Читать онлайн книгу «Джинкс» автора Сэйдж Блэквуд, книга из серии «Джинкс»

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Lisa Dawson Associates (США), при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

Предисловие

Новая старая сказка

«Джинкс» – первая детская книжка американской писательницы Карен Швабах, которая предпочитает говорить с детьми от имени Мудрого Черноголеса (так переводится ее псевдоним Sage Blackwood), и первая книжка трилогии о мальчике-маге. Чем закончится история, пока не знают даже американские читатели, – заключительная часть трилогии «Пламя Джинкса» (Jinx’s Fire) выйдет в марте 2015 одновременно с первой в России в издательстве «Абрикобукс». Книжкам иногда удается то, что не удается политикам: стереть границы. Русские, англичане, канадцы, а также немцы и израильтяне будут читать и размышлять над этой книжкой в одно и то же время.

Мальчик Джинкс (что переводится как сглаз) – традиционный для англоязычной литературы герой-сирота, наделенный уникальными способностями. Впрочем, до поры до времени Джинкс не осознает свою уникальность. Вся жизнь его складывается неудачно, и куда бы он ни попал, все идет не так. Сам герой мрачно полагает, что приносит лишь несчастье. Возможно, действует его недоброе имя, возможно, заклятье. В шесть лет он уже старается быть незаметным и работает не покладая рук, но приемные родители хотят от него избавиться. Он – лишний рот в неурожайный год. Приемный отец отводит шестилетнего ребенка в Урвальд (темный лес), где оставляет на произвол судьбы.

В повествовании то и дело угадываются отсылки к традиционным детским сказкам. Однако история Джинкса вовсе не традиционная и вовсе не детская. Достаточно сказать, что в книжке нет однозначных персонажей. Добро и зло перемешаны и растворены в лесу, в воздухе, в героях. Несмотря на то, что история написана в жанре фэнтези, в ней, что не характерно для этого жанра, очень объемно и достоверно прописаны характеры и переживания героев. Джинкс решает обычную задачу подростков – ищет свое место в мире. Решения, которые он принимает, неочевидны и непросты. И реалистичность, пожалуй, – главное достоинство этой сказки, моделирующей современный сложный мир с его людоедскими законами.

Джинкс оказывается в Урвальде, где человек – мелкая букашка, которая может служить лесу кормом. Блэквуд ненавязчиво предлагает читателю выйти за пределы собственной эгоцентрической позиции. Человек должен с уважением относиться к лесу, иначе лес может отомстить. Экологический посыл очевиден. Однако есть и еще один уровень прочтения. Главное правило в лесу – «Не сходи с тропы». Но именно сойдя с тропы, Джинкс начинает жить. Думаю, не будет преувеличением сказать, что Урвальд – метафора человеческих страхов. Лес живет по своим законам и кишит всякими тварями: большими и маленькими, опасными и, временами, смешными. Задача главного героя – научиться жить со своими страхами, научиться находить от них защиту. Поначалу защитить может только взрослый. Мальчишку возьмет к себе чародей Симон. Джинкс поселится в доме с двадцатью семью кошками, будет учиться магии и взрослеть.

Ученичество и отношения с учителем – отдельная тема. Джинкс умеет то, что недоступно учителю, – он слышит лес и буквально видит эмоции другого человека. Кроме того, Джинкс на удивление быстро и легко овладевает языками и становится универсальным переводчиком, который говорит с любым встречным на одном языке. Но учитель не обращает внимания на эти успехи. Ученик ему в этом плане не интересен. У Симона свои виды на Джинкса, о которых он даже не считает нужным ему рассказать. Учитель даже случайно лишит Джинкса одной из способностей, добиваясь какой-то только ему ведомой цели. Блэквуд с иронией воспроизводит весьма распространенную модель взаимоотношений родителей с детьми: родители лучше знают, что нужно ребенку.

Нельзя не упомянуть иронию и черный юмор, которыми искрится книжка: «Костоправ высасывает из людей души через соломинку. Ты тоже? – У меня имеются кой-какие дурные привычки, – ответил Симон. – Но эта среди них не числится».

После нескольких лет ученичества Джинкс вновь уйдет в Урвальд. Там он встретит двух таких же, как он, подростков, каждого со своим заклятьем. И противоречия, которые должен разрешить Джинкс, возрастут втрое.

Однажды, странствуя по лесу, Джинкс найдет родную деревню – свою прогалину, и с удивлением обнаружит, что там ничего не изменилось. Но то, что казалось родным, и то, что мальчик так боялся оставить, покажется убогим и примитивным.

«Джинкс был готов повидать мир», – так кончается первая часть трилогии. Похоже, мы также будем рады дорисовать карту Урвальда и отправиться в новое путешествие вместе с Джинксом.

Глава первая

Джинкс

В Урвальде [1] ты либо вырастаешь быстро, либо не вырастаешь совсем. Джинкс [2] уже к шести годам научился жить тихо и опасливо, втискиваясь в пустоты, оставляемые телами других людей, даром что хижина, в которой он жил с приемными родителями, на самом деле принадлежала ему. Джинкс унаследовал ее после того, как отца его слопали волколаки, а мать утащили эльфы.

Ну а потом пролетавшая мимо жар-птица обронила искру, и хижина за несколько минут сгорела дотла. Жившие на прогалине люди построили взамен другую, однако эта новая хижина уже была не его. И отчим с мачехой, Бергтольд и Коттавильда, чувствовали это… ну прямо-таки всей душой. Помимо прочего, урожай в ту осень поспел никудышный, и зима ожидалась голодная.

В таких случаях обитатели прогалины обычно начинали бросать на детей, которые казались им лишними, особые, оценивающие взгляды.

А Джинкс и вправду стал лишним, потому как у Бергтольда с Коттавильдой народилась их собственная малютка. Чтобы искупить преступление, которое он совершал одним уж тем, что жил на свете, Джинкс работал не покладая рук и старался есть не слишком много. Проглотит, бывало, перед сном ложку жабьей кашицы, а остальное отдаст малютке. Тем не менее отчим с мачехой пришли к заключению, что Джинкс доставляет им слишком много хлопот, да и расходов требует непомерных.

И вот одним осенним вечером Бергтольд велел Джинксу надеть куртку, и оба они, покинув прогалину, на которой жили, углубились в лес. И пошли по тропе, юлившей между огромными деревьями – каждое не меньше хижины в обхвате. А потом Бергтольд с тропы соступил.

– «Н-никогда не сходи с тропы», – пролепетал Джинкс. Это правило каждый ребенок Урвальда затверживает, едва научившись ходить.

– Ну а мы с нее сходим! – Бергтольд сцапал Джинкса за грудки, двинул его в ухо, потом в другое и сволок с тропы.

Джинкс забился в руках отчима. Оставлять тропу было неправильно. Тропа и прогалины Урвальда принадлежали, да и то еще как сказать, людям. А все остальное – деревьям. И всякий, кто решался покинуть тропу, был обречен.

Бергтольд еще раз стукнул Джинкса, толкнул что есть мочи и погнал в лес. Джинкс шел, уши его горели. Пробирался сквозь густой сумрак Урвальда, а Бергтольд время от времени подталкивал его то влево, то вправо, заставляя огибать новое огромное враждебно настроенное дерево, и Джинкс думал: отчим хочет запутать меня, чтобы я больше не смог отыскать тропу.

Джинкс остановился сразу, не желая получить очередную оплеуху. Может, Бергтольд надумал убить его?

– Сядь и сиди на месте, пока ночь не придет, а не то пожалеешь, что народился на свет.

Об этом Джинкс и так уже жалел. Однако сел на моховую подушку – там, где велел отчим. И почувствовал, как из земли сочится недовольство Урвальда.

Бергтольд повернулся, чтобы уйти. И застыл, озираясь, на месте. Пошел было в одну сторону, но остановился, вернулся назад и двинулся в другую. И снова вернулся.

– Ты, того, случаем, не помнишь, откуда мы пришли?

– Ага, – промолвил Бергтольд. И покивал сам себе, словно размышляя о чем-то.

«Заблудился, – подумал Джинкс. – Мы оба заблудились».

– Хотя в какой стороне тропа, я, кажется, знаю, – отважился сказать он.

– Ага! Ну, и чего ты расселся, как дурак, на земле? Показывай дорогу, мальчишка!

Джинкс торопливо поднялся и пошел. На самом деле никакого понятия, где тропа, он не имел. Но, по крайности, шагать с Бергтольдом за спиной казалось ему безопаснее, чем сидеть одному в угрожающем сумраке Урвальда. А возможно, еще и под взглядами оголодавших тварей, которые прячутся среди ветвей.

Обогнув огромный, весь в наростах древесный ствол, Джинкс как раз в какую-то тварь и врезался – и завопил с перепугу.

– Успокойся, мальчик, я тебя не съем, – сказала тварь.

И поскольку в Урвальде такие слова услышишь нечасто, Джинкс успокоился. Тварь оказалась мужчиной – высоким, худым, со спутанными волосами, желтыми глазами и бородкой клинышком. Одет он был в длинную пурпурную мантию. Босые узловатые ступни, а в руке корзинка с ягодами омелы.

Чародеев Джинкс еще не встречал. Все говорили, что у них длинные белые бороды, а не короткие, каштановые и заостренные. Однако волшебство прямо-таки истекало из этого мужчины – волны волшебства, сильные, как биения жизни, исходившие от деревьев, что стояли вокруг.

– Вот, гуляю с моим мальчишкой по лесу, господин, – сказал отчим Джинкса, слишком поспешно и даже не поздоровавшись.

В Урвальде распространяться о своих делах не принято, и потому нос чародея дернулся, словно различив дурной запашок вранья.

– Слишком позднее время, чтобы сходить с тропы, – промолвил он.

– Так надо ж научить мальчишку отыскивать дорогу в лесу.

Нос чародея дернулся снова. В этом лесу научиться отыскивать дорогу невозможно – можно только не соваться в него.

– Кое-кто бросает в лесу своих детей, – заметил чародей. – Если находит, что кормить их слишком хлопотно.

– Ну, не своих же родных! – сказал Бергтольд. – Пасынков – это да, о таком я слыхал.

Взор чародея заволокла темная пелена неодобрения.

– Да я-то его мать в жены не брал, – обиженно сообщил Бергтольд. – Она не один уж год как померла. Я взял за себя бабу, которая приходилась женой мужику, который был мужем вот его матери. На этом мальчишке проклятье лежит, – кто берет его к себе, тот помирает.

– Ну на самом деле вполне нормальный для Урвальда уровень смертности… – и чародей взглянул на Джинкса так пристально, что тому захотелось куда-нибудь спрятаться. – Вообще-то мне как раз нужен мальчик. Я возьму его.

– Вы хотели сказать «куплю», – поправил его Бергтольд.

– Говоришь, всякий, кто берет его к себе, умирает?

– Так, оно же вам, глядишь, и на руку, – сказал Бергтольд. – Ну, там, врага при случае извести…

– Полушку? За такого мальчишку – да жалкую серебряную полушку? – Бергтольд приосанился. – За мальчишку с таким полезным проклятием? Обижаете, господин!

По лицу чародея скользнул отсвет опасного гнева, и Джинкс бросил на отчима нервный взгляд. Бергтольд был, как и всегда, испуган и зол, но по страху его пробегала зыбь жадности.

– Серебряная полушка – хорошая цена за мальчишку с проклятием, – сказал чародей.

Где-то за спиной Бергтольда раздался треск – такой, точно отвалившийся от дерева сук переломился под очень большой ступней. Джинкс тревожно вгляделся в пугающий мрак. Однако отчим его был слишком возбужден и ничего не услышал.

– Такой мальчишка стоит три серебряных полушки – самое малое! – заявил он.

Для Джинкса это было большим сюрпризом: Бергтольд с Коттавильдой неустанно твердили ему, что он и гнилого капустного листа не стоит.

– А работник-то какой! Особенно если колотушек не жалеть, – продолжал Бергтольд. – И кормить его почти не надо.

– Ну, что ты его не кормил, я вижу, – заметил чародей. – Одна полушка, больше не дам.

Снова треск ломающихся сучьев, глухое шкрябанье когтистых лап по лесной земле. Джинкс посмотрел туда, сюда, но никакого движения не различил.

– Одна, – ответил чародей, и в голосе его вдруг прозвучало полное безразличие. – И лучше бы тебе согласиться побыстрее.

Тут случилось много чего и сразу. Джинкс неуверенно шагнул вперед. В лесу за его спиной к поступи когтистых лап добавился звук тяжелого, прерывистого сопения, и Джинкса обдал густой смрад, как от гниющего мяса. Крутнувшись на месте, он увидел троллей – наверное, троллей, уж больно они были здоровенные и клыкастые, – которые проламывались сквозь чащобу, направляясь к нему и отчиму. Чародей протянул руку, схватил Джинкса. Светло-зеленое облако спокойствия окутывало чародея во время всего, что происходило дальше, и Джинкс, поскольку видел это облако, стоял неподвижно, хоть ногам его и не терпелось дать деру.

Один из троллей с торжествующим ревом сграбастал Бергтольда поперек живота и забросил себе на плечо. Прочие ликующе взвыли и пустились вокруг него в пляс. Когтистая лапа одного пронеслась мимо носа Джинкса, – аж ветер поднялся, а от вони едва наизнанку не вывернуло. Бергтольд завопил и умоляюще протянул руки к Джинксу. Тот отпрянул, прижался к чародею. Чародей стоял не шелохнувшись. Джинкс не сомневался, что с секунды на секунду в него вопьются когти.

Вся орава с топотом покинула поляну. Джинкс в последний раз увидел побагровевшее лицо отчима, тот вопил и бился головой о спину тролля, шляпа свалилась с него и покатилась по земле. Джинкс оторвался от чародея и побежал к ней.

Джинкс стоял, держа шляпу в руках и глядя себе под ноги, на отпечатки когтей во мху. Потом поднял голову, пошарил взглядом между деревьями, за которыми скрылись тролли и отчим. Урвальд проглотил Бергтольда – так, словно тот был не крупнее и не страшнее кролика. Зловоние гниющего мяса еще висело в воздухе. И тогда Джинксу пришло в голову, что лесу Бергтольд представлялся пустым местом – или чем-то совсем крошечным. В огромном зеленом море жизни, каким был Урвальд, он решительно ничего не значил.

Мысль эта исходила от самих деревьев. Что же, может быть, для них Бергтольд и был пустым местом. Их-то он ни разу не бил.

– Как ты зовешься, мальчик? – ласково спросил чародей.

– Надо же, как интересно! Джинкс, значит, – то есть Сглаз, да? Немудрено, что пошли слухи о проклятьи… А я Симон, – представился чародей. – Так это был твой отчим, верно?

– Ага, – сказал Джинкс. – Наш дом принадлежал мне, да сгорел. А тут еще появилось новое дитя.

Джинкс не ждал сочувствия, поскольку никогда с ним не встречался. И все-таки реакция Симона слегка удивила его – известие, что Джинкса хотели бросить в лесу, вызвало у чародея улыбку. Ее сопровождало легкое голубое зарево удовлетворения.

И Джинкс с облегчением понял, что видеть чувства, которые испытывает чародей, так же легко, как и чувства других людей. Он давно научился пристально присматриваться к людям, внимательно слушать их. Джинкс полагал, что так делают все, что каждый способен видеть то, что видит он.

– Не думаю, что ты станешь сильно тосковать по нему, – сказал чародей.

Джинкс покачал головой: нет. Не станет. Бергтольда по большей части окружала красная туча гнева, которая предвещала побои. Но что же будет теперь?

У других названия были, однако Джинкс ни разу не слышал, чтобы его прогалину хоть как-то называли.

Он протянул Джинксу длинную худую руку. Джинкс никогда прежде чародеев даже в глаза не видел, и вот, пожалуйста, – один из них сам руку ему сует.

Начался снегопад. Близилась ночь, Джинкс слышал в окружавшем его лесу украдчивое шуршание, похожее на сдавленный смех. Чародей спас его от троллей. Но, может быть, он сам их и призвал?

– Почему тролли не забрали меня? – спросил Джинкс.

Джинкс понимал: когда наступит ночь, в Урвальде ему не уцелеть. Но чародеи – чародеи опасны.

– А ты не Костоправ? – спросил Джинкс. Костоправ был един– ственным чародеем, имя которого знал Джинкс. На его про– галине о Костоправе все говорили с ужасом, хоть никто его ни разу и не видел.

– Нет. Я не Костоправ. Я всего лишь Симон Волхв[4].

– Костоправ высасывает из людей души через соломинку, – сообщил Джинкс. – Ты тоже?

– У меня имеются кой-какие дурные привычки, – ответил Симон. – Но эта среди них не числится.

– Очень редко. И уж во всяком случае не маленьких мальчиков.

Мысли у чародея были зелеными и голубыми, они скользили одна вкруг другой, изворотливые, потаенные. Однако красными и злыми не были, а это уже кое-что. Да и Урвальд громоздился вокруг, готовый проглотить Джинкса с такой же легкостью, с какой проглотил его отчима.

– Уже почти стемнело. Идешь? – Симон снова протянул руку.

И Джинкс, сделав окончательный выбор, принял ее.

Глава вторая

Дом чародея

Вот так и получилось, что Джинкс поселился с чародеем (возможно, злым) и двадцатью семью кошками в огромном каменном доме, который одиноко стоял посреди собственной прогалины, охраняемый незримыми стражами: чудовищ они не подпускали к нему, зато пропускали кое-каких очень странных гостей.

Насколько странных, Джинкс понял в первый же вечер, после того как они с Симоном весьма удовлетворительно отужинали хлебом, сыром, солеными огурчиками, вареньем, яблочным сидром и тыквенным пирогом.

Они сидели за кухонным столом, который стоял поверх большой низкой каменной лежанки, занимавшей половину кухни и приятно согревавшей их ступни. Со стропил над их головами свисали связки лука, сушеных яблок и тыкв. И повсюду – на бочонках, на полках – лежали кошки, одна даже обернулась вокруг водяного насоса.

– Хватит, мальчик, оставь пирог в покое, а то объешься, – сказал Симон.

– Что ты собираешься сделать со мной? – спросил Джинкс. В то, что чародей не ест людей, он уже поверил – в доме хватало еды повкуснее. Однако полагал, что Симон собирается использовать его для чего-то… возможно, чего-то недоброго.

– Сейчас? Отправить в постель. А завтра – приставить к работе, – ответил Симон.

Однако некая часть Симона словно увиливала от этих слов – так, будто они были правдой, да не всей.

– Пошлешь убивать твоих врагов? – поинтересовался Джинкс.

– Нет, от столь ужасной участи я своих врагов, пожалуй, избавлю.

Джинкс рассердился, он не любил, когда над ним подшучивают.

– Полагаю, что да – со временем, – сказал Симон. – Сомневаюсь, однако, что тебе удается ускорить этот процесс. Ты действительно думаешь, что, если я отправлю тебя к Костоправу, он тут же рухнет замертво?

Костоправ был врагом грозным. Джинкс почувствовал облегчение, услышав, что с ним ему дела иметь не придется. И все же…

– Нет на тебе никакого проклятья. Выбрось эту глупость из головы.

– Почему ты не боишься Костоправа? – спросил Джинкс.

– Вижу, – ответил Джинкс, удивленный вопросом, ответ на который был ясен и так. Стоило лишь упомянуть Костоправа, и мысли каждого человека зеленели от страха. У всех появлялось в головах зеленое, похожее на бутылку пятно, как если бы страх перед Костоправом приходил ко всем одинаково, в виде одной и той же мысли.

– Вот тебе бояться Костоправа стоит, – сказал Симон. – Что бы ни случилось, даже близко к нему не подходи.

Симон негромко выругался и пошел открывать. Джинкс потащился следом.

Ночь снаружи была лиловая. Снежный шквал налетел и улетел, оставив после себя женщину, – она стояла, опираясь на маслобойку[5] и улыбаясь.

– Дама Гламмер[6], – произнес Симон. – Милости прошу.

«Дама» – это титул ведьмы, так же как «Волхв» – чародея. Джинкс уставился на нее во все глаза. Ведьма ответила ему тем же. Ее маленькие, колючие глазки, казалось, смеялись над Джинксом. Нос занимал на лице Дамы слишком много места. Ее буйные седые космы, стянутые кверху и кое-как заколотые двумя длинными вязальными спицами, походили на гнездо лесной птицы. Она выпуталась из нескольких отсыревших накидок и сложила их, одну за другой, на руки Джинксу.

– Ах, какой аппетитный маленький бурундучок, Симон! Где ты его раздобыл? Он твой собственный?

Мало ему было чародея, так теперь еще и ведьма – все хуже и хуже. Джинкс покосился на дверь. Снаружи Урвальд, снег и тролли. Внутри – двое волшебников.

– Как мило! Ужасная ночь для путника, Симон, даже если у него есть маслобойка.

– Тогда, полагаю, тебе лучше остаться у меня, – сказал Симон, окутавшись коричневым облачком досады, которая, впрочем, в голос его не проникла. – Присядь, выпей сидра. Пойдем, Джинкс, поможешь мне подготовить гостевую комнату.

Вслед за Симоном Джинкс поднялся по приставной лестнице на чердак, там они собрали одеяла и простыни.

– Никогда не суйся в ту дверь, Джинкс, – сказал Симон, указывая в дальний конец чердака. – Как раз на землю и свалишься.

Они устроили Даму Гламмер на ночлег в самом низу северной башни. Потом поднялись по винтовой лестнице, – кошки так и вились между ног Джинкса, очень им хотелось, чтобы он споткнулся, – и оказались в комнате с еще одной постелью. Симон свалил на нее охапку одеял.

– Предлагаю тебе постелить постель и лечь, – сказал Симон. – Спокойной ночи, Джинкс.

Но Джинкс решил его предложение не принимать. Надо было выяснить, что задумали двое волшебников. Откуда ему знать, может, они собираются превратить его в жабу и сварить из нее колдовское зелье. И Джинкс снова прокрался вниз, стараясь не дышать – из страха, что его услышат.

Симон с ведьмой разглядывали кучку лежавших на столе сухих стеблей.

– Я полагал, что полынь ядовита, – сказал Симон.

– О, так оно и есть, – ответила Дама Гламмер. Черные глаза ее уставились на Симона и нетерпеливо вспыхнули. – Но вот этот вид позволяет человеку летать.

– Ну, хорошо – внушает ему мысль, что он летит.

Дама Гламмер засмеялась, откинулась на спинку кресла и, распугав кошек, одним махом забросила ноги на стол. Она была в многоцветной лоскутной юбке, доходившей лишь до колен, не ниже, и потому ее ноги в толстых шерстяных чулках выставлялись напоказ всему свету. Симон взглянул на них, нахмурился, однако ноги Дамы Гламмер не обратили на это ни малейшего внимания. Она удовлетворенно глотнула сидра, и на губе ее выросли пенные усы. Дама Гламмер стерла их тыльной стороной ладони.

– Слишком уж ты серьезен, Симон. А иногда можно колдовать и просто ради удовольствия, представляешь?

– Нет, – Симон тоже отпил сидра, но в подробности вдаваться не стал.

– Не думаю, чтобы даже Костоправ умел готовить летательное зелье.

У ведьмы при имени Костоправа не возникло никакой зеленой вспышки страха – да и вообще ничего. Джинкс, вздрогнув, сообразил, что не видит вокруг нее ни единого облачка. Встречать человека с незримыми чувствами ему пока не доводилось. Значит, она еще опаснее, чем кажется.

– Похоже, история повторяется, не так ли? – промолвила Дама Гламмер. – Ты подыскал себе бурундучка, чтобы слопать его, – точно так же, как тебя слопал когда-то…

– Что за чушь – слопал! Вот он я, сижу перед тобой, – однако слова эти сопровождались оранжевым ужасом с рваными краями.

– Где ты его раздобыл, кстати сказать? – спросила Дама Гламмер, кивая в сторону дверного проема, за которым стоял Джинкс.

– Сам пришел, – ответил Симон. – Я разве не велел тебе спать ложиться, мальчик?

– И как ты думаешь его использовать? – спросила Дама. – Не собираешься же ты…

– Будет работать у меня. Порядок в доме поддерживать, – сказал Симон и бросил на ее ноги еще один недовольный взгляд.

– Детки – это такая вкуснятина, – сказала Дама Гламмер. – Вот я как раз прошлой осенью разжилась мальчиком и девочкой. Родители бросили их в лесу… ну, сам знаешь. Я заколдовала свой дом, чтобы он походил на пряничный, и…

Так вот как они это делают! Джинкса всегда занимал вопрос, как это чародеи живут в пряничных домиках, а звери не сгрызают их стены. И что происходит, когда льет дождь.

– Не смешно, – отрезал Симон. – Пугаешь мальчишку.

– Ну, так я же их не съела! Просто уверила, что собираюсь съесть, – и она захихикала.

– Так вот, чешуи дракона я тебе за это не дам, – сказал, указав подбородком на полынь, Симон. – Не вижу смысла, Дама. Ты же знаешь, мне приходится покупать ее у самого дракона.

– Разумеется, нет. Не говори глупостей, – и он снова указал подбородком на полынь. – Так как, поторгуемся?

– Если научишь меня заваривать полынь, дам унцию[7] корицы.

– Отлично, – она смела полынь в красную косынку в горошек.

– Пойдем в мою мастерскую, там все и покажешь, – сказал Симон.

В противоположной стене была тяжелая дубовая дверь, – Джинкс полагал, что она ведет в другую башню. Симон направился к ней, но остановился и обернулся.

– В южное крыло тебе вход воспрещен, Джинкс. Там мое жилье, тебе в него нельзя. Понятно?

Джинксу немедля страх как захотелось увидеть запретные покои.

– Потому что там хранятся опасные вещи и потому что я так сказал. А теперь – в постель. И не лежи без сна, беспокоясь насчет пряничного домика, – это неправда.

Симон шагнул за порог, придержав полуоткрытую дверь перед Дамой Гламмер. Джинкс осторожно сунулся вперед, ему не терпелось взглянуть на запретные комнаты. Он на миг увидел холодный каменный коридор, пляску темных теней в дрожащем факельном свете… А больше ничего разглядеть не успел, потому что Дама Гламмер подскочила к нему и сцапала за подбородок.

– Нет, ну совершенный сладенький бурундучок. Какая жалость, что ты попался чародею в лапы!

Пальцы ее сжали щеки Джинкса, и он мотнул головой, высвобождаясь.

– Неужели тебе не интересно, что он думает с тобой сделать?

– Сказать тебе, зачем ты ему нужен на самом деле? – ведьма усмехнулась, но понять, дразнится она или нет, Джинкс не мог. Увы, мысли ее оставались невидимыми.

– Ну, скажи. – Он испытывал скорее любопытство, чем страх.

– Скажи мне, пожалуйста, – попросил Джинкс, сердито глядя ей в глаза.

– Маленькие мальчики больше годятся для заклинаний, чем для работы.

– Маленькие мальчики полезны как составные части заклинаний, – пояснила Дама Гламмер.

– Так идешь ты или нет? – Симон выглянул на кухню и тут же нахмурился. – Опять мальчишку стращаешь?

Дама Гламмер усмехнулась и удалилась вместе со своей полынью в покои Симона.

* * *

Предостережение Дамы Гламмер сильно насторожило Джинкса. Однако проходили недели, а Симон так никакого зелья из него и не сварил, и Джинкс решил, что она все же пыталась его напугать.

К Симону то и дело заглядывали на огонек ведьмы. Джинксу не нравилось, как они хихикают, увидев его. Однако он очень внимательно слушал их разговоры – все больше о заклинаниях, чародействе, а время от времени и о Костоправе. Впрочем, о нем Джинкс ничего нового не узнал, все говорили одно и то же: Костоправ высасывает душу человека через соломинку, а косточки его складывает крест-накрест. У большинства ведьм вокруг голов вились цветные облачка – незримыми чувствами обладала одна лишь Дама Гламмер.

Появлялись у Симона и Странники, но эти в доме не останавливались, а разбивали свои шатры на прогалине, хотя в дом иногда заходили – в уборную. Прежде Джинкс Странников видел нечасто. Они в основном занимались куплей-продажей, а его прогалина была слишком бедна и не представляла для них интереса. Когда они по ночам рассаживались вкруг костра, Джинкс подбирался к ним поближе, но из тени не выходил. Он слушал их рассказы о других прогалинах, о Пути, о чудищах, с которыми они сталкивались (и от которых удирали). Говорили Странники на своем языке, однако Джинкс обнаружил, что понимает его, если внимательно слушает.

Работы было много. Джинкс мел и мыл полы. Доил коз, собирал снесенные курами яйца, притаскивал в дом дрова. Прогалину и бóльшую часть дома Симона он изучил, насколько смог. И теперь прикидывал, как бы ему взглянуть на запретные покои.

Что до собственной его комнаты, она Джинксу не нравилась. Слишком холодная, слишком на отшибе от всего остального. И потому он соорудил себе под кухонным столом, прямо на каменной лежанке, что-то вроде гнезда из одеял. Кошки разгуливали по нему каждую ночь. Зато в кухне пахло корицей и сидром, древесным дымком и едой.

* * *

Почти уж настала зима, а огорода так пока никто и не перекопал. Из-под тонкого слоя снега торчали старые, почерневшие, мертвые с виду сорняки. Джинкс отыскал мотыгу и принялся за работу.

Из дома выскочил в развевающейся пурпурной мантии Симон:

Он выхватил мотыгу из рук Джинкса. Тот съежился, однако бить его Симон не стал.

– Ну, и что ты наделал с моими ночецветными вьюнками? – Симон упал на колени. – Им полагалось всю зиму в земле провести.

– Да что там «прости»! – отозвался сквозь зубы Симон. – Помоги мне прикопать их. Они так редки – мне повезло, что я смог их вырастить.

Темное лиловое облако очень дурного настроения окружало Симона, заслоняя солнце. Джинкс тоже опустился на колени и принялся вкапывать растения обратно в холодную, влажную землю. Пальцы его ныли от холода, из носу текло и капало прямо на вьюнки, однако Джинкс продолжал трудиться, не переставая просить прощения.

– Да я не сомневаюсь, что ты хотел как лучше, – отвечал Симон. – Дело вышло дурное, но ведь ты желал добра.

Что нравилось Джинксу в Симоне больше всего, не считая, конечно, его стряпни, так это то, что он никогда Джинкса не бил. То есть ни разу. Что бы Джинкс ни натворил, до какого бы рваного оранжевого или темно-лилового настроения ни довел чародея. До сей поры Джинкс ни с чем подобным не сталкивался.

* * *

Наверху северной башни находилась круглая каменная комнатка с большим темным окном. Казалось, что оно всегда глядит в ночь. Перед окном стояло кресло.

В один зимний день, когда кухню заполняла собой хихикавшая Дама Гламмер, Джинкс поднялся туда и сел в кресло. Он видел в окне свое отражение – тощий, смуглый мальчишка с черными волосами и карими глазами.

Неожиданно окно посветлело – тьма ушла. Джинкс увидел внизу Симонову прогалину, залитую ярким утренним светом. Различил в снегу вмятины от маслобойки Дамы Гламмер. За прогалиной вздымался Урвальд с деревьями высотой в сто футов[8]. В зеленой мгле за ними Джинкс почти ничего различить не смог.

А затем Джинкса резко качнуло вперед, и он вдруг увидел лесную даль. Мимо него, – будто он летел, – так и свистели ветки. Он несся между деревьями на такой скорости, что боялся в любую секунду врезаться в какой-нибудь ствол и расшибиться в лепешку. Потом вдруг снизился и полетел над тропой, едва не чиркая по ней носом. Он видел вмерзшие в землю отпечатки ног, копыт, когтей. А секунду спустя взмыл вверх и углядел за ветвями бежавшую по лесу ватагу троллей. Затем тролли исчезли и появился карабкающийся на дерево медвелак.

И наконец Джинкс повис над прогалиной, разглядывая одетую в красное девочку примерно его лет, – она возилась в огороде, перекапывая на зиму землю. Джинкс с удовольствием понаблюдал бы за ней подольше, но уже снова летел на слепящей скорости среди деревьев…

На колени ему запрыгнула кошка, и он, совершенно ошеломленный, свалился на пол. Он снова оказался в башне. Покачиваясь и дрожа, встал на ноги – и обнаружил в дверях глядевшего на него Симона.

– Чтобы управлять им, необходимо заклинание, – сказал Симон. – Если хочешь присмотреть за кем-то, это существо должно быть связано с другим концом заклинания. Иначе будешь видеть лишь проскальзывающие мимо картинки.

– А могло бы оно показать мне мою прогалину? – спросил Джинкс. Он не то чтобы тосковал по дому. Не так уж и сильно. Просто думал: хорошо бы посмотреть, как там и что.

– Наверное, если бы захотело, – ответил Симон. Он пристукнул пальцами по окну, небрежно, как будто стекло и не стоило таких денег, каких большинству людей за всю свою жизнь в глаза не видать. – Оно себе на уме. Показывает только то, что хочет. Я так думаю.

Легкое раздражение полыхнуло вокруг Симона.

Глава третья

Чужие ноги

Пришла и прочно обосновалась зима. Симон подолгу отсутствовал. Уходил куда-то, оставляя Джинкса с кошками, а возвращался нередко в дурном настроении. И все же, когда он сидел дома, жить было веселее. Чародей нагонял на Джинкса страх, но понемногу страх этот становился домашним, пахнущим шерстью и даже уютным на свой манер, как завыванье метели.

Метели Джинкс любил – они внушали Симону желание заняться стряпней. А занявшись ею, он мог продолжать часами – пироги, хлеб, медовые коврижки, суп, компот, печеные яблоки… Джинкс же вертелся поблизости, поднося все необходимое, мо́я посуду и чувствуя себя защищенным теплым облаком, которое окружало чародея, – даром что во время готовки тот обычно сердито ворчал.

К ведьмам Джинкс уже попривык. Симон угощал их, внимательно выслушивал все, что они рассказывали о волшебстве, а затем уходил, – как правило, в южное крыло – наверное, испытывать то, о чем они поведали, в деле. По временам Симон запирался там на несколько дней, и тогда Джинксу было одиноко. Иногда он поднимался наверх, смотрел в Дальновидное Окно – показать ему родную прогалину оно никак не желало, зато, похоже, привязалось к девочке в красном чепце.

Джинкс обзавелся привычкой беседовать с ней. Поскольку слышать его девочка не могла и даже не знала, что он наблюдает за нею, ему приходилось придумывать и то, что говорила она.

– Хотел бы я знать, куда уходит Симон, – говорил ей Джинкс.

Однако девочка знала об этом не больше, чем он.

Какие бы усилия Джинкс ни прилагал, увидеть запретные покои ему так и не удалось. Он исследовал каждый закоулок Симонова дома – осмотрел все, изнутри и снаружи. Даже на крышу сарая, в котором жили куры и козы, залез – и скатился с нее в снег, в первый раз случайно, а потом уж в свое удовольствие. Но в запретное крыло пробраться не смог. Симон всегда держал эту дверь на запоре.

Правда, иногда он приходил среди ночи в кухню, и Джинкс, проснувшись, обнаруживал рядом с собой шишковатые ступни чародея. А обнаружив, с удовольствием вылезал из-под стола, усаживался за него, и они в темноте вместе пили сидр и ели хлеб с сыром. Ни он, ни Симон ничего при этом не говорили. Просто неспешно трапезничали, позволяя звукам ночи и ее холодку обтекать их, да время от времени сгоняя со стола кошку. А как-то ночью, уже в начале весны, Джинкс, проснувшись, увидел еще одну пару ступней. Красивых, узких, смуглых, с приятными и опрятными пальцами, которые, в отличие от Симоновых, на древесные корни нисколько не походили.

Джинкс услышал звяканье расставляемой по столу посуды, потом рядом с новыми ногами появились ноги Симона.

– Долго же тебя не было, – сказал он тихо, чтобы не разбудить Джинкса.

– Всего неделю, – голос принадлежал женщине.

В неделях и месяцах Джинкс разбирался слабо – знал, что они бывают, но время текло для него как-то слитно и смутно. С тех пор как он попал в дом Симона, началась и закончилась зима. Значит, прошло больше недели. А между тем ног этой госпожи Джинкс еще ни разу не видел.

– Ты ведь знаешь, они не хотят, чтобы я бывала здесь, – сказала женщина.

Липкое, серебристо-сладкое чувство стекало с краев стола, угрожая заляпать Джинкса. Испуганный, он громко всхрапнул, чтобы напомнить Симону о своем присутствии.

Джинкс зажмурился покрепче, поскольку оба они наклонились – посмотреть на него. Для того чтобы видеть чувства людей, глаза ему не требовались – чувства эти проникали в него и без них, как краска, звук, образ. Порой даже как вкус.

– «Мальчик», – сказала госпожа. И вдруг серебристо-сладкое чувство словно ощетинилось. – Где ты взял мальчика?

– У его родных. Заплатил серебряную полушку.

А вот это, сообразил Джинкс, правдой, строго говоря, не было. Симон, конечно, говорил, что заплатит за него серебряную полушку, однако набежавшие тролли сберегли деньги чародея.

– И зачем же тебе понадобился мальчик? – голос госпожи снова доносился сверху, они больше не разглядывали Джинкса. Говорила она с акцентом, как будто слова лесного языка, урвийского, были для нее не родными.

– Он прибирается в доме. Приносит дрова. Ну и так далее.

– Раб, – сказала госпожа. Все серебристо-сладкое замерзло в ней, как февральский лед.

– Он не раб. Подрастет, я ему жалованье назначу.

– Так вот почему ты всю зиму не подпускал меня к кухне. Мальчика прятал.

– Я знал, что ты поднимешь дурацкий шум, – сказал Симон. – А это просто мальчик, ничего больше.

А Джинкс все не мог понять, как это госпожа побывала в доме лишь неделю назад, а через кухню ни разу не прошла. Других-то ведущих наружу дверей в доме не было.

– Как бы там ни было, мальчишка составляет мне компанию, – сказал Симон. – Как кошки, только он не такой требовательный.

– Дети – не домашние животные, Симон. И почему он спит под столом? У тебя в этом твоем сарае полным-полно комнат.

– Я отвел ему комнату, но он не хочет спать в ней. Ему больше нравится под столом. Я наложил на это место заклятие, которое отпугивает кошек.

Джинкс уже заметил, что кошки, которые прежде ходили по нему и будили, больше так не поступают; он только не знал, что обязан этим заклятию Симона.

– Так или иначе, это мое дело, – запальчиво сказал Симон. – А мы, помнится, договорились, что мои дела и твои дела – совершенно разные вещи.

Теперь от серебристо-сладкого чувства не осталось и следа, и Джинкс был этим доволен, но далеко не настолько, как мог бы ожидать.

– Если ты собираешься совершить что-то злое, тогда это и мое дело, – сказала госпожа.

– Если я соберусь совершить что-то злое, ты узнаешь об этом первой. Вылезай, Джинкс, – приказал, не повысив голоса, Симон.

Видать, понял, что Джинкс не спит. Джинкс выпутался из одеял и выполз из-под стола.

За столом сидела золотисто-смуглая госпожа в темно-красной накидке. Она улыбнулась Джинксу. Волосы у нее были черные, блестящие, курчавые. Глаза походили на ночное небо, Джинксу даже показалось, что он увидел – перед тем, как она моргнула, – в одном из них падучую звезду. Нос у госпожи был весьма внушительный.

– Это Джинкс, – сказал Симон. – Как видишь, он совершенно здоров. Никаких кусочков, чтобы использовать их в заклинаниях, я от него не отрезал. Джинкс, это София. Моя жена.

– Твоя кто? – переспросил Джинкс. Он еще не вполне проснулся, иначе ему хватило бы разумения разговаривать повежливее.

– Жена, – повторил Симон. Джинкс ощущал, как веселье вспыхивает в чародее короткими пурпурными зарницами, – он смеялся над Джинксом, но безмолвно. Такое нередко случалось.

– Что «нет»? – спросила София. Она все еще улыбалась. Джинкс почувствовал исходившую от нее мягкую зеленую доброту, и ему это понравилось.

– Он о том, что ты мне не жена, – развил его мысль Симон. – Присядь, Джинкс. Выпей сидра.

Джинкс сел, принял от Симона наполненный кувшинчик. Взял со стола ломтик тыквенного хлеба, повертел его в пальцах. Он несколько месяцев усердно изучал дом и прогалину Симона и уж как-нибудь жену его не проглядел бы.

Не замечать жен – это надо постараться. В прежние дни на своей родной прогалине Джинкс всегда старался убраться с их дороги, когда они волнами метались туда-сюда, нагруженные только что постиранной одеждой, бадейками, дровами.

– Жены всегда что-нибудь да таскают, – пояснил Джинкс.

– Моя жена таскает все, что у нее есть, в голове, – сказал Симон. – Она – весьма известный, выдающийся ученый.

Джинкс посмотрел на Симона, пытаясь понять, как следует ответить. Симон встал и спустился по ступеням к очагу, поворошить угли. Джинкс его понял – отвечать придется самому.

Он задумался. По временам ему бывало здесь очень одиноко. А на прогалине, которая начинала уже расплываться в его памяти, вокруг всегда толклось множество людей. Собственно говоря, остаться одному там никакой возможности не было – особенно если ты вынужден спать в изножье застланной соломой кровати, а в лицо тебе утыкаются пахучие ступни твоих приемных родителей. А здесь у него собственный тюфяк, на который никакие младенцы не писают. И еды столько, что на всю долгую зиму хватило. И Симон, который почти никогда не кричит, а драться так и вовсе не дерется.

Джинкс, правда, так и не уяснил, зачем понадобился Симону, но, может, и вправду только для работы.

И тут он внезапно понял, что уже не боится Симона. Нет, конечно, тот кого хочешь напугает, да и ведьмы тоже. Но там, на прогалине, все боялись всего. Страх полз по стенам хижин, капал с потолков, и, чтобы перепугаться до смерти, не обязательно было увидеть перед носом какую-нибудь жуть. Каждый был перепуган все время – просто из принципа… каждый боялся Урвальда, чудищ, зимы, голода, того, что вот-вот случится, и того, что, глядишь, и вовсе ничего не случится. Изнурительное, как понял теперь Джинкс, состояние.

– Нет, – наконец, сказал он. – Вернуться я не хочу. Мне здесь нравится.

Симон все еще ворошил угли, но Джинкс почти услышал его громкое мысленное «ха!», адресованное Софии.

– А по родным ты не скучаешь? – спросила она.

И, едва вымолвив эти слова, понял, что совершил ошибку. Симон же только что сказал Софии, что купил Джинкса у его родных. А вести торговлю с покойниками дело сложное – оно, может, и чародеям не по плечу. И Джинкс, чтобы скрыть замешательство, вгрызся в тыквенный хлеб.

– Мне грустно слышать об этом, – мягко сказала София.

Джинкс осторожно кивнул. За ее добротой проступало нечто новое – намек на стальные нотки.

– А скажи-ка, Джинкс, все они умерли до того, как познакомились с моим мужем?

Симон перестал ворошить угли и замер с кочергой в руке. И кухня вся замерла в ожидании.

– Конечно! Они давно уже умерли! Это приемные родители, они… продали меня. Но они мне и родней-то не приходились.

Он снова набил рот размятым тыквенным мякишем и невнятно пробормотал:

Кухня снова ожила. Джинкс сказал то, что требовалось. Ну, не совсем уж чистую правду, это верно. О такой мелочи, как тролли, он не упомянул, но остальное так и надо было сказать. Он понял это, когда увидел, как Симон бросил на Софию вызывающий взгляд и кивнул ей – мол, вот так-то! – и София ответила извиняющейся улыбкой. В кухне наступила оттепель, и даже толика серебристо-сладкого чувства вернулась назад. Не так уж и много, по правде сказать, беспокоиться не о чем… и все же Джинксу сильно захотелось, чтобы этот полуночный разговор подошел к концу. Он не вполне понимал, почему решил соврать, чтобы защитить Симона от этой невесть откуда свалившейся жены. Однако не сомневался: сделать это следовало.

Немного погодя, когда он лежал в своей постели под столом, слушая, как в очаге, шипя, угасает пламя, Джинкс вдруг сообразил, что вопрос «Все они умерли до того, как познакомились с моим мужем?» был очень странным вопросом.

Глава четвертая

Волколаки

После этого София стала часто появляться в доме, никогда, впрочем, не задерживаясь в нем дольше трех-четырех дней. И Симон перестал запираться в своих комнатах на несколько дней кряду. София очень ясно дала понять, что приходит повидать и Джинкса, не одного только Симона. Джинксу это понравилось. София была не такой, как все, кого он знал до сих пор: умная, без раздражительности и насмехательства, и добрая, и бесстрашная.

И еще, она говорила на языке, которого Джинкс прежде не слышал. Симон тоже говорил на нем, и Джинксу пришлось какое-то время вслушиваться в их беседы, пока он не начал понимать. Они обсуждали на этом языке то, что не предназначалось для его ушей. Джинкс слышал, как они разговаривают, – а временами и спорят, – о каком-то месте под названием Са`марра. «Где бы оно могло быть?» – гадал Джинкс.

– А где София? – спросил он однажды, когда она провела в доме три дня и вдруг исчезла.

– Твое ли это дело? – поинтересовался Симон.

– И как же она сюда попадает? Через дверь не проходит, всегда появляется из твоих комнат.

– Ну, значит, должно быть, именно так она сюда и попадает, верно?

Снаружи Джинкс уже изучил дом Симона досконально.

– Тогда, наверное, она в окно пролезает, – предположил Симон.

– Если я расскажу тебе о нем, он перестанет быть тайным.

– Я думаю, она сюда по волшебству попадает, – сказал Джинкс.

– Очень на то похоже, не так ли? А вот я думаю, что тебе пора подмести чердак.

О чердаке Симон вспоминал, когда ему надоедали вопросы Джинкса.

Джинкс не сомневался, что в южном крыле творится магия и что там же кроется тайна появлений Софии. Чем меньший страх испытывал он перед чародеями и ведьмами, тем сильнее разгоралось в нем любопытство. Но Симон никогда не забывал запирать запретную дверь. Джинкс пробовал заглянуть за нее через магический кошачий лаз, однако тот понимал, что Джинкс – не кошка, и не желал перед ним открываться.

Однажды – Джинксу тогда уже исполнилось восемь – они отправились втроем на прогулку по Урвальду. Они это часто делали. Прежнее ощущение Джинкса, – будто Урвальд тянется к нему, намереваясь схватить его, всосать в себя и проглотить, – теперь переменилось. Теперь он чувствовал, что лес принимает его, облекает собою, как если бы он и пуща были частью одного огромного живого существа. Он больше не боялся сходить с тропы – по крайней мере, когда рядом были София и Симон. Если остаешься на тропе, тебя защищает от чудищ, да и от других людей тоже, Соглашение о Пути. Но постоянно находясь под защитой, невозможно отыскать ничего нового.

Поэтому во время прогулок все трое то и дело соступали с тропы, углубляясь в чащобу Урвальда.

– Урвальд – это не только деревья. Люди – точно такая же его часть, – заметил во время той прогулки Симон.

– Когда-то люди умели разговаривать с деревьями, – отозвалась София. – Я читала об этом. Понимали их язык.

– Ну, мы и сейчас немножко понимаем его, – сказал Симон. – Деревья разговаривают, шелестя листьями.

София улыбнулась Симону, однако Джинкс видел, что она ему не поверила. Да и он не поверил. Деревья же не могут шелестеть листвой сами, для этого ветер нужен.

– Похоже, для разговора с ними требуется почтительность, – сказал Джинкс.

– Просто почтительность. А еще я думаю, что необходимо знать, как их слушать.

– Я думаю, что прислушиваться нужно к корням, – ответил Джинкс. – Если хочешь услышать разговоры деревьев.

– Глупости, – сказал Симон. – К корням прислушиваться невозможно.

София улыбалась, и по форме ее мыслей Джинкс видел, что и она, и Симон посмеиваются над ним.

– Так или иначе, вот уже сотню лет у нас ни одного Слышащего не было, – сказал Симон. – Если они вообще когда-нибудь существовали.

– Ты это о людях, которые беседовали с деревьями? – уточнила София. – Я читала о них.

Джинкс немного поотстал. Ему хотелось проверить свою догадку насчет того, как переговариваются деревья. Симон и София пошли дальше, беседуя на том, другом языке, слова которого неизменно звучали в устах Симона так же странно, как слова урвийского в устах Софии. «Пусть себе идут», – подумал Джинкс. Его куда больше интересовал лес.

Ветер шевелил листву, однако деревья видеть этого не могли, ведь так? Глаз-то у них нет.

Две ветви терлись одна о другую, создавая звук, похожий на человеческий голос. Джинкс почти различал какие-то слова, но было скорее похоже, что они поднимаются снизу, проходя через его босые ступни. И он зарылся пальцами ног, обретя сходство с пускающим корень деревом, в палую листву, которая постепенно перепревала в почву.

Теперь он слышал деревья довольно ясно. Они бормотали что-то о личинках, которые подъедали их корни. Рассуждали о дожде и лете. Им был интересен грунт. И солнечный свет, получить который в Урвальде очень трудно – если, конечно, ты не стар и не высок. А еще они говорили о… о боли.

Боль подступала с закраины Урвальда. Где она находилась, эта закраина, Джинкс не знал. Интересно, на что она похожа и что лежит за нею? Он поглубже зарылся пальцами в почву. Боль была далеко отсюда, очень далеко. Она…

Пахнуло грязной псиной. Джинкс поднял взгляд от земли. Волколаки. Трое. Почти с человека ростом, двуногие. Они смотрели на Джинкса и ухмылялись, скаля острые, точно ножи, желтые клыки. И когти их были такими же острыми. Волколаки двинулись к Джинксу. Он открыл рот и пролепетал: «Помогите». Получилось как-то уж очень тихо.

Волколаки изрыгали ярко-красные всполохи алчности и веселья.

Джинкс отступил на шаг. Волколаки шагнули вперед.

Он попятился еще на несколько шагов. Волколаки, ухмыляясь, последовали за ним.

Джинкс развернулся и побежал. Он слышал, как волколаки бегут следом. Чувствовал затылком их жаркое дыхание. Один из них играючи шарахнул его когтями, глубоко пропоровшими кожу. Джинкс прибавил ходу. Волколаки без особых усилий держались с ним вровень.

Он хотел позвать на помощь, но дыхания хватало только для бега. Он знал, что волколаки способны бежать куда быстрее, чем он. И дольше. Сейчас они всего лишь забавлялись, ожидая, когда он свалится от усталости. А это случится скоро. Легкие Джинкса уже горели от стараний заглотнуть достаточно воздуха, чтобы хватило для продолжения бега.

Поднялся на четвереньки, дивясь, что все еще жив. С трудом встал на ноги. Услышал, как когти удирающих волколаков отчаянно скребут по земле. А обернувшись, увидел, что за ними гонится огромный желтый дракон.

«Мне здорово повезло, – подумал Джинкс, – что дракон предпочитает завтракать волколаками, а не мальчиками». Тут кто-то ухватил его сзади за шиворот.

– Вот дурачина! – Симон развернул его лицом к себе, сильно встряхнул. – Я же велел тебе не отходить от нас! Сколько раз нужно повторять?

София выхватила Джинкса у Симона, обняла, как младенца, – ему следовало бы возмутиться, но он не стал.

– Оставь его, Симон! Он такого страху натерпелся.

– А кто не натерпелся? – отозвался Симон. Голос его дрожал, а Джинкс, хоть Симон и не тряс его больше, обнаружил, что все его тело по-прежнему ходит ходуном. Особенно усердствовали колени.

– Замечательный был дракон, дорогой, – похвалила она. – Но почему желтый?.. О нет, погоди, бедный ребенок истекает кровью!

Джинкс вырвался из ее объятий: слышать, как тебя называют «бедным ребенком», – это уж слишком.

По правде сказать, оставленные волколаком царапины болели, и довольно сильно. София перевязала руку Джинкса своим шейным платком.

Все направились к дому. Симон крепко держал Джинкса за плечо. Джинкс особо не сопротивлялся, потому что ожидал: лес в любой миг напустит на него новых чудищ.

– Так это были волколаки? – спросила на своем языке София. – На картинках, которые я видела, они больше походили на волков.

– Одни больше походят на волков, другие на людей, – ответил Симон. – А все-таки магия имеет свои достоинства, верно?

– …я всего лишь говорила, что ее следует изучать в теории…

– Изучая магию в теории, не сможешь создать иллюзию дракона, если она вдруг понадобится.

– Ну что же, иллюзия у тебя получилась прелестная, милый…

– А почему ты не сделал нас невидимками? – спросил Джинкс. – Как в тот раз, когда…

Остановиться вовремя ему удалось лишь потому, что он перешел на язык Софии и старался правильно выговаривать слова.

Он едва не ляпнул: «Когда тролли утащили моего отчима». А Софии знать об этом, пожалуй, не стоило.

– Это Симон научил тебя говорить на самарране? – удивленно спросила она.

– Ничему я его, разумеется, не учил, – сказал Симон.

– Я сам научился, пока вас слушал, – сказал Джинкс, старательно расставляя слова в правильном порядке. Говорить оказалось намного труднее, чем слушать. Да и голова у него была занята другим, – он все озирался по сторонам, не выскочат ли откуда-нибудь волколаки.

– Ничего не вышло бы, – объяснил Симон. – Укрывающее заклятье всего лишь не позволяет тварям заметить нас. А волколаки тебя еще раньше заметили. Я мог бы не дать им обратить внимание на меня и Софию. Но не на тебя.

– Значит, в тот раз ты укрыл от троллей нас… – сделал вывод Джинкс.

Симон уставился на него, Джинкс ответил таким же взглядом, и оба они сознавали, о чем умолчал Джинкс: но не моего отчима. София, наверное, не одобрила бы того, что Бергтольда отдали на съедение троллям. В конце концов, она же не была с ним знакома.

«Интересно, – думал Джинкс, – а я смогу научиться магии?» Симон прав: магия – штука полезная. Здорово помогает от троллей и волколаков.

Глава пятая

Запретная комната

Прошел почти год, но к изучению магии Джинкс ни на шаг не приблизился. Он даже пути в запретное крыло дома не отыскал. Не выяснил, как появлялась в доме София, и не увидел того, с чем возился Симон, запираясь в южном крыле, – а Джинкс не сомневался в том, что занимался он всякими волшебными делами. И всякий раз как Джинкс намекал Симону, что тот мог бы позволить ему хотя бы посмотреть, следовало приказание подмести чердак. В общем, одно расстройство.

Как-то раз Джинкс мыл на кухне посуду и увидел, что из волшебного кошачьего лаза выскочила кошка, державшая в зубах нечто, похожее на светящуюся лиловую лягушку. Дверь рывком распахнулась, и из нее вылетел Симон. Кошка понеслась на прогалину – Симон помчался за ней.

Джинкс подбежал к окну. Кошка удирала в лес, Симон гнался за ней.

Теперь Джинкса остановить не могло ничто. Он проскользнул в южное крыло и захлопнул за собой дверь.

Откуда-то появилась еще одна кошка, потерлась о его ногу. Ну да, кошек сюда пускают. А его нет.

Он стоял в коридоре, который имел в длину шагов десять и упирался в голую каменную стену. В боковых стенах коридора были прорезаны, один напротив другого, арочные дверные проемы. От того, что справа, уходила вверх винтовая лестница, – скорее всего, в спальню Симона.

Джинкс открыл левую дверь. И зачарованно замер – он был прав. Именно здесь Симон и чародействовал.

Комната была просторной, тусклый свет падал из высокого застекленного окна. Беспорядок в ней царил тот еще. Если бы Джинкс хоть раз оставил кухню в таком виде, Симон на стену полез бы от злости. На большом рабочем столе валялись раскрытые книги, пучки трав, что-то смахивавшее на маленькую мумию, а посреди него разлилась лужа похожей на кровь жидкости.

Стопки книг возвышались и на полу. Между двумя из них плел свою сеть трудолюбивый паук. Еще одну венчал человеческий череп, – Джинкс поймал себя на том, что вежливо покивал ему, здороваясь.

Мальчик, дивясь, осматривал комнату. Над рабочим столом тянулись полки, заставленные сосудами, бутылками и шкатулками. И между ними тоже были рассованы книги – в кожаных, по большей части, переплетах, а некоторые в каких-то чешуйчатых. Джинкс решил, что это, верно, настоящая драконья кожа. Ну конечно, вот так и должна выглядеть мастерская кудесника, Джинкс просто-напросто чувствовал, как здесь отовсюду сочится магия.

Кошка запрыгнула на рабочий стол, прошлась по подозрительной луже, затем по раскрытой книге, оставив на страницах красные отпечатки лап.

Джинкс перевернул несколько страниц, чтобы скрыть ее следы.

И страницы затлели. Края их лизнули язычки пламени. Джинкс попытался сбить его руками, но только обжегся. Книга уже сама перелистывала свои страницы, и все они вспыхивали.

Джинкс захлопнул ее. Пламя сбилось, однако из книги тянулись завитки дыма: похоже, она продолжала гореть. Джинкс огляделся – куда бы ее засунуть, чтобы не бросалась в глаза?

В конце концов он приподнял череп и подсунул книгу под него. Череп подмигнул ему пустой глазницей.

Надо уходить. Нет, правда, надо отсюда уходить. Пока не вернулся Симон. Но Джинкс еще не все рассмотрел. Что там, к примеру, стоит на полках?

Вот, скажем, бутылка, очень похожая формой на голову гоблина. Джинкс попробовал снять ее, но бутылка намертво прилипла к полке.

Он потянулся к резной деревянной шкатулке. Резьба изображала людей, которые ехали на каком-то огромном звере. Джинкс попытался открыть шкатулку. Крышка не поддавалась. Джинкс поискал запорчик. И ничего не нашел – наверное, шкатулку заперли заклинанием. Чтоб ее! – скорее всего, в ней спрятано по-настоящему важное волшебство. Он неохотно вернул шкатулку на полку.

Сказал неожиданно добродушно, без рваного по краям оранжевого гнева, обычно окружавшего Симона, когда тот злился. И Джинкс понял, что Симон обращается не к нему.

– Экзамены закончились рано, и я решила заглянуть к тебе, – ответила София. Оба были в коридоре, прямо у двери мастерской.

И больше никаких слов – только серебристо-сладкая гадость. Джинкс в отчаянии озирался по сторонам. Симон с Софией отрезали его от кухни. Выйти из мастерской он не мог. А в ней до сих пор пахло дымом горевшей книги. Они его наверняка учуют. Оттуда, где стоял Джинкс, их видно не было – значит, и они его тоже не видят. Пока. Все, что им требуется, – заглянуть в не до конца притворенную дверь.

Джинкс так тихо, как мог, нырнул под рабочий стол. Укрытие не из лучших, но другого в комнате не было. Если Симон застукает его здесь, то разозлится донельзя.

Он взглянул на окно. Может, оно не заперто? Если и так, вылезти все равно не удастся, услышат.

Из коридора снова донеслись шаги и… странное дело. Они направлялись не на кухню и не в башню. Вперед, мимо двери, к сплошной каменной стене, в которую упирался коридор. А затем Джинкс услышал голоса, доносившиеся из соседней комнаты. Но ведь нет же никакой соседней комнаты. Коридор заканчивается голой стеной, и, похоже, Симон с Софией просто прошли сквозь нее.

Джинкс подкрался к двери мастерской и уже собирался выглянуть в коридор, когда в него выступил из стены Симон.

– …наверное, найдется немного на кухне, – говорил он. Говорил через плечо, отвернувшись от Джинкса.

Джинкс едва успел метнуться назад, в мастерскую.

– А мальчик там? – спросила София. Она тоже выступила в коридор. – Я хочу поздороваться с Джинксом.

И оба ушли на кухню. Джинкс еще раз выглянул наружу. Дверь, проходить в которую ему запрещалось, стояла полуоткрытой.

Как же они сквозь стену-то пролезают? Джинкс, словно зачарованный, выскользнул из мастерской. Старательно прислушиваясь к долетавшим из кухни звукам, провел ладонями по голой стене. Сплошной камень. Джинкс шарил по нему, ища невидимый проход. Не было тут прохода – только ровный камень, как и говорили ему глаза. Однако Симон с Софией как-то проникают сквозь него. Да и София появилась в доме неожиданно для Симона. Значит, эта стена и скрывает разгадку тайны ее появлений и исчезновений.

И возможно, стена – тот путь, который позволит Джинксу удрать из южного крыла, не попавшись Симону на глаза.

Да, но она и выглядела, и пахла, как каменная стена, и наощупь была каменной стеной. В отчаянии Джинкс едва не прихлопнул по ней ладонями, но вовремя сообразил, что шлепок могут услышать.

Он попал в западню. Вернулся в мастерскую, подошел к окну. В решетку окна были вставлены ромбы толстого волнистого стекла.

Задвижка имелась, да больно высоко, не дотянешься.

Придется сидеть под столом, пока Симон с Софией не уйдут куда-нибудь. И он залез под стол и сел на пол.

Рядом с ним стоял сосуд зеленого стекла. До сей поры Джинкс его в здешнем беспорядке не замечал. На боку сосуда виднелись какие-то красные значки. Джинкс из любопытства снял с него крышку, благо та легко подалась.

Из сосуда вылетел, жужжа, осиный рой. Миг – и осы облепили Джинкса. Он вскочил на ноги, приложившись головой о столешницу, забил по ним руками. И сразу одна ужалила его в ладонь, другая в шею, а третья в ногу.

А следом он вдруг понял, что даже пошевелиться не может.

– То-то мне показалось, что здесь пахнет как-то не так.

Рваный оранжевый гнев. Повернуться, чтобы взглянуть Симону в лицо, Джинкс не мог. Шея и руки вроде бы еще сохраняли некоторую свободу, но по всей его одежде ползали осы, и Джинкс нутром чуял: самое лучшее – стоять совершенно неподвижно.

– Разве я не говорил тебе, что лезть сюда не следует? Сдается мне, говорил, – острые кромки Симонова гнева аккуратно нарезали слова.

Джинкс, почувствовав, что одна из ос совершает прогулку по его верхней губе, счел за лучшее промолчать.

Симон не ответил. Джинкс сознавал: оба смотрят теперь ему в спину, – и жаждал оказаться где-нибудь на другом конце света.

– Нет, не заморозил. Я уже говорил тебе, живого человека заколдовать трудно.

Вот оно что, сообразил Джинкс. По-настоящему замороженной он ее не назвал бы, одежда осталась теплой, да только стала жесткой, негибкой, как железо.

Оса переползла на левую щеку, помахала усиком перед его глазом.

– Ты не имеешь никакого права заколдовывать мальчика.

– Не имею. И вообще кого угодно и что угодно, – резко ответил Симон. – Я знаю.

– В этой комнате полным-полно опасных вещей. Ему следует держаться подальше от них.

Тон его ясно давал понять, что самая опасная вещь в этой комнате – он, Симон. Джинкс пытался придумать правдоподобное объяснение своего вторжения сюда – что-нибудь связанное с кошками… пожалуй, так. Однако открыть рот и заговорить он не мог: по губам ползали осы.

– Любознательность в природе человека, – сказала София. – Ты не можешь винить его за это.

– Вообще-то могу. И если ты хочешь и дальше совать нос в мои дела, может быть, тебе стоит переехать сюда на жительство?

– Я не хочу жить в этих краях, – ответила София. – Тут слишком холодно. И не надо смеяться над моим носом.

Оса пробралась по шее Джинкса за затвердевший воротник рубашки.

Теперь оса перебралась Джинксу на нос. Та самая, что в глаз заглядывала, – она прошлась по щеке, и сейчас Джинкс смотрел на нее, скосив глаза. Другая, заползшая под рубашку, прогуливалась по ключице, и каждый ее шаг обострял предчувствие нового укуса. В уже ужаленных местах пульсировала боль. Джинкс изо всех сил старался внушить Софии, чтобы она перестала пререкаться с Симоном и вспомнила о нем, Джинксе, – он был совершенно уверен, что без понуканий Софии Симон никогда его не разморозит.

– Симон, будь любезен, разморозь ребенка, – сказала София.

Повисла пауза, в которой чувствовалось что-то вроде пожатия плеч.

– Ну, раз ты так вежливо просишь… – наконец, произнес Симон.

Одежда Джинкса снова обмякла. Однако он как стоял, так и стоял. Не хватало еще ос разозлить.

– Он даже не шелохнулся, – сказала София и шагнула к нему. – Джинкс, с тобой все в поряд… Ой! Симон, ребенок весь покрыт осами!

– Нечего было осиную банку открывать, – отозвался Симон.

– Ну, не так чтобы держу… – ответил Симон тоном, говорившим, что объяснять это слишком долго.

Новая пауза, Джинкс понял: Симон окидывает жену долгим, неторопливым взглядом, в котором так и кипит гнев.

– Ну хорошо, прошу тебя, убери с ребенка ос, – произнесла София. – Будь так любезен.

Осы разом снялись с Джинкса – даже та, что бродила под рубашкой, жужжа, выбралась наружу, – и просто растворились в воздухе.

– Зачем ты открыл сосуд, Джинкс? – спросила София, нагибаясь, чтобы поднять его с пола. – Тут же сказано: «опасно».

– Любознательность в природе человека, – заметил Симон.

– Я не слышал, чтобы он это говорил, – ответил Джинкс.

– Как-как? – София подняла сосуд к глазам Джинкса и потрясла. – Вот здесь написано: «Опасно» – большими красными буквами.

Раскаленное добела пламя гнева, которое она метнула в Симона, ошеломило Джинкса.

– В Урвальде грамотность не в почете, – ответил Симон.

– Ты ничем не лучше всех остальных! Скрывать знание! И у тебя здесь все-таки не Урвальд!

– Разумеется, Урвальд, – с горечью сказал Симон. – Думаешь, мне позволили бы поселиться где-нибудь еще?

– Волшебники умеют читать, – заявила София. – И ты умел читать еще до того, как пришел в Самарру искать ответы на все свои магические вопросы. Знание – сила.

Она бросила ему эти два слова как вызов, и они повисли в воздухе, держась на восходящем потоке ее ярости.

Волны гнева так и гуляли по комнате, и пусть в этот момент направлен он был не на Джинкса, у мальчика все равно заболел живот. Слова «знание – сила» стояли перед мысленными взорами Симона и Софии, и Джинкс чувствовал: слова эти слишком колки и горячи, чтобы к ним можно было притронуться.

– Ты думаешь, что я ничем не лучше их, – произнес, наконец, Симон. – А они думают, что я хуже.

– Конечно, я так не думаю, – возразила София. Голос ее дрожал. – Но если ты не научишь мальчика чтению… ну, ведь именно так они и поступили бы. Они считают, что неведение – это так очаровательно, когда невежды – не они сами.

Что это еще за чтение такое, Джинкс не знал. Лучше бы София велела Симону научить его волшебству. Но этого от нее не дождешься. Она и Симона не очень-то жаловала за то, что он знает магию.

– Ты в долгу перед ним. Привел его сюда, забрал у родных…

– Которые собирались убить его, – подсказал Симон.

Он до сих пор не пошевелился. Ему казалось, что по нему так и ползают осы. Наверное, еще не одну неделю казаться будет. А может быть, и до скончания дней.

Слова Симона оглушили Джинкса. «Которые собирались убить его». Жители прогалины вовсе не пытались его убить! Никто не угрожал ему ни топором, ни ножом. Это только отчим отвел его в лес, чтобы бросить, – а вовсе не все жители прогалины. Правда… никто остановить Бергтольда не попытался, ведь так? А все, по правде сказать, понимали: если кого-то отводят в Урвальд и бросают там, пиши пропало.

– Да, – выговорил Джинкс. Он просто никогда прежде так об этом не думал.

– Но почему кому-то понадобилось убивать такое милое дитя? – недоумевала София.

Джинкс внутренне сжался: милое дитя, это ж надо! Как будто осы залезли в голову и ползают там.

– Наверное, потому, – предположил Симон, – что он забирался в чужие мастерские и устраивал там кавардак.

– Но тогда… тогда ты сделал по-настоящему доброе дело, – сказала София. – Приведя мальчика сюда, я имею в виду. Выкупив его.

– Попробуй не так сильно удивляться, – посоветовал ей Симон.

– Даже у нас, злых чародеев, случаются приступы доброты.

Наполнявший мастерскую гнев утекал сквозь стены, а взамен в нее вливалось мирное и теплое синее чувство. Джинкс наконец-то шевельнулся. Тело затекло и болело там, где в него впились осиные жала.

– Ты ведь научишь его читать, правда? – спросила София.

Наступила тишина, в которой светилось оранжево-зеленое недовольство Софии и ярко-синее пятно удивления чародея, почему-то имевшее форму бутылки. Ясно было, что он никогда прежде не думал об этом.

– Не указывай мне, что я могу и чего не могу! – перебил ее Симон. – Это мой мальчишка. Его нашел я.

Глава шестая

Зимний путь

Чтение Джинкс освоил быстро, и в этом ему повезло, потому что особо терпеливым учителем Симон не был. Когда Джинкс не понимал чего-то, Симон сердился, решал, что мальчишка слишком туп, потому и непонятлив, и от объяснений отказывался. Однако Джинксу не потребовалось много времени, чтобы понять: буквы и звуки, которым учил его Симон, – это на самом деле своего рода препятствия, которые нужно обойти, чтобы услышать, о чем говорит книга. После этого чтение пошло легко. И увлекло его – Джинкс читал о магии, о чужих, лежавших за пределами Урвальда, землях.

Дверь в комнаты Симона больше не запиралась, Джинксу разрешено было туда ходить, что, впрочем, прибавило ему работы – теперь он мел полы и вытирал пыль и там тоже. Джинкс подозревал, что прежде Симон проделывал это с помощью магии. Теперь же чародей рассчитывал, что это будет делать Джинкс – с помощью метлы и щетки.

Впрочем, Джинкс не возражал, поскольку получил возможность наблюдать, как Симон творит волшебство: смешивает снадобья, жжет какие-то непонятные сухие кривые штуки, дающие пурпурный дым, и бесконечно листает переплетенную в красную кожу книгу, бормоча себе что-то под нос. Чародей тратил кучу времени на испытание разных заклинаний и, как думал Джинкс, на изобретение новых. Случалось, что он забывал вовремя отправить Джинкса в постель и спохватывался лишь близко к полуночи.

Каменная стена, через которую проходили Симон и София, так каменной стеной и осталась. Мальчик подумывал спросить у Симона, не желает ли тот, чтобы Джинкс наводил порядок и в комнатах, находящихся за нею, – но не решался. Симон и сам чем-то походил на каменную стену, и задавать ему вопросы, которые уводят за нее, не стоило.

– Не трогай ничего из стоящего на полках, – приказал ему Симон, – там многое может убить тебя.

Джинкс теперь уже знал, что на большинстве тамошних сосудов значится «Опасно», и буквы на некоторых были крупнее и ярче, чем на осиной банке.

Симон подолгу просто сидел на высоком табурете и записывал что-то в книгу. На Джинкса это нагоняло скуку. Сам он сидел на полу рядом с черепом и читал разрешенные Симоном книги. Иногда он протягивал руку к новой, и Симон, коротко взглянув на него, говорил:

И Джинкс, услышав это от Симона, просто дожидался другого раза, когда чародей будет не так внимателен.

Если же Симон ничего не говорил, Джинкс брал книгу – с большой осторожностью, а ну как загорится, – раскрывал ее и читал. Некоторые были написаны не на урвийском и не на самарране, а на разных других языках. Он быстро понял, что это большого значения не имеет, – надо просто слушать книги, вот и все. По временам Джинкс гадал: сколько же на свете языков и сколько земель кроме Урвальда?

София, появляясь в доме, непременно расспрашивала его о прочитанном. Иногда она разговаривала с ним на языках, которые он знал только по книгам. Джинкс, прежде чем ответить ей, внимательно вслушивался в вопрос, – далеко не все слова произносились так, как он ожидал.

– Симон, мальчик самостоятельно выучил уже четыре языка, – говорила София.

Некоторые из обсуждаемых ими книг были написана на самарране. И очень многие из них были посвящены магии, поэтому Джинкс решил, что Самарра – место самое что ни на есть волшебное. Однако, когда он спрашивал о Самарре Софию, та только мрачнела.

– Самарра не имеет никакого значения, Джинкс. Читай об Урвальде.

– Как же «не имеет», если там живешь ты? – не согласился Джинкс.

Синие с серебром мысли Софии закувыркались, как акробаты, точно она нервничала.

– А почему? – разговор шел на самарране, а Джинкс только что прочитал самарранскую книгу про слонов, волшебных животных, которых ему очень хотелось увидеть.

– Потому что нас там знать не желают, – отрывисто произнес, не отрываясь от своей писанины, Симон. – Шел бы ты, Джинкс, чердак подметать.

Однако бóльшую часть времени Симон не мешал Джинксу читать, разве что отдавал иногда какое-нибудь распоряжение.

– Подай-ка мне Кальвина, – сказал он однажды.

– Э-э… кого? – спросил Джинкс. Кроме них и черепа в мастерской никого не было. Череп заговорщицки ухмылялся.

Симон нетерпеливо пощелкал пальцами. Джинкс встал и вручил его Симону.

– Это его сейчас так зовут. Кальвин – мой старый враг.

– А… – произнес Джинкс. – И ты, э-э… убил его волшебством?

– Лишить кого-нибудь жизни волшебством очень и очень трудно.

– Я, знаешь ли, не разгуливаю по свету, убивая людей, – сообщил Симон, и в голове его на миг засветилось лиловое пятнышко, означавшее, что он подшучивает над Джинксом.

Симон подбросил череп в воздух, потом раскрутил его на пальце.

– Нечто гораздо меньшее того, что он заслужил.

Вопрос, похоже, не вызвал у Симона раздражения, однако и отвечать он не собирался.

– А… – в третий раз произнес Джинкс. – А вот варвары пьют вино из черепов своих врагов.

– Правда? А я использую Кальвина как пресс-папье[9], – и Симон поставил Кальвина поверх свитка, который только что развернул. – А где они живут, эти варвары?

– На Кузнечной прогалине, – сообщил Джинкс. – Вообще-то всякий, кто живет не на твоей прогалине, – варвар.

Он вспомнил это только сейчас. Его прогалина казалась Джинксу историей очень давней, теперь он даже не помнил по-настоящему, как она выглядит. Интересно, что такого натворил Кальвин, чем так досадил Симону?

– Не понимаю, как можно пить из черепа, – прибавил Джинкс. В Кальвине было столько отверстий, что не больно-то из него и попьешь.

– А вот как, – сказал Симон, перевернув Кальвина и поставив его на макушку. – Надо просто срезать верхушку, вот здесь, и получится отличная чаша. Потом приделать к ней три ножки, чтобы она ровно стояла, – и готово.

– А… – в который раз повторил Джинкс и прикрыл ладонями собственную макушку. – Понятно.

* * *

С уроками магии дела шли похуже. Походило на то, что воспринимать на слух магию невозможно, во всяком случае Джинксу такое не удавалось. Он мог слушать Симона, однако это не очень-то помогало.

– «Зелье» и «сила» происходят от одного и того же старо-урвийского слова, – сказал как-то Симон, держа железным зажимом склянку над пламенем свечи. – Любая магия требует двух вещей.

– Правильно. Для некоторых видов магии требуется больше силы, чем для других. Например, применение магии к живым существам требует силы в сотни раз большей, чем для этого камня, который ты никак не поднимешь в воздух.

Джинкс неприязненно посмотрел на голыш, лежавший на рабочем столе. Он потратил не одну неделю, а поднять камушек в воздух так и не смог – и начал подозревать, что это Симон помудрил над голышом, сделал его неподъемным.

– Огонь, – ответил Джинкс. – Слова. Напевы и всякое такое. М-м… сделанные мелом магические рисунки. И травы, и вещества, и всякие зелья.

– Зелье позволяет чародею или ведьме передавать свою волшебную силу другому человеку, – сказал Симон. – Дай я тебе подъемное зелье, и ты сможешь поднять этот камушек в воздух. Впрочем, ты и так сможешь, нужно лишь как следует сосредоточиться.

Джинкс уставился на голыш настолько пристально, насколько мог. По словам Симона, заклятия давались много легче, если смотреть на то, что заклинаешь.

«Если бы я мог, – думал Джинкс, – позаимствовать силу из напева или рисунка мелом, то и камень поднял бы».

– Простое заклинание наподобие этого источника силы не требует, – Симон покачал склянку над пламенем, взбалтывая ее темно– зеленое содержимое. – Если ты не можешь сотворить его, то уж тем более не справишься с укрывающим заклятием, которое защитило бы тебя в лесу. А если будешь и дальше разгуливать вне тропы, тебе оно пригодится.

– Я хочу научиться ему, чтобы путешествовать, – сказал Джинкс.

– Ну, при таких темпах ты ему никогда не научишься. Так и будешь торчать здесь, точно пучок лишайника.

– София говорит, что, обучая меня, ты должен проявлять больше терпения.

– Чушь! Я и так терпелив – дальше некуда. Ты тратишь недели на то, чтобы научиться простенькому заклинанию, а я…

– А ты все время обзываешь меня дурачиной, – перебил Джинкс.

Симон сунул руку в карман, извлек маленькую золотую птичку, поставил на стол и капнул на нее зельем из склянки.

На миг птичка ярко вспыхнула. Симон подул на нее, снял со стола и протянул Джинксу:

Золото на удивление тяжело легло в ладонь Джинкса.

– Это называется «авиот», – сказал Симон. – Если тебе так уж не терпится бродяжничать, бери его с собой.

– Ясное дело. Только Софии ничего не говори. Ей о нем знать не обязательно.

– Софии нравится волшебство, – сказал Джинкс. – Просто ей не нравится, что оно ей нравится. Она считает, что это неправильно.

Джинксу и не нужно было ни до чего додумываться. Это было прямо на лбу у Софии написано – любой прочел бы.

– Волшебство – это знание, – сказал Симон. – А София питает огромное уважение к знанию.

– Так однажды сказала София. И это ее ужасно разозлило… Авиот – это что-то вроде укрывающего заклятия?

– Примерно. Ты не волнуйся, я найду другой способ сохранить тебя в безопасности.

Что-то странное присутствовало в этих словах – в голове Симона все они были опутаны серостью, да и сохранить тебя означало, по всему судя, нечто особое, отличное от безопасности.

– Я не хочу, чтобы меня сохраняли, – сказал Джинкс. Ему хотелось отправиться в… ну, куда-нибудь.

– Пока ты мал, это просто необходимо, – ответил Симон – так, словно спорил о чем-то с собой. – Вырастешь, сможешь сам защищаться от многого.

– Мне почти одиннадцать, – напомнил ему Джинкс.

Однако Симон его не слушал. Мысли чародея крались, прячась одна за другую, и Джинксу стало от этого не по себе.

Симон взял продолжавшую гореть свечу, поставил ее рядом с неподатливым голышом.

– Вот. Используй, чтобы поднять камень, силу пламени. Если и так не сможешь, значит, ты безнадежен.

* * *

По временам Джинкс все еще оставался на несколько дней один, поскольку Симон уходил куда-то в Урвальд. Джинкс уже привык к этому, теперь одиночество не пугало его так, как прежде, но ему тоже хотелось куда-нибудь пойти. Он просил Симона, чтобы тот брал его с собой, но всегда получал отказы.

Однажды, когда чародей был в особенно мрачном настроении, он сказал Джинксу:

– Не перестанешь приставать, я тебя и вправду возьму.

Именно этого Джинкс и хотел, но в словах Симона прозвучала угроза.

Несколько месяцев спустя Симон вернулся домой с обожженным лицом и лиловато-зеленым облаком отчаяния вокруг головы. Джинкс спросил, что случилось.

– Ничего, – резко ответил Симон. – Занимайся своими делами.

Однако уклончивость мыслей Симона наводила Джинкса на подозрения, что происходящее как-то связано с Костоправом. Уж не с ним ли сражался Симон?

* * *

Когда Симон выводил Джинкса из себя, тот уходил к Дальновидному Окну и разговаривал с девочкой в красной накидке. Окно часто показывало ее, но только издали. Воображению Джинкса рисовались кудрявые золотистые волосы и небесно-синие глаза (которых он сверху видеть не мог – мешал чепец). Девочка очень ему сочувствовала (так он себе представлял).

– Он ведь и вправду может рассказать мне, как что делается, – пожаловался ей Джинкс после особенно неудачного урока магии. – А он только лается и считает, что я должен понимать, о чем он толкует. Он знает, как творить волшебство. Что, трудно ему просто взять и рассказать?

– Какая несправедливость! – сказала в воображении Джинкса девочка в красной накидке.

– На днях говорит: «Почему это ведьмам околдовывать живых людей легче, чем чародеям?» А я говорю: «Не знаю». И жду, что он мне это скажет, так? А он: «О, я думал, ты мне скажешь». А я ему: «Ну, так почему же?» А он: «Не знаю». Я и говорю: «Как же я могу это знать, если ты не знаешь?», – а он гнет свое: «Я думал, может, ты сам пораскинешь мозгами». Интересно, как это я ими буду раскидывать насчет того, чего и он-то не знает?

– Не понимаю, как ты с ним уживаешься, – удивилась и даже, кажется, восхитилась девочка в красной накидке.

– Да нет. Обычно он не так уж и плох, – сказал Джинкс. – Недавно подарил мне талисман, который будет оберегать меня в лесу.

– По-моему, ты ужасный храбрец – надо же, в одиночку по Урвальду ходишь! – сказала девочка.

– Да ну, чего там. Я его не боюсь. В конце концов мы же в нем живем, верно?

– Да, и потому знаем, что его стоит бояться, – сказала девочка.

* * *

Джинкс проводил много времени в лесу, зарывшись пальцами ног в землю и слушая древесные корни. Мысли корней копошились вместе с червями и личинками, всасывали влагу и старались обогнуть муравейники. Но все-таки это была какая-никакая компания. Людей – и всех прочих живых существ – деревья звали «Торопыгами». А Джинкса – «Слышащим». Это были не совсем слова – только общие мысли и самые близкие соответствия, которые Джинксу удалось отыскать в человеческой речи.

Торопыги им были не особенно интересны, однако деревья время от времени упоминали о них, как о надоедливых докучниках, мнущих корневые волоски, – имея в виду и Странников, ходивших по тропам, и волколаков, кравшихся под светом луны, и вампиров, притворявшихся Странниками, и троллей, которые ломились сквозь Урвальд, не заботясь о том, что могут сломать чьи-то ветви или ободрать кору.

Обрывки этих историй действовали Джинксу на нервы. Но ему хотелось побольше узнать о мире. И потому он забредал в лес все дальше и дальше, неизменно заботясь о том, чтобы запомнить обратную дорогу к дому Симона, всегда прислушиваясь, не доносятся ли откуда говорящие об опасности шаги или шорохи.

* * *

Однажды он застал деревья в сильном расстройстве: какие-то Торопыги прямо у тропы рубили на дрова упавшие деревья, и не те, что следовало, – хорошие старые стволы, которые деревья собирались сами употребить в пищу. Урвальд гневался.

Джинкс с хрустом пробрался сквозь подлесок к тропе. Артель Странников разбила возле нее лагерь и деловито рубила топорами поваленные деревья.

– Это парнишка того чародея, – сказал на своем языке, и сказал не по-доброму, один из них, мальчик.

Джинкс вскарабкался на огромный мертвый ствол, тот, который рубил мальчик.

– Это дерево трогать нельзя. Возьмите вон то, оно молодые побеги придавило, – и Джинкс ткнул в него пальцем.

– Кто научил тебя языку Странников? – поинтересовалась одна из женщин.

– Вы же и научили, – ответил Джинкс. – Но это не важно. Важно, чтобы вы не рубили это дерево, а то Урвальд рассердится и придумает для вас страшную месть.

– Это кто же так говорит? – спросил мальчик.

– Урвальд говорит, – ответил Джинкс. – Обрубите ему ветви – сами без рук и ног останетесь. Так сказали деревья.

– Вот так диво, он с деревьями разговаривает, – фыркнула женщина, однако направилась к другому мертвому дереву, волоча за собой топор.

– Только не пораньте молодые побеги, – предупредил Джинкс других потянувшихся вслед за ней Странников.

– Раскомандовался, будто он и сам клятый чародей, – пробормотала женщина.

– Мне исполнилось одиннадцать в день зимнего солнцеворота, – впрочем, Джинкс и вправду был поменьше Толливера. Это его встревожило.

– Как это тебя злой волшебник изловил? – продолжал расспрашивать Толливер.

– Да просто встретились однажды в лесу. И он не злой.

– Чародеи крови не пьют, – объяснил Джинкс. – Кровь пьют вампиры.

– Но для заклинаний-то они ее используют, так? Чародеи используют людскую кровь, и печень, и много чего еще в заклинаниях, про это все знают.

– Ну и неправильно знают. Симон такого не делает. Я много раз видел, как он творит заклинания, но ничью печень он не использовал.

– Умею, – соврал Джинкс. И поняв, что Толливер сейчас попросит его показать какое-нибудь заклятие, добавил: – Только делать это при людях мне не разрешено.

– Ах, вот как? – Толливер усмехнулся, и Джинкс понял: он догадался, что ему соврали. – Если умеешь колдовать, держись подальше от королевств. Знаешь, что там с чародеями делают? Заставляют их плясать в раскаленных докрасна железных башмаках.

– Ничего ты не видел, – Джинкс почти не сомневался, что Толливер приврал. Мысли его окутывало пурпурное облачко насмешки, и смеялся он над Джинксом. Ну ладно, раз уж все равно не миновать быть посмешищем… – А что это такое – королевства?

– Ты что, приятель, никогда о королевствах не слышал?

– Потому и спрашиваю, – огрызнулся Джинкс. Книги, которые он читал, ни о каких королевствах не упоминали.

– Королевства окружают Урвальд со всех сторон. Самые большие – Ключеземье и Бахвалес. Ключеземье лежит вон там, – Толливер махнул рукой на восток, – а Бахвалес там, – махнул на запад.

– Тоже Ключеземье. По большей части. И немножко Бахвалеса.

– Ну, там каких только королевств нет, – ответил Толливер – с такой небрежностью, что Джинкс понял: не знает он, что там. – Так или этак, а в Ключеземье не суйся. Они там любых волшебников убивают. И вообще кого ни попадя. Король даже родного брата прикончил…

– Короли только в сказках бывают, – не поверил Джинкс.

– Не только. Ты помалкивай да слушай. Король убил брата, настоящего короля, потому что хотел царствовать сам. А потом исчезли жена и дитя погибшего короля, – королем-то малыш должен был стать, ну, братец, видать, и их укокошил. Они такими делами все время тешатся, короли-то. И могут убить всякого, кто им не по нраву придется.

– А тебя зачем в такое место занесло? – спросил Джинкс.

– Так оттуда же все и идет, приятель. Там мы и бумагу берем, которую так ценит твой чародей. И та синяя ткань, из которой одежка твоя сшита, тоже оттуда. Когда ты из нее вырастешь, – если вырастешь, конечно, – мы продадим ее на другую прогалину, а как ее до дыр износят, так и продадим обратно в Ключеземье, чтобы из нее бумагу сделали. А ты, значит, нигде не бывал?

– Если не постранствуешь по свету, так дураком и помрешь, – сказал Толливер.

– Я не дурак! – возразил Джинкс. Однако Толливер говорил дело. Он-то явно знал много такого, чего не знал Джинкс, – и, наверное, потому, что побывал в других краях.

* * *

– Нет, не могу, – сказал Джинкс, отталкивая книгу, которую пытался поднять в воздух.

– Конечно, не можешь, – подтвердил Симон. – Потому как думаешь, что не можешь.

– Пфф! Еще того лучше. Не трать зря мое время, – сказал Симон. – Ты уже поднимал камень, бутылку, ложку. Так в чем же дело?

Симон выпалил одно из своих любимых ругательств.

– Воспользуйся огнем. Огонь-то у тебя всегда есть.

Творение огня было единственным, кроме подъема вещей в воздух, волшебством, какое освоил Джинкс. Он научился поджигать всякие вещи, а потом гасить огонь, вбирая его в себя. Если, конечно, огонь не был слишком большим. И огонь не жег его, просто укрывался внутри Джинкса, – если верить Симону, он сам по себе был силой. Правда, совсем маленькой.

– Конечно можешь. Он здесь, – Симон ткнул в Джинкса пальцем. – Разве ты не чувствуешь его?

– Не чувствую, – в отчаянии ответил Джинкс. Симон настаивал на том, что сила – это такая вещь, которую можно ощущать – практически видеть, – а Джинкс никак не мог уразуметь, о чем он говорит.

Джинксу не удавалось открывать и закрывать посредством магии двери. Не удавалось пилить с ее помощью дрова. Не удавалось отрывать от земли живых существ, – он пробовал проделать это с котятами, – потому что их жизненная сила противилась той малой силе, какой обладал он. А хуже всего было то, что ему не давалось укрывающее заклятье, с помощью которого Симон и сам от троллей уберегся, и его уберег.

– Может, попробуем еще раз укрывающее? – спросил Джинкс.

Как же, спрашивается, я должен думать, что могу сделать это, когда ты сам знаешь, что я не могу? Впрочем, вслух Джинкс ничего не сказал. Он вышел на середину мастерской, встал в самом ее центре и попытался вытянуть силу из огня, который был у него внутри. Сила и сосредоточенность. Он старательно сосредоточился на мысли, что его здесь нет.

– Без толку, – сказал Симон. – Где ты был, там и остался.

– Магия это не то, чем ты обладаешь, а то, что ты делаешь. Хотя в твоем случае правильнее сказать – не делаешь.

– Зато я деревья понимаю, – сказал, оправдываясь, Джинкс.

– Да нет. Они мне много чего рассказали… – Джинкс вдруг вспомнил разговор с Толливером. – Ведь правда, что вокруг Урвальда лежат всякие страны?

– И ими правят короли? Мм… к примеру, Бахвалес и Ключеземье?

– А почему про них не написано в твоих книгах?

– Ну, в каких-то написано. Просто не такие уж это интересные места, – сказал Симон.

– Потому, разумеется, что он куда интереснее, – ответил, щелкнув пальцами, чтобы раскрыть книгу, Симон. – Если не собираешься заниматься укрывающим заклятьем, иди вычисти козий загон.

Но Джинкс вспомнил еще кое-что из слов Толливера.

– Ну, конечно, ты… – Симон примолк и смерил Джинкса удивленным взглядом, точно давно его не видел. – Хмм… Ты разве не был гораздо меньше?

– Был, – подтвердил Джинкс. – Когда мне было шесть лет.

– Одиннадцать. Ты же на мой день рожденья тыквенный пирог испек, – напомнил ему Джинкс. – Но я все же слишком маленький, верно?

Мысли Симона снова начали, извиваясь, ползать одна по другой. И если Джинкса беспокоило то, что он не растет, Симона, похоже, беспокоило то, что он растет слишком быстро.

После этого разговора Симон несколько недель лихорадочно перелистывал посвященные магии книги. А когда Джинкс спрашивал, что он ищет, Симон лишь крякал или посылал его мести чердак.

* * *

Прошло, казалось, лет сто, прежде чем Симон согласился взять Джинкса в один из своих походов.

– Будешь изводить меня вопросами, я тебя дома оставлю.

Джинкс не считал, что спросить, куда они идут, значит «изводить вопросами», но промолчал. Следующим его вопросом было бы: «А с Костоправом это как-нибудь связано?»

У Симона не было такого, как у большинства других людей, похожего на зеленую бутылку страха перед Костоправом. Но мысли Симона о Костоправе обычно были полны гнева. И еще по какой-то причине теперь их сопровождала тревога из-за того, что Джинкс растет.

Так или иначе, Джинкс наконец отправлялся в дорогу. Это было важнее всего.

Они шли весь короткий зимний день. В снегу на тропе виднелись отпечатки башмаков, когтей, раздвоенных копыт. Однажды им повстречался человек с топором на плече, и, хотя он был, скорее всего, простым дровосеком, но в Урвальде ничего ведь наверняка не скажешь. Джинкс поплотнее прижался к Симону и порадовался полному ужаса взгляду, который незнакомец бросил на чародея. Они разминулись, не сказав друг другу ни слова.

Зимой ярких дней не бывает, а темнеет быстро.

– Пришли, – сказал, неожиданно остановившись, Симон. – Ночевать будем вон в той сторожке на дереве.

Джинкс вгляделся сквозь ветви, покрытые лиловатым в густевшем сумраке снегом. И различил что-то вроде короба.

– Теперь надо придумать, как нам туда забраться, – велел Симон.

– Мгм, – промычал Симон, не слушая его, и провел ладонями по стволу.

Буханье усиливалось – не очень громкие удары чередовалось с очень громкими. Кер тумп, кер тумп.

– Что-то большое и тяжелое, – добавил Джинкс.

– Сдается, если я приподниму тебя, ты сможешь ухватиться вон за тот сломанный сук, – сказал Симон. – А как долезешь до сторожки, привяжешь к ветке веревку, и по ней заберусь я.

– Так поторопись, мальчик, довольно бездельничать, – Симон вручил Джинксу свитую бухтой[10] веревку и сложил стременем[11] ладони. – Давай, только снег с башмаков стряхни.

Джинкс надел бухту на плечо, шатко утвердился одной ногой на ладонях Симона и схватился за указанный сук. Пальцы мальчика обвили грубую кору. Он попытался подтянуться.

– Упрись ногами в ствол и топай по нему вверх, – посоветовал Симон.

Джинкс так и сделал. Ему удалось подняться, опереться коленом о сук. Затем он обхватил ствол, насколько хватало рук, подтянул ногу…

…встал, прижимаясь к стволу, и забрался на дощатый помост сторожки.

– Мог бы уже и сбросить веревку-то, – рявкнул Симон.

Джинкс торопливо привязал ее конец к ветке – буханье раздавалось так близко, что он слышал сопровождавший этот звук скрип снега на тропе. Он бросил свободный конец веревки вниз. И тот зацепился за сломанный сук.

Джинкс подергал за веревку, высвободил конец, и она полетела вниз. Затем натянулась…

ТУМП, ТУМП… – чем бы это ни было, сейчас оно уже находилось прямо под деревом.

Над краем помоста появилась голова Симона, Джинкс облегченно обмяк.

– Скорее всего, нет, – ответил Симон. – Вон она, видишь?

Джинкс вгляделся в сумрак, повисший между двумя огромными ветвями, и различил какую-то тень, безногую, похожую на бочку. Она скакала, отталкиваясь от земли длинной прямой палкой…

– Ведьма в маслобойке катается, – сказал Симон.

– Ох, – выдохнул Джинкс. Ему стало стыдно за свой испуг. – Ты ведь не боишься ведьм, верно?

– Ведьм только дураки не боятся, – возразил Симон.

– Я и не знал, что на деревьях бывают такие домики, – сказал Джинкс. Странно, как это деревья позволили их строить.

– Никогда о нем не слышал, – сказал Джинкс. Деревья ни о каком договоре не упоминали.

– Деревья позволили людям использовать мертвые стволы как топливо и для строительства. И сооружения сторожек. А мы согласились с тем, что, если кто-то из нас погубит живое дерево, лес в отместку отнимет человеческую жизнь. – Симон покачал головой. – В этой части договора я никогда смысла не видел.

– Деревья ничью жизнь отнимать не хотят, – сказал Джинкс. – Они только боятся, что людей разведется слишком много.

Из-за холода он долго не мог заснуть. И знал, что Симон тоже не спит, – слышал тихий рокоток его мыслей. Симоном владело нетерпеливое попрыгучее чувство, потребность достичь чего-то нового, – чего-то, связанного с магией, подумал Джинкс. Он замечал это чувство и раньше, когда чародей придумывал новое заклинание или испытывал волшебство, о котором рассказывала ему одна из ведьм. Однако на сей раз возбуждение Симона по краям окружали мятые складки вины.

Может быть, ее порождали мысли о Софии, о том, как сильно не любит она магию. Но это не объясняло, почему Симон ощутил себя виноватым, отправившись именно в этот поход. Если подумать, Джинкс никогда еще в нем никакого чувства вины не замечал. Ни по поводу магии, ни по поводу того, что любит или не любит София, ни по поводу Кальвина-черепа, – ни по какому вообще.

Представить себе, что могло бы вызвать у Симона чувство вины, было трудно, но, наверное, это было нечто очень и очень скверное.

Глава седьмая

Костоправ

Было еще раннее утро, когда они пересекли ручей по сложенному из двух бревен мостику и пошли заснеженной узкой тропинкой, на которой различались следы маслобойки.

И вскоре увидели домик под тростниковой крышей. Деревянный, не пряничный, однако оставленные маслобойкой следы вели прямо к его двери, и Джинкс подумал: «Мы пришли к ведьме». Симон сказал ему, что ведьм не боятся лишь дураки, а в одном можно было не сомневаться: дураком он себя не считал. Но, с другой стороны, к нему-то домой ведьмы так и шастали.

Впрочем, самому идти в гости к ведьме – это совсем другая история.

Они еще не приблизились к двери, а та уже отворилась, и из нее выступила Дама Гламмер.

– Чародей Симон, – сказала она. – Проделал такой долгий путь по заснеженным лесам, чтобы повидаться со мной. Интересно, зачем?

– Приветствую тебя, Дама Гламмер, – с улыбкой сказал Симон.

– Смотри-ка, а милый бурундучок все еще жив, – она усмехнулась, глядя на Джинкса.

– Ну конечно, совсем я о приличиях позабыла, – Дама Гламмер отступила в домик. – Входите, входите. Разувайтесь. Отведайте взвару.

Дом изнутри выглядел маленьким, особенно для того, кто привык к жилищу Симона, однако деревянные полы его были отскоблены дочиста, а в очаге потрескивали дрова. Гости разулись, сняли куртки и уселись за настоящий деревянный стол – изготовлен он был не одно столетие назад и вряд ли мог прогневить любое из живых деревьев… во всяком случае, сильно прогневить. Дама Гламмер поставила перед ними кружки с каким-то горячим питьем. В кружках плавали листья.

Джинкс обнял свою ладонями, вдохнул отдающий листьями парок. Он слушал разговор Симона и Дамы Гламмер – о дороге сюда, о погоде, но не о цели их визита. О ней Джинкс ни малейшего представления не имел… впрочем, складчатая каемка вины, замеченная им у Симона ночью, снова была тут как тут. А в Даме Гламмер Джинкс, как ни старался, ничего различить не смог.

– Я, конечно, не стану выпытывать причину твоего прихода, Симон, – сказала Дама Гламмер. – Но, думаю, пришел ты не для того, чтобы полюбоваться на мое прекрасное лицо. А ты, бурундучок, оставь попытки прочесть мои мысли.

– Я и не пытался их прочесть, – возразил Джинкс. – Я этого не могу! И никто не может.

– Вот именно, бурундучок. Этого никто не может.

Джинкс в замешательстве склонился над кружкой, снова вдохнул пар. Потом осторожно глотнул горячей жидкости. У нее был вкус лета.

Дама Гламмер поднялась из-за стола, принесла несколько ячменных лепешек, черствых, крошившихся и даже отдаленно не похожих на любую еду, какую можно было получить в доме Симона. Пока все трое жевали их, запивая взваром, Симон и Дама Гламмер неторопливо беседовали о зельях, магии и растениях.

– Вот она, великая магия Урвальда, Симон, – сказала Дама Гламмер, кивая в сторону Джинкса. – Такую нечасто увидишь. Если хочешь изучить волшебство Урвальда, приглядись к этому мальчику.

– Мысли читать все равно никто не умеет, – сказал Симон. – И уж тем более Джинкс.

– Не-а, – и Симон повернулся к Даме Гламмер. – Если бы он умел, я это уже заметил бы.

– Сходи-ка ты за дровами, Джинкс, – сказал Симон.

Джинкс опустил пустую кружку на стол, встал. Этот приказ показался ему несправедливым – он же только-только пришел сюда, а Дама Гламмер наверняка давно привыкла носить в дом дрова самостоятельно.

– Они в сарае, бурундучок, рядом с домом, как за угол завернешь, – сообщила, улыбаясь ему, Дама Гламмер.

Джинкс натянул башмаки, надел куртку и вышел. Громко потопал, старательно хрустя снегом, потом вернулся к двери и приложил к ней ухо.

– Конечно, нет, – говорила Дама Гламмер. – Или ты думаешь, что я держу такие вещи в доме?

– Ха! Ни для какой благой цели они не годятся.

– Магия корней творит то, чему вообще не следует видеть свет дня. То, что лучше оставить несотворенным, – сказала Дама Гламмер.

– И я должен поверить, что ты никогда к этой магии не прибегала? – осведомился Симон.

– Золотом? – усмехнулась Дама Гламмер. – Бесполезным мягким металлом, из которого не изготовишь ни инструментов, ни кастрюль? Или ты полагаешь, что я стану украшать им свои прелестные ушки?

– Чем захочу? – в голосе Дамы Гламмер вдруг проступила алчность.

– В пределах разумного, – торопливо уточнил Симон. – Тем, что ты можешь получить сейчас, не требуя на будущее неназванных услуг.

– Может, отдашь мне этого милого, доверчивого бурундучка?

– Нет. Его не отдам, – ответил Симон. – Я говорил о деньгах, или пряностях, или…

– Магии? – подсказала Дама Гламмер. – Силы небесные, а не кажется тебе, что твой бурундучок уж больно долго возится с дровами?

Послышался скрежет отодвигаемого от стола кресла, и Джинкс, развернувшись, побежал к дровяному сараю.

* * *

– Вам лучше остаться на ночь, – сказала Дама Гламмер, когда Джинкс вернулся. – Самый глубокий снег уже сошел, на Пути стало людно. Боюсь, вы можете повстречаться там с кем угодно.

– Вот как? – произнес Симон. – И что это значит?

– Это значит, что с некоторыми людьми лучше встречаться при свете дня.

* * *

Утром, перед тем как они ушли, Дама Гламмер вручила Симону сверток, обернутый красной в горошек косынкой, и Симон засунул его во внутренней карман своей мантии. Дама Гламмер старалась передать сверток незаметно, но Джинкс все видел. Не видел только, что отдал ей Симон взамен.

Домой они возвращались другой дорогой. Вступая на каждую новую тропу, Симон останавливался и вглядывался сначала вперед, потом назад, словно ожидая увидеть кого-то.

– Нет, ты только посмотри! – сказал он на седьмом по счету перепутье.

По тропе шел еще один чародей. Этот выглядел так, как и следует чародею. Длинная белая борода, синие глаза, в которых сверкали искорки, синяя мантия и такая же островерхая шляпа. Он улыбался, однако улыбка его как-то не вязалась с кроваво-красными вспышками в облаках бешенства, которые клубились вокруг него, точно розоватые грозовые тучи.

– Что ты делаешь так далеко от своего логова, Костоправ? – спросил Симон.

Так это и есть Костоправ! Тот самый чародей, герой ужасающих историй и «бутылочного» страха! Выглядел он почти добряком, но все, что кружило в облачках вокруг его головы, указывало на иное. Из розоватых туч торчали ножи. Джинкс еще не встречал человека, чувства которого походили бы на оружейную лавку.

И он не сомневался – не будь рядом Симона, его ждала бы скорая смерть.

– Уж точно не тебя ищу, Симон, – ответил Костоправ. – Но поскольку нам выпала столь приятная встреча, я мог бы пойти к тебе домой и забрать то, что ты у меня украл.

– Нет, – сказал Симон. – Даже в обмен на то, что украл у меня ты.

– А разве я предлагал это? К тому же я и не крал ничего, – сказал Костоправ. – Всего лишь взял то, что мне причиталось.

– Сойди с тропы – и получишь от меня все, что тебе причитается.

– Пустое бахвальство, Симон, как и всегда. Ты не сможешь биться со мной – силенок не хватит. О, вижу, ожог твой уже заживает.

Теперь в обоих волшебниках кипел взаимный гнев. Костоправ продолжал сохранять мину приятного удивления, однако клинки в его розовых тучах вращались быстро и алчно.

– Ты обзавелся мальчиком, а? И, вижу, таким, что как раз в дело годится.

Симон шагнул вперед, заслонив собой Джинкса.

– Ничего у тебя не получится, Симон. Не хватит тебе ни ума, ни силы. И уж тем паче способности докончить начатое. Я всегда это говорил.

Чародеи смотрели один на другого – Симон с нараставшим гневом, Костоправ с холодной ненавистью. С трех ножей в розоватой туче теперь медленно капала кровь.

– Идем, Джинкс, – сказал, разворачиваясь, Симон.

– Да-да, иди, Джинкс, – подтвердил Костоправ. – А то дождешься, что…

– Не смей называть его по имени! – прорычал Симон.

Он схватил Джинкса за руку и зашагал по тропе прочь. Джинкс оглянулся, боясь, что Костоправ последует за ними и высосет их души. Но тот просто стоял, смотрел им вслед и улыбался.

Симона окутывал ярко-красный гнев. Джинкс подождал, пока тот выцвел до тускло-оранжевого, и только тогда спросил:

– Мне всегда говорили, что он по-настоящему злой волшебник.

– Не суди о людях по виду, – сказал Симон. – И никогда не приближайся к нему, Джинкс. Никогда.

Об этом Симон мог не беспокоиться – кто бы стал к нему приближаться? Улыбка Костоправа никого одурачить не могла.

– Нам повезло, что мы шли по тропе, – сказал Джинкс.

– А, так ты думаешь, что он мог причинить нам вред? Что он более могущественный волшебник, чем я? Ты так думаешь?

– Нет, – ответил Джинкс, именно так и думавший.

– Набраться силы так, как это делает он, может всякий. Нужно лишь захотеть творить то, что творит он. А я этого не хочу.

Глава восьмая

Заклинание, в котором было что-то неправильное

Симон вел себя странно – даже для него. Не стряпал, да и ел всего ничего. Сидел целыми днями, изучая книгу в красном кожаном переплете, сравнивал ее, страница за страницей, с другими книгами, обходил мастерскую по кругу, а потом повторял этот обход, но уже пятясь назад, бормоча себе под нос.

На вопросы Джинкса о Костоправе он не отвечал. Джинкса же особенно интересовало, что имел в виду Костоправ, когда сказал: как раз в дело годится. Как-то не походило на то, что речь могла идти о колке дров или уборке в козьем загоне.

Однажды Джинкс проскользнул в мастерскую, когда в ней не было Симона, надеясь выяснить, что тот задумал. И увидел на самой верхней полке завязанную узлом красную в горошек косынку Дамы Гламмер. Джинкс вспомнил, как Симон засунул ее в карман, когда они покидали дом ведьмы после того загадочного разговора о магии корней. Он потянулся к свертку, однако в нескольких сантиметрах от него рука уперлась в какую-то преграду. Джинкс попытался добраться до свертка и сверху, и сзади. Казалось, что он защищен невидимым стеклянным колпаком. Симон явно наложил на него какое-то охранное заклятие.

Примечания

1

Немецкое слово Урвальд (Urwald) означает «первозданный лес, пуща». (Здесь и далее – примечания Издателя.)

2

Джинкс (Jinx) – имя говорящее. В английском языке этим словом обозначаются человек или вещь, которые могут принести неудачу. Слово появилось в американской культуре в XIX веке. Соответствует русскому слову «сглаз».

3

Полу́шка – мелкая разменная серебряная монета.

4

Слово волхв означает «кудесник, волшебник, гадатель», от него произошли слова «волшба», «волшебство», то есть колдовство.

5

Маслобойка похожа на большое деревянное ведро, в котором масло взбивается при помощи толкушки (пестика) или большой ложки. Обычно ведьмы предпочитают путешествовать в ступах, например, это любимое средство передвижения Бабы-Яги. Однако ведьмы Урвальда передвигаются именно на маслобойках.

6

Многие имена в книге говорящие. В английском языке слово glamour, которым зовется ведьма, означает «волшебство», «чары».

7

Унция – мера веса, приблизительно 28,35 г.

8

Фут – единица измерения длины в английской системе мер (от английского слова foot – «ступня»). 1 фут равен 30,48 см.

9

Пресс-папье́ – тяжелый предмет, которым придавливают лежащие на столе бумаги.

10

Бухта – это веревка, которую сложили таким образом, чтобы она не спуталась. Например, путешественники складывают веревку кру́гом или восьмеркой и перекидывают через круг петлю.

11

Стремя – это элемент конской сбруи, служит для упора ног всадника, помогая взбираться на лошадь. По форме напоминает треугольник. Складывая ладони стременем, Симон подсаживает Джинкса.

«Джинкс» » Сэйдж Блэквуд » серия «Джинкс #1» » Детская фантастика

Сэйдж Блэквуд
Джинкс. Книга первая

Предисловие
Новая старая сказка

Глава первая
Джинкс

Глава вторая
Дом чародея

* * *

* * *

* * *

Глава третья
Чужие ноги

Глава четвертая
Волколаки

Глава пятая
Запретная комната

Глава шестая
Зимний путь

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава седьмая
Костоправ

* * *

* * *

Глава восьмая
Заклинание, в котором было что-то неправильное

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

«Джинкс» » Сэйдж Блэквуд » серия «Джинкс #1» » Детская фантастика

Сэйдж Блэквуд Джинкс. Книга первая

Предисловие Новая старая сказка

Глава первая Джинкс

Глава вторая Дом чародея

* * *

* * *

* * *

Глава третья Чужие ноги

Глава четвертая Волколаки

Глава пятая Запретная комната

Глава шестая Зимний путь

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава седьмая Костоправ

* * *

* * *

Глава восьмая Заклинание, в котором было что-то неправильное

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Сэйдж Блэквуд
Джинкс. Книга первая

Предисловие
Новая старая сказка

Глава первая
Джинкс

Глава вторая
Дом чародея

Глава третья
Чужие ноги

Глава четвертая
Волколаки

Глава пятая
Запретная комната

Глава шестая
Зимний путь

Глава седьмая
Костоправ

Глава восьмая
Заклинание, в котором было что-то неправильное