун тоже присел на дальний край койки. Если бы он продолжил стоять, могло создаться впечатление, что он вот-вот уйдет. А адвокат не собирался уходить без боя.

– Возможно, вы правы, миссис Карлайон, но, прошу вас, дайте мне шанс хотя бы попытаться помочь. Я отношусь к вам без предубеждения. – Он улыбнулся, рассчитывая на свое обаяние, так как это тоже было составной частью его ремесла. – Отнеситесь без предубеждения и вы ко мне.

Ответная улыбка была грустной и несколько насмешливой:

– Конечно, я выслушаю вас, мистер Рэтбоун, хотя бы ради Певерелла и просто из вежливости. Но правда остается правдой: вы ничем не сможете мне помочь. – Узница помолчала немного, а затем продолжила: – Я убила своего мужа. По закону меня должны наказать.

Александра не сказала «повесить», и Оливер понял, что она боится этого слова. Может быть, даже в мыслях не осмеливается его произнести. Он почувствовал жалость к этой женщине, но постарался отогнать это чувство. Жалость – еще не фундамент, на котором можно построить защиту. Сейчас ему требовались не эмоции, а здравые мысли.

– Расскажите мне о случившемся, миссис Карлайон, – попросил он. – Все, что, по вашему мнению, имеет отношение к смерти вашего мужа.

Заключенная смотрела в сторону. Голос ее был невыразителен:

– Что тут рассказывать… Мой муж уделял слишком много внимания Луизе Фэрнивел. Она красива, все мужчины от нее без ума. Таддеуш не оказался исключением. Я ревновала. Вот, собственно, и всё…

– Ваш муж флиртовал во время званого обеда с миссис Фэрнивел, поэтому вы покинули залу, последовали за ним по лестнице и толкнули его через перила, – бесстрастно сказал Рэтбоун. – А когда он упал и потерял сознание, сошли вниз, взяли алебарду и вогнали ему в грудь. Полагаю, он впервые повел себя столь оскорбительно за двадцать три года вашей совместной жизни?

Александра обернулась и гневно посмотрела на адвоката – первая искренняя вспышка эмоций. Стало быть, все не так уж и безнадежно!

– Разумеется, нет, – холодно сказала она. – Дело не ограничивалось одним флиртом. Они состояли в любовной связи, и все происходило у меня на глазах… На глазах моей дочери и ее мужа. Ни одна женщина не смогла бы такого вынести.

Оливер внимательно всмотрелся в лицо своей подзащитной, осунувшееся от бессонницы, потрясения и страха. Он увидел в ее глазах гнев, но какой-то неглубокий, мимолетный. То ли она была слишком измотана, то ли просто лгала. И про флирт, и про любовную связь. Тот, кому была адресована ее ярость, умер, а самой ей грозила петля.

– Тем не менее многие женщины терпят и не такое, – заметил юрист, все еще изучая заключенную.

Александра слегка пожала плечами, и Рэтбоун вновь обратил внимание, насколько она худощава. В белой блузке и серой юбке без кринолина она походила на бродяжку – вернее, ее можно было бы принять за нищенку, если бы не сильное, надменное лицо.

– Расскажите мне, миссис Карлайон, как все случилось, – снова попросил Оливер. – Начните с того самого вечера. О любовной связи вашего мужа с миссис Фэрнивел мы поговорим позже. Кстати, когда вы впервые заметили, что они неравнодушны друг к другу?

– Я не помню. – Женщина так и не посмотрела на адвоката, и настойчивости в ее голосе не чувствовалось. Ей было все равно, поверит он ей или нет. – Несколько недель назад, я полагаю. Мы стараемся не замечать того, что нам неприятно. – Внезапно в голосе ее прозвучала настоящая страсть. Несомненно, она вспомнила нечто причинившее ей сильную боль.

Рэтбоун был в замешательстве. Мимолетный всплеск эмоций – и вот собеседница уже снова сидит онемевшая, опустошенная, усталая.

– И последней каплей был именно тот званый обед? – мягко спросил он.

– Да… – хрипловатым, еле слышным шепотом подтвердила узница.

– Вы должны описать мне все события того вечера, миссис Карлайон, чтобы я мог… понять. – Оливер хотел сказать «помочь», но, глядя на ее усталое равнодушное лицо, еще раз убедился, что ни на какую помощь она уже не надеется. Переубеждать ее сейчас не имело смысла.

Александра сидела полуотвернувшись, но в ее словах снова зазвучала горечь:

– Ваше понимание ничего не изменит, мистер Рэтбоун. Я его убила. Остальное закон не интересует. И толковать тут не о чем.

Юрист криво усмехнулся.

– Толковать законы, миссис Карлайон, – мое ремесло. И поверьте, что делаю я это неплохо. Я не всегда побеждал в суде, но, во всяком случае, проигрывал весьма редко.

Александра обернулась, в глазах ее впервые промелькнула ирония, и Рэтбоун понял, насколько обворожительна была эта женщина в лучшие свои времена.

– Слышу слова истинного адвоката, – тихо заметила она. – Однако боюсь, что именно здесь вы проиграете.

– О, пожалуйста, не хороните меня раньше времени! – Оливер позволил себе немного беспечности. – Лучше быть побитым, чем отступить без боя.

– Это не ваша битва, мистер Рэтбоун. Это моя битва.

– Я бы предпочел, чтобы она стала моей. Кроме того, вы в любом случае нуждаетесь в адвокате. Вы не можете защищать себя сами.

– Все, что вам остается, это повторить на суде мое признание.

– Миссис Карлайон, я ненавижу жестокость, даже в тех случаях, когда она необходима, но я должен сказать вам правду. Если вас признают виновной без смягчающих обстоятельств, вы будете повешены.

Женщина медленно прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Лицо ее стало пепельным. Как он и подозревал, Александра готовилась к худшему, и все же в ее душе еще теплилась какая-то надежда. Да, Рэтбоун был жесток, но позволить ей сейчас питать иллюзии было бы еще более жестоко.

Он должен любой ценой вывести ее из этого пугающего равнодушия и досконально выяснить мотивы преступления, о которых пока мог только догадываться. Общественное мнение беспощадно к женщинам, убивающим мужей из ревности. Как, впрочем, и ко всем женщинам, убивающим мужей. Считается, что их долг – безропотно сносить грубость и жестокость. Извращенные поползновения некоторых мужей, конечно, отвратительны и непереносимы, но об этом предпочитают молчать. Одному богу известно, какие кошмары творятся порой в спальнях и хранятся втайне, поскольку упоминать о таком неприлично!

– Миссис Карлайон…

– Я знаю, – прошептала заключенная. – Буду… – Она так и не смогла произнести страшное слово, а адвокат не настаивал. Он знал, что мысленно она его уже произнесла.

– Мне удастся сделать куда больше, чем повторить на суде ваше признание, если вы расскажете мне всю правду, – продолжал он. – Сомневаюсь, что вы столкнули вашего мужа с лестницы и затем нанесли ему удар алебардой только потому, что он был излишне фамильярен с миссис Фэрнивел. Вы с ним говорили об этом? Ссорились с ним?

– Нет.

– Почему?

Александра повернулась и взглянула на него непонимающе:

– Что?

– Почему вы с ним не поговорили? – терпеливо повторил юрист. – Вы неминуемо должны были однажды сказать мужу, что вам отвратительно его поведение.

– О да… Я… – Теперь женщина выглядела удивленной. – Конечно… Я просила его быть… благоразумным…

– И это все? Вы так его любили, что предпочли заколоть насмерть, но не отдавать другой женщине, и в то же время…

Рэтбоун умолк, поскольку понял по выражению лица собеседницы, что о такой любви здесь не могло быть и речи. Сама идея, будто она, Александра Карлайон, могла воспылать к мужу безумной страстью, приведшей к убийству, явно не приходила этой даме в голову. Похоже, она имела в виду что-то другое.

Взгляды их встретились, и Александра поняла, что дальше притворяться не имеет смысла.

– Нет. – Она отвела глаза, и голос ее вновь изменился. – Я просто сочла эту измену предательством. Я не могу сказать, что страстно любила мужа. – Невеселая улыбка тронула уголки ее рта. – Мы были женаты двадцать три года, мистер Рэтбоун. За такое время страсти обычно угасают.

– Что же тогда явилось причиной? – настаивал адвокат. – Почему вы убили его, когда он лежал перед вами без сознания? И не говорите мне, будто вы боялись, что, очнувшись, муж расправится с вами – физически или морально. Да он бы скорее покончил с собой, чем позволил гостям узнать, что жена столкнула его с лестницы! Что стало бы с его достоинством!

Миссис Карлайон вздохнула, но так ничего и не сказала.

– Он поднимал на вас когда-нибудь руку? – спросил Оливер.

– Нет, – тихо ответила узница, снова глядя в сторону. – Видимо, вам это очень помогло бы, не так ли? Я могла бы ответить «да»…

– Не стоит, поскольку это неправда. Да и вряд ли это поможет. Многие мужья бьют своих жен. Но нужна серьезная угроза для жизни, чтобы признать убийство результатом самообороны. В этом случае вам пришлось бы представить неопровержимые доказательства.

– Он не бил меня. Он был… очень цивилизованным человеком, героем. – Губы женщины скривились в усмешке, словно в ее словах таилась какая-то мрачная шутка.

Рэтбоун понимал, что она вряд ли поделится сейчас с ним своими мыслями, и продолжил разговор:

– Тогда почему вы убили мужа, миссис Карлайон? Вы не были патологически ревнивы. Он вам не угрожал. В чем же дело?

– Он вступил в связь с Луизой Фэрнивел публично – на глазах у друзей и семьи, – глухо произнесла Александра.

Они вернулись к тому, с чего начали. Юрист ей не верил – во всяком случае, верил не до конца. Она явно что-то скрывала.

– А как насчет вашей дочери? – спросил он.

Заключенная нахмурилась:

– Моей дочери?

– Да, Сабеллы. Она ладила с отцом?

Тень улыбки вновь коснулась губ узницы:

– Вы уже слышали, что они тогда поссорились? Это так, к сожалению. Сабелла не очень хорошо к нему относилась. Она хотела постричься в монахини, а Таддеуш считал, будто лучше знает, что ей нужно. Он нашел ей мужа – Фентона Поула, приличного молодого человека, который, кстати, хорошо с ней обращается.

– Но она так и не простила этого отцу?

– Нет.

– Почему нет? Прошло столько времени…

– Она… Она очень болела, – как бы защищаясь, сказала Александра. – Лишилась душевного равновесия… в связи с рождением ребенка. Это бывает. – Она посмотрела на адвоката, вскинув голову. – Тогда к ней и вернулось раздражение на отца. Но теперь оно почти прошло.

– Миссис Карлайон… Может быть, это не вы, а ваша дочь убила вашего мужа?

Женщина вздрогнула, широко раскрыв ярко-голубые глаза. Лицо ее выражало страх, гнев, решимость.

– Нет… Сабелла не имеет к этому никакого отношения! – воскликнула она. – Я уже сказала вам, мистер Рэтбоун, что это я убила его. Я категорически запрещаю вам впутывать ее в это дело, вы меня понимаете? Я откажусь от ваших услуг, если вы еще раз предположите что-то подобное!

И это было все, чего достиг Оливер. Александра явно больше ничего не скажет. Рэтбоун поднялся.

– Мы еще увидимся, миссис Карлайон. Но до того времени ни с кем не говорите о вашем деле, разве что с моего разрешения. Вы понимаете меня?

Он и сам не знал, зачем так сказал. Все его инстинкты утверждали, что браться за это дело не стоит. Вряд ли он поможет женщине, беспричинно убившей мужа, потому что назвать причиной флирт на званом обеде было трудно. Даже застань она его с кем-то в постели (лучше, если в собственном доме и с близкой подругой), это вряд бы что-либо изменило. Многие женщины застают своих мужей с кем-нибудь в постели – и тем не менее хранят молчание, позволяя себе разве что презрительную улыбку.

– Как вам угодно, – равнодушно ответила Александра. – Спасибо за визит, мистер Рэтбоун.

Она даже не спросила, кто его прислал.

– Мне угодно именно так, – ответил юрист. – Всего вам доброго, миссис Карлайон.

Какая нелепость! Что еще доброго может произойти в ее жизни?

Рэтбоун покинул тюрьму в смятенных чувствах. Каждая клеточка его мозга умоляла бросить это дело. Тем не менее он кликнул кеб и приказал вознице ехать на Графтон-стрит, где снимал комнаты Уильям Монк, а вовсе не в контору Певерелла Эрскина на Хай-Холборн, где он мог бы со всей вежливостью объяснить, что помочь Александре Карлайон просто не в силах.

Всю дорогу, трясясь в двуколке по булыжникам мостовой, Оливер мысленно находил все новые причины своего отказа. Любому мало-мальски сведущему адвокату хватило бы и половины их. Самое большее, что можно было сделать, – это оттянуть приговор, то есть продлить страдания несчастной.

И все-таки юрист не постучал в окошечко и не приказал вознице повернуть. Он так и сидел неподвижно, пока они не достигли Графтон-стрит. Там Рэтбоун выбрался из экипажа и расплатился с кебменом, но остался стоять посреди мостовой, глядя, как удаляется двуколка. Ее еще можно было окликнуть.

В нескольких ярдах от него уличный краснобай, тощий долговязый человек с падающими на лоб белокурыми волосами, читал нараспев рифмованную драму собственного сочинения – что-то о предательстве и убийстве. Прохожие останавливались послушать, и некоторые бросали ему мелкую монету.

Навстречу, расхваливая свой товар, прокатил тележку торговец, вверх по Уитфилд-стрит проковылял калека с подносом спичек.

Стоять посреди мостовой можно было долго. Рэтбоун поднялся на крыльцо и постучал. В доме сдавались меблированные комнаты – достойное и удобное жилище для мелких дельцов и профессионалов средней руки. Монк не нуждался в собственном доме. Насколько Оливер его помнил (а помнил он его весьма хорошо), этот человек предпочитал тратить деньги в основном на портных. Был он самолюбив и высокого мнения о себе как в профессиональном, так и в социальном смысле – по крайней мере, до несчастного случая, лишившего его памяти. Поначалу Уильям даже не мог вспомнить, как его зовут, и не узнавал свое отражение в зеркале. Но мало-помалу, с помощью старых писем, полицейских отчетов и свидетельств знакомых, он постепенно восстанавливал свои воспоминания. И несмотря ни на что, это был один из самых выдающихся детективов Лондона.

Потом, после дела Мюидора, ему пришлось уйти в отставку по причине излишней принципиальности и строптивого характера. Теперь он пытался заработать на жизнь частным сыском, занимаясь делами, которые клиенты, по тем или иным соображениям, не решались доверить полиции.

Дверь открыла пышущая здоровьем хозяйка. Стоило ей увидеть Рэтбоуна, как глаза ее удивленно округлились. Некое глубинное чутье позволяло ей мгновенно отличать, скажем, солидного коммерсанта от мелкого торговца, а уж адвокатов с их серыми одеяниями свободного покроя и тросточками с серебряным набалдашником она угадывала безошибочно.

– Да, сэр? – промолвила она.

– Мистер Монк дома?

– Да, сэр. Могу я доложить, кто его спрашивает?

– Оливер Рэтбоун.

– Входите, мистер Рэтбоун. Я сейчас позову его.

– Благодарю вас. – Гость проследовал за хозяйкой.

Ждать ему пришлось несколько минут. Затем дверь отворилась, и появился Уильям. Стоило ему войти, как все старые чувства всколыхнулись в душе Рэтбоуна: странная смесь симпатии и неприязни. Но, с другой стороны, и Монк был сложным человеком – бесцеремонным, непредсказуемым, умным, обладающим странным чувством юмора, вспыльчивым и безжалостно честным во вред себе и другим. Красавцем его назвать было трудно: хорошо сложен и крепок в кости, широкий нос с горбинкой, настороженные глаза, большой тонкогубый рот, на нижней губе – шрам.

– Приветствую вас, Монк, – сухо сказал Рэтбоун. – У меня безнадежное дело, требующее некоторого расследования.

Детектив резко приподнял брови:

– И, естественно, вы обратились ко мне. Весьма обязан. – В его глазах промелькнула и исчезла насмешка. – Но дело, полагаю, не безнадежное? Вы ведь редко работаете ради любви к искусству!

Произношение Монка поражало своей безупречностью. Долгие годы он старательно искоренял из своей речи певучий нортумберлендский акцент, и теперь его идеальный английский блистал чистотой.

– Совершенно верно. – Оливеру стоило больших усилий взять себя в руки. Уильям иногда безумно раздражал, но, видит бог, адвокат не позволит ему разговоривать с собой в подобном тоне! – Семейство имеет деньги, которыми я намерен воспользоваться для блага клиента. Скажем, нанять вас… Хотя боюсь, что никакое расследование несчастной уже не поможет.

– Действительно, – согласился Монк. – Звучит абсолютно безнадежно. Но раз уж вы здесь, то все-таки меня нанимаете. – Это было скорее утверждением, чем вопросом. – Лучше расскажите, что это за дело.

Рэтбоун с трудом вернул себе душевное равновесие и натянуто улыбнулся:

– Вы читали о недавней смерти генерала Таддеуша Карлайона?

– Естественно.

– Его жена созналась в убийстве.

Лицо сыщика приняло саркастическое выражение, но он промолчал.

– Она явно сказала мне не всю правду. – Юрист постарался, чтобы его голос звучал ровно. – И мне нужно знать, о чем она умолчала, прежде чем я отправлюсь выступать в суде.

– Как она объясняет свой поступок? – Монк сел верхом на один из деревянных стульев и, взявшись за спинку, посмотрел на адвоката. – Утверждает, что муж ее спровоцировал?

– Ссылается на его флирт с хозяйкой дома на званом обеде. – Теперь мрачный юмор прозвучал уже в голосе Рэтбоуна.

Уильям заметил это, и глаза его сверкнули.

– Преступление в порыве страсти, – констатировал он.

– Не думаю, – ответил его гость. – Но истинная причина мне неизвестна.

– А у нее самой не могло быть любовника? – спросил Монк.

– Возможно. – Это предположение претило Оливеру, но отмахиваться от него он не имел права. – А мне нужно знать наверняка.

– Но это точно сделала она?

– Не знаю. Ее золовка убеждена, что убийца – младшая дочь, у которой расстроены нервы после рождения ребенка. Она поссорилась с отцом в день его смерти, как раз на званом обеде.

– А мать взяла вину на себя, чтобы защитить дочь? – предположил Уильям.

– Так считает золовка.

– А лично вы?

– Я? Откуда мне знать!

Наступило молчание. Монк раздумывал.

– Оплата повременная, – обронил Рэтбоун, сам удивляясь своей щедрости. – И двойной оклад полицейского, поскольку работа не постоянная.

Он не счел нужным добавлять, что если детектив вздумает отлынивать или приписывать часы, то больше адвокат к нему не обратится.

Уильям улыбнулся.

– Лучше расскажите мне остальные подробности, чтобы я знал, с чего начать. Могу я увидеться с миссис Карлайон? Полагаю, она сейчас в тюрьме?

– Да. Я организую вам пропуск как своему помощнику.

– Так вы говорите, на званом обеде…

– В доме Максима и Луизы Фэрнивел. Это на Олбани-стрит, недалеко от Риджентс-парк. Остальные гости: Фентон и Сабелла Поул (Сабелла – это дочь убитого), Певерелл и Дамарис Эрскин (его сестра с мужем), доктор Чарльз Харгрейв с женой и, конечно, сам генерал Карлайон с супругой.

– А кто засвидетельствовал смерть? Харгрейв или кто-то другой?

– Харгрейв.

– А полиция? Кто ведет дело?

Здесь Рэтбоун вполне понимал Монка. Чванливых дураков, заставляющих других страдать в угоду собственному самолюбию, он тоже не переносил.

– Полагаю, команда Ранкорна, – ответил он, с сочувствием глядя в глаза собеседнику.

– Тогда лучше не терять времени, – сказал сыщик, поднимаясь и расправляя плечи. – Без нашей помощи у бедняжки не будет ни единого шанса. Бог знает, кого им еще вздумается арестовать… и повесить! – добавил он с горечью.

Адвокат промолчал. Он знал причину гнева и боли Уильяма.

– Я как раз собираюсь повидаться с ними, – сказал Оливер. – Сообщайте мне все, что узнаете.

Он поднялся, вышел из комнаты и, поблагодарив по дороге хозяйку, покинул дом.

В полицейском участке Рэтбоуна приветствовали вежливо и с любопытством. Дежурному сержанту хорошо была известна репутация знаменитого адвоката. Кроме того, его появление напомнило о Монке, чье имя до сих пор произносили со страхом и уважением, причем не только в полицейском участке.

– Добрый день, сэр, – сказал сержант. – Чем могу быть полезным?

– Я хочу увидеть офицера, который ведет дело Карлайона. Будьте столь любезны.

– Это, должно быть, мистер Ивэн, сэр. Или вы хотите поговорить с мистером Ранкорном? – Голубые глаза дежурного были круглы и невинны.

– Нет, благодарю вас, – сухо буркнул Оливер. – Не сейчас, во всяком случае. Речь идет лишь о деталях, которые я хотел бы для себя прояснить.

– Хорошо, сэр. Я посмотрю, на месте ли он. А если нет – вы заглянете снова или все-таки поговорите с мистером Ранкорном?

– Тогда, я полагаю, мне лучше будет поговорить с мистером Ранкорном.

– Слушаю, сэр.

Сержант повернулся и взбежал по лестнице. Явившись через три минуты, он сообщил, что если адвокат подойдет сейчас к мистеру Ранкорну, тот сможет уделить ему пять минут.

Пришлось покориться судьбе. С гораздо большим удовольствием адвокат встретился бы с сержантом Ивэном, всегда относившимся к тому же Монку с большой симпатией.

Он постучал и, войдя в кабинет, увидел длинное лицо суперинтенданта Ранкорна. Тот сидел за большим, обитым кожей столом и смотрел на посетителя выжидающе и с подозрением.

– Слушаю вас, мистер Рэтбоун. Дежурный сержант сказал, что вы хотите знать о деле Карлайона. Прискорбно. – Он покачал головой и поджал губы. – Крайне прискорбно. Бедная женщина не совладала с чувствами и убила своего мужа. В чем и призналась. – Прищурившись, он бросил на адвоката высокомерный взгляд.

– Да, я слышал об этом, – согласился Оливер. – Но, полагаю, у вас возникало предположение, что генерала убила его собственная дочь, а миссис Карлайон взяла вину на себя?

Лицо Ранкорна окаменело:

– Конечно.

Адвокат заподозрил, что тот лжет, но не подал виду.

– И оказалось, что это невозможно? – задал он следующий вопрос.

– Возможно, – осторожно сказал суперинтендант. – Но к чему плодить лишние версии? Миссис Карлайон призналась, и пока что все подтверждает ее вину. – Он откинулся в кресле. – Опережая ваш следующий вопрос, отвечу: несчастным случаем это быть не могло. Случайно генерал мог лишь упасть с лестницы, но напороться на алебарду – нет. Кто-то либо последовал за ним вниз, либо нашел его уже лежащим на полу, взял алебарду и всадил ему в грудь. – Полицейский покачал головой. – Вам не защитить ее, мистер Рэтбоун. Я знаю, вы очень умный человек, но стоит ли отрицать очевидное? В суде заседают нормальные здравомыслящие люди. И они повесят ее, что бы вы там ни говорили.

– Вероятно, – согласился Оливер, действительно предчувствуя поражение. – Но финал еще далеко. Мы только в начале пути. Благодарю вас, мистер Ранкорн. Могу я взглянуть на медицинское заключение?

– Пожалуйста. Только это ничего не даст.

– Я все-таки взгляну.

Его собеседник улыбнулся:

– Как угодно, мистер Рэтбоун, как угодно.

Глава 3

За дело Александры Карлайон Монк согласился взяться прежде всего из тех соображений, чтобы Рэтбоун не подумал, будто оно ему не по зубам. Нет, о личной неприязни не могло быть и речи. В сущности, Оливер даже нравился Уильяму. Острота его мышления восхищала, а меткие выпады – независимо от того, против кого они были направлены, – не отличались напрасной жестокостью. В свою очередь, детектив, обладая незаурядным умом, никогда не завидовал адвокату и, в отличие от Ранкорна, не страшился чужих успехов, полагаясь на собственные силы.

До несчастного случая Монк чувствовал, что никому не уступает, а многих даже превосходит своими талантами. Судя по его прежним победам и по отношению к нему окружающих, такая вера в свои способности была продиктована не столько чванливостью, сколько реальным положениемвещей.

А год назад ненастной дождливой ночью случилось несчастье. Экипаж, в котором ехал сыщик, перевернулся. Возница погиб, а пассажир потерял сознание. Очнувшись в госпитале, он не смог вспомнить даже собственное имя. Несколько месяцев Уильям изучал самого себя, историю своей жизни, подчас неприятно при этом поражаясь, а подчас недоумевая, что побудило его поступить так, а не иначе. Из рассказов его знакомых и документов возникал образ человека безжалостного, амбициозного, ищущего справедливости даже там, где ее не искал закон, и при этом – одинокого, без друзей и близких. Была, правда, сестра, которой он писал очень редко, а навещал еще реже, игнорируя ее многочисленные и проникнутые нежностью письма.

Подчиненные обожали его и боялись. Начальство (особенно Ранкорн) раздражалось и нервничало, поскольку Монк постоянно наступал ему на пятки. О том, какие именно обиды он в свое время нанес каждому из них, Уильям мог только догадываться.

Всплывали иногда и приятные воспоминания, связанные с людьми, чьих лиц он не узнавал, а имен не помнил. Имогена, невестка Эстер Лэттерли, первой пробудила в нем память о каком-то забытом пронзительном счастье. Но лишь на миг. Сколько детектив ни старался, восстановить некую ясную картину из того проблеска ему так и не удалось.

Еще ему вспоминался какой-то старик, многому научивший Монка, и при этом обязательно возникало острое чувство потери и беспомощности. Похоже, он не смог прийти на выручку наставнику, когда тому не на кого было опереться. Образы сменялись точно в калейдоскопе. Но чаще всего сыщику виделось искаженное горем лицо пожилой женщины, сидящей за обеденным столом.

Затем Уильям ушел в отставку, вспылив по поводу дела Мюидора и не подумав даже, на что ему теперь придется жить. Он решил заняться частным сыском, но если бы не своевременная поддержка леди Калландры Дэвьет, его бы выселили как должника. Все, что эта замечательная женщина требовала от него в обмен на финансовую помощь, – это право участвовать в расследовании некоторых дел, представлявших для нее мало-мальский интерес. Монк с радостью принял ее условия. Дел у него, правда, было пока негусто: трое пропавших бесследно людей, двоих из которых ему удалось отыскать, с полдюжины мелких краж да одно взыскание долга. За последнее детектив не взялся бы, если б не знал, что должник вполне способен уплатить по векселям.

Поэтому он весьма обрадовался хорошо оплачиваемой работе, тем более что это расследование могло заинтересовать и Калландру.

Сегодня было уже поздно что-либо предпринимать: шла вторая половина дня, тени удлинялись, и улицы, как всегда под вечер, запрудили экипажи. Но следующее утро Монк решил начать с посещения Олбани-стрит, где располагался дом Максима и Луизы Фэрнивел. Необходимо было своими глазами увидеть место преступления и расспросить хозяев об этом званом обеде. Дело и впрямь казалось безнадежным, коль скоро Александра Карлайон созналась в убийстве. А может быть, она и впрямь взяла вину на себя ради дочери? Задача Уильяма – установить правду, а уж что с этой правдой делать, пусть думают Рэтбоун и Александра Карлайон. Не оставлять же все на откуп Ранкорну!

От Графтон-стрит до Олбани-стрит было недалеко, и, поскольку утро выдалось солнечное, сыщик решил пройтись пешком. Это даст ему время привести в порядок мысли и обдумать вопросы, которые он задаст хозяевам. Он свернул на Уитфилд-стрит и, пройдя по Уоррен-стрит, попал на Юстон-роуд. Поток транспорта был нескончаем. Гремели колеса, сверкали на солнце крупы лошадей, бренчала упряжь…

Детектив пересек дорогу напротив церкви Троицы и, взяв правее, оказался на Олбани-стрит, тянущейся параллельно парку. Погруженный в свои мысли, он шагал, не замечая прохожих. Вокруг щебетали и кокетничали дамы, обсуждали дела и спорт вышедшие на прогулку джентльмены, мелькали одетые в ливреи посыльные, изредка попадался мальчишка, продающий газеты.

Монк был хорошо одет и держался как джентльмен. На вопрос служанки, открывшей ему дверь, он ответил, что ему необходимо поговорить с Луизой Фэрнивел, и показал визитную карточку, где были указаны только имя и адрес, но ни в коем случае не род занятий.

– Речь идет о юридическом вопросе, в котором требуется участие миссис Фэрнивел, – пояснил Уильям, видя вполне понятную нерешительность девушки. Он догадывался, о чем она думает: «Этот джентльмен ни разу не бывал здесь раньше, и хозяйка, скорее всего, с ним не знакома. Однако он такой представительный…»

– Да, сэр. Если вы соизволите войти, я выясню, дома ли миссис Фэрнивел, – сказала наконец служанка.

– Благодарю, – кивнул Уильям, оставив без внимания ее неуклюжий эвфемизм. – С вашего позволения, я подожду здесь, – добавил он, когда они прошли в холл.

– Да, сэр, если вам угодно.

Оставшись один, Монк огляделся. Прекрасная широкая лестница взбегала вдоль правой стены, и просторный балкон располагался довольно высоко – до пола было футов двадцать, не меньше. Падение оттуда было бы весьма неприятным, но необязательно смертельным. Вполне можно, потеряв равновесие, перевалиться через перила и рухнуть на пол, не причинив себе при этом серьезных увечий.

Рыцарские доспехи стояли в углу под закруглением перил. В баронском поместье, в зале со стенами из тесаного камня и огромным камином, они бы смотрелись вполне естественно, но в прихожей фешенебельного лондонского дома выглядели диковато. Это было полное вооружение рыцаря позднего Средневековья, закованного в железо с головы до ног. Правая перчатка была сложена так, словно еще держала алебарду. Сама алебарда, вне всякого сомнения, находилась сейчас в полиции как вещественное доказательство преступления Александры Карлайон.

Сыщик продолжал осмотр. Вон та дверь, видимо, ведет в гостиную. Стало быть, если в гостиной находились люди, они неминуемо слышали лязг рассыпающихся доспехов. Пол, правда, покрыт коврами (не то бухарскими, не то хорошей подделкой), но железки все равно загремели бы друг об друга.

Еще одна дверь наверху – скорее всего, бильярдная или библиотека. И слева – красивые двустворчатые двери. Монк приблизился к ним, приоткрыл и заглянул внутрь. Глазам его предстала большая, прекрасно меблированная обеденная зала с дубовым столом персон на двенадцать. Он быстро прикрыл двери и вернулся на место. В зале, надо полагать, тоже никого не было, когда генерал Карлайон упал с лестницы. Иначе кто-нибудь прибежал бы на шум.

Вскоре вернулась служанка:

– Миссис Фэрнивел примет вас, сэр, если вам будет угодно пройти в гостиную.

Она провела гостя широким коридором мимо многих дверей в большую комнату, выходящую окнами в сад. Там уже некогда было рассматривать обстановку, но он все же успел заметить розовую обивку диванов и стульев, богатые шторы, несколько весьма заурядных картин и как минимум два зеркала в золоченых рамах.

Женщина, мгновенно привлекшая его внимание, была миниатюрной и чертовски привлекательной. Чувственная – вот первое определение, пришедшее на ум Уильяму. Масса темных волос пышно, вопреки общепринятой моде, обрамляла ее лицо с высокими скулами и чуть удлиненными глазами, столь узкими, что детектив даже не смог поначалу понять, какого они цвета. То ли карие, то ли зеленые. Она и впрямь напоминала кошку – грациозный дикий зверек.

– Добрый день, мистер Монк. – Голос хозяйки был ровный и, вопреки ожиданиям сыщика, без жеманства. Что ж, приятный сюрприз. – Чем могу помочь вам в решении юридического вопроса? Насколько я понимаю, речь идет о бедном генерале Карлайоне?

Несомненно, она была умна и проницательна. Придется перестраиваться на ходу. Монк предполагал встретить глупенькую кокетку, но ошибся. Луиза Фэрнивел оказалась куда более крепким орешком, чем он думал. Теперь детектив начинал понимать Александру Карлайон. В лице Луизы она имела весьма серьезную соперницу.

– Да, – просто сказал он. – Я работаю на мистера Оливера Рэтбоуна, адвоката миссис Карлайон, и должен проверить, насколько верно мы представляем себе события того вечера.

Хозяйка ответила ему понимающей улыбкой:

– Ценю вашу честность, мистер Монк. Я не возражаю против увлекательной лжи, но скучная ложь меня раздражает. Что бы вы хотели узнать?

В глазах ее промелькнули искорки любопытства, и Уильям инстинктивно решил сыграть именно на нем.

– Все, что вы помните об этом вечере, миссис Фэрнивел, – ответил он. – А также все, что вы сочтете нужным мне рассказать о генерале и миссис Карлайон, об их отношениях.

Женщина опустила глаза:

– Вы много хотите знать, мистер Монк. Хотя боюсь, что в противном случае вы ничем не сможете ей помочь, бедняжке. Я вас понимаю. С чего я должна начать? С их приезда?

– Если вам не трудно.

– Тогда присядьте, мистер Монк, – пригласила Луиза, указав на розовую софу. Он подчинился, а хозяйка грациозной походкой приблизилась к окну и обернулась, вся в солнечном свете. Теперь сыщик в полной мере ощутил, насколько ее радует сознание собственной привлекательности.

Он откинулся на спинку софы, ожидая начала рассказа.

На его собеседнице было розовое платье с кринолином и глубоким вырезом. На фоне шторы ее наряд смотрелся особенно эффектно.

– Не могу вспомнить, в каком именно порядке съезжались наши гости, но настроение каждого я могу описать точно, – начала Луиза. Она неотрывно смотрела на Монка, и он все равно до сих пор не мог понять, какого цвета у нее глаза. – Но, я полагаю, точное время здесь особой роли не играет?

– Да-да, продолжайте, миссис Фэрнивел, – ободрил ее Уильям.

– Эрскины вели себя как обычно, – вновь заговорила красавица. – Думаю, вы знаете, кто это такие? Да, конечно, знаете. – Как бы машинально, она оправила ткань юбки. – Фентон Поул – тоже, а вот Сабелла была в дурном настроении и чуть ли не с порога нагрубила отцу… О! Стало быть, он к тому времени уже приехал, не так ли? – Женщина пожала плечами. – Думаю, последними прибыли доктор и миссис Харгрейв. Вы уже говорили с ним?

– Нет, вы – первая.

Луиза, казалось, хотела что-то сказать по этому поводу, но передумала. Теперь она смотрела куда-то вдаль, полностью погруженная в свои мысли.

– Таддеуш… я о генерале… выглядел как всегда. – Легкая небрежная улыбка появилась на ее губах, но быстро исчезла. – Мужественный человек, солдат, всегда сдержанный… В его жизни было столько интересного! – Она повернула к Монку оживившееся лицо. – Иногда он кое-что мне рассказывал. Мы, как вы знаете, были друзьями. Да, думаю, знаете. Александра ревновала, но, уверяю вас, без малейшего к тому повода. Ничего непозволительного у нас и в мыслях не было.

Глядя на собеседницу, сыщик невольно подумал, что если у генерала и впрямь не было в мыслях ничего непозволительного, то, стало быть, в его жилах текла рыбья кровь.

– Но Александра пребывала в дурном настроении с самого начала, – продолжала Луиза. – Ни разу не улыбнулась за весь вечер, подчеркнуто не замечала Таддеуша. Сказать по правде, мистер Монк, я терпеть не могу мирить гостей. Семейные скандалы – безобразное зрелище, и присутствовать при этом весьма неприятно. А тогда у них, очевидно, произошел какой-то небывалый скандал…

– Но односторонний, вы говорите?

– Прошу прощения?

– Односторонний скандал, – повторил Уильям. – Из ваших слов получается, что сердилась одна Александра, генерал же был спокоен и сдержан.

– Да, действительно… – произнесла красавица с некоторым удивлением. – Возможно, Таддеуш запретил ей что-нибудь или поступил в чем-то по-своему, вопреки ее желаниям… Но из-за этого же еще не стоит убивать, правда?

– А из-за чего стоит убивать, миссис Фэрнивел?

На секунду у женщины перехватило дыхание. Но в следующий миг она уже улыбалась:

– Какую неожиданную вещь вы сказали, мистер Монк! Вот уж о чем я не имею ни малейшего понятия… Никогда никого не собиралась убивать. Я сражаюсь по-другому.

Уильям вперил в нее взгляд:

– А как вы сражаетесь, миссис Фэрнивел?

Луиза опять улыбнулась:

– Осмотрительно, мистер Монк. И не предупреждая противника заранее.

– И побеждаете?

– Да, побеждаю, – ответила хозяйка, однако в следующую секунду, казалось, уже пожалела о своем ответе. – Как правило… – уточнила она. – Но, конечно, в случае поражения я бы не… – Она оборвала фразу, поняв, что оправдываться глупо. Детектив ее и не обвинял. В сущности, намек в его словах явился плодом ее собственного воображения. В конце концов, Луиза сама подняла эту тему. – Затем мы пошли к столу, – продолжила она. – Сабелла отпускала язвительные реплики, Дамарис Эрскин пугала своим поведением бедняжку Максима, Алекс говорила со всеми, кроме Таддеуша… Да и меня не баловала разговорами. Видимо, полагала, что я на его стороне, какая глупость! Я вообще не вмешивалась в их ссору, просто пыталась выполнить свой долг хозяйки.

– А после обеда?

– О, джентльмены, как обычно, остались в зале, а мы перешли в гостиную, где какое-то время сплетничали. – Женщина пренебрежительно повела красивыми плечами. – Сабелла, помнится, ушла наверх, сославшись на головную боль. У нее это часто случается после родов.

– Вы сплетничали о чем-то конкретном?

– Право, не помню. Дамарис вела себя очень глупо весь вечер. Почему – не знаю. Обычно это вполне разумная женщина, но тогда она была на грани истерики. Может быть, поссорилась с мужем. Мне даже пришло в голову, что Дамарис еще дома выпила слишком много вина. Иначе трудно объяснить, отчего она так доводила бедного Максима. Она, конечно, эксцентричная особа, но не до такой же степени!

– Я поинтересуюсь, – пообещал Монк. – Но что случилось дальше? Генерал должен был покинуть зал.

– Да, так и было. Я проводила его наверх к своему сыну Валентайну. Он был дома, потому что еще не оправился от кори, бедняжка. Они с генералом были очень друг к другу привязаны. Валентайн, как всякий мальчик, мечтает о военных подвигах и походах на край света. – Луиза взглянула собеседнику в глаза. – Он обожал слушать рассказы Таддеуша об Индии и Дальнем Востоке.

– Стало быть, генерал Карлайон поднялся в комнату вашего сына. Вы остались с ним?

– Нет. Пришел мой муж и сказал, что вечер нужно спасать. Как я уже упоминала, некоторые гости вели себя просто неподобающе. Фентон Поул и миссис Харгрейв еще пытались поддерживать светскую беседу… Так, во всяком случае, рассказывает Максим.

– И вы сошли вниз, оставив генерала с Валентайном?

– Да, совершенно верно. – Лицо красавицы застыло. – Больше я его живым уже не видела.

– А ваш супруг?

Луиза слегка изменила позу, но штора по-прежнему находилась у нее за спиной.

– Он остался наверху, – ответила она. – И стоило мне появиться в гостиной, как наверх ушла и Александра. Она была в бешенстве, очень бледная. Я подумала, что она собирается затеять еще одну ссору, но остановить ее не смогла. Я не знала, в чем причина ее гнева… Да и сейчас не знаю.

Уильям посмотрел на нее пристально и серьезно.

– Миссис Карлайон утверждает, что убила своего мужа, потому что тот состоял с вами в любовной связи. И якобы все это знали.

Глаза хозяйки широко раскрылись – недоверчиво и удивленно. Услышанное было настолько нелепо, что она даже не восприняла его как оскорбление.

– В самом деле? Но это глупо! Она сама не может этому верить! Мы с генералом были добрыми друзьями, но не более того. В конце концов, спросите кого-нибудь, кто нас знает! Хочу надеяться, что я весьма привлекательная женщина, но рассудка я еще не лишилась.

Монк улыбнулся, как бы подтверждая, что женщина она действительно более чем привлекательная.

– Может, имелся какой-то повод, заставивший миссис Карлайон вас в этом заподозрить? – поинтересовался он.

– Ни единого, – покачала головой его собеседница. Наконец Уильям разглядел, какого цвета у нее глаза. Карие. – В самом деле, мистер Монк, я думаю, что причина была иной. Видимо, какая-то ссора, о которой мы ничего не знаем. Но, честно говоря, все это уже неважно. Какая разница, почему она убила генерала…

– Для судьи – очень большая, ему ведь выносить приговор, – заметил детектив, ожидая, что на лице женщины отразится жалость. Однако оно осталось совершенно спокойным.

– Я плохо знаю законы – можно сказать, не знаю вовсе. – Луиза улыбнулась. – Но, полагаю, ее так или иначе повесят.

– Очень может быть, – согласился сыщик. – Вы остановились на том, что ваш муж и генерал остались наверху и туда же направилась миссис Карлайон. Что было потом?

– Вернулся Максим, а затем, минут через десять, – Александра. Выглядела она ужасно. Вскоре Максим вышел зачем-то в передний холл (в комнату Валентайна мы поднимались по другой лестнице, так ближе), тут же возвратился и сказал, что случилось несчастье – Таддеуш упал и серьезно расшибся. Чарльз… доктор Харгрейв… пошел посмотреть, не сможет ли он оказать генералу какую-нибудь помощь. Потом вернулся и сообщил, что Таддеуш мертв и надо вызвать полицию.

– Что вы и сделали?

– Конечно. Прибыл сержант Ивэн, начались расспросы… Это была самая ужасная ночь в моей жизни.

– То есть возможность убить генерала имели: миссис Карлайон, ваш муж, Сабелла и вы, так?

Хозяйка дома удивилась:

– Да, я полагаю… Но зачем?

– Еще не знаю, миссис Фэрнивел. Когда сошла вниз Сабелла Поул?

Луиза на секунду задумалась, затем произнесла:

– После того как Чарльз сказал, что Таддеуш мертв. Я не помню, кто сходил за ней. Ее мать, видимо. Я понимаю, мистер Монк, что вам нужно помочь Александре, но пока не вижу, как вы сможете это сделать. Мы с мужем не имеем никакого отношения к смерти Таддеуша. Сабелла, правда, слишком эмоциональна, но я не думаю, что она могла убить своего отца.

– Ваш сын сейчас дома, миссис Фэрнивел?

– Да.

– Могу я поговорить с ним?

Луиза взглянула на него встревоженно, что, впрочем, было вполне естественно.

– Зачем? – спросила она.

– Он мог стать свидетелем ссоры, после которой генерала убили.

– Валентайн ничего не знает. Я спрашивала.

– Мне все-таки хотелось бы услышать это от него, если позволите. Ведь получается, что миссис Карлайон покинула его комнату за несколько минут до убийства. И если он мальчик сообразительный, то кое-что в ее поведении могло броситься ему в глаза.

Несколько мгновений красавица колебалась. То ли она не хотела подвергать сына допросу, то ли боялась каких-то его признаний.

– Я полагаю, в ваших интересах, чтобы дело миссис Карлайон прояснилось как можно скорее, – мягко напомнил детектив.

– Оно уже прояснилось, мистер Монк. Александра созналась.

– Но это еще не конец, – заметил Уильям. – Это только начало. Могу я увидеть вашего сына?

– Если это так необходимо, я проведу вас наверх.

Сыщик последовал за хозяйкой, разглядывая безупречную линию ее плеч и слушая шуршание широкой юбки. Пройдя по коридору, миссис Фэрнивел свернула не на главную лестницу, а вправо, где располагалась другая лестница, ведущая в северное крыло. Комната Валентайна находилась в дальнем конце, отделенная от хозяйских покоев пустующими теперь спальнями для гостей.

Луиза коротко постучала, но открыла дверь сразу же, не дожидаясь ответа. Большая светлая комната была явно переоборудована под классную. Здесь стояли парты, большая грифельная доска, шкафы с книгами и учительский стол. В окне виднелись крыши и зеленая крона большого дерева. На скамье возле окна сидел смуглый стройный мальчуган лет тринадцати-четырнадцати. У него были довольно правильные черты лица, густые ресницы и чистые голубые глаза. Увидев гостя, ребенок встал и оказался куда выше и шире в плечах, чем показалось вначале. Уже сейчас мальчик заметно перерос мать. Должно быть, пошел в отца.

– Валентайн, это мистер Монк, – представила хозяйка детектива. – Он работает на адвоката миссис Карлайон. Ему нужно задать тебе несколько вопросов о том вечере, когда умер генерал.

Как и ожидал Уильям, Луиза говорила с сыном весьма прямо, не прибегая к иносказаниям.

У мальчика было настороженное лицо, и во всем его теле чувствовалась некая напряженность, возникшая сразу же, как только он понял, о чем речь. Однако он стойко выдержал взгляд Монка.

– Слушаю вас, сэр, – медленно проговорил Валентайн. – Но я ничего не видел, иначе рассказал бы все полиции. Они спрашивали.

– Я в этом не сомневаюсь. – Детектив сознательно старался вести разговор как можно осторожнее. Лицо мальчика было бледным, а под глазами залегли тени. Если он в самом деле обожал генерала, считая его героем и своим другом, беседа могла сильно его расстроить. – Твоя мать привела сюда генерала, чтобы он с тобой повидался?

На лице Валентайна отразилась глубокая внутренняя боль:

– Да.

– Вы были друзьями?

Взгляд мальчика снова стал настороженным:

– Да.

– То есть в его визите не было ничего необычного?

– Нет. Я… я знал его с давних пор. Можно сказать, всю жизнь.

Монк хотел выразить соболезнование, но не нашел подходящих слов. Отношения между детьми и их кумирами – область весьма деликатная.

– Его смерть, должно быть, сильно потрясла тебя. Понимаю… – Уильям чувствовал себя на редкость неловко. – В это время здесь находился кто-либо из твоих родителей?

– Нет. Я… генерал… мы были одни. Мы говорили… – Он бросил в сторону матери настолько быстрый взгляд, что истолковать его было невозможно.

– О чем же?

– Э… – Валентайн пожал плечами. – Теперь уже точно не помню… Война, походы…

– Видел ли ты миссис Карлайон?

Мальчик был очень бледен.

– Да… – кивнул он. – Она заходила.

– Сюда, в твою комнату?

– Да. – Ребенок сглотнул. – Сюда.

Сыщика не удивляла его бледность. Мальчик говорил об убийце и жертве за несколько минут до преступления. Наверняка он был последним, кто видел в живых генерала Карлайона, – за исключением, конечно, Александры. От такого кто угодно побледнеет!

– Как она выглядела? – тихо спросил Монк. – Расскажи все, что ты вспомнишь, и постарайся, пожалуйста, не добавлять в рассказ того, что ты узнал уже после.

– Хорошо, сэр. – Валентайн теперь смотрел прямо на Уильяма. Голубые глаза его были широко открыты. – Миссис Карлайон выглядела очень расстроенной и очень сердитой. Ее всю трясло, она едва могла говорить. Я знаю, как выглядят пьяные, – очень похоже. Ее словно язык не слушался.

– Ты можешь вспомнить, что она при этом сказала?

Мальчик насупился:

– С трудом. Что-то насчет того, что ему нужно спуститься вниз и поговорить с ней. Или они уже поговорили… Не помню точно. Я думал, у них вышла ссора и она собирается ее продолжить… Сэр! – воскликнул он вдруг.

– Да? – насторожился детектив.

Валентайн старался не встречаться взглядом с матерью.

– Вы можете как-нибудь помочь миссис Карлайон? – попросил он.

Монк вздрогнул. Таких слов он не ожидал.

– Пока не знаю, – ответил он честно. – Я только начал заниматься этим делом. – Ему очень хотелось спросить ребенка, почему он так этого желает, но в присутствии Луизы такой вопрос прозвучал бы неловко.

Мальчик отвернулся к окну:

– Да, конечно. Извините.

– Тебе незачем извиняться, – тихо ответил Уильям. – Напротив, очень хорошо, что ты спросил об этом.

Валентайн взглянул на него и снова отвернулся, но мужчина успел прочесть в его глазах благодарность.

– Генерал тоже казался расстроенным? – спросил он.

– Нет, нисколько.

– Как тебе показалось: он заметил, что его жена в ярости?

– Нет, не думаю. Иначе бы она просто не застала его врасплох, разве не так? Он гораздо крепче, чем она, его можно было столкнуть с лестницы только неожиданно…

– Ты совершенно прав. Подмечено точно.

Валентайн улыбнулся с несчастным видом, и тут впервые в разговор вмешалась Луиза:

– Вряд ли он может сказать вам что-нибудь еще, мистер Монк.

– Да. Благодарю вас. – Сыщик повернулся к Валентайну. – Я весьма признателен тебе за помощь.

– Рад был с вами познакомиться, сэр.

Хозяйка и гость спустились в холл, и Монк уже собрался откланяться, когда вошел Максим Фэрнивел, высокий и стройный мужчина. У него были темные, почти черные волосы и глубоко посаженные карие глаза. Лицо у этого человека оказалось весьма приятным – умным и живым. Нижняя губа казалась, правда, излишне пухлой, а улыбаясь, он демонстрировал просвет между передними зубами.

Пока Максим отдавал служанке шляпу и трость, Луиза поспешила объяснить присутствие в доме незнакомца:

– Это мистер Монк, он работает на адвоката Александры Карлайон.

– Добрый день, мистер Фэрнивел. – Детектив поклонился. – Я рассчитываю на вашу помощь.

Лицо мистера Фэрнивела омрачилось, но причиной тому была скорее скорбь, чем раздражение.

– Я и сам хотел бы помочь. Но, увы, слишком поздно. – Голос хозяина дома звучал чуть подавленно. – Нам следовало побеспокоиться несколько недель назад. – Он двинулся по направлению к гостиной. – Что вас интересует, мистер Монк?

– Только информация, – ответил Уильям. – Возможно, вы вспомните об этом вечере нечто такое, что поможет нам лучше понять случившееся.

Лицо Максима выразило горькую иронию.

– Поверьте мне, мистер Монк, я сам чуть с ума не сошел, ища объяснение, но по-прежнему ничего не могу понять. Эта история кажется мне совершенно загадочной. Я понимаю, Алекс и Таддеуш не сошлись во мнениях. Не все у них ладилось и в семейной жизни, но ведь это происходит со многими! Этим нельзя оправдать ни разводы, ни тем более убийство.

– Миссис Карлайон говорит, что приревновала своего мужа к миссис Фэрнивел…

Максим удивленно округлил глаза:

– Что за нелепость! Они были добрыми друзьями еще до… до рождения Валентайна. С чего ей вдруг начать ревновать?

Он выглядел весьма смущенным. Или был прекрасным актером. Сыщику пришло в голову, что убийцей мог оказаться и мистер Фэрнивел, скажем, внезапно узнавший, что генерал – отец Валентайна. Но тогда становится непонятным поведение Александры, берущей на себя чужую вину, разве что они с Максимом тоже были любовниками… Хотя в этом случае безумная ревность Максима к генералу становится более чем сомнительной.

– Миссис Карлайон была сильно расстроена? – спросил Монк.

– О да. – Его собеседник заложил руки в карманы и нахмурился. – Очень. Почему – не знаю. Таддеуш, правда, сторонился ее весь вечер, но это еще не повод для насилия. Хотя все тогда были взбудоражены. Особенно Дамарис Эрскин. Не понимаю, что с ней случилось. – Теперь он выглядел растерянным. – Да и бедняга Певерелл тоже не мог ничего понять. Сабелла вела себя ничуть не лучше других, но с ней-то это как раз бывает… Словом, ужасный выдался вечер.

– Однако убийства ничто не предвещало?

– Господи боже, нет! Нет, конечно! Все случилось столь… – Хозяин дома запнулся, не зная, как выразить свои чувства.

– Благодарю вас, мистер Фэрнивел.

Уильям уже понял, что ничего нового ему здесь не услышать. Поблагодарив Луизу, он откланялся и вышел на залитую солнцем Олбани-стрит.

Следующей, кому Монк нанес визит, была младшая дочь Александры Карлайон. Старшая проживала в Бате и не имела отношения к этой трагедии. Сабелла же, напротив, с самого начала находилась в центре событий, независимо от того, кто все-таки убил генерала, ее мать или же она сама.

Дом Поулов располагался неподалеку, на Джорж-стрит, близ Хэмпстед-роуд, и детектив добрался туда пешком за десять минут. Ему открыли. Он объяснил молодой служанке цель визита и был приглашен в дом.

Девушка попросила его подождать в маленькой прохладной комнате. Снаружи тем временем разразился ливень, и капли забарабанили в прикрытые шторами окна. Шторы были несомненной обновкой, что как-то не вязалось с мыслями о трауре и недавней утрате.

Навстречу гостю вышла не Сабелла, а ее муж Фентон Поул, приятный, но ничем особо не примечательный молодой человек. У него было серьезное лицо, соломенные волосы и голубые, словно фарфоровые, глаза. Одет хозяин был прекрасно: жилет с шалевым воротником, белоснежная рубашка, темный сюртук… Он прикрыл за собой дверь и с опаской посмотрел на Монка.

– Прошу прощения за беспокойство в столь скорбное для вас время, – прямо начал Уильям, – но миссис Карлайон необходима срочная помощь.

Фентон нахмурился и с самым решительным видом двинулся к Монку, точно желая сообщить ему нечто важное, но, не дойдя нескольких шагов, остановился.

– Не думаю, что ей кто-нибудь в силах помочь, – с тревогой в голосе произнес он. – Во всяком случае, ни я, ни моя жена этого точно не можем. Мы были на том вечере, но все, что я мог бы рассказать, лишь ухудшит ее положение. Мне кажется, мистер Монк, чем меньше мы будем вмешиваться, тем скорее прервутся страдания несчастной. – Молодой человек посмотрел на носки своих башмаков, а затем – на детектива. – Моя жена нездорова, и мне не хотелось бы усугублять ее недуг новым расстройством. Она потеряла разом и отца, и мать, причем при самых трагических обстоятельствах. Вы сознаете это?

– Вполне, мистер Поул, – согласился сыщик. – Трудно представить себе нечто худшее, чем то, что стряслось. И все же это только внешняя сторона событий. Как мне кажется, наш долг состоит в поиске объяснений, если не оправдывающих миссис Карлайон, то хотя бы смягчающих ее вину. Уверен, что ваша жена, при ее любви к матери…

– Моя жена нездорова, – резко повторил Фентон.

– Весьма сожалею, – перебил его Монк. – Но при нынешнем положении вещей нам непозволительно ссылаться ни на личное горе, ни на недомогание. – И, не давая Поулу возможности возразить, добавил: – Может быть, вы сами расскажете мне подробно о том вечере? В этом случае я обеспокоил бы вашу жену совсем ненадолго – только чтобы уточнить детали.

– Не вижу, как это может что-либо изменить. – Его собеседник сжал зубы, и в глазах у него зажегся упрямый огонек.

– Если я не получу от вас ответа – то никак. – Уильям тоже начинал выходить из себя. Он не терпел глупости, предвзятости и самодовольства, а этот человек был виновен по меньшей мере в двух из перечисленных грехов. – Но моя работа – искать и находить, потому меня и нанял адвокат миссис Карлайон.

Фентон молчал, разглядывая нового знакомого.

Монк сел на один из стульев, демонстрируя, что ему некуда спешить.

– Званый обед, мистер Поул, – настойчиво повторил он. – Ваша жена поссорилась со своим отцом, стоило ей оказаться в доме Фэрнивелов. Вам известна причина ссоры?

Теперь молодой человек уже явно чувствовал себя неловко.

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к смерти генерала, но если вы спрашиваете… – пробормотал он. – Я не знаю причины. Полагаю, что все дело в их давнишнем взаимном непонимании.

Детектив посмотрел на него с вежливым недоверием.

– Но что-то ведь они друг другу говорили! Как можно поссориться, ни разу не упомянув причины, даже если истинная причина ссоры не в этом?

Фентон заморгал белесыми ресницами, заложил поглубже руки в карманы и отвернулся.

– Ну если так… – протянул он неуверенно. – Однако я понял из ваших слов, что вам нужна именно истинная причина.

Уильям злился уже не на шутку. Когда он заговорил, голос его звучал глухо:

– Что они говорили друг другу, мистер Поул?

Хозяин дома сел, закинул ногу на ногу и холодно посмотрел на гостя:

– Генерал рассуждал об Индии, а Сабелла заметила, что там сейчас напряженное положение. Ее отец ответил, что ничего подобного. Фактически он был не прав, и это ее рассердило. Она почувствовала себя униженной и сказала ему об этом. Сабелла воображает, что хорошо знает Индию, и боюсь, я невольно поощряю ее в этом заблуждении. Тут вмешался Максим Фэрнивел и попробовал перевести беседу в другое русло, но не совсем успешно. Ничего интересного, мистер Монк. Эта размолвка не имеет никакого отношения к ссоре миссис Карлайон и генерала.

– А какова была причина той ссоры?

– Понятия не имею! – огрызнулся Поул. – Я просто предполагаю, что ссора имела место, раз дело кончилось убийством. Но тогда никто из нас не подозревал о ней, иначе мы бы сделали все возможное, чтобы предотвратить трагическую развязку. – Он глядел на детектива, словно поражаясь его беспросветной тупости.

Уильям хотел ответить, но тут дверь отворилась, и на пороге возникла красивая, небрежно одетая женщина. Ее белокурые волосы рассыпались по плечам. Одной рукой придерживая наброшенную поверх костюма шаль, она поднесла другую к горлу. При этом она неотрывно смотрела на сыщика, а Поула как будто бы не замечала.

– Кто вы? – спросила она гостя. – Полли сказала, что вы пытаетесь помочь маме. Это правда?

Детектив немедленно встал:

– Уильям Монк, миссис Поул. Адвокат вашей матери мистер Рэтбоун нанял меня, чтобы найти смягчающие вину обстоятельства.

Женщина молча уставилась на него. Глаза ее были широко раскрыты, а на щеках горел лихорадочный румянец.

Фентон, тоже вставший при ее появлении и подошедший к ней поближе, мягко обратился к жене:

– Сабелла, дорогая, здесь нет ничего для тебя интересного. Я думаю, тебе лучше пойти и прилечь…

Хозяйка оттолкнула его и подошла к Монку. Поул схватил ее за руку, но она яростно вырвалась и спросила:

– Мистер Монк, вы в самом деле способны ей помочь? Вы сказали «смягчающие вину обстоятельства». Значит ли это, что закон может учесть, каким он был ужасным человеком? Это был деспот, подчинявший всех нас своей воле!

– Сабелла… – начал было Фентон, но потом взглянул на Уильяма. – Право, мистер Монк, это не имеет отношения к делу, и я…

– Не имеет отношения к делу? – гневно вскричала его супруга. – Будьте добры, ответьте на мой вопрос, мистер Монк!

Сыщик уловил в ее голосе истерические нотки и заподозрил, что она вот-вот утратит над собой контроль. Но Сабеллу можно было понять. Ее семья только что пережила тяжелейшую трагедию. Она потеряла обоих родителей, и в довершение всего семейству грозил скандал. Что же сказать, чтобы не усугубить ее горе и в то же время не сорваться на банальность?

– Не знаю, миссис Поул, – промолвил он мягко. – Но надеюсь, что помочь удастся. Я убежден, у нее были какие-то веские причины для такого поступка… если, конечно, это сделала действительно она. И мне хотелось бы знать эти причины, поскольку от них будет зависеть на суде линия защиты.

– Ради всего святого! – взорвался Фентон, и лицо его исказилось яростью. – Да есть ли в вас хоть капля порядочности? Моя жена нездорова, неужели вы не видите? Я прошу прощения, но защита миссис Карлайон – дело ее адвокатов. При чем здесь мы? Делайте все, что в ваших силах, но не трогайте мою жену! Я вынужден просить вас покинуть дом, чтобы не причинить ей еще большего нервного потрясения. – Он стоял на месте, но тон его был весьма решительным. Монк видел, что Поул не только разгневан, но и испуган, хотя, возможно, не за себя, а за свою супругу. Она действительно была на грани обморока.

Уильям не имел права настаивать, поскольку уже не служил в полиции. Ему оставалось лишь с достоинством удалиться. Он повернулся к Сабелле, желая принести извинения, но прежде чем успел это сделать, она снова заговорила:

– Я глубоко переживаю за свою мать, мистер Монк, и мне все равно, что там говорит мой муж! Если я смогу хоть что-то для нее сделать… – Женщину била дрожь, и она по-прежнему словно не замечала Поула. – Я все сделаю! Приходите в любое время. Я скажу слугам, чтобы вас пропускали и немедленно сообщали о вашем приходе.

– Сабелла! – Фентон был вне себя. – Я запрещаю тебе!.. Ты не понимаешь, что говоришь…

Он не закончил фразы, потому что жена повернула к нему искаженное гневом лицо:

– Как ты смеешь запретить мне любить мою мать?! Ты как папа, грубый, деспотичный… Диктуешь свои условия, игнорируя мои чувства! – Ее голос становился все более пронзительным. – Но ты мне не указ! Я…

– Сабелла! Не смей повышать голос! – в бешенстве прошипел ее супруг. – Вспомни, кто ты… и кому ты это говоришь! Я твой муж, и ты должна…

– Должна тебе?! – Женщина уже кричала. – Я ничего тебе не должна! Отец выдал меня замуж насильно, у меня просто не было выбора!

– Ты истеричка! – Лицо Поула налилось кровью. – Ступай в свою комнату! Это приказ, Сабелла, и неповиновения я не потерплю! – Он указал рукой на дверь. – Ты потрясена смертью своего отца, и это простительно, но не смей себя так вести, да еще в присутствии… – Он замялся, не найдя подходящего для Монка слова.

Будто бы только что вспомнив о детективе, молодая женщина уставилась на него и, наконец, поняла всю чудовищность ситуации. Она побледнела, судорожно вздохнула и вышла из комнаты, не сказав ни слова и не закрыв за собой дверь.

Фентон повернулся к Уильяму с таким видом, словно тот был причиной семейной ссоры.

– Как видите, мистер Монк, – с усилием выговорил он, – нервы моей жены весьма расстроены. Поэтому не обращайте внимания на то, что она здесь сейчас наговорила. – Лицо его окаменело. – Я убедительно прошу вас больше сюда не приходить. Что бы ни обещала моя супруга, двери нашего дома будут закрыты для вас. Сожалею, что ничем не могу вам помочь. Всего доброго. Служанка вас проводит. – С этими словами он повернулся и вышел, оставив гостя в одиночестве.

Сыщик покидал дом Поулов в смятенных чувствах. Действительно, Сабелла, как и утверждала Эдит Собелл, была настолько возбудима и неуравновешенна, что вполне могла столкнуть своего отца с лестницы и затем нанести ему смертельный удар алебардой. А ее непристойное поведение и впрямь наводило на мысль об умопомешательстве.

На следующий день Монк договорился о встрече с Эстер Лэттерли. Не то чтобы ему очень хотелось с ней повидаться (отношения у них сложились довольно сложные), но в делах Эстер всегда была его незаменимой союзницей. И сейчас Уильяму очень не хватало ее проницательности в вопросах, касающихся женской натуры. Кроме того, она воспитывалась в иной социальной среде и была способна растолковать детективу некоторые нюансы светской жизни, которых он просто не понимал. Наконец, мисс Лэттерли была знакома с Эдит Собелл и вхожа в семью Карлайонов, что в случае «генерального сражения» могло сыграть не последнюю роль.

Впервые они встретились в связи с делом Грея около года назад. Эстер гостила в Шелбурн-холле, загородной резиденции Грея, и Монк столкнулся с ней в местном парке. Она производила впечатление самонадеянной, упрямой и надутой выскочки с длинным языком. Крайне непривлекательная особа! Но очень скоро эта женщина доказала свою находчивость, отвагу и целеустремленность, и бог знает, что бы делал детектив, если б не ее бескомпромиссность и прямота суждений…

Бывало, Уильям чувствовал в ней друга даже более искреннего, чем Джон Ивэн. Ей не приходилось смотреть на него сквозь обманчивую дымку восхищения и уж тем более – сквозь призму личной заинтересованности или страха за собственное кресло. Тот друг, кто знает тебя как облупленного и остается рядом с тобой в худшие моменты жизни, всегда особенно дорог. Тот, кто видит уродливые проявления твоей натуры и не боится сказать о них тебе в лицо – и в то же время никогда не отвернется от тебя и не позволит сложить оружие.

Вот почему Монку вздумалось встретиться с Эстер Лэттерли на Грейт-Титчфилд-стрит, где проживал майор Типлейди, и прогуляться до Оксфорд-стрит, чтобы затем зайти в кондитерскую и выпить там по чашечке горячего шоколада. Быть может, думал он, ему даже удастся приятно провести время.

Сыщик подошел к дому майора как раз в тот момент, когда Эстер появилась на крыльце, выпрямив спину, как на параде. Каждый раз, когда Уильям встречал ее, в голову ему лезли сравнения, связанные с армией.

– Добрый день, мистер Монк, – несколько чопорно поздоровалась она. – Вы уже занялись делом Карлайонов? Полагаю, дело нелегкое. Если верить Эдит Собелл, на благополучный исход весьма мало шансов. Хотя нет ничего хуже, чем отправить на виселицу невиновного, не так ли? – Женщина бросила на него прямодушный внимательный взгляд.

– Я еще не встречался с миссис Карлайон. – Детектив шел довольно быстро, но его спутница поспевала за ним без труда. – Я увижу ее завтра. Рэтбоун договорился на утро… Вы знали ее?

– Нет… Только ее семейство, и то весьма поверхностно.

– И каково ваше мнение?

– Это трудный вопрос. – Эстер умолкла, не уверенная в справедливости своих суждений.

Монк взглянул на нее, не пряча усмешки:

– Вы становитесь не похожи сами на себя, мисс Лэттерли. Когда-то вы высказывались о любом человеке не раздумывая. Видимо, потому, что вас тогда никто не спрашивал. А теперь я спросил – и у вас вдруг отнялся язык. Надо полагать, от удивления.

– Я думала, вам нужен обстоятельный ответ, – отрезала женщина. – Или вы все-таки предпочитаете экспромт?

– Если вспомнить все ваши экспромты, то обстоятельный ответ, конечно, предпочтительнее, – согласился Уильям с натянутой улыбкой.

Они дошли до поворота, чуть отступили назад, пропуская экипаж, и пересекли Маргарет-стрит. Впереди показалась людная Оксфорд-стрит.

– Самый влиятельный член семейства – это, кажется, Фелиция Карлайон, – сообщила Эстер, когда они вновь ступили на тротуар. – Очень властная особа, насколько я могу судить. На десять лет моложе мужа, да и здоровьем, видимо, покрепче…

– Странно слышать столь осторожные выражения, – заметил сыщик. – Вы имеете в виду, что полковник – старая развалина?

– Я… Нет, не сказала бы.

Монк поглядел на нее с удивлением:

– Да что с вами? С чего это вы стали такой тактичной, Эстер? В чем дело?

– Я не тактична, – огрызнулась мисс Лэттерли. – Просто пытаюсь быть точной, а это далеко не одно и то же. – Она слегка прибавила шагу. – Я не знаю, развалина он или нет. Я слишком мало с ним общалась. Бодрость он, конечно, утратил, зато у его жены характера хватит на двоих.

– Браво! – воскликнул Уильям насмешливо. – А миссис Собелл, которая полагает, что ее невестка невиновна, – кто она? Наивная оптимистка? Даже после признания она не желает понять, что осталось лишь помолиться за спасение души Александры Карлайон?

– Нет, – резко ответила Эстер. – Эдит – вдова, имеет житейский опыт и не лишена здравого смысла. И она полагает, что генерала, скорее всего, убила его дочь Сабелла Поул.

– И неспроста, – заметил ее собеседник. – Я встретился с Сабеллой. Весьма нервная особа, чтобы не сказать – истеричная.

– В самом деле? – Женщина повернулась к Монку, мигом заинтересовавшись. – И что вы теперь о ней думаете? Могла она убить своего отца? Я знаю от Дамарис Эрскин, что такая возможность у нее была.

Они дошли до угла и свернули на оживленную Оксфорд-стрит, где детектив тут же взял Эстер под руку, чтобы они не потеряли друг друга в толпе.

– Понятия не имею, – помолчав, признался он. – Я строю умозаключения на фактах, а не на интуиции.

– Ну нет, – возразила мисс Лэттерли. – Вы не настолько глупы и чванливы, чтобы отрицать интуицию! Пусть вы многое забыли, но кое-что из вашего прошлого опыта вы помните. Весьма многое вам удавалось угадывать по лицам, по поведению людей, по их разговору…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания