Читать онлайн книгу «Не доверяй мне секреты» автора Джулия Корбин, книга из серии «Лекарство от скуки»

Моим родителям, Синтии и Яну Хендерсон, научившим меня мечтать, посвящается

Пролог

Говорят, у каждого есть какая-нибудь тайна. Для кого-то это преступный поцелуй, сорванный на стороне теплым вечерком после двух-трех бокалов вина. Для кого-то – девушка, подвергаемая безжалостным насмешкам по поводу формы ее носа или странных обертонов в голосе, что вынудило ее поменять школу.

Кое у кого из нас, впрочем, есть такие тайны, которые всю нашу жизнь превращают в сплошное вранье. Далеко ходить не надо, возьмем для примера хотя бы меня. Скелет, которого я постоянно страшусь, прячется не у меня в шкафу. Он давным-давно покоится в земле. Когда-то эту девочку звали Роза, и она погибла в девятилетнем возрасте.

Я не собираюсь оправдываться, что было, то было. Просто хочу рассказать, как все случилось.

Это еще не начало истории, но начать лучше именно отсюда…

Глава 1

Я живу в Шотландии, на восточном побережье, в нескольких милях от города Сент-Эндрюс. Восточная часть Шотландии низменная и равнинная, и пейзажи здесь не столь эффектны и живописны, как на западе страны. Тут не увидишь ни скалистых горных вершин, ни суровых ущелий с отвесными пропастями, где, по множеству жутких рассказов, погибло ужас сколько народу. У нас все мягче и гораздо менее драматично: однообразные холмы с пологими склонами да море, вид которого всегда поднимает мне настроение, что не способны сделать никакие красоты горных пейзажей.

Погода здесь тоже не сказать чтобы очень. Пара-другая солнечных дней – и снова все укрывают холодные густые туманы, надвигающиеся с Северного моря, такие плотные, что не видно даже пальцев вытянутой руки. Но в этот вечер погода как раз по мне, и, закончив приготовление ужина, я стою перед кухонной раковиной, ополаскиваю ножи и разделочную доску и гляжу в окно в сторону моря, где вдоль берега гуляет какая-то парочка, любуясь последними лучами заходящего солнца.

Звонит телефон. Вытираю мокрые руки, беру трубку:

Не отвечаю. Кажется, я узнала этот голос, но сомнения еще остаются. В памяти что-то проступает, я морщу лоб. Свободной рукой потираю щеки.

И снова я не отвечаю. На этот раз потому, что узнала голос наверняка.

Кладу трубку, возвращаюсь к раковине, не торопясь беру ножи, тщательно ополаскиваю, стряхиваю капельки воды и устанавливаю на подставку. Промываю спагетти, сбрасываю в кастрюлю с маслом, накрываю крышкой, наклоняюсь и открываю дверцу духовки. Ягоды пустили сок, он пошел сквозь дырочки пузырями и побежал поверху алыми ручейками. Выключаю духовку и иду в нижнюю ванную комнату. Закрываюсь на задвижку, и меня вдруг начинает рвать, непрерывно и так сильно, что чувствуется привкус крови.

Слышу, как открывается и с грохотом захлопывается входная дверь.

Это Дейзи, она бросает школьный ранец на пол в коридоре и топает в сторону кухни.

– Я здесь! – Голос дрожит, я откашливаюсь. – Подожди, через минуту выйду.

Споласкиваю лицо, гляжу на себя в зеркало. Вижу застывший взгляд, расширенные зрачки. Кожа бледная, под черепом кто-то безжалостно молотит в барабан. Глотаю две таблетки ибупрофена, запивая водой из горсти, медленно считаю до десяти и только потом открываю дверь. Дейзи сидит на нижней ступеньке лестницы, ведущей в верхние комнаты, рядом с ней наша собака Мерфи, положила ей голову на колени. Дейзи что-то ей напевает и чешет за ушами. Собака замедляет дыхание и негромко, удовлетворенно рычит.

– Господи, на кого ты похожа! Жуть! Снова мигрень?

– Скорей всего, – говорю я, пытаюсь улыбнуться, но не выходит; голова раскалывается. – А Элла где?

– Идет… со своим Джеми. – Она закатывает глаза, встает и сбрасывает туфли. – Не знаю, что она в нем нашла. А что у нас к чаю?

Представив себе еду, снова чувствую: к горлу подступает тошнота. Пытаюсь отвлечься, нагибаюсь и подбираю с пола ее туфельки, ставлю на полку для обуви под вешалкой; мне становится лучше, но барабанщик в черепе продолжает выстукивать так, что кажется, будто сейчас виски лопнут. Прислоняюсь к стене и пытаюсь успокоиться, но, когда барабан немного стихает, снова слышу голос: «Грейс, это я, Орла».

Иду за Дейзи на кухню, она подходит к плите и зачерпывает из кастрюльки полную ложку соуса:

Она улыбается, протягивает мне руки, целует в щеку, потом обнимает. Дейзи уже на целых два дюйма выше меня ростом, и это рождает во мне странное чувство робости, словно мы с ней поменялись местами: она стала взрослой, а я превратилась в ребенка.

– Мама, ты пойди полежи хоть немного. Чай подождет.

– Да ничего, скоро пройдет. Я выпила пару таблеток. Скоро подействуют.

– Ну, как хочешь, – говорит она, гладя меня ладонями по спине. – А я пойду переоденусь.

Я отстраняюсь, оглядываю ее и улыбаюсь: «Ах, Дейзи, Дейзи…» Рубашка выбилась из-под пояса юбки, галстук съехал на сторону, в колготках светится дырка, манжеты почти нового свитера уже расползаются.

– Терпеть не могу форму, – говорит она, и на щеках появляются ямочки.

Глажу ее по стриженой голове, по щеке, и дочь на секунду прижимается к моей ладони. Я мягко отталкиваю ее.

Кликнув за собой Мерфи, она выходит из кухни, и собака мягко ступает рядом, отчаянно вертя хвостом. Я сажусь на стул и пытаюсь не думать ни о чем и ни о ком. Сосредоточилась только на своем дыхании – положила руку на грудь и считаю вдохи и выдохи.

Когда раздается шуршание шин по гравию подъездной дорожки, я уже почти спокойна. Слышу щелчок замка закрывающейся дверцы, приглушенный голос Пола, ответ Эллы. Вот они входят в дом, и Элла что-то говорит, захлебываясь смехом:

– Я вовсе не то имела в виду, папа! Ты чем, интересно, слушал? Я тебе про Томаса, а ты про Джереми.

– И ты считаешь, что у моих дочерей нет чувства юмора? Слышала? Что дальше-то будет!

Они входят в комнату; Элла висит у него на руке. Пол наклоняется ко мне и целует.

– Как себя чувствуешь, радость моя? – Он гладит меня ладонью по щеке.

– Прекрасно. – Я встаю и кладу голову ему на грудь. – А ты как? Как прошел день?

– Устроили в отделе общее собрание, такую нудятину развели, не знал, когда кончится…

Он умолкает. Внимательно смотрит на меня. Я делаю вид, что складываю в аккуратные стопочки письма и счета, лежащие на буфете. Он берет меня за руку и снова тянет к себе:

– Да ничего особенного… Голова болит. – Я прижимаю кончики пальцев к векам, не хочу, чтоб он видел мои глаза. – Не волнуйся, скоро пройдет.

– Честное слово. – Откашливаюсь. – Просто устала… да еще обезвоживание… – Гляжу в пространство между ним и окном. – Ты же знаешь, мне не хватает жидкости.

– Ну да, тысячу раз, а мне хоть кол на голове теши.

Украдкой заглядываю ему в глаза: в них ни недоверия, ни раздражения, ничего, кроме искреннего беспокойства. Этот добродушный взгляд всегда успокаивает меня, несет утешение. Набравшись смелости, снова прижимаюсь щекой к его груди:

Он крепко прижимает меня к себе, потом отпускает и оглядывается на стол, переводит взгляд дальше, туда, где Элла роется в холодильнике.

– Хорошо. Ездил в Сент-Эндрюс, в магазин. Вернулся с полным багажником, будет ремонтировать изгородь.

– И никакой потери памяти? – Пол пытается сделать безмятежное лицо.

– Ни о чем таком он не упоминал. – Веду рукой от его плеча вниз, к ладони, сплетаю наши пальцы. – Не будем пугаться раньше времени, хорошо?

– Хорошо, – скупо улыбается он. – Просто очень не хочется думать, что он может заблудиться, потеряться и никто не сумеет ему помочь. Ну ладно, – он открывает дверь, ведущую во внутренний дворик, – пойду-ка загляну к нему.

Он направляется к небольшому флигелю, примыкающему к нашему дому, а я продолжаю заниматься салатом.

– Еду готовишь? – спрашивает Элла, пристально глядя на меня поверх стакана с соком, который она поднесла к губам и теперь делает огромный глоток, так что щеки раздуваются.

– Да. Собственно, все уже готово. Советую не кусочничать, аппетит перебьешь. – Поливаю салат маслом и спрыскиваю лимонным соком. – Переодеваться не собираешься?

Она окидывает себя взглядом. На ней такая же форма, как и у Дейзи, но на Элле почему-то она выглядит гораздо элегантней. Синяя плиссированная юбка красиво облегает бедра, складки при ходьбе изящно расправляются, на мгновение приоткрывая коленки. В ее колготках дыр не бывает, а галстук всегда лежит точно по центру.

Сует в рот кусок холодной ветчины, берет пакет с соком, собирается долить в стакан, но, подумав, подносит ко рту и преувеличенно огромными глотками поглощает содержимое.

Я не говорю ни слова. Все еще болит голова, нервы натянуты, как струны. «Это я, Орла». Нет-нет, что бы там ни было, спорить с дочерью я не собираюсь. Иду к плите, достаю из духовки теплые тарелки.

– …и тут я ему говорю: «Не беспокойтесь, молодой человек, меня и коричневый устроит»…

– Грейс, что у нас сегодня к чаю? – кричит Эд, потирая ладони. – Эх, люблю это время – лучшее время дня, я считаю.

Я улыбаюсь. Обожаю своего свекра. Редко найдешь такого джентльмена до кончиков ногтей.

– Что-то у вас нынче усталые глаза, дорогая, – говорит он, беря меня за руки. – Помощь нужна?

– Перемешайте салат, – говорю я, слегка приобнимая его жилистое тело. – С остальным справлюсь сама.

Наконец садимся за стол. Пол с Эдом по разные концы стола, мы с девочками друг против друга. При виде еды желудок болезненно сжимается. Я стискиваю зубы, жду, пока не пройдет приступ тошноты. Накладываю себе совсем немного. Остальным – как обычно. Все благодарят, кроме Эллы. Она нырнула под стол и устраивает у себя на коленях голову Мерфи. Пол смотрит на пса и приказывает ему убираться на свою подстилку. Мерфи – ноль внимания.

– Папа, он мне совсем не мешает, – говорит Элла. – Он мне ноги греет.

– Да-а, классная была собачка, – откликается Эд.

Кладу в рот немного спагетти и машинально жую, занятая тем, что творится в голове. А там черт знает что, воспоминания проклевываются одно за другим, как цыплята в инкубаторе: вот Орла делает стойку на руках, вся освещенная солнцем, я держу ее за ноги, волосы ее падают мне на босые ступни; вот мы бежим с ней, обнявшись, на соревнованиях по бегу на трех ногах, моя правая нога связана с ее левой, мы хихикаем и толкаем друг друга, потом, задыхаясь, падаем; вот лето, мы взбираемся по песчаному склону и переваливаем через высокие дюны, носы и уши забиты песком и жутко чешутся; вот мы на занятиях по кулинарии, на ее щеках мука, она в шутку замахивается на меня скалкой; вот примеряем обувь, кофточки, брюки, юбки, собираясь растранжирить все свои карманные деньги. И вот в последний раз, когда мы с ней были только вдвоем. Горит щека при воспоминании о жесткой пощечине, которую она мне отвесила.

– Мам, добавка есть? – Дейзи протягивает мне пустую тарелку.

– Конечно. – Накладываю, передаю обратно. – Кому-нибудь еще?

– Как всегда, Грейс, очень вкусно, просто объедение. Но надо оставить место и для сладкого, если позволишь.

Кладу добавку Полу, гляжу на Эллу, потом на ее тарелку. Такое впечатление, что еды там стало больше, чем вначале. Элла ковыряет в ней вилкой, устраивает какие-то узоры, оливки располагая отдельно, помидоры отдельно, сыр моцарелла с одной стороны тарелки, базилик – с другой. Когда из соуса болоньезе она начинает доставать кусочки красного перца, я отворачиваюсь.

– Погодите, девочки, вот вырастете, вылетите из гнезда, тогда поймете, что такое мамина еда. Пожалеете, что мало кушали, – говорит Эд.

– Почему, я и сейчас понимаю, – говорит Дейзи, бросая косой взгляд на сестру.

Элла, похоже, не слышит и, отодвинув тарелку, оглядывает нас всех по очереди.

– Какую роль и в какой пьесе, позвольте узнать?

Словно облако надвинулось на солнце, глаза Эда вдруг тускнеют. Уставившись на вилку, он вертит ее в руке и так и этак, разглядывает со всех сторон, потом аккуратно кладет рядом с тарелкой.

– Что-то я не совсем понимаю, зачем мне эта штуковина, – объявляет он, а потом, оглянувшись, спрашивает: – А где же Эйлин?

– Эйлин сейчас здесь нет, дедушка, а мы все сидим ужинаем, – говорит Дейзи.

– А-а, ну да, конечно, конечно… Сидим ужинаем…

На лице его беспокойство, так и чувствую, что в груди его, как снежный ком, нарастает страх. Кладу ладонь на его руку.

Как объяснить ему, что жена его уже пять лет как умерла? Когда-то мы все вместе пытались вернуть его в реальное время, в настоящее, но это лишь вновь пробуждало в нем скорбь, острую как бритва.

– Мама сейчас занята, папа, – говорит Пол. – И сегодня ты ужинаешь с нами.

– Да-да, понимаю. – Он кивает, словно разговаривает сам с собой, пытаясь осмыслить ситуацию, обдумывая слова сына, а потом смотрит на меня: – Элисон, а десерт будет?

В такие моменты он часто путает меня с дочерью, и я его, конечно, не поправляю.

– Вообще-то, – небрежно говорит Элла, поворачиваясь к отцу, – роль дали мне.

А потом так широко, так взволнованно и радостно улыбается, что кажется, за столом становится светлее.

– Поздравляю! – говорим мы с Полом одновременно.

– Фантастика! А кто играет Ромео? – спрашиваю я.

– Роб. – Она пожимает плечами. – Честно говоря, я бы выбрала кого-нибудь другого, но мистер Симмонд, похоже, считает, что лучше его не найти.

– А сколько девочек прослушивали на роль Джульетты?

– Это потому, что она флиртовать хорошо умеет, – вставляет Дейзи вполголоса.

– Можешь говорить громко, я все равно слышала, – говорит Элла.

– К твоему сведению, тут главное – умение играть, вот, это лишь на первый взгляд кажется… Что такого, что я парням нравлюсь? Может, если б ты не одевалась как чучело…

– А ты бы не гонялась за модой и не тянула из меня деньги в долг.

– А еще сестра называется… другая бы радовалась за меня, – огрызается Элла.

Глаза полны злых слез, она отшвыривает ногой стул и выбегает из комнаты, громко хлопнув дверью.

– Ишь какие представления устраивает, неудивительно, что ей дают роли.

– Дейзи! – со вздохом говорит Пол. – Ей-богу, это уже слишком.

– Зелен виноград, – продолжает Пол, ковыряя ложечкой в тарелке с фруктовым крамблом. – Тебя недостоин.

– Думаешь, я ей завидую? С какой стати? Между прочим, мы близняшки, мы абсолютно одинаковые. Я точно так же способна…

– И поэтому не стоит вот так заводить друг друга. В этом нет никакого смысла. Понимаю ты, небось тоже хотела бы получить роль…

– Да я даже на прослушивание не пошла, – раздельно проговаривая каждый слог, возражает Дейзи. – Актерствовать? Мне это неинтересно.

– Наоборот, я поддерживаю ее. Между прочим, больше, чем вы знаете.

Говорит он сдержанно, мягко, но Дейзи явно злится. Я жду, что она совсем выйдет из себя, но этого не происходит, она молча доедает десерт и передает мне пустую тарелку. Движения рук спокойны, только глаза выдают, что у нее творится на душе.

– Да мне-то что… – бормочет она, выходя из комнаты.

– Дейзи! – кричит Пол ей в спину, но она не обращает внимания, и он виновато улыбается мне. – Прости, милая. Ты приготовила прекрасный ужин, но вот пожалуйста, девочки расстроились, обе. Сам не знаю, что это иногда вдруг на Дейзи находит. Элла хотела блеснуть перед нами, а сестра все испортила.

– Они же сестры, – пожимаю я плечами. – Сестры всегда так себя ведут. Ругаются, даже дерутся. Элла тоже бывает такой, когда не в настроении.

– Пожалуй, ты права, – грустно говорит он, передавая мне тарелку. – Я поговорю с Дейзи, и мы с ней помиримся. Попозже. И кто это сказал, что быть родителем легко?

Вспоминаю собственных родителей. Им от меня тоже досталось.

– Впрочем, ты ухитряешься делать так, что обе тебя любят.

– Любят-любят, даже сегодня, – стою я на своем. – И уважают. Иногда мне кажется, что Элла ревнует тебя ко мне, хотела бы, чтобы меня не было с тобой рядом.

– Погоди, скоро переметнется на другую сторону, настанет моя очередь принимать огонь на себя. – Он наклоняется и целует меня в щеку. – Ничего, все будет хорошо. Главное, что мы вместе.

Заглядывает мне в глаза. У него глаза серые, как голубиное крыло, взгляд мягкий, в них светится столько мудрости, что на душе сразу становится спокойно. Даже хочется рассказать про телефонный звонок. И не только про него. Но я не могу. Нельзя. Не теперь. Никогда.

Он смотрит на Эда, сидящего на другом конце стола:

Спокойно доедающий десерт Эд сразу светлеет, оба отправляются в гостиную, а я остаюсь на кухне загружать посудомоечную машину. Делаю я это автоматически, мысли блуждают далеко. Да-да, Орла. Не встречалась и не разговаривала с ней уже больше двадцати лет – до сегодняшнего вечера. Даже думать о ней забыла. А в юности мы были самыми близкими подругами. Ходили всюду вместе, делились друг с другом мечтами, тайными желаниями, победами и поражениями. И вдруг, когда нам было по шестнадцать лет, все изменилось. Погибла Роза. У нас был шанс открыть, как все было, но мы не воспользовались им. Мы лгали, каждая ложь порождала следующую, пока мы не нагромоздили огромную гору лжи, запутанный клубок, который стал нашей тайной.

Раздается звонок в дверь, я вскакиваю, роняю тарелку; она катится по полу и со звоном ложится рядом с собачьей мисочкой для питья. Поднимаю, кладу на подставку и иду в переднюю. Ужасно боюсь, что сейчас вот открою – а там стоит Орла во плоти и крови, материализовавшись всего через пару часов после того, как я слышала ее голос. Открываю и облегченно вздыхаю – это не она, это Джеми, последний из многочисленных ухажеров Эллы. Стоит на пороге, смотрит на меня, явно робеет. Волосы густо смазаны какой-то дрянью и торчат пиками наподобие гребня, от него так и несет дезодорантом.

Стуча каблучками, сверху сбегает Элла и отталкивает меня локтем. На ней коротенькая, узенькая, в обтяжку, джинсовая юбочка и кофточка, открывающая живот.

– Элла, здесь все-таки Шотландия, – говорю я.

Она еще и волосы распрямила, и они теперь падают со лба широкой прядью, закрывая один глаз. Другой же смотрит на меня довольно воинственно, даже агрессивно.

– Ты же замерзнешь. Прошу тебя, надень что-нибудь потеплее.

– Я ее согрею, – осмеливается вставить Джеми, и Элла хихикает.

Он смотрит на нее откровенно похотливо, даже плотоядно. Облизывает губы, и я представляю, как моя прекрасная доченька лежит на песке в дюнах под его потным, еще не вполне созревшим телом. Сразу хочется вытолкать его взашей и никогда больше не пускать в дом.

– Не-а, – мотает она головой. – Еще будут Сара, Мэтт, Люси, Роб. Как всегда.

Провожаю их взглядом: идут чуть ли не в обнимку, бедрами трутся друг о друга. Вот его рука скользит по ее спине, и, дойдя до уличного фонаря, они целуются. Я отворачиваюсь. Вижу рядом Дейзи; она натягивает сапожки.

– Послушай, папа вовсе не хотел тебя обидеть, – говорю я, гладя ее по голове.

– Я знаю, мама. – Она пожимает плечами и быстренько набирает на мобильнике какое-то сообщение. – Пойду немного прогуляюсь. Вернусь, когда стемнеет. А насчет Эллы не беспокойся, – уже кричит через плечо, – она будет осторожна.

«Что? Будет осторожна?» Тревога змеей заползает в сердце, под ложечкой сосет. Хочется закричать в спину Дейзи, позвать ее, но она уже в конце улицы. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней, потом иду к лестнице, кое-как поднимаюсь, вхожу в комнату Эллы. На туалетном столике полный хаос: коробочки с косметикой вперемешку с обрывками оберточной бумаги, ватными палочками, мелкими монетами, использованными автобусными билетами, пустыми банками из-под диетической колы, огарками свеч. Одежда на полу – чистая и грязная в одной куче. Школьные учебники свалены в углу. Выдвигаю ящик прикроватной тумбочки и вижу щетку для волос, а сверху полупустой блистер с пилюлями. Беру, читаю название. Микрогинон. Каждая таблетка поименована днем недели.

В голове полный хаос; пытаюсь собраться и разложить мысли по полочкам. Не получается. О чем это я… ах да, она слишком молода, образ жизни взрослого человека ей не по силам: секс, ответственность, проблемы правильного выбора, последствия. Это же минное поле. Умом понимаю, что она уже не ребенок. Ей сейчас столько же, сколько было мне, когда мы с Орлой в последний раз видели друг друга; это было в полицейском участке, обе грязные, завернутые в одеяла, обе замешаны в чем-то очень нехорошем.

Кладу пилюли обратно в ящик. Надо поговорить с Полом. Человек он более уравновешенный, чем я, у него есть навыки и опыт воспитателя, здесь мне до него далеко. Мною же движет материнский инстинкт, который подсказывает, что я должна как-то защитить своих девочек от роковых ошибок. Но в голову приходит единственный способ – запереть на ключ и не выпускать из дому; других я не знаю.

В кармане чирикает мобильник. Гляжу на экранчик: это Юан.

– Плохо. После школы она еще дома не появлялась, а ей на завтра готовить историю.

– Вот и я не знаю, стоит ли. Ну что тут такого, почему не погулять вечерком в пятницу и в субботу?

Мы с ним часто ведем такие разговоры. И всегда они заканчиваются примерно так: вот в наше время мы не смели даже подумать о чем-нибудь этаком…

– Как дела? – повторяю я, как эхо, и смеюсь; правда, смех получается какой-то сдавленный.

– Да ездила в Перт, к Марджи Кэмпбелл, – оправдываюсь я, закрыв глаза, чтобы не думать об Орле и о том, что она обо мне знает. – Она заказала мне картину с видом на ее родовое гнездо в Ионе.

– Здорово! – Я так и вижу, как он одобрительно кивает. – Ты у нас становишься местной знаменитостью.

– Может быть. Но, Юан… – делаю паузу, прижимаю трубку к уху плечом и складываю руки на груди. – Ты помнишь Орлу? – торопливо задаю вопрос.

В глазах закипают слезы, прижимаю к векам пальцы, жму, пока не сыплются искры.

– Вот черт! – Он даже присвистывает. – И что ей было надо?

– Не знаю. Я сразу отключила мобильник, она не успела сказать. – Пытаюсь отскрести ногтем чернильное пятнышко на стене. – У нее был такой голос, что я чуть с ума не сошла. Я думала, что больше никогда о ней не услышу… что мы не пересечемся. Надеялась…

Слышу, он что-то говорит жене, Монике, отвернувшись от микрофона.

– Пошла на пляж, – разбираю я слова. – Ну хорошо, иди. Да.

– Интересно, с чего это она вдруг позвонила? Столько времени прошло.

– Двадцать четыре года минус шесть дней. Я подсчитала.

– Послушай, Грейс. Не надо. Не вороши прошлое.

– А помнишь, когда мы были маленькими? – Теперь я говорю шепотом. – Помнишь, как Орла всегда все делала по-своему и всегда ей это удавалось, помнишь?

Несколько секунд он молчит. Интересно, уж не пытается ли он понять, о чем я сейчас думаю?

– Мы что-нибудь придумаем. Скорей всего, она вспомнила прошлое, ей стало тоскливо, схватила трубку – и все такое… Думаю, она больше не позвонит.

– Откуда у нее мой номер? Как думаешь, от Моники могла узнать?

– Моника ничего не говорила, а сказала бы обязательно. Она никогда не любила Орлу. Так что сначала спросила бы у тебя, можно давать ей твой телефон или нет.

Да, похоже, он прав. В детстве они были как кошка с собакой. Вряд ли Моника дала бы ей мой телефон, вряд ли даже поздоровалась бы с Орлой, встретившись с ней на улице. Закончив разговор с Юаном, я иду в гостиную; Пол с Эдом сидят за столом, играют в скраббл. Так увлеклись, что меня и не замечают. Отец и сын. Играют себе. И им хорошо вместе. Пол выигрывает, но, как всегда, не кичится этим, он смеется вместе с Эдом, ему нравится ощущение воображаемого соперничества с отцом. Какой он все-таки хороший человек, добрый, прекрасный муж и отец… и как я люблю его, так сильно, что и словами не выразить. Что бы я делала без него в этой жизни, не представляю. Интересно, насколько может хватить у него терпения жить со мной. Насколько глубока и сильна его любовь ко мне. Но выяснять это мне что-то не очень хочется.

15 июня 1984 года

Роза пробирается вперед, острыми локтями расталкивая девчонок. Они и не пикнут. Уступают дорогу, потому что у Розы недавно умерла мать и мисс Паркин строго приказала нам всем быть с ней помягче.

– Грейс, Роза будет в твоем звене, ты уж возьми над ней шефство, я ведь знаю, на тебя можно положиться, – говорит она.

Мне это все малоинтересно, но я не подаю вида. Мне скоро шестнадцать, я ужасно хочу поскорей выйти из скаутской организации, и это последний мой поход с ночевкой, что делать, я обещала. В моем звене пять девчонок, всем еще нет и двенадцати, а Розе, самой младшенькой, недавно исполнилось девять. Вообще-то, в скауты принимают с десяти лет, но мисс Паркин, ее учительница в начальных классах, разрешила ей вступить в организацию на год раньше.

Девочки уставились на меня, раскрыв рты, ожидают приказаний.

– Ищите ветки для костра, – говорю я. – Обязательно сухие. А ты, Роза, задержись. – Я хватаю ее за руку, пока она не успела удрать с остальными, и указываю на волочащиеся по земле шнурки. – Сначала завяжи, а потом догоняй их.

Она провожает пропадающих между деревьями девочек беспокойным взглядом.

– Не волнуйся, догонишь, они далеко не уйдут.

– Спасибо, Грейс. – Она неуверенно улыбается, открывая дырку на месте выпавшего зуба. – Я не умею завязывать бантиком.

– Научишься. – Ерошу ей волосы и слегка подталкиваю: – Давай беги.

– Ну что, избавилась наконец от собственной тени?

Ко мне подходит Орла. Руки в карманах шорт, челюсти непрерывно двигаются, жуют резинку, губы слегка приоткрыты.

– А что, хорошая девочка. Просто слишком старается. Мы тоже когда-то были такими.

– Ты – может быть. А вот я – никогда, – говорит она, доставая из кармана сигареты и зажигалку. – А папа у нее ничего, скажи?

– Что ты несешь! – шепчу я, оглядываясь по сторонам, не слышит ли кто. – У него недавно жена умерла.

– Ну и что? – Она небрежно пожимает плечами. – Он что, от этого стал уродом? Так ты идешь?

Орла протягивает мне сигареты. Я качаю головой.

– Ну как хочешь. – Она бросает на меня сердитый взгляд. – А еще подруга называется!

Орла топает прочь, ботинки ее шлепают по грязи, а я не знаю, что делать, хочу идти за ней, но потом решаю: нет, не надо. Последние несколько недель она ведет себя очень странно. Не знаю, что с ней такое творится, а сама она ничего не говорит. Подозреваю, тут что-то связанно с ее родителями. У них там какие-то свои проблемы, Орла – единственный ребенок, и она как между молотом и наковальней. Хотелось бы ей помочь, но только я пытаюсь заикнуться об этом – нарываюсь на грубость: не суй, мол, нос не в свое дело.

Пробираюсь между деревьями к лагерному костру. Земля усыпана желудями и сосновыми шишками, они то и дело выскакивают у меня из-под ног. Сквозь густые заросли веет легкий ветерок, а воздух такой густой и ароматный, что хоть ножом режь и уплетай за обе щеки, и еще в нем есть что-то от запаха новорожденного племянника Юана, когда его выкупают и попудрят тальком. Все звеньевые уже собрались на поляне, и минут десять мы стоим болтаем о том и о сем, ждем, когда придет мисс Паркин с новыми распоряжениями. Вот и она. Лицо усталое, утомленное. Волосы торчат во все стороны, блузка мятая, словно она не снимала ее уже не одну неделю.

Возвращается Орла, снова веселая, жизнерадостная. Бочком подходит ко мне, припадает губами к уху.

– Еще денек-другой, и у нее совсем крыша поедет, – шепчет она.

– Вечно ты болтаешь, Орла, – рявкает мисс Паркин и переводит взгляд на меня. – Вы обе займетесь сосисками.

Сосиски завернуты в жиронепроницаемую бумагу, их больше сотни, все они такие плотненькие, блестящие. Я отрезаю несколько штук, выкладываю на поднос. Потом беру за конец гирлянды и начинаю вертеть ею над головой, как ковбой лассо. Мы с Орлой переглядываемся и хихикаем. Локаторы мисс Паркин мгновенно улавливают непорядок, и она поворачивает голову в нашу сторону. Выкрикивает наши имена, мы становимся по стойке смирно и застываем, как два телеграфных столба. Я держу сосиски, а Орла ножом отрезает их по одной и кладет на поднос.

– Интересно, что это тебе напоминает, а? – спрашивает она, приставляет сосиску себе к шортам, кончиком немного вверх, и вертит туда-сюда, туда-сюда.

– Как у Каллума, когда мисс Фрейзер наклоняется у доски, – отвечаю я не задумываясь, и нами овладевает припадок истерического смеха, так что руки и ноги слабеют, и мы, вцепившись друг в друга, падаем на землю.

Вдруг, будто из-под земли, появляется мисс Паркин и шлепает нас по голым ногам.

– Какой пример вы подаете младшим? – шипит она. – Быстро вставайте и продолжайте работу, иначе ваши звенья не заработают ни одного очка.

Мы поднимаемся, я пытаюсь подавить новые приступы смеха тем, что думаю о голодающих детишках в Биафре, о людях с отмороженными ногами и о бедных собачках, которых бьют хозяева.

Потом разжигаем костер и выкладываем сосиски на решетку самодельного гриля. Я должна вовремя переворачивать их, и я старательно это делаю, то и дело стряхивая горячие искры, так и норовящие попасть на руки. Орла вертится рядом, организуя тарелки и столовые приборы. Всякий раз, когда мисс Паркин не смотрит, она толкает меня в спину, причем довольно сильно. Когда Орла проделывает это в четвертый раз, я с силой отталкиваю ее, и она падает на землю, рассыпав при этом кучу палочек, которыми надо протыкать сосиски. Она лежит без движения, притворившись мертвой. Я не обращаю на нее внимания. У меня есть значок санитарки, недавно получила, и мне раз плюнуть отличить мертвого от живого.

Сосиски почти готовы, и некоторые я сдвигаю в сторону. Запах такой, что слюнки текут, даже сплюнуть хочется, как это делают мальчишки, но мисс Паркин зорко за мной наблюдает, впрочем, и за Орлой тоже.

Моника и Фей, голова к голове, тоже усердно трудятся. Одна разрезает ножом продолговатые булочки, другая кетчупом выводит на каждой половинке синусоиду. Моника, как всегда, чистенькая и опрятная, прическа такая, будто только что из парикмахерской. Интересно, как ей это удается.

– Я же могла насмерть разбиться, – говорит она, раздраженно надув губки.

– Как ты насчет слинять вечерком к мальчишкам?

Я не отвечаю. Лагерь мальчишек из юношеского клуба всего в трех сотнях ярдов, через лес и вокруг озерца. Там есть и парни из нашей школы, среди них Юан, с которым я встречаюсь уже пять недель и шесть дней. Он живет по соседству, а знаем мы друг друга чуть не с рождения, но я все равно взяла и влюбилась в него. При одной мысли остаться с ним наедине в палатке сердце мое бьется, как птичка в клетке, но мне не очень хочется, чтоб при этом присутствовала Орла. Юан мой, и делиться временем, проведенным с ним, я не собираюсь ни с кем.

Наконец усаживаемся за еду, и впервые за весь день все сидят тихо, как мышки. Сосиски, уложенные между половинками булочки, кажутся пищей богов. Булочка тает во рту, сосиска острая, пряная, сочная, просто объедение. Мы уплетаем одну за другой, а насытившись, откидываемся на камни, подложив под спины свитера, и хвастаемся оттопырившимися животами.

Солнце садится, тени становятся все длиннее, сквозь деревья постепенно подкрадываются сумерки, прохладный ветерок обдувает наши усталые тела. Когда мисс Паркин отворачивается, Орла тянется к бутылке с кетчупом, переворачивает горлышком вниз и, не торопясь, аккуратно выводит на подносе слова, буква за буквой, с таким видом, словно украшает торт. Я выпрямляюсь, чтоб прочитать: «Роза! Мамочка хочет поговорить с тобой».

Мы встречаемся взглядами. Она смотрит самоуверенно и дерзко, как волк, который вышел на охотничью тропу. Не отрывая от меня взгляда, толкает Розу ногой. Та уже почти спит, свернулась котеночком у меня под боком, но принимает сидячее положение, хотя один глаз остается закрытым.

– Что такое? – спрашивает она, потирая щеку.

– Вот тут для тебя послание, Роза! – Орла трясет ее, чтобы та проснулась как следует. – Смотри! Прямо из астрального мира.

Я быстро хватаю пережаренную, почерневшую сосиску и, до того как Роза успевает прочесть надпись, провожу ею по кетчупу, пока все, что осталось, не превращается в неудобочитаемое месиво.

– Ой! – горестно вскрикивает Роза, а я притягиваю ее к себе.

– Спи, Роза, она пошутила, – говорю я, укладывая ее снова себе под бочок.

– Но что за послание такое, из какого астрального мира? – бормочет она.

– Ни из какого. Спи, – повторяю я, а сама бросаю сердитый взгляд на Орлу.

Она отвечает мне таким же и цедит сквозь зубы:

– Хотела повеселиться, и на тебе, всё коту под хвост.

Глава 2

На следующий день я валяюсь в постели почти до семи, прижавшись к спине Пола, все еще под впечатлением ночной близости с ним. Весь вечер после звонка Орлы меня не покидало чувство настороженности и тревоги, но, когда я уже засыпала, звонок ушел куда-то на периферию сознания. Как только мужчины закончили играть в скраббл и Эд отправился к себе готовиться ко сну, я рассказала Полу, что Элла принимает противозачаточные таблетки. Его реакция, как я и ожидала, была более взвешенной и не столь панической, как моя. Он напомнил мне, что девочка она ответственная и разумная, что через несколько дней ей уже будет шестнадцать лет, еще не взрослая, конечно, но уже и не ребенок. Строгостью тут ничего не добьешься, но поговорить с ней надо, спокойно и мягко, о том, как она себя чувствует и каковы ее планы на будущее. Мы вместе решили, что я поговорю с ней после школы, а заодно и с Дейзи; Элла не должна считать, что я к ней придираюсь.

Потом девочки вернулись с гулянки домой, и все легли спать. Мы с Полом лежали рядышком, тихо говорили о том, не отправиться ли нам пожить на какое-то время в Австралию. Пол уже четырнадцать лет преподает в Сент-Эндрюсском университете биологию моря. Но ему положено заниматься и научно-исследовательской работой, и он подал заявление в Мельбурнский университет. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, ему не должны отказать, и через пару месяцев мы соберем чемоданы и поплывем в город Виктория. Там уже пятнадцать лет живет сестра Пола с семейством, и они ждут не дождутся, когда мы приедем.

Лежа в постели, мы с Полом рассуждали, где будем жить, как станем проводить там время, спорили, что лучше – подводное плавание или верховая езда. Большой Барьерный риф или Голубые горы. А через несколько минут уже занимались любовью; в брачной жизни это занятие продолжается минут десять, но оставляет за собой сладостное чувство, которое потом длится несколько дней.

Дейзи просыпается и встает первой, а за ней я; готовлю завтрак, провожаю до дверей и лишь потом сама отправляюсь работать. С работой мне повезло. Я хожу туда пешком. Кликнув за собой Мерфи, выхожу из дома, и мы идем до конца нашей улицы, упирающейся в береговую линию. Сегодня утром гавань пуста, отлив. Лодки рыбаков отправились дальше в открытое море, туда, где поглубже, где водятся съедобные моллюски и крабы. Гаванская стена простирается более чем на две сотни ярдов, толщина ее почти четыре фута, и я шагаю по внутреннему ее краю, с удовольствием подставляя лицо соленому морскому ветру, который безуспешно пытается согнать меня со стены. Мерфи то и дело останавливается, привлеченный каким-нибудь неотразимым запахом, долго обнюхивает то одно место, то другое, а я оборачиваюсь, жду его и любуюсь нашим домом. Стены его выкрашены лазурной краской, он так уютно смотрится на берегу, словно греется под ласковыми лучами летнего солнышка. Садик, конечно, не мешало бы привести в порядок, да и посыпанная гравием дорожка упирается прямо в дорогу, но мне наш дом кажется идеальным.

Дойдя до конца стены, спускаюсь на дорогу с односторонним движением и кустами утесника, усыпанными желтыми цветами, с одной стороны и песчаным пляжем – с другой. Море, серое и неспокойное, ритмично бьет волнами в берег у моих ног – постоянный мой спутник, несущий мне душевный покой. Я дышу полной грудью, вдыхаю соленый воздух, гляжу в синее небо, где облака несутся к далекому горизонту.

Мне очень нравится здешний климат. Для меня погода не фон, на котором происходят события, она сама – главное событие этих мест. Иногда за сутки здесь можно наблюдать все четыре времени года, словно природа – некий актер, участвующий в прослушивании, чтобы получить свою роль в божественной драме. Сбитые с толку туристы то натягивают непромокаемые плащи, то снимают их и стаскивают теплые свитера, ворча на немилосердно палящее солнце, а уже через двадцать минут снова роются в рюкзаках в поисках теплой одежды, которая согрела бы их, покрывшихся гусиной кожей.

Вода тут не бывает теплой. Никогда. Поэтому огромным благом для этих мест стало изобретение гидрокостюма. В нашей молодости мы ни о чем таком и не слыхивали. Детьми мы вбегали в море, толкались, плясали на волнах, подпрыгивали то на одной замерзшей ноге, то на другой. Зато здесь всегда дует ветер, и в сотне ярдов от берега уже виднеется несколько виндсерферов. Их паруса устремлены в небо, и яркие цветовые пятна бегут по белой ткани, как мазки кисти по картине, выполняемой детской рукой.

Это небо внушает оптимизм, и я чувствую, как и в моей груди оживает надежда. Мысли теснятся, сменяют одна другую, об Орле, об Элле, об Эде – это троица, порождающая в сердце тревогу, – но я стараюсь отбросить их. Наслаждаюсь прогулкой, каждым ее шагом, Мерфи идет по пятам, и морской ветер приятно ласкает мои щеки.

В последний раз поворачиваю за угол и вижу Монику, укладывающую в багажник машины портфель и сумку. Я замедляю шаг, иду нога за ногу. Понимаю, что это трусость, но все равно надеюсь, что она усядется в машину и уедет до того, как я подойду ближе, когда неизбежно надо будет вступить в разговор.

Моника – такой человек, на фоне которого высвечиваются все мои недостатки. Она преуспевающий, всеми любимый и уважаемый врач-терапевт. Прекрасно одевается: на ней всегда шелковая кофточка и элегантный, сшитый по фигуре костюм. Ходит на фитнес, бегает на длинные дистанции, играет в теннис и гольф. Она не сомневается в том, какими достоинствами обладает и чего хочет. Жизнь ее организованна и упорядоченна. Ее дети никогда не забывают взять с собой в школу завтрак или физкультурную форму, а домашние задания всегда делают вовремя. И ей кристально ясно, как их надо воспитывать. Она в точности знает, что нужно ее детям: любовь, мудрое руководство и благоприятные перспективы. Она не пьет больше одного бокала вина за вечер, двух чашек кофе в день и всегда выбирает низкокалорийную выпечку.

Мы с ней давно знаем друг друга, с первого класса начальной школы, с той минуты, когда я, новоиспеченная первоклашка, в своем новеньком передничке, в тугом белоснежном накрахмаленном воротничке, стояла совсем одна на школьном дворе. Кругом царил страшный шум. Мальчишки толкались и теснились в очереди. А у меня болел живот и воротило от самого вида школьного обеда: комковатое картофельное пюре, капуста, от которой меня пробирало до самых печенок, и громадная металлическая банка с сардинами в масле.

Мне очень хотелось плакать. А Моника подвинулась и освободила место рядом. Она похлопала ладонью по скамейке: давай, мол, садись. Волна благодарности поднялась у меня в груди и, видимо, отразилась на лице улыбкой. А потом она вдруг сказала, что у меня грязные туфли. Не мешало бы почистить, обязательно, нынче же вечером. А еще лучше – выбросить и купить новые.

Такова Моника. Одной рукой дает, а другой тут же отнимает.

Что-то сегодня она не очень-то торопится. Ну да, нарочно поджидает, когда я подойду. Что делать, подхожу ближе, она поворачивается ко мне и улыбается, щурясь на солнце:

– Привет, Грейс. Слышала, тебя можно поздравить.

– А-а, вот оно что, – киваю я, будто только что об этом вспомнила. – Да, от Марджи Кэмпбелл.

Она проводит ладонью по лавандовой живой изгороди. Мерфи думает, что она собирается его приласкать, и подходит ближе, виляя хвостом. Она отталкивает его и быстрыми, проворными движениями срывает увядшие цветы лаванды.

– Марджи… – повторяет она, – потрясающий человек. Настоящий член общины, она чувствует единение людей. Всегда поддерживает местных художников.

– Мм… Пожалуй, – улыбаюсь я, не отводя взгляда.

– Том у нас сегодня не пошел в школу. Вчера вечером вдруг заболел, лежит в постели.

– Напомни Юану, чтоб не забывал проверять, как он.

– И если ему станет лучше, пусть Юан напомнит, чтобы позанимался на пианино.

– И где-то в одиннадцать придет мойщик окон! Его гонорар на кухонной стойке!

Не оборачиваясь, машу рукой и захожу за угол дома. Он построен из громадных цельных кусков серого гранита, соединенных между собой швами золотистого и серебристого цвета. Этот камень хорошо переносит негативные влияния атмосферы, а растущие повсюду вьющиеся розы довершают картину идеального деревенского дома.

Иду по выложенной камнями извилистой дорожке в дальнюю часть сада. Юан – архитектор, и мы с ним работаем вместе. Он проектировал здесь все сам, когда с семьей переехал обратно из Лондона. Флигелек, в котором расположена мастерская, современной конструкции, построен из скандинавской сосны, в нем нет ни единого острого угла. Крыт несколькими слоями кедровой кровельной дранки, и это прекрасно гармонирует с окружающими деревьями. Стропила поставлены под таким углом, что это позволило сделать пять больших мансардных окон, чтобы в дом попадало как можно больше солнечного света. Здесь два помещения: в одном мы работаем, в другом спальня для гостей с двуспальной кроватью и смежной ванной комнатой.

Подходя к двери, вижу через боковое окно Юана. Он стоит перед чертежной доской, работает над перепланировкой амбара для одного из местных стряпчих. На нем футболка с надписью «Не сейчас, я занят», джинсы и кроссовки.

Толкаю дверь. Мерфи с громким лаем бежит к Юану и прыгает ему на грудь. Юан сбрасывает его, чешет за ушами, Мерфи снова лает. Тем временем Маффин, собачка Юана, подбегает ко мне и сует в руку тряпичную тапку. Маффин тоже лабрадор, но характером поспокойней и помягче, чем Мерфи. Беру тапку и швыряю ее через всю комнату. Маффин несется вслед, за ней и Мерфи, потом они вдвоем устраиваются на своем коврике в углу, уложив головы друг другу на спины.

– Отлично. День сегодня просто изумительный. Слышала, Том у вас заболел?

– Ну да, температура, голова болит, всю ночь рвало. Не знаю, что и делать. – Он трет ладонями лицо. – Я думал, все это уже в прошлом.

– Во сколько ты начал работать? – спрашиваю я.

– Где-то около шести. – Он садится. – От Орлы больше звонков не было?

– Я шла сюда сегодня и думала: может, не с чего волноваться?

Вешаю куртку, гляжу на него, ища поддержки. Выражение лица его неопределенное.

– Ну скажи, зачем ей раскачивать лодку? Что ей с этого, какая выгода? – Проверяю, сколько воды в чайнике, потом включаю. – С чего это ей вдруг захотелось ворошить прошлое? Ну в самом деле? – Я вздыхаю. – Кофе будешь?

Гляжу на него, он поднимает бровь, ждет продолжения.

– А если позвонит, я дам ей ясно понять, что знать ее больше не хочу. В конце концов, мы взрослые женщины. Что она задумала? Будет преследовать меня? Угрожать? Залезет на крышу и станет кричать о нашей с ней тайне?

Поток моего красноречия быстро иссякает. Проходит минута.

– Знаешь что? Я все принимаю слишком близко к сердцу.

– В общем-то… – с сомнением в голосе начинает Юан.

– Нет, правда, так нельзя. Ей самой, наверно, от всего этого не по себе, и…

– Ей никогда не бывает не по себе. Ее ничем не прошибешь, – перебивает он.

– Только не позволяй ей себя одурачить. Ты прекрасно знаешь, на что она способна.

Я вспоминаю: да, пожалуй, она столько врала в своей жизни, столько людей от нее пострадало… я даже невольно вздрагиваю.

– Как думаешь, она собирается сюда вернуться? – Проглатываю комок в горле. – Думаешь, станет рассказывать всем про Розу?

– Не знаю, – говорит Юан; лицо озабоченное. – Думаю, все возможно… если только она не сделала операцию по трансплантации личности.

Совсем не это я хочу от него услышать. Коленки дрожат, и я плюхаюсь на стул.

– Веди себя спокойно, говори с ней дружелюбно. Постарайся узнать, чего она хочет.

– По принципу «с друзьями будь близок, а с врагами еще ближе», так, что ли?

– А ты сама подумай. Вспомни, как она себя вела.

– Ну… не такая уж плохая она была… не всегда, правда.

– Она всегда заставляла тебя плясать под свою дудку.

– Так уж и всегда… – медленно говорю я. – Порой мне казалось, что мы с ней занимаемся перетягиванием каната…

В коридоре скрипит пол, мы оба смотрим туда. Господи, как это Тому удалось незаметно прокрасться через сад? Мы слишком увлеклись разговором. Стоит перед нами босой, чешет в паху.

– Бедняжка. – Гляжу на него с состраданием. – Тебе все еще плохо?

– Нет, уже немного лучше. – Он щурит на меня глаза. – Солнце на улице какое-то слишком жаркое.

– Слышу голос истинного шотландца! Хочешь полежать здесь?

Юан слегка хлопает его по спине и ведет в спальню. Кровать застелена, я сдергиваю покрывало.

– Залезай, малыш, – говорю я, стараясь придать голосу интонацию веселой и заботливой няньки. – Сон для тебя – лучшее лекарство.

– Жалко, что в этой постели никто никогда не спит. – Он бросается на кровать, обнимает подушку. – Когда у нас гости, они всегда спят в доме. Вот будет мне восемнадцать лет, надеюсь, папа разрешит мне жить здесь, будет у меня такая холостяцкая нора, знаете… А для работы ему вполне хватит места и света в двух комнатах наверху. – Он открывает один глаз. – И для вас тоже, Грейс. Понимаете, я уже буду большой, мне нужно будет свое местечко, потому что я ведь буду приходит поздно… и все такое.

– Сара тоже глаз положила на это бунгало, Том. А она на два года старше.

– Так она ж не собирается все время торчать дома. Как кончит школу, так сразу в университет поедет учиться. – Широко зевает. – Да и мама действует ей на нервы.

– А ты думаешь, просто быть мамой? – спрашиваю я, подтыкая вокруг одеяло. Вспоминаю про Эллу, и снова на сердце ложится камень. – Порой хочешь сделать что-то хорошее, а получается наоборот.

– Потерпи, тебе еще рано есть. Вот проснешься, я тебе что-нибудь приготовлю вкусненькое. Обещаю.

Я приглаживаю ему взъерошенные волосы. Длинные ресницы его ложатся чуть ли не на полщеки, нос усыпан веснушками, рот широкий, уголками вверх, словно он постоянно улыбается. Он так похож на Юана, что мне даже смотреть на него больно.

* * *

Домой я прихожу позже девочек. Они уже в гостиной. Элла лежит на диване на животе, подложив под голову учебник вместо подушки и закрыв глаза. При этом она лениво накручивает волосы на палец левой руки. Другая рука, свисающая чуть ли не до пола, тянется к Мерфи, который, опередив меня, врывается в комнату. Дейзи сидит боком в мягком кресле, свесив ноги через подлокотник, на коленях у нее какая-то научно-популярная книжка, и, когда я вхожу, она поднимает голову.

– Мам, а ты знала, что химику Антуану Лавуазье во время Французской революции отрубили голову на гильотине? А перед этим он объявил своим друзьям, что, когда голова его отскочит, она будет еще очень долго моргать. – Она снова смотрит в книгу. – И последний раз он мигнул через пятнадцать секунд после того, как его обезглавили.

– Поразительно! – улыбаюсь я. – Представляю, как ему должно было быть больно. – Потираю руки. – Ну-ка, девочки, сменим тему. Думаю, сейчас самое время немножко поболтать.

Элла приподнимается на локте и, нахмурив брови, смотрит на меня.

– Я, между прочим, повторяю домашнее задание.

– Вижу, – одобрительно киваю. – Но может, хоть минут на пять отвлечешься, а? Слышишь?

Она тяжело вздыхает и кое-как, чуть не кряхтя, принимает сидячее положение.

– Если это про беспорядок в моей комнате, скажу сразу, что приберусь в выходные. И не надо читать мне нотации.

– Нет, я вовсе не об этом хотела поговорить. – Я сажусь на подлокотник кресла. – Скорее, о мальчиках. Ну, скажем, о тебе и о Джеми, о том, как вы представляете себе будущее.

Она встает и складывает на груди руки. На ней обтрепанные почти до дыр джинсы. Мерфи лапой пытается поймать бахрому, тянущуюся от штанины по пола.

– Если начнешь давать всякие дурацкие советы насчет мальчиков, я уйду.

– Прошу тебя, Элла. – Я вытягиваю руки ладонями вперед. – Прошу, выслушай меня.

Она смеется – саркастично, почти издевательски. Я стискиваю зубы: только бы не взорваться.

– Могу поспорить, до восемнадцати лет ты была чистенькая такая, аккуратненькая девственница. Ну что ты можешь рассказать нам про мальчиков?

– Может, я действительно отсталая по вашим меркам и не очень-то потакала в их домогательствах, но не забывай, что я как-никак родила вас двоих…

Тут я прикусываю язык и перевожу дыхание, напоминая себе, что речь не обо мне, что мне нужно постараться не замечать неприязни Эллы и убедить ее выслушать меня.

– Дело в том, Элла, что ты быстро растешь, и…

– И торопить этот процесс не всегда хорошо, – продолжаю я. – Порой мы хотим поскорей стать взрослыми, а время еще не пришло. От этого у нас могут быть большие неприятности.

Я встаю перед ней. Особенного толку в этом мало, ведь она выше меня ростом, зато теперь я могу расхаживать по комнате.

– Я понимаю, ты не хочешь, чтобы с тобой так разговаривали, но пойми и ты, тебе еще только пятнадцать лет, и это факт.

– В субботу будет шестнадцать, – быстро вставляет она. – И мы будем отмечать, не забыла?

– Дело в том, – продолжаю я, стараясь говорить тверже, – что ты моя дочь, и ты живешь в моем доме, и я бы хотела, чтобы ты вела себя так, как должна себя вести всякая порядочная девочка.

Элла смотрит на нее, но лишь секунду, а когда снова поворачивается ко мне, взгляд у нее какой-то ломкий, и я больше не сомневаюсь, что ступила на скользкую дорожку и в любое мгновение могу не удержаться.

– Да, я была в твоей комнате, но не шарила, как ты выражаешься.

Недоверчивость на ее лице сменяется обидой, а потом гневом.

– Ты моя дочь, и я очень люблю тебя, – продолжаю я. – И желаю тебе только добра.

Она все еще сердито смотрит на меня, но вдруг трезвонит телефон, и Дейзи вскакивает, чтобы ответить.

– Отдохните немного, – говорит она, протягивая мне трубку. – Мам, тебя.

– Мы договорим позже, хорошо? – поворачиваюсь я к Элле.

Та молчит. В последний раз с ненавистью бросает на меня взгляд и уходит. Слышу, как ее каблуки барабанят по ступенькам – она бежит к себе.

У меня сжимается сердце: снова Орла. Вся моя решимость испаряется мгновенно, как капля воды на раскаленной плите.

Я кладу трубку, беру аппарат, иду через кухню и спускаюсь на три ступеньки вниз, в подсобку. Через несколько секунд он снова звонит. Я не отвечаю. Отключаю звонок, вижу, как вспыхивает дисплей и наконец гаснет – на другом конце трубку повесили. Стою, сложив руки на груди, жду. Это повторяется несколько раз, и мне становится ясно, что настроена она решительно и прекращать не собирается. Когда дисплей вспыхивает уже в десятый раз, отвечаю:

Говорить стараюсь спокойно, кажется, получается, но колени дрожат, и ноги подкашиваются. Снова беру себя в руки.

– Говорю, голос у твоей дочери совсем как у тебя. Она на тебя похожа?

– Поболтать, – беззаботно отвечает та. – Чего же еще?

– А вот мне не хочется с тобой болтать, – говорю я. – Так что больше не звони.

– Послушай, Грейс, чего ты на меня дуешься? – В ее голосе слышится недоумение. – Почему бы нам не встретиться, не провести вместе часок-другой? Ведь когда-то мы дружили.

– Вот именно – когда-то. Двадцать четыре года назад.

– Но мы же все равно были подругами. Причем близкими. Настоящего друга найти не так-то легко, ты не согласна?

– У меня хватает друзей. И я вполне ими довольна.

– А я хочу с тобой встретиться, – говорит она, на этот раз более уверенно, и за внешне вполне доброжелательным и дружелюбным голосом я ощущаю холодную сталь.

– А я – нет, – твердо отвечаю я. – И хочу, чтоб ты мне больше не звонила.

– У нас же с тобой было столько общего, вспомни. Разве нет?

«Похоронено и забыто», хочется сказать, но я этого не делаю.

– Ну хоть разок. Давай хоть разок встретимся. Ради нашего прошлого.

– Ты что, хочешь сказать, у нас с тобой в прошлом не было ничего хорошего? Неужели все годы нашей дружбы будут окрашены тем, что случилось потом?

Я снова вспоминаю Розу. Она мне во всем доверяла – безоговорочно, бесконечно. Знакомая печаль сочится и заливает душу, как сок помятого до несъедобности плода.

– Грейс, я переменилась, теперь я совсем другая. – Она понижает голос до шепота. – Честное слово. Не могу объяснить… По телефону все звучит как-то глупо, и мне кажется… я боюсь, что ты мне просто не поверишь.

Она смеется, и этот звук раздражающе скрежещет у меня в голове.

Я отнимаю трубку от уха и держу ее на вытянутой дрожащей руке, чтобы только не слышать ее взвинченного голоса.

– Понимаю, все это может показаться довольно странным, прошло столько времени, и вот я снова явилась, позвонила, но прошу тебя, выслушай меня. Я приехала в гости к маме. Сейчас она в Эдинбурге живет. В Мерчистоне. А папа, ты знаешь, наверно… несколько лет назад он умер.

– Мне очень жаль. – Мне действительно его жаль. – Мне очень нравился твой отец. Он всегда ко мне хорошо относился. И твоя мама тоже. – Секунду молчу. – И я ее тоже любила.

– Я знаю. Все это было очень грустно. Папа сильно болел, мучился, ему было очень больно, но в конце успокоился и… ну… В общем, всем нам придется рано или поздно…

– Это благодаря Канаде. Я жила там довольно долго.

– Нормально. Снова вышла замуж. Счастлива с новым мужем. Мюррей Купер его зовут. Добрый малый, как ты говоришь.

Я напряженно пытаюсь уловить в ее голосе хоть капельку озлобленности или обиды, но ничего такого не слышу. Может, она и вправду изменилась? Отбрасываю эту мысль, вспомнив слова Юана: «Выясни, чего она хочет».

– Длинная история. Лучше говорить тет-а-тет.

– А какое отношение эта твоя длинная история имеет ко мне?

Стараюсь говорить легко и свободно, а у самой челюсть трясется, во рту пересохло, каждое слово дается с трудом.

– Успокойся, Грейс. Это совсем не то, что ты думаешь, – таинственно говорит она, и в интонации ее слышится радость. – Давай я заеду к тебе завтра, идет?

– Нет, – быстро отвечаю я. – Лучше я к тебе. И не завтра. Давай в четверг.

– Да. Мне все равно там надо купить кое-какие материалы – кисти, акрил и все такое.

– Есть один ресторанчик, на середине Кокберн-стрит, с левой стороны, если ехать к центру. В час устроит?

И все, тишина, но ноги мои продолжают дрожать в коленках и больше не держат – я опускаюсь прямо на пол. Минут пять, не меньше, сижу без движения, пытаюсь осмыслить степень своего испуга. С одной стороны, она говорила дружелюбно и заинтересованно, но с другой – была напориста, бесцеремонна и довольно решительна. Возможно, ей просто хочется возобновить нашу дружбу, но это вряд ли. Орла никогда и ничего не делала просто так, у нее всегда были тайные намерения и планы, и, как напомнил мне Юан, пока она не добьется своего, не остановится. Вспоминая прошлое, мне не понадобилось много времени, чтобы прийти к твердому убеждению: даже если в ней осталась лишь половина прежней неудержимости и способности манипулировать людьми, мне надо ее очень и очень опасаться. Осторожность и еще раз осторожность. Нельзя снова впускать ее в свою жизнь, ни в коем случае. Зачем мне это живое напоминание случившейся много лет назад трагедии? А кроме того, я не хочу, чтобы она появилась рядом с Полом и моими девочками в свете того, что ей обо мне известно.

Июнь 1978 года – 1982 год

Мать Орлы – француженка. Она носит аккуратные черные костюмы с узкой юбкой ниже колена и коротеньким, свободного покроя жакетом с квадратными карманами и большими пуговицами. На ней всегда какой-нибудь шелковый шарфик с узорами, который она обычно три раза оборачивает вокруг шеи и подтыкает под воротничок. И еще она неизменно надевает не колготки, а чулки. И туфельки с каблуками в три дюйма. Губы красит красной помадой, хранит которую в холодильнике. Духи ее одновременно и простенькие, и очень необычные, и это мне в ней чрезвычайно нравится. За мойкой посуды она всегда напевает печальные песенки. Она курит сигареты открыто и вызывающе, затягивается, закидывает голову и пускает в потолок кольца дыма. Меня она называет «mon petit chou»[1] и гладит по голове, словно кошку, медленными, долгими и щедрыми движениями, и я всегда при этом гляжу ей в лицо и не могу не улыбаться. Когда я прихожу к ним в гости, она целует меня в обе щеки. У нее случаются вспышки гнева, и тогда она топает ножкой и употребляет слово «merde».[2] И тут же, буквально через секунду, весело смеется, словно мир для нее снова стал исполненным счастья и радости. Когда отец Орлы приходит домой с работы, она целует его в губы и гладит его руку таким же движением, каким меня по голове.

– Эта мадам – совершенная эгоистка, – говорит моя мама.

– Рыбка, которую выбросили из воды, – говорит мать Юана.

– Бог знает что в ней Роджер нашел, – говорит мой отец. – Кокетничает, как блоха в бутылке.

А мне она кажется удивительной женщиной. Когда мне уже десять лет, я задаю ей вопрос: неужели она всегда хотела жить в Шотландии? Она запрокидывает голову и хохочет, словно не слышала вопроса смешнее. Потом смотрит на меня загадочным взглядом.

– Будь осторожна, Грейс, с человеком, в которого влюбишься. Жизнь можно прожить по-всякому, выбрать любую дорогу.

Мне разрешается называть ее просто по имени.

– Ан-же-лин, – говорю я, отчетливо выговаривая каждый слог.

Для Анжелин я умненькая, хорошенькая девочка, и лучшей подруги для своей дочери она и желать не хочет.

Орле разрешают пить вино. Его смешивают пополам с водой, но она пьет его из настоящего винного бокала, сидит с родителями за столом как равная, имеет право вступать в разговор, и ее слушают, как настоящую взрослую.

Мы с Орлой – единственные дети в наших семьях, но меня часто оставляют дома, никуда не пускают, грузят всякими выражениями типа «это очень опасно», «будь осторожна», «смотри не упади», «так и убиться можно», а Орле разрешают зимой купаться в море, бегать по лужам, отправляться в походы с ночевками под открытым небом.

Однажды, когда мне уже десять, я застаю Анжелин в садике позади дома без бюстгальтера.

– В этой стране, – говорит она, – мало солнца, надо пользоваться каждой минуткой солнечного дня.

Я глаз не могу от нее оторвать. Кожа цвета жженого сахара и вся блестит, смазанная маслом с сильным запахом кокосового ореха. Она наклоняется, чтобы поцеловать меня, и соски ее касаются моей руки.

И еще она католичка. Носит на голове черную кружевную мантилью. И тогда становится похожей на Скарлетт О’Хара из фильма «Унесенные ветром». Когда взгляд ее черных блестящих глаз устремляется в мою сторону, я испытываю настоящее блаженство. Иногда мама позволяет мне сходить с нею в церковь, и я вижу, как истово она молится, словно вся жизнь ее зависит от этой молитвы. Молитвы она читает на французском, вполголоса, с придыханием, быстро произнося монотонные фразы, и пальцы ее перебирают жемчужины четок, проходя полный круг и опять начиная сначала. Потом зажигает перед статуей Девы Марии свечку, крестится, поворачивается ко мне и берет за руку.

– Хочешь мороженого? – спрашивает она, и я с улыбкой киваю, заглядывая ей в глаза.

У нас в доме пища за столом обычно самая простая.

– Давай наворачивай, – говорит мама, передавая мне тарелку с горячей тушеной картошкой с помидорами. – Румяная станешь, как помидор.

Анжелин же при одном упоминании об отварной солонине с капустой или о рубленом бифштексе с картошкой морщит носик. Она говорит, что традиционный шотландский хаггис[3] даже порядочная собака есть не станет. Раз в неделю она едет в Эдинбург и покупает там цукини, баклажаны и сладкий перец, а также оливковое масло и анчоусы. Порой они едят перед экраном телевизора. Обычно сушеные фрукты – абрикосы и фиги, макая их в мягкий сыр камамбер, специально для этого расплавленный прямо в коробочке.

Орла с матерью общается мало, чаще всего вообще не обращает на нее внимания.

– Я скорее папина дочка, чем мамина, – говорит она.

Когда мы уже становимся старше, подросткового возраста, между ними происходят настоящие ссоры, с визгами и криками, кто кого перекричит. Орла ругается по-французски, орет на мать, быстро и лихорадочно выкрикивая французские слова, швыряется чашками и бокалами, пока мать не хватает ее за кисти рук и не начинает трясти изо всех сил. Как раз после таких схваток Орла без предупреждения заявляется к нам, просто приходит, и все, как к себе домой. Неважно, чем я в это время занимаюсь – пью чай, или мокну в ванне, или даже сплю, – она все равно врывается и закатывает истерику. Мама успокаивает ее, утирает ей слезы, выслушивает жалобы, кормит домашним печеньем и пирожными. Потом папа отвозит ее домой. Если бы я устроила что-то подобное, мне просто сразу указали бы на место, велели бы немедленно прекратить эти глупости, но Орле все сходит с рук.

– Очень нервная девочка, – заявляет мама. – Это в ней французская кровь играет.

Когда мне исполняется четырнадцать лет, бабушка везет меня в Эдинбург. В большом универмаге она отправляется в туалет, я стою неподалеку, жду, когда она выйдет. Потом делаю буквально несколько шагов и захожу в отдел дамского белья, стою у прилавка, перебираю висящие на вешалке ночные сорочки с изысканными кружевами на лифе и рукавах.

И вдруг вижу Анжелин. Сердце подпрыгивает, я открываю рот, чтобы поздороваться, но тут к ней подходит какой-то мужчина. Я узнаю его, это отец Моники. Недоумеваю, что он здесь делает. Вижу, как он обнимает ее сзади и она прижимается к нему спиной, а он целует ее в шею. Потом что-то шепчет на ушко, еще крепче обнимая за талию.

Она замечает меня, и бровь ее слегка приподнимается. Анжелин прижимает пальчик к губам и держит так до тех пор, пока я движением бровей не даю ей знать, что поняла. Она улыбается и посылает мне воздушный поцелуй.

Глава 3

На кладбище никого, кроме меня. Деревья качаются и шелестят листьями, они кое-как защищают кладбище от непрерывного соленого ветра с моря, но все равно многие надгробные камни уже покосились или совсем упали, другие потускнели, покрылись мхом. Люди забыли про лежащих под ними близких, а погода довершила остальное. Но к одной могиле это не относится. Надгробный камень стоит прямо, позолоченные буквы на розовом мраморе читаются отчетливо.

Видно, что за могилой тщательно ухаживают. И я тоже принесла с собой несколько нежных желтых роз, двенадцать, если быть точной, перевязанных шелковой ленточкой кремового цвета. Ставлю их в вазу, выпалываю несколько сорняков. Потом становлюсь на колени, складываю ладони и закрываю глаза. Вот уже двадцать четыре года я прихожу сюда, и всякий раз меня неизменно охватывает чувство вины, сожаления, глубокой печали и раскаяния. Но сейчас, после вчерашнего звонка Орлы, все эти чувства вытеснил страх. Я ужасно боюсь разоблачения. Пытаюсь молиться, но мы с Богом никогда не были близки, и молиться я не умею, а теперь и подавно – я не чувствую, что у меня есть хоть какое-то право призывать Его и обращаться к Нему. И тогда я обращаюсь прямо к Розе: «Прошу тебя, Роза. Прошу тебя, прости. Я сделала все, что могла. Прости меня». Не много, конечно, но больше я ничего не могу придумать.

В ушах продолжает звучать голос Орлы, и я ловлю себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове все, что она говорила. И чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что она настойчиво вела меня туда, куда ей было нужно; она добилась своего, разговорила меня, и я в конце концов согласилась на встречу. Я очень недовольна собой: снова попалась в ее силки и становлюсь частью ее плана, но в то же время не знаю, что можно было с этим поделать. Она бы все равно не отстала от меня. Если бы я не ответила на вчерашний звонок, она бы позвонила сегодня, и завтра, и послезавтра, звонила бы до тех пор, пока бы я не сломалась. Теперь остается лишь терпеливо выслушать все, что она хочет сказать, и надеяться, что она снова исчезнет с моего горизонта, не причинив ни мне, ни моим близким никакого вреда. В одном я совершенно уверена: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы она встретилась с Полом и с моими девочками, я отчаянно не хочу этого. У меня своя жизнь, неплохая, надо сказать, и для Орлы в ней нет места.

На обратном пути к машине останавливаюсь перед камнем на могиле матери Юана.

Меня снова поражает, как, впрочем, и всегда, одна мысль: это тире между двумя датами ничего не говорит о жизни, которую прожила эта женщина. Морин, или Мо, как все ее звали, воистину была земным воплощением самой идеи материнства; ее любили все без исключения, а вдобавок она принимала участие в моем воспитании не меньше, чем мои собственные родители. Мо родила шестерых детей – четверых мальчиков и двух девочек. Мои же родители в течение почти двадцати лет безуспешно пытались зачать ребенка, и у них получилось, только когда брак приблизился к концу второго десятилетия и никаких надежд на долгожданное дитя у них уже почти не осталось. Каждый месяц они ждали знака, а когда этого не происходило, предавались горестному отчаянию, посылая проклятия судьбе; жизнь их потеряла всякий смысл, говорила моя мать, и тогда, совсем уже расставшись с мечтами о ребенке, они с головой окунулись в работу: мать трудилась в университетской библиотеке, а отец плотничал в местной строительной фирме.

Мо со своим мужем Энгусом жили по соседству, их дети, здоровый, жизнерадостный выводок, частенько лазили через нашу изгородь, и эти вторжения не могли не влиять на жизнь моих родителей. Возможно, общение с соседскими ребятишками было для них неким утешительным бальзамом. С девочками моя мать частенько пекла вместе пирожные, а отец учил мальчиков работать с деревом, пользоваться электрической пилой, скреплять деревянные детали, шлифовать, делать скворечники, вырезать деревянные ложки, изготовлять вешалки и полки.

В такой вот атмосфере, когда родители уже совсем махнули на все рукой, на двадцать первый год их брака вдруг появилась на свет я. Но после всех этих бесконечных ожиданий, надежд, молитв и разочарований моя бедная мать вдруг обнаружила, что уход за ребенком требует слишком много сил и забот и она зачастую с этим просто не справляется. И вот так вышло, что, когда я наотрез отказывалась есть кашу или вместо горшка писала в трусы, Мо просто забирала меня к себе, и я оказывалась в чужом доме, окруженная толпой детишек. Меня сажали в детскую коляску к Юану, младшенькому, который был всего на три месяца старше меня, или совали в детский манеж на кухне, где Мо резала овощи, разделывала курицу и вела с нами бесконечные беседы.

Когда я подросла и меня отдали в детский сад, мама снова стала ходить на работу. И теперь каждый день я была избавлена от назойливой опеки родителей, столь омрачавшей мое детство, но неизбежной, когда в семье всего один ребенок; из детского садика меня забирала Мо вместе с Юаном, и остаток дня я проводила с ними и с другими отбившимися от семьи детишками, которым некуда было пойти. Частенько я оставалась до вечернего чая, мне с Юаном под попу подкладывали подушки, пока мы не подросли и не смогли сидеть нормально, чтобы над столом были видны не только наши макушки, но и подбородки.

Жаль, что я не принесла двух букетов, надо было и для Мо захватить. Зато убрала с могильной плиты комья земли и опавшие листья – и то дело. Она умерла уже почти девять лет назад, но я до сих пор помню ее голос. «Есть вещи, Грейс, которых нам знать не положено. Принимать как должное – и все тут».

Пытаюсь вспомнить, что я принимала как должное, а что – нет. И надеюсь, что, где бы Мо сейчас ни была, она бы поняла меня.

До дома, где живут родители, две минуты езды, и на обратном пути из церкви я заворачиваю к ним ненадолго. Отца застаю на стремянке. Ему уже под девяносто, но он все такой же бодрый и деятельный. «Если б я не жил как нормальный мужик, давно бы сыграл в ящик», – любит говорить он.

– Надо было кое-что сфотографировать, как раз для работы.

– Хорошая, как я погляжу, у тебя работенка! А сюда каким ветром занесло? – Он осторожно спускается. – Ну конечно, небось за тортами приехала ко дню рождения. – Он крепко меня обнимает. – Мама уже несколько дней переживает, все из-за этой глазури. Как делать, розовую для обеих или только для Эллы?

Иду за ним к скамейке, он тяжело опускается на нее и откидывается на спинку так, что ноги взлетают в воздух.

Дыхание у него хриплое, он торопливо достает из кармана платок и откашливается.

– Нет, такого вида ни за какие денежки не купишь.

Папина скамейка стоит на вершине холма, с нее действительно открывается прекрасный вид: склон полого сбегает вниз, постепенно переходя в береговую линию, за которой раскинулось море. Воздух здесь чист и свеж, на далеком горизонте едва заметно ползет танкер. Ветер довольно крепкий, на волнах, бьющихся о скалы, белые барашки, в небе кричат чайки; они изящно планируют над водой, время от времени резко срываются вниз и ныряют в погоне за рыбой.

– Да, мне очень здесь нравится, – говорю я и вдруг замечаю на папином носовом платке красное пятнышко. – Это что у тебя там, папа, кровь?

– С чего вдруг? – Он прячет улику подальше в карман. – Что мама, что ты – все вы одинаковые. Вечно ищете проблемы там, где их нет и быть не может.

Лицо его невинно, как у младенца, но в глазах затаилась явная тревога.

Как хочется обнять его, крепко прижать к себе, но я беру себя в руки. Хватит с меня своих проблем, они и так скоро сведут меня с ума… я едва удерживаюсь от слез и от желания рассказать ему обо всем, что меня мучит.

– Боюсь, ты только помешаешь маме. – Он саркастически хмыкает. – Минуту назад я пытался сочинить себе чашечку, но меня поперли с кухни.

Кладу руку ему на плечо, потом встаю и иду в дом. На стенах коридора у моих стариков развешено множество фотографий: вот мы с Юаном сидим рядышком в коляске, с ног до головы перемазанные мороженым; вот я с папой, который держит в руках полку, сделанную моими руками; свадебная фотография родителей, на которой потрясающе юная парочка, застенчиво взявшись за руки, позирует на паперти церкви.

Есть среди них и фотография, на которой сняты мы с Орлой. Нам по тринадцать лет, мы стоим на фоне высокого деревянного забора, обнимая друг друга за талию, и наши сапожки для верховой езды и бриджи заляпаны грязью. У обеих рот до ушей. Я хорошо помню этот день. Мы с ней участвовали в местных отборочных соревнованиях по верховой езде и вернулись домой с трофеями: четыре наградные розетки и два кубка на двоих.

Я наклоняюсь поближе и вглядываюсь в эту фотографию. Сразу видно, что на ней сняты лучшие подруги: мы с Орлой почти висим друг на друге, усталые и веселые, моя голова лежит у нее на плече. Она тогда была почти на шесть дюймов выше меня, лишь позже я догнала ее. Я гляжу на ее лицо, обрамленное черными вьющимися волосами, на ее темные глаза, открытую улыбку, и меня охватывает чувство, которого я никак не ожидала. Я счастлива. Завтра, в первый раз за двадцать четыре года, мы снова посмотрим в глаза друг другу. Ей стоит лишь шепнуть несколько слов кому надо, и мой мир будет полностью разрушен, уничтожен… но, оказывается, в душе моей есть крохотный уголок, который с нетерпением ждет встречи с ней.

Потрясенная, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене, пытаюсь напомнить себе, что в моей ситуации подобная чувствительность просто неуместна. Мне надо постоянно быть начеку и использовать любой удобный случай, чтобы дать ей от ворот поворот, пока она еще не успела снова разрушительным вихрем ворваться в мою жизнь. Здесь ошибок делать нельзя ни в коем случае, иначе…

Снимаю фотографию со стены и иду на кухню, где мама украшает розовой глазурью поверхность торта диаметром двенадцать дюймов. Открываю дверь, и она сразу испуганно вскидывает голову. Щеки покрываются малиновым румянцем, она тяжело дышит, словно только что пробежала стометровку.

– Ах, это ты, Грейс, – говорит она и обходит стол кругом, чтобы поприветствовать меня. – Боже мой, как ты здесь оказалась? – Она кое-как обнимает меня, делает шаг назад и сердито смотрит в глаза. – Если явилась за тортами, то знай: я еще не закончила.

– Да знаю, раньше субботы готовы не будут, – говорю я и целую ее теплую щеку. – И я не собираюсь тебя торопить. – Протягиваю ей фотографию. – Можно, я возьму ее на время?

– Конечно. Хоть совсем забирай, – машет она ножом.

Сую фотографию в сумку, хотя сама еще не совсем понимаю, зачем она мне.

– Интересно, как у нее сейчас дела, у Орлы, – небрежно бросает она.

– Понятия не имею. Сорвалась с места и пропала куда-то.

– Но она же писала тебе, Грейс. – Мама бросает на меня пристальный взгляд. – А ты отнеслась к ее письмам небрежно, можно сказать, наплевала.

Да, с этим вряд ли поспоришь. Снимаю с крючков пару чашек.

– Я только что была у папы. Хочется выпить с ним чая. Может, прервешься на минутку и посидишь с нами?

– Нет, нет, нет! Я занята, надо сделать последние штрихи. – Она прищурилась и с разных ракурсов проверила безупречную гладь глазурованной поверхности торта. – А ты иди поговори с ним. У него вдруг появились какие-то нелепые идеи насчет покраски дома. Я закончу с тортами и быстренько приготовлю ланч. Как я понимаю, ты остаешься на ночь?

– С каких это пор моя родная дочь считает, что это может быть неудобно? Разве я давала тебе повод?

– Нет, мама, я не то имела в виду, – отвечаю, раскладывая пакетики с чаем по чашкам. – Конечно, я с удовольствием останусь на ланч. Но у тебя, как я понимаю, еще с тортами много работы.

– Я делаю торты для девочек на каждый день их рождения, начиная с года. – Она вынимает из папиной чашки пакетик с чаем. – Этот твоему отцу не пойдет! Положи ему лучше с мятой. У него неприятности с желудком.

– А что там у него такое? – Стараюсь говорить как бы по ходу дела, разливая по чашкам кипяток, и лишь потом гляжу ей прямо в лицо. – Мама, скажи честно, папа плохо себя чувствует?

– Ну ты же знаешь своего отца. – Она проскальзывает мимо и берет из стола еще один нож. – Вечно твердит, что у него ничего не болит.

Думаю, стоит ли сообщить ей, что видела кровь на его платке, но мама уже вышла из кухни в кладовую и что-то там энергично ищет. Я беру чашки, выхожу к скамейке и сажусь рядом с папой.

– У кого, у меня? – Он оглядывается, будто рядом еще кто-то может быть. – Да я здоров как бык, не знаю, куда силы девать. Твоя мать помешалась на моем здоровье. – Он отхлебывает из чашки и морщится. – Ну рассказывай, как там мои внучки?

– Почему ты не сходишь к врачу провериться, папа? Столько хороших клиник кругом… ты же знаешь.

– Я знаю одно: старость – не радость. А я старею, детка. Это факт. И суетиться по этому поводу нет смысла. Только хуже будет. Посмотри вон на Энгуса. В голову ничего не брал, пока до него не добрались врачи. К ним только попади. Да и Мо тоже. – Он устало качает головой. – С ней то же самое случилось.

– Прошу тебя! – Я беру его за руку и кладу ее себе на колени. – Пожалуйста, папа. Ради меня.

На лице его сменяется несколько выражений, от неприятия моей идеи до раздражения, брови сдвигаются, потом вскидываются, шевелятся; кажется, он смилостивился, на лице написано: «Ну так и быть, может, и схожу».

– Я так понимаю, что ты согласен, – говорю я с улыбкой.

– Так как там наши девочки? Много с ними хлопот?

Кивать-то киваю, а сама думаю о том, что после вчерашней стычки Элла ведет себя так, будто меня на свете не существует. Надо будет продолжить прерванный разговор «про мальчиков», и я понимаю, что борьба предстоит нелегкая.

– Элла получила главную роль в «Ромео и Джульетте», не забудь отметить это событие в своем дневнике.

К соседнему дому подъезжает машина, и из нее выбирается молодая пара. Мы приветственно машем друг другу. Они направляются по дорожке к дому, а папа глубоко вздыхает.

– Да, все изменилось с тех пор, как скончались Мо с Энгусом. Вот и весна пришла, а в доме новые хозяева.

Кладу голову ему на плечо, и мы смотрим, как волна набегает на берег, откатывается, набирает силу и снова идет на штурм.

– Завтра я еду в Эдинбург. Вам чего-нибудь привезти?

– С чего это тебя вдруг понесло в такую даль?

Отец всегда с недоверием относился ко всяким поездкам и путешествиям, даже самым коротким. Он представить себе не может, какая сила способна заставить человека тащиться куда-то дальше чем за десять миль от Сент-Эндрюса.

– Да и вообще, в наши-то дни можно по Интернету заказать все, что угодно, с доставкой на дом.

– А я люблю сама ходить по лавкам художника, по галереям. Мысли всякие возникают.

Я умолкаю. На языке так и вертится: «Папа, ты помнишь Орлу? Она уже два раза мне звонила. Хочет со мной встретиться. Не знаю зачем, зато знаю, что я очень этим напугана. Ты очень любишь меня, папа? Очень-очень?»

Мне хочется выплеснуть это перед ним, выговориться, и я уже раскрываю рот, но как раз в эту минуту подходит мама и ставит перед нами поднос.

– Давайте уплетайте, и без всяких церемоний.

Мама умеет приготовить вкусный сэндвич, и, когда настает время уходить, я чувствую, что сыта по горло. Отъезжая, вижу в зеркальце заднего вида: они стоят обнявшись и смотрят мне вслед, держась за калитку.

Когда я сворачиваю к дому Юана, где меня ждет работа, уже почти два часа.

Вхожу в мастерскую. Юан говорит по телефону и смотрит на меня.

– Конечно. Не волнуйся. Встретимся через неделю. – Кладет трубку на рычаг. – Ну что, утро прогуляла?

– Делала фотографии. Потом ездила на кладбище. Заехала к папе с мамой, перекусила. – Опускаю сумку на пол. – Как Том? Как себя чувствует?

– Нормально, слава богу. – Не вставая с кресла, он откатывается от стола. – Пошел в школу.

Широко раскрытыми глазами он смотрит на меня в упор:

– Она не ответила. – Смахиваю со стола несколько крошек, отправляю их в мусорную корзину. – Сказала, что сообщит, когда мы встретимся лично.

– И еще она сказала, что это совсем не то, что я думаю.

– Она тебе все, что хочешь, скажет, лишь бы тебя заполучить.

Утром у меня тоже мелькнула такая мысль, а потом весь день изводила, так что сердце болезненно сжимается, когда Юан почти слово в слово повторяет ее вслух.

– Но что еще мне остается делать? Надо ехать. А когда она узнает, за кого я вышла… – Пытаюсь смеяться, но что-то плохо выходит. – Она же ничего никому не расскажет, правда?

Он становится напротив, сунув руки в карманы, двигает плечами вперед, потом назад:

Грудь его находится на уровне моих глаз, и я подавляю желание опустить на нее голову и заплакать от страха и отчаяния.

– Это ж не баба, а настоящая чума, Грейс. Она всегда такой была. – Он кладет ладонь мне на руку. – Хочешь, я поеду с тобой?

Ладонь у него теплая, крепкие пальцы охватили мое предплечье. С ним я чувствую себя в безопасности. Освобождаюсь от его руки, отхожу, и теперь между нами стол.

– Не волнуйся, все будет хорошо. Я справлюсь.

– Сомневаюсь, Юан. Ты ей никогда не нравился. Мне кажется, я сама справлюсь. – Делаю глубокий вдох, иду к своему столу и сажусь в кресло. – Ну да, я уверена, у меня все получится.

Передо мной на столе пачка фотографий, с которыми нужно работать. Это виды с домом Марджи Кэмпбелл в Ионе, мой очередной заказ, которого я долго и с нетерпением ждала. Обожаю писать море с его переливами оттенков и настроений. Марджи дала мне полную свободу интерпретировать фотографии по своему вкусу. Холст уже натянут и загрунтован, я надеялась начать прямо сегодня, но сейчас стало понятно, что сосредоточиться не смогу. В голове маячит только одна мысль: чего Орла от меня хочет, что у нее на уме? Отчаянно хочу это знать, жду не дождусь, поскорей бы пришло завтра, и все бы закончилось, и я снова зажила бы своей обычной, размеренной жизнью.

Июнь 1976 года

Мы с Юаном играем рядом с нашим штабом, который устроили на опушке леса. Юан недавно вступил в скауты и теперь всегда носит в кармане перочинный ножик и тонкую веревку. На ней он тренируется вязать узлы, а сейчас связывает мне обе руки и приматывает к стволу дерева.

– Сбегаю домой, принесу что-нибудь поесть, – говорит он и убегает. – Жди меня здесь! – слышу издалека его голос.

Я жду. А что еще остается делать, если тебя привязали? Я прислоняю голову к коре и наблюдаю за муравьями, которые ползают по стволу и по моим рукам. Незаметно погружаюсь в полудремоту. Проходит неизвестно сколько времени, и сквозь сон слышится голос матери:

– Что это за игры у вас такие, Грейс? Бог мой, на кого ты похожа!

Юбка у меня задралась почти до пояса, и она торопливо одергивает ее.

– И это твои новые сандалии! – горестно кричит она.

Узел наконец поддается, и я пытаюсь вытереть с сандалий грязь, но мама не дает, изо всей силы трясет меня, хватает за руку и тащит за собой.

На звонок дверь открывает Мо; она стоит в проходе и улыбается, вытирая руки о передник. Но едва лишь мама раскрывает рот, улыбка с ее лица исчезает.

– Знаешь, где я только что нашла Грейс? – Мать толкает меня вперед. – В лесу, за полем! Она была привязана к дереву. Одна! И юбка на ней была задрана чуть не до шеи. А если бы это была не я, а кто другой? Он мог сделать с ней все, что ему захочется!

– Я уже собирался бежать обратно! – Он поднимает перед собой сумку с сэндвичами, имбирной коврижкой домашней выпечки и двумя бутылками лимонада. – Я прибежал за едой, понимаете?

– В следующий раз, Юан, не оставляй Грейс одну, а бери с собой, – говорит Мо, приглаживая ему вихры.

– Ага, – подтверждает Юан, хмуро поглядывая на наших матерей. Он кладет сумку с едой на землю и дергает себя за пальцы так, что трещат суставы. – И вообще, что мы такого сделали?

– Ты слышишь, Мо, это он привязал ее к дереву! – Мама так кричит, что от неожиданности Мо делает шаг назад. – Привязал к дереву, ты можешь это себе представить?!

– Послушай, Лилиан, немножко свободы им не помеша…

– И ты имеешь наглость учить меня, как воспитывать детей? У тебя самой Клер целыми днями болтается по улицам с местными хулиганами, Джордж по вечерам уже лыка не вяжет… а твой Юан? Вечно что-нибудь натворит!

Мо белеет, как ее же свежевыстиранная, развевающаяся на ветру простыня.

– С Юаном ты больше играть не будешь, поняла? – говорит она и переводит взгляд обратно на Мо. – А на после школы я приму еще кой-какие меры.

Мама резко поворачивается и ведет, нет, скорее, тащит меня за собой, словно на буксире. Я оглядываюсь: Юан все еще трещит суставами пальцев, потом бьет кулаком по дверной коробке, и Мо уводит его в дом.

На следующий день в школе он со мной не разговаривает.

– Я оказываю на тебя дурное влияние, – сообщает он, сковыривая грязь со штанов. – Мама говорит, я должен держаться от тебя подальше.

Я от обиды вся мертвею, что-то лепечу, мол, я постараюсь убедить свою мать, что она не права. Он ноль внимания. Я сержусь, потом меня охватывает невыносимое отчаяние, грудь болит, словно от удара кулаком. Меня зовут прыгать через скакалку, но я не иду. Шаркая новыми сандалиями, отправляюсь смотреть, как Юан играет с мальчишками в футбол.

Весь следующий месяц после школы я хожу играть к Фей. Она целыми днями сидит дома, на улицу носа не кажет, не то что по деревьям лазить. Море, говорит, холодное, в нем купаться нельзя. У нее нет ни собаки, ни цыплят, ни козы, а сестра ее вечно меня поправляет:

– Надо говорить не «заместо», а «вместо»! Не ставь локти на стол! Если что-то просишь, надо говорить «пожалуйста»!

В пять часов у нас вечерний чай, но я отказываюсь есть, выхожу из-за стола, оставляя тарелку нетронутой. Так проходит две недели, я все больше и больше устаю, становлюсь вялой и апатичной, уже не в состоянии ходить в школу, и маме приходится сделать то, что делать она терпеть не может, – взять на работе отгул.

Я перемещаю три горошины на вершину кучи вареной картошки и хлопаю по сооружению вилкой.

– Ненавижу Фей, ненавижу ее сестру. Никогда больше к ним не пойду.

– А вот у вас новенькая появилась, Орла, как ты к ней относишься? – спрашивает мама каким-то чересчур радостным голосом.

Я кричу так громко, что из гостиной выходит папа.

– Что тут у вас происходит? – спрашивает он.

Мама чистит кастрюли. Она даже не оборачивается, продолжает яростно тереть мочалкой.

– Может, надо выслушать человека, – обращается папа к прямой, как доска, спине мамы. – Что мы ее мучим, какой толк?

– Мучим? Да она сама кого хочешь замучит! – Она со звоном и грохотом водружает скороварку на сушилку. – Вечно все хочет делать по-своему!

– Лилиан! – рычит папа, а я сую в рот полную вилку еды; она не лезет в горло, застревает комом, будто я пытаюсь проглотить большую карамелину. – Ей уже восемь лет. Посмотри на нее, она же так у тебя скоро сляжет. Хватит драть нос и немедленно отправляйся к Мо.

– Ни за что! – кричит мама в ответ, наконец поворачиваясь к нему; губы ее искривлены злостью, в широко раскрытых глазах ярость. – Не пойду, понятно? Она еще будет указывать мне, что делать в моем собственном доме, истеричка и хамка!

Отец еще не успевает ничего прокричать в ответ, как я срываюсь с места, мчусь к лестнице, забегаю в туалет на втором этаже, выплевываю картошку в унитаз и сажусь, зажав уши ладонями, чтобы не слышать их ругани.

Через несколько минут кухонная дверь с грохотом захлопывается. Я бегу к заднему оконцу и вижу, как мать шагает по дорожке в сторону сада Мо. До слуха доносятся обрывки фраз: «нарочно…», «все нервы измотали…», «была не права…» Не пройдя и половины пути, мама закрывает лицо руками. Из дома выбегает Мо, обнимает ее, как она обнимает детей. Дает маме платок, та сморкается, потом идет обратно. Затаив дыхание, жду. Она входит ко мне в комнату. Ничего не говорит, просто смотрит на меня, и все. Я обвиваю руками ее талию как можно крепче, потом выбегаю и мчусь вниз по ступенькам. Папа поднимает глаза от газеты, и, пулей пробегая мимо, я вижу улыбку на его губах. Мчусь к калитке, проскакиваю в нее и попадаю прямо в объятия Мо. Она смеется и отрывает меня от себя.

– Да там, у себя в пещере. И не забудь ведерко! – кричит она уже мне в спину.

– Я люблю тебя, Мо! – воплю, не оглядываясь, и спускаюсь к берегу.

Ветер развевает подол платья, волосы. Бегу босиком, раскинув руки в стороны и оставляя на мягком песке следы.

Вижу его у самого берега, он наклонился и смотрит на что-то в воде, плещущейся между скалами. Я кричу, но ветер уносит голос в сторону. Наконец добегаю; я так взволнована, что едва могу говорить, только приплясываю на одной ножке и кружусь.

– Юан! Юан! Знаешь что? А нам снова можно играть вместе! Моя мама сдалась! Я им устроила настоящую голодовку, как в Ирландии, и мама сдалась!

Он смотрит на меня сощурившись. На лице пятнышки прилипшего песка.

– А кто сказал, что я захочу теперь с тобой играть?

Потрясенная, я застываю на месте, слезы наворачиваются на глаза, щиплют веки.

– Как это не захочешь? Ведь мы же с тобой друзья.

– Да, может быть. Но тогда… чтоб больше мне не плакать… и трусы не показывать, – скалится он. – Если, конечно, сама не попросишь, чтоб я их спустил.

Я толкаю его, он тоже меня толкает. Я падаю, он садится на меня верхом и держит за руки. Морская вода плещется у самых моих ног, я пытаюсь упереться в песок пятками, но у меня ничего не выходит, они скользят и проваливаются.

Я сопротивляюсь, брыкаюсь, толкаюсь, но он прижимает мне руки к песку и не обращает внимания на то, что я луплю его по спине коленками.

– Ладно, ладно, сдаюсь! – хрипло отвечаю я. – Но только на этот раз, понял?

Он отпускает меня и ложится рядом, головы наши совсем близко. Так и лежим, затаив дыхание, смотрим в небо, по которому медленно плывут облака.

– Вон те, большие такие, видишь? На цветную капусту похожи, – он показывает пальцем, – они называются кучевые. А вон те, смотри туда, они очень высоко, называются перистые… образуются на высоте тридцать тысяч футов и состоят из ледяных иголок.

– Моника?! – поворачиваюсь к нему и хихикаю. – Ты что, играл с Моникой?

– Да она все это время ходила за мной как хвост. Между прочим, она очень много чего знает. Даже в рыбалке разбирается.

– Все равно догоню! – кричит он. – Никуда не денешься!

Глава 4

Я сажусь на утренний поезд до Эдинбурга. Пытаюсь читать журнал, пробегаю глазами броские названия: «Муж бросил меня ради мужчины», «Дети, так и не научившиеся дышать», потом начинаю статью про еду с низким индексом глюкозы. Через пару минут откладываю журнал в сторону. Никак не могу собраться с мыслями. Жду не дождусь конечной станции, чтобы покончить с этим делом раз и навсегда.

Встаю, начинаю ходить взад-вперед по проходу. Вагон почти пуст, только какой-то подросток прилип к своему айподу, в перерывах отправляя ко-му-то текстовые сообщения по телефону. Вот поезд въезжает на железнодорожный мост, и я подхожу к окну. Вода серая, как свинец. Внизу проплывает баржа; начинаю считать разноцветные коробки на ее борту, уложенные в высокие штабели, словно строительные блоки. Это заставляет меня вспомнить игру, в которую я играла, когда была маленькая, она всегда скрашивала скуку долгого путешествия. Считаю автомобильные номера, начинающиеся с буквы V, или фургоны, движущиеся на север. Потом автомобили красного цвета, автомобили с кузовом «хэтчбек», коров, которые не стоят, а лежат на траве, пережевывая жвачку. Считаю, сколько раз я вспомнила о Розе с тех пор, как она умерла. Бесполезно. Тысячи раз. Десятки тысяч. В общем, не сосчитать.

Поезд прибывает в Эдинбург, и на платформу я выхожу первая. На вокзале Уэверли толпы народу, гул голосов поднимается до самых сводов. У меня в запасе пять лишних минуток, и я направляюсь в книжный магазин, чтобы выбрать Полу подарок на день рождения, который будет через две недели после дня рождения девочек. Я знаю, какую книжку ему подарить. Автобиографию знаменитого музыканта – это увлекательный, откровенный и во многом саморазоблачительный рассказ о жизни. Расплачиваюсь за книгу и выхожу на улицу, насквозь продуваемую ветром, лишь на минутку останавливаюсь, чтобы застегнуть куртку и полюбоваться Эдинбургским замком. Построенный на глыбе вулканической породы, он гордо возвышается над городом и над заливом Ферт-оф-Форт. В те редкие дни, когда он весь освещен солнцем, замок смотрит со своей высоты на созерцателя величественно и благосклонно, но сегодня он словно погрузился в глубокие раздумья. Над бастионами, бросающими длинные тени на скалы внизу, торчащие острыми пиками, нависают мрачные серые тучи.

Быстренько обхожу толпу туристов, направляющихся к Принсес-стрит-гарденс, и медленно иду вверх по Кокберн-стрит. В животе бурчит, словно там происходит какая-то невидимая работа, но, как ни странно, тревога отходит на второй план, заглушаемая жгучим любопытством: что ждет меня, что сулит мне встреча с былой подругой? Мне уже самой не терпится. Хочется узнать, что она поделывала, чем занималась все эти двадцать четыре года нашей разлуки. Но больше всего любопытно узнать, чего она хочет от меня, зачем ей понадобилось непременно повидаться.

Подхожу к ресторану и только за десять футов замечаю ее в проеме двери. Гляжу и глазам своим не верю. Ни следа макияжа на лице, черные вьющиеся волосы стянуты сзади простой лентой, подчеркивающей седину на висках и надо лбом. Одета просто: джинсы, белая футболка, шерстяной жакет синего цвета, туфли на шнуровке без каблуков. В замке стреляет пушка: ровно час дня. Выстрел так пугает меня, что я невольно бросаюсь к ней, она видит меня, выкрикивает мое имя, бежит навстречу, обнимает и целует в обе щеки. От нее пахнет лавандой.

– Ты чудесно выглядишь, – говорит она, отступая на шаг и не отпуская моих рук.

Мы с ней одного роста, и глаза у нас на одном уровне; у нее темно-карие, почти черные, как горький шоколад.

– Ты совсем не постарела. – Она смеется, оглядывает меня, качает головой. – Жизнь взрослой женщины идет тебе на пользу, Грейс. Идем! – Она машет рукой и делает шаг обратно, едва не зацепившись за ножку стула. – Я заказала столик вон там, в уголочке.

Мы усаживаемся. Мне и радостно и грустно одновременно, я ужасно волнуюсь, но больше всего ощущаю какую-то неловкость. Она мало изменилась, но все же некая искра в ее глазах пропала. Уже в пятнадцать лет она была очень эффектна и сексапильна, от нее так и веяло озорством и знойным соблазном. Парни ходили за ней табунами, с вытаращенными глазами и лишившись дара речи, а она бросала на них такие жгучие взгляды, одаривала такими многообещающими улыбочками, что они таяли, едва не превращаясь в лужи гормонов.

Не сводя с меня глаз, она переводит дыхание, задерживает его, потом делает медленный выдох.

– Как все-таки здорово снова увидеть тебя! Я так много думала о тебе все эти годы. – Она с задумчивой грустью смотрит на меня, потом взгляд ее снова теплеет. – Ты прихватила с собой семейные фотографии?

Я еще не сказала ни слова и теперь лишь качаю головой, на большее пока не способна. Не знаю, как описать охватившее меня очень странное чувство.

– Ничего страшного. Надеюсь, я скоро приеду в гости и познакомлюсь лично. – Она игриво улыбается. – Лучше поздно, чем никогда, правда? Господи, двадцать четыре года!

Она ставит локти на стол и кладет подбородок на руки.

Взгляд ее пронизывает меня насквозь, и, чтобы не смотреть на нее и подумать, что ответить, я беру меню, но не успеваю прочесть и слова, как она выхватывает его:

– Я уже сделала заказ на двоих. Надеюсь, ты не возражаешь.

Возражаю, еще как возражаю. Какая, однако, бесцеремонность… что и говорить, мне это очень не нравится. Она автоматом присвоила себе право принимать за меня решения, так всегда было и в детстве. Меня это уже начинает раздражать. Еще не очень сильно, но достаточно, чтобы я наконец обрела дар речи:

– Не хотела тратить время. Пока приготовят, понимаешь, пока принесут. Ты же знаешь, в этих маленьких ресторанчиках всегда не хватает обслуги, для них это дорого.

Я откидываюсь на спинку стула и демонстративно оглядываю помещение. Дюжина столиков и три официантки. Может, настоять на своем и заказать себе то, что хочу я сама? Но нет, так и быть, не стану. На это тоже нужно время, а мне хочется поскорее перейти к главному и покончить с этим делом.

– Нормально. – Она пожимает плечиком, напомнив мне свою мать. – Жила там, жила здесь, где только не жила, пыталась что-то делать. Так, пустяки всякие, ничего серьезного, даже детьми не обзавелась. Расскажи лучше ты! Я знаю, что у тебя дочь… а еще дети есть?

– Так, значит, все двадцать четыре года ты разъезжала по свету? Довольно долго. – Я делаю глоток воды из бокала. – А вообще, путешествовать – это здорово.

– Да, здорово, – соглашается она. – Дальний Восток, Австралия, Перу, Италия, Мумбай, везде года по три провела, потом в Канаде… ну, там задержалась на целых двенадцать лет.

– Давай не будем об этом. Я и долгая связь – вещи несовместимые, для меня это беда. Впрочем, до недавнего времени.

Выражение лица ее как-то смягчается, она улыбается в воротник.

– До недавнего времени? – Мне становится любопытно; уж не это ли причина, по которой она вернулась сюда. – Ты что, влюбилась?

– Кажется, да. – На лице ее появляется задумчивость. – Да, влюбилась. Но прошу тебя! Расскажи теперь о себе! Как поживаешь, что делаешь.

– У меня все хорошо. Просто прекрасно. – Я беру кусок хлеба и ломаю его пополам. – Событий, конечно, не особенно много. Все то же, все так же, сама знаешь, как это бывает. За городом время течет медленно.

– Не верю ни на секунду! – Она капризно кривит губки. – Перестань! Расскажи про детей! Сколько их у тебя? Чем интересуются? Большие уже небось?

– У меня две девочки, двойняшки, как две капли воды, Дейзи и Элла. У Дейзи, правда, короткие волосы, а у Эллы длинные. Глаза у них папины, но, когда улыбаются, ни на кого не похожи. У Дейзи склонность к точным наукам, любит делать что-то руками. У Эллы явные актерские способности, обожает сцену.

Я умолкаю – подходит официантка и ставит перед нами тарелки с салатом: сыр из молока буйволицы, дыня и листья полевой горчицы.

– В субботу им исполнится шестнадцать лет, – заканчиваю рассказ.

– Шестнадцать? Ого! – Орла встряхивает салфетку и кладет ее себе на колени. – И что, будете отмечать, гостей наприглашали?

– Да, устроим вечеринку в поселковом клубе. С тех пор как ты уехала, его привели в порядок, так, слегка, косметический ремонт, в остальном он мало изменился. Пригласили диджея, заказали еды, напитков. – Я пожимаю плечами. – Сейчас все так делают. В клубе каждые выходные происходит что-нибудь в этом роде.

– А ты помнишь, что было, когда мне исполнилось шестнадцать лет?

– Как раз вчера вспоминала. Сначала ты поссорилась с матерью, потом все эти дела с Моникой. Надеюсь, у нас обойдется без драм.

– Ей всегда хотелось быть в центре всего. – Она морщит нос. – Но… впрочем, ладно, что об этом вспоминать. Проехали.

– Значит, говоришь, две девочки? И уже почти совсем взрослые…

– В общем, да, особенно Элла. Ей очень хочется думать, что это так.

– Да не то чтобы упрямая, просто всегда твердо знает, чего хочет.

– Я никогда не была упрямая. – Бросаю на нее оценивающий взгляд. – С тобой мне тут не сравняться.

– Да, были моменты, есть о чем вспомнить, правда? – признает она. – Но все, слава богу, проходит, и пятнадцать лет в жизни бывает только раз.

Подходит официантка убрать наши пустые тарелки, и Орла лезет в сумочку, достает мобильник.

– Мне нужно быстренько позвонить, не возражаешь?

Прекрасная возможность понаблюдать за ней, что я и делаю. Интересно, с кем она говорит. Выглядит умиротворенной, улыбается. На вид совершенно безобидна. В лице нет и намека на коварство, внутреннюю злость на весь мир, столь характерные для нее когда-то, и я уже начинаю думать, что волноваться мне не с чего. Она уже не та опасная Орла с ее взрывным характером, от которой всего можно было ожидать. Кажется, мало изменилась, но стала значительно спокойней. В общем, гораздо более причесанная версия прежней Орлы.

– А как наша банда? Моника, Юан, Каллум, Фей? – быстро перечисляет она. – Где они, что с ними?

Ресторанчик между тем уже почти полон: время ланча. Официантки снуют меж столиков, ловко пронося над головой подносы с тарелками. Нам подают основное блюдо – кефаль со свежими овощами, и я чувствую, что проголодалась. Перед тем как ответить на вопрос, кладу в рот кусочек.

– Мама часто ходит сюда. Ты помнишь, какая она всегда была привередливая… да и сейчас не изменилась.

– Нормально, что ей сделается. Для ее возраста держится прекрасно. Новый муж, денег полно, много общается. – Она качает головой. – Я иногда удивляюсь, как это папа терпел ее все эти годы. Мы ведь из-за нее отсюда уехали, ты же знаешь.

Где-то на периферии сознания у меня всегда маячила мысль, что это случилось из-за Розы, потому что после того, что мы с Орлой натворили, жить вместе в одном поселке, каждый день глядеть друг другу в глаза стало невозможным.

Я киваю. Она всегда была на шаг впереди, словно умела читать мои мысли.

Она смотрит куда-то в пространство, мимо меня. Глаза ее все еще поразительны. Смесь какао и жженого сахара.

– Фей уехала… – делаю паузу, подсчитываю, – где-то лет двадцать назад. Живет на Айл-оф-Бьют. Вышла замуж за фермера, он разводит овец. У нее четверо детей, по последним сведениям. Каллум продолжает бизнес отца. У него с дюжину рабочих на судне и в рыбной лавке. Совсем не изменился. Все так же чешет языком без перерыва, все такой же футбольный фанат. Его сын Джеми ухаживает за моей Эллой. Юан архитектор, а Моника врач.

– И ты не вышла за него, да? – Глаза ее расширились, сверкают. – Скажи, что это неправда!

– Нет, что ты, конечно не вышла! – Гляжу на нее, как на сумасшедшую. – Господи! Это все равно что выйти замуж за брата!

– Грейс, у тебя нет никакого брата, вы всегда смотрели друг на друга такими глазами, что видно было, братской любовью тут и не пахнет.

– Перестань, Орла! – Делаю вид, что тема мне неинтересна. – Все это было давно и неправда.

Я произнесла эту фразу небрежно, она слетела с языка, как мороженое с горячей ложки.

– Что? Юан на Монике? – Она откидывается на спинку стула и хмурится, не отрывая от меня взгляда. – Я тебе не верю.

– Мм… – Мгновение молчу, задержав во рту глоток минеральной воды. – У них двое детей, мальчик и девочка. У Моники своя практика…

– Погоди-погоди! – перебивает Орла. – Юан и Моника? Они женаты? Но это какой-то нонсенс!

– Но Моника никогда не нравилась Юану. Ни капельки.

– Ну, иногда так тоже бывает, подумай сама. Тебе кажется, что этот человек тебе не нравится, даже противен, и вдруг – бац! Амур делает свой выстрел, и ты готов.

– И нисколько не ревновала? Вы же были с ним неразлучны, как веревочкой связаны!

– Вовсе нет. Вот мы с тобой – да, – тычу я пальцем в нее, потом в себя, – мы с тобой были неразлучны.

– Юан любил тебя, – тихо говорит она. – Даже тогда, несмотря на шестнадцать лет, мне было видно.

Я смеюсь. Пожалуй, дело оборачивается серьезней, чем я думала.

– Я же сказала. Мы с ним были как брат и сестра. И до сих пор у нас такие отношения.

– За Пола. Он работает в университете. Преподает биологию моря.

Тут приносят десерт. Я сую в рот ложку взбитых сливок с куском меренги и ощущаю острый вкус малины. Мне приходит в голову, что не стоит сообщать ей фамилию мужа, что надо как-нибудь схитрить или даже просто придумать другую фамилию. Но мой брак уже для нее не секрет, она легко сама все узнает. И еще я надеюсь, что Юан ошибается. Если она намерена обнародовать правду о смерти Розы, это наверняка ее остановит.

Она смотрит на меня, разинув рот. Челюсть отвисает прямо на глазах. Я не отвожу взгляда. Успела к этому подготовиться. Даже репетировала. Знала заранее, что ей очень не понравится мой выбор. И не она первая. Почему люди думают, что знают меня лучше, чем я сама?

Я сверлю ее взглядом так, что она опускает глаза, берет стакан с водой, подносит к губам. Рука ее дрожит, и она пытается унять дрожь другой рукой.

– Не буду притворяться… ты меня очень удивила, – тихо говорит Орла.

– Не знаю, что и сказать… – Она откидывается назад, дергает себя за волосы и повторяет: – Просто не знаю, что сказать.

– Ты считаешь, что это дурной выбор? Но почему? Из-за того, что тогда случилось с Розой? Мы познакомились, узнали друг друга поближе и полюбили. Потом поженились. У нас родились две девочки. Я люблю его до сих пор. Вот и все. – Аккуратно складываю салфетку на коленях. – Все, и хватит об этом.

– Ну что ж, я рада. Правда, честное слово, рада. Ты заслужила свое счастье. Впрочем, мы все его заслужили.

Не могу поверить, что она искренна. Жду, что она скажет еще что-нибудь, что-нибудь колкое, но она молчит. Мы заканчиваем с десертом, я тоже откидываюсь на спинку стула, поглаживаю живот.

– В монастыре? В католическом монастыре? С монашками?

– Ну как же! Я ж помню, что твоя мать никакими пряниками не могла заманить тебя в церковь. Ты ж с двенадцати лет уже называла себя атеисткой, забыла?

– Мм… да, я и была атеисткой. Но я изменилась. Ухожу в монастырь, для начала послушницей. Хочу стать монахиней.

– Потрясающе… впрочем, что я, ладно. – Пожимаю плечами. – Это дело твое.

Я улыбаюсь, стараюсь делать это искренне. И вдруг понимаю, что действительно улыбаюсь искренне. Правда, это как-то не вяжется с ней, но, ей-богу, мне хочется пожелать ей удачи.

– А что тут удивительного? Ты же за Пола Адамса выскочила? А этот номер почище будет.

– А ты чего ждала? Что я ничего тебе не скажу? Ошарашила и думаешь, что я буду только улыбаться и поздравлять, да? – Голос ее становится жестким и неприятным. – Пол Адамс! Ты что, черт возьми, с ума сошла? Отец Розы! Ты вышла за отца Розы!

Я сижу, откинувшись на спинку и сложив руки на груди.

– Интересно выражается будущая монашенка, – говорю я спокойно. – А я все думала, когда же прежняя Орла покажет зубки.

– А что такого? Я обрела Бога, в нашем возрасте это неудивительно, такое часто случается. А вот ты…

– Ты мало знаешь, Орла, о моей взрослой жизни, как, впрочем, и я о твоей… – Неожиданно меня охватывает усталость. Я откидываю волосы назад и с усилием заставляю себя сидеть прямо. – Так что давай-ка лучше перестанем притворяться друг перед другом, и ты прямо скажешь, зачем сюда явилась и что тебе от меня надо.

– Ну хорошо. – Она переводит дух, отодвигает стакан с водой в сторону и кладет руки на стол. – Может, тебе это и не понравится, но я хочу, чтобы ты помнила: зла я на тебя не держу.

– Просто хочу исправить прежние ошибки. Хочу примириться с людьми, которым сделала больно.

У меня холодеют сначала кончики пальцев, потом руки, затем холод охватывает все тело, и я начинаю мелко дрожать.

– Я ходила на исповедь, исповедалась. И теперь мне нужно исповедаться перед людьми, которым мои поступки причинили вред, – говорит она не то чтобы весело, нет, но каким-то отвратительно слащавым тоном. – То, что случилось с Розой, было ужасно. Мы поступили плохо, неправильно, а потом еще усугубили это, обманув и полицию, и самих себя.

– И это ты говоришь мне? – Не знаю, смеяться мне или плакать. – С каких пор ты взялась судить о морали?

– Не сердись, Грейс. – Она пытается взять меня за руку, но я вовремя отдергиваю ладонь. – Тут дело не столько в тебе и во мне, сколько в элементарной справедливости.

– Послушай, Орла, я выплатила все свои долги, понятно? – Понижаю голос: – Может быть, я не была до конца честной со своими близкими, да и с обществом тоже, но с собой я всегда была честной и себя не обманывала. – Делаю паузу, тщательно подбираю слова. – Я искупила все грехи, которые когда-то совершила.

– Я не католичка. И что касается меня, религия здесь ни при чем. Надо просто вести себя так, как требует справедливость.

– Но и я тоже так считаю. – Она наклоняет голову набок. – Мне как раз и нужно поступить так, как требует справедливость. Неужели ты этого не понимаешь?

– Чтобы он узнал правду и почувствовал облегчение.

Я повышаю голос. Чувствую, дамы за соседним столиком поворачивают голову в мою сторону.

– Ценой счастья его дочерей? – Я прихожу в неподдельный ужас. – Мы же с тобой договорились хранить это в тайне! – Я стучу кулаком себе в грудь. – Пол – мой муж. У нас с ним две дочери. Если ты расскажешь правду о том, что случилось в ту ночь, то разрушишь нашу жизнь, каждого из нас в отдельности и всего семейства. Это что, тебе твой поп насоветовал? Неужели ты думаешь, что это угодно Богу?

– Но поставь себя на мое место, – говорит она вкрадчиво, черные глазки блестят, как расплавленный битум. – Мне же надо очистить совесть, чтобы уйти в монастырь.

– Так и знала, что ты нисколько не изменилась. Ты чуть не надула меня, но я, черт возьми, знала. Вся в мать, честное слово. Думаешь только о себе.

Роюсь в сумочке, достаю кошелек, вынимаю тридцать фунтов и швыряю на середину стола.

– Отправляйся обратно, откуда явилась, дорогая Орла. И держись подальше от меня и от моей семьи. Иначе берегись, я за себя не отвечаю.

Я поворачиваюсь, но она хватает меня за руку:

– Даю тебе десять дней. И ни дня больше. Или сама все расскажи Полу, или это сделаю я. Выбирай.

Я резко вырываю руку. Мне уже наплевать на остальных посетителей.

– Ты угрожаешь моей семье, Орла, и я этого так не оставлю!

Выдерживаю ее взгляд несколько долгих секунд. В глазах ее ни капельки страха.

– Ты очень пожалеешь о том, что затеяла. Я тебя по стенке размажу. Так что сама выбирай.

Я выбегаю из ресторана и быстро шагаю по дороге к станции. Вдруг вспоминаю, что оставила книгу, которую купила для Пола, но не возвращаться же после того, что случилось. Из глаз текут слезы, но я не обращаю на них внимания. Сажусь на ближайший поезд, идущий в моем направлении, и думаю о том, что же, черт возьми, теперь предпринять. Я всегда, всегда ждала чего-нибудь подобного. Знала, что это вернется ко мне и станет преследовать всю оставшуюся жизнь. Выйдя на станции, сажусь в машину и еду домой, вцепившись побелевшими пальцами в баранку.

Когда сворачиваю на подъездную дорожку, меня уже переполняют страх и раскаяние, в голове мечутся отчаянные мысли, я совершенно не знаю, что предпринять. Все это настолько серьезно, что мне хочется на полной скорости врезаться в стенку, чтобы больше не чувствовать ничего. Но вместо этого ставлю машину, быстро прохожу на кухню, открываю бутылку «пино гриджо» и тупо гляжу, как вино, булькая, перетекает в стакан. Потом выпиваю залпом, наливаю еще и еще. Вся моя жизнь – мои девочки, мой муж, мой дом, моя собака, даже кресло – все это кажется мне сейчас пределом мечтаний… и все это я скоро потеряю.

– Господи! Хоть бы предупредила. Купила бы мне джинсы, о которых я давно мечтаю.

Ногой закрывает дверцу холодильника и оглядывает меня с головы до ног.

– Как, ты уже на вино налегаешь? Еще только полпятого.

А голова-то уже кружится. Между мной и словами в голове появляется благословенная дистанция. Конечно, Орла стерва, но я найду способ заткнуть ей рот. Обязательно найду. И возможно, в этом мне поможет Юан. Я не была до конца искренна с Орлой. После смерти Розы мы договорились никому не рассказывать, что случилось на самом деле, но я все-таки рассказала. Все рассказала Юану. Буквально через два дня после того, как сделала это. Не смогла держать в себе. Тайна просто не вмещалась у меня в груди.

Руки и ноги тяжелеют, становятся неуправляемыми, я верчу головой туда-сюда, чтобы ослабить напряжение в плечевых мышцах.

– Ну? – продолжает приставать Элла, внимательно наблюдая за мной. – Что это с тобой? С чего это ты вдруг напилась?

Но у меня в груди внезапно появляется уверенность, что все под контролем.

– Элла, – улыбаюсь я ей, – нам все-таки нужно поговорить.

– Ладно, – говорит она. – Во-первых, ты была в моей комнате, и не отпирайся. Так о чем нам с тобой говорить?

Она прислоняется спиной к кухонной стойке и складывает руки на груди.

– Значит, ты знаешь, что я принимаю таблетки, и тебе это не нравится. И еще тебе не нравится Джеми. Ну и что? Подумаешь! – Она усмехается мне прямо в лицо. – Уже давно не девятнадцатый век. И девочки сами выбирают себе парней. И между прочим, знаешь, кто мне посоветовал принимать противозачаточные? Дейзи! Она не такой ангел, как ты думаешь.

– Вот и прекрасно. Я очень рада, что вы, девочки, помогаете друг другу, даете друг другу советы. Вы же все-таки сестры. И… знаешь что? Ты права. – Я поднимаю стакан, размахиваю им из стороны в сторону. – Мое мнение тут не должно иметь никакого значения. Давай, вперед! Делай все, что хочешь, живи своей жизнью, как сама хочешь, и мы посмотрим, что из этого получится.

Наливаю четвертый стакан, швыряю в корзину пустую бутылку, снова поднимаю взгляд на дочь и вижу в уголках ее глаз беспокойство, которое должно обязательно вылиться в какие-то слова.

– Что это с тобой сегодня? – спрашивает она.

– Что со мной? – смеюсь я. – А что со мной? Ах да, знаю, что со мной. Я устала от твоего ко всему отношения. Хочешь быть взрослой? Ну так я и относиться к тебе буду как к взрослой.

Поворачиваюсь к ней спиной и роюсь в ящике для столовых приборов, пока не нахожу то, что искала.

– Ты что, куришь? – недоверчиво спрашивает она.

– Что? А ты думаешь, у тебя и на это монополия? – Я протягиваю ей пачку. – Будешь?

Я прикуриваю, глубоко затягиваюсь, на несколько секунд задерживаю дыхание и только потом выпускаю дым в потолок.

– Ты плакала – это раз, ты куришь, ты пьешь вино как лошадь, будто завтра конец света…

– Конец света? – смеюсь я сатанинским смехом. – Ну, на этот раз ты попала в самую точку!

– Господи, мама, ты что, заболела? Может, позвать папу?

Из глаз ее уже текут первые слезинки, и она стряхивает их.

Я машу на нее рукой. Вино успокаивает меня, снимает все комплексы и запреты, мне сразу хочется все рассказать, во всем признаться.

– Нет, я прекрасно себя чувствую. Это просто…

Но тут я останавливаюсь. Если начну изливать чувства, обязательно придется рассказать правду. А этого делать нельзя. Гляжу на дочь и понимаю, что она не должна знать об этом, никогда. Нет, никогда.

– Правда, я прекрасно себя чувствую. Просто у меня приступ самобичевания и жалости к себе. – Я пожимаю плечами. – Такое бывает.

Она крепко меня обнимает, и я ощущаю, что ко мне прижимается тело уже созревающей женщины.

– Это тоже часть взрослой жизни, – делаю я виноватое лицо. – Частенько чувствуешь себя неудачницей, стервой, жалеешь о том, что неправильно себя вела, а переменить уже ничего нельзя.

– Но ты всегда ведешь себя правильно… поэтому и действуешь мне на нервы! – кричит Элла. – Всегда со мной такая терпеливая, даже когда должна отругать меня как следует или все рассказать папе. Вот и на дедушку никогда не сердишься, даже когда у него совсем крыша едет и ему сотню раз надо повторять одно и то же… ты всегда такая добренькая, все смеешься… и картины пишешь, лучше тебя художников я не знаю, и выглядишь прекрасно! На тебя все мужики оглядываются! Ты у нас просто «махотра»!

– Неужели не знаешь? Неприлично рассказывать!

– Придется рассказать, ведь мы договорились, мы с тобой взрослые женщины.

– Это сокращенное слово такое. Расшифровывается как «мамка, хочу тебя трахнуть». – Она морщит носик. – Это мне Джеми сказал. – Теперь дочь смеется. – Ты прости меня, мама, но это действительно комплимент.

– Да уж вижу, чего там! – Чувствую, что мне уже можно погладить ее по головке, и пользуюсь случаем. – Так, значит, если меня посадят в тюрьму, ты будешь носить мне передачи?

– Ну, мама, прекрати! – отталкивает она меня. – Ты ж не совершила ничего дурного…

15 июня 1984 года

Яркая вспышка молнии прорезает небо, и я считаю секунды: одна… две… три… четыре… пока оглушительный удар грома не прокатывается над самыми крышами палаток. Льет как из ведра, крупные холодные капли больно жалят щеки. Я пробираюсь по лесу, спотыкаясь о корни деревьев и упавшие ветки и фонарем освещая тропинку под ногами. Проходит всего минуты две, пока добираюсь до Орлы, но волосы уже прилипли к голове, в ботинках хлюпает вода. Она поджидает меня на берегу озера. Сюда нам ходить нельзя, потому что менее чем в сотне ярдов от берега расположен лагерь мальчиков. Где-то сразу за деревьями, совсем близко, в палатках сидят Юан, Каллум и еще несколько наших ровесников и, скорей всего, пьют вино.

Орла пускает по воде блинчики. Один из камешков подпрыгивает шесть раз и лишь потом тонет.

– Лучше вернемся! – кричу я, приближаясь. – Нам влетит! Парки сказала, что кишки нам выпустит, если застукает нас здесь, да еще ночью.

– Учись жить рисково, Грейс, и не трусь, прорвемся! – кричит подруга в ответ, швыряя еще один камешек. – Ну что такого она может с нами сделать? Турнуть из скаутов? – Она поворачивается и смотрит на меня. – И тебя это пугает? Мне, например, наплевать.

Орла частенько обвиняет меня в том, что я боюсь рисковать, излишне осторожничаю. А еще в том, что мне не все равно, что обо мне подумают другие люди. Я не разделяю ее подход «да пошли они все…». Жаль, конечно, мне тоже хотелось бы так, но я думаю не только о себе. Меня давит груз ожиданий – мои родители так долго ждали моего появления на свет, они души во мне не чают, трясутся надо мной. Я – Грейс. Я всегда стараюсь со всеми быть вежливой. А также доброй и внимательной к другим людям. В школе у меня никогда не бывает неприятностей и скандалов. Учусь на «хорошо» и «отлично». Стараюсь делать все правильно и как следует.

Скоро полночь. Облака постепенно расходятся, на небе появляется полная луна, яркая, как серебряная монета. Но дождик все не прекращается, наполняя лес шелестом падающих на листья капель, бульканьем, журчанием воды, стекающей с согнувшихся под ее тяжестью веток в лужи. Вода падает и мне на голову, волосы насквозь мокрые, она течет по щекам и по губам. Холодная и свежая на вкус. Я запрокидываю голову и пью ее, не обращая внимания на капли, падающие мимо рта и стекающие под одежду. Скоро мне станет совсем холодно.

– Ну что, Орла? Про что ты хотела мне рассказать? – кричу я.

– Как про что? Про Юана, конечно, – громко шепчет она мне на ухо.

– А вот так, испытала, ради тебя, понимаешь? Целоваться как следует, конечно, еще не умеет, но в остальном… – Она умолкает, смотрит вверх, словно созерцает звездное небо со всеми его вселенскими тайнами, потом снова смотрит на меня. – А в остальном… трахаль хоть куда.

Я гляжу на нее широко раскрытыми глазами; такое чувство, словно в живот мне вонзился ледяной клинок. Я промокла насквозь, мне холодно, но все равно в груди полыхает пожар.

– Господи, какое у тебя лицо! – смеется она, вода капает с ее ресниц, носа, прядей волос, с уголков растянутых в смехе губ, коварных, хитрых и все понимающих; «змея», сказал бы папа, глядя на нее сейчас. – Будто у тебя умерла любимая собачка.

Она толкает меня в плечо, ноги мои скользят по грязному берегу. Я падаю на колени, и мне едва удается удержаться и не шмякнуться лицом прямо в грязь. Мокрая земля пахнет горечью; я кашляю в руку, поднимаюсь, ставлю ноги между камнями и кустами вереска и убираю волосы с лица, закладывая за уши. Орла снова принимается «печь блинчики». Похоже, ей на все наплевать.

– Что? – прикладывает она ладонь к уху. – Не слышу!

Я подхожу к ней, хватаю за плечи, притягиваю к себе и повторяю:

Она смотрит мне прямо в глаза. В них раздражение, злоба и еще какое-то чувство, для меня непонятное.

– Как ты могла, Орла? Ведь можно было с кем угодно! Как ты могла!

– Да он для меня тьфу! – говорит она. – Трахни его сама, и покончим с этим.

Чувствую, кто-то дергает меня сзади. Не отпуская Орлы, оборачиваюсь. За спиной стоит Роза. Губы ее шевелятся, но я никак не могу разобрать, что она говорит. Не понимаю слов, они превратились для меня в какие-то загадочные звуки.

– Иди обратно в палатку, Роза! – ору я ей прямо в лицо.

Она вздрагивает, отступает, но куртки моей не отпускает.

– Да наплюй ты на него! – кричит она. – И забудь!

Она хохочет, черты лица ее в лунном свете кажутся жуткими, дикими и грубыми. Она крутит головой, и брызги разлетаются во все стороны. И тут до меня доходит, что она просто наслаждается моим шоком, получает от всего этого удовольствие. Она нарочно все спланировала и выбрала подходящий момент, чтобы сообщить мне. Мы в лесу одни, кругом никого. И мне не к кому здесь обратиться за помощью.

– Ну ты и стерва, – произношу я так тихо, что сама едва слышу себя.

Роза снова дергает меня, я поворачиваюсь и сильно толкаю ее назад, прямо на покрытый грязью берег, и опять разворачиваюсь к Орле.

– Стерва и сучка. Сволочь, стерва и сучка проклятая!

Я отвешиваю ей крепкую пощечину. Голова ее дергается, она едва не падает, но в последнюю секунду сохраняет равновесие и выпрямляется. Я снова бью, на этот раз она падает на колени и остается в этом положении. Даже не пытается сопротивляться, дать мне сдачи. Я бью ее снова и снова, пока не становится больно рукам, пока в них уже не остается никакой силы.

Я направляюсь обратно к лагерю, спотыкаясь о камни и упавшие ветки. Два раза ноги скользят по грязи, и я падаю, чувствую боль от удара, царапаю щеку. Встаю и шагаю дальше и наконец прихожу в лагерь. Вижу, рядом со складской палаткой стоит Моника.

– Я подумала, что это лучше убрать подальше от дождя, – говорит она, передвигая пластиковые коробки с кашей на завтрак и кухонную утварь под навес. – Нельзя, чтобы все промокло. Помоги мне, пожалуйста, если ты не против, конечно.

Я не обращаю на нее внимания, расстегиваю нашу палатку и в темноте нащупываю свой спальный мешок. Снимаю влажную одежду, бросаю в угол. Полотенце у меня в рюкзаке, сверху. Вытираюсь насухо, натягиваю пижаму. Вокруг слышно тяжелое, умиротворенное дыхание спящих. Костяшки пальцев болят. Я автоматически потираю их, думать не хочется, я изо всех сил оттягиваю момент, когда начну плакать.

Залезаю в мешок, сворачиваюсь в клубок, размышляю о том, что случилось.

Орла – моя ближайшая подруга. Была. Мы с ней очень дружили, так или не так? Как же она могла? А Юан? Как мог он?

Натягиваю мешок на голову. Все, больше я с ними не разговариваю. Орла мне больше не нужна. И Юан тоже не нужен.

Глава 5

Сегодня утром у нас визит – мы ждем Софи, патронажную сестру психиатрического отделения поселковой клиники, поэтому на работу ни Пол, ни я не идем. Пол сидит в своем кабинете, проверяет работы студентов, я на кухне жарю оладьи, любимое кушанье Эда. Это дает ощущение занятости. Но не вполне. Никак не могу забыть вчерашний день, ужасный ланч в Эдинбурге, Орлу с ее откровениями. Значит, она хочет стать монашенкой. Кто бы мог подумать?! Орла решила принять обет, постричься! В подростковом возрасте она не только отличалась совершенным равнодушием к религии, но всегда была задирой и хулиганкой, лгуньей, обманщицей и плутовкой. В ней никогда не было ни тонкой чувствительности, ни смирения, и, оглядываясь назад, я сама поражаюсь, как это я могла оставаться ее подругой столь долго.

Никак не могу забыть ее прощальное условие: десять дней. У меня десять дней, чтобы объяснить Полу, как на самом деле умерла Роза, иначе явится Орла и сама это сделает. Но я представить не могу, как можно ему рассказать про такое, и с ума схожу от тревоги. В душе теплится робкая надежда, что она передумает и не нужно будет ее переубеждать. До нашей вчерашней встречи она не знала, что я вышла замуж за отца Розы. И этот факт должен заставить ее передумать. Я в такой ситуации обязательно передумала бы. Но это слишком оптимистическая позиция. Гораздо верней будет пессимистическая: я не Орла. И когда она рассуждала о совести и покаянии, на лице ее было написано нечто совсем другое, и тон голоса подтверждал это. А когда я ушла, она самодовольно ухмылялась. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

Стараюсь сосредоточиться на позитивном: вчера вечером мы с Эллой сблизились, чего уже давно не было. И выяснилось, что они с Джеми еще не успели зайти так далеко, чтобы заниматься сексом, просто она беспокоилась, что это может случиться, и решила позаботиться заранее. Они собирались использовать «двойной голландский» метод: презервативы и пилюли. Она советовалась с врачом, тот рассказал ей о побочных эффектах этих таблеток. Она принимает их еще всего только две недели и рассказывала об этом с легкой печалью в глазах.

– Мама, скажи, ведь я не очень легкомысленная, правда? – спросила она.

– Мне нравится, что ты со мной так откровенна, – отозвалась я, и мы с ней рассмеялись, прямо как две самые близкие подруги.

Я сама не ожидала, что у нас так получится, слава богу. Не думаю, что это продлится долго, но мне все время хочется вспоминать о вчерашнем вечере, с удовольствием смаковать каждое произнесенное слово и радоваться, что в кои-то веки мне удалось взять правильный тон с дочерью. Но эта радость омрачается иными мыслями, разумеется об Орле. Я понимаю, что не так надо было вести себя с ней, а я не сдержалась, стала орать, выскочила из ресторана как дура – этого нельзя было делать. И вот теперь ситуация зависла в состоянии тревожной неопределенности.

Гляжу в кухонное окно: там Эд занимается прополкой клумбы. Стоит на коленях, подложив циновку, время от времени перенося вес с одной ноги на другую. У него артрит, больные суставы, и я понимаю, что работа в саду дается ему нелегко, он страдает от боли, но упорно ковыряется в земле – Эд обожает это занятие.

– Не могу же я часами сидеть в кресле и ничего не делать, – говорит он. – Может, я и больной, но не совсем же развалина.

Я восхищаюсь его мужеством, его исключительным упорством. Его принцип: «Каждый день и не спеша», – и сейчас у него, похоже, как раз такой хороший день.

На кухне появляется Пол и начинает возиться с тостером.

– Сигнализатор дыма сработал, когда ты прогуливал Мерфи, но я думаю, он просто заблокирован, – сообщаю ему. – Она вечно сует туда эти толстые булочки к чаю.

Он несет тостер к черному ходу, переворачивает над мусорным ведром и трясет, высыпая крошки. Я наблюдаю, забыв про свои оладьи. Он на двенадцать лет старше меня, но не могу сказать, что между нами заметна разница в возрасте, ну, разве что росли мы, увлекаясь разными стилями музыки и группами. Но для нас это никогда не было проблемой. Как и у многих других, в семейной жизни у нас бывало всякое, но, несмотря ни на что, я ни минуты не сомневалась и не сомневаюсь в том, что люблю его, что, выйдя за него, я сделала правильный выбор.

Муж ставит тостер на место, и я беру его за руки:

– Слушай, а почему бы нам не отправиться в Австралию пораньше? Прямо сейчас. В выходные, а?

– Но я же еще не получил согласия из университета.

– Неужели ты думаешь, что тебя могут завернуть? Твое заявление – просто формальность.

– Давай не будем педалировать, родная. Да и куда нам спешить?

– При чем здесь спешить? Просто сделаем это спонтанно, сорвемся с места и…

Я продолжаю настаивать. Мне вдруг приходит в голову, что это самое простое и верное решение. Вряд ли Орла помчится за нами в Австралию.

– Но у девочек еще школа. И Элла… должна же она потрясти всех нас в роли Джульетты.

– Да не думаю, что она станет сильно возражать. И завтра у них день рождения, вечеринка. Успеют попрощаться со всеми друзьями. – Я крепко обнимаю его, потом немного отстраняюсь, заглядываю в лицо. – Ты только подумай! Воплотятся все наши планы, все, о чем мы с тобой мечтали.

– Да они и так воплотятся! Через какие-то два месяца.

– Ну пожалуйста, – выжимаю из себя улыбку. – Я просто хочу, чтобы мы все были вместе, как одна семья.

– Но мы и так живем все вместе, как одна семья, а у тебя ведь еще заказ. Картину для Марджи Кэмпбелл кто будет заканчивать? Да и дом там надо снять, на это тоже нужно время. – Он берет в ладони мое лицо и целует. – И мне на работе надо все закончить. Всегда остаются разные пустяки, надо с ними разбираться. Сама знаешь…

Умолкаю, не зная, что сказать дальше. Не могу же я взять и все ему рассказать. Когда я выходила замуж, у меня мелькала мысль, что можно признаться ему в случившемся с Розой, что мы достаточно близки и он простит меня. Что будет такой момент, возможность, благоприятные условия, я покаюсь и искуплю все, что натворила. Мы с Полом часто говорим о Розе, но, увы, момент истины так и не наступил, и я постепенно привыкла к мысли, что никогда не смогу рассказать ему.

Он ждет, по глазам вижу, но не торопит меня. Помню, однажды я читала где-то про самые необходимые качества супругов, обеспечивающие долгий и счастливый брак: терпение, чувство юмора, доброта… и умение прощать. Знаю, что первыми тремя качествами Бог Пола не обделил. Но вот умение прощать… это требование несколько иного рода. Зато я знаю, как он понимает ответственность. Он всегда хотел выяснить, кто ответственен за смерть Розы, и я уверена: если он когда-нибудь узнает, то виновника обязательно призовет к ответу. Одного я не могу предположить: что он станет делать, когда узнает, что эта ответственность лежит на мне.

– В чем дело? Я же вижу, тебя что-то беспокоит, – говорит он, дергая меня за прядь волос. – Давай рассказывай.

Я все не решаюсь, я помню, если правда вылезет наружу, обратно ее не затолкаешь. И всю оставшуюся жизнь мне придется расхлебывать последствия. На нашем браке можно будет поставить крест, вся жизнь пойдет по другим рельсам, а девочки… Боже, что будет с девочками?!

Надо же что-то сказать, но что? Я не могу рисковать, не могу рассказать ему про Розу, про мое участие в ее гибели. Но ведь как-то надо предупредить его о том, что на горизонте появилась Орла.

– Понимаешь… нам угрожает опасность… нет, не жизни, конечно, – быстро говорю я, чтоб он ничего такого не подумал, я ведь хорошо знаю, как он беспокоится о безопасности девочек. – Нашему счастью угрожает опасность.

Он как-то неуверенно улыбается и едва заметно качает головой:

– Когда-то давно… я совершила один ужасный поступок.

Он берет меня пальцами за подбородок и поднимает лицо, чтоб смотреть мне прямо в глаза:

– Нет. Просто я… Понимаешь… предположим, если кто-то придет к тебе и станет говорить обо мне, – я уже тороплюсь поскорее высказаться, – станет рассказывать про меня что-то нехорошее, чего ты не знал и даже представить себе не мог… ты станешь его слушать?

Я прислоняюсь к столешнице и жду, пока он все обдумает. Он же ученый. Он живет фактами, выкладками и доказательствами. Информации я ему предоставила, конечно, с гулькин нос, но он все равно размышляет, из вежливости.

– Значит, говоришь, предположим? – Он вскидывает брови и кивает. – Приходит человек и рассказывает, что ты что-то такое совершила… когда?

– Да… Вообще-то, не совсем! – быстро поправляюсь я. – Мне не сошло с рук. Может, внешне это и выглядит так, но я за это дорого заплатила. – Я тяжело вздыхаю. – Да, я считаю, что заплатила дорого.

– Ну тогда все в порядке, – говорит он, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке. – Да, я не стал бы слушать никого, кто бы там что ни говорил. И если ты считаешь, что я не должен ничего знать, пусть так и будет. – Он пожимает плечами. – Впрочем, как-то странно все получается, Грейс. – Улыбается смущенной, даже несколько болезненной улыбкой. – Не знал я, что у нас с тобой могут быть друг от друга секреты… но… ладно, все равно. – Он решительно кивает. – Это случилось до нашего с тобой знакомства, и я признаю твое право… у тебя была своя жизнь.

На глаза наворачиваются слезы, и я усиленно моргаю, чтобы муж не заметил.

– Да так… просто вспомнила, – пожимаю я плечами. – Ты же знаешь, как это бывает. Возраст, время.

– Только ответь мне на один вопрос, – слегка хмурится он. – Тебе не нужно приводить подробности, но мне интересно знать… почему ты не можешь взять и все рассказать мне?

И взгляд у него такой мягкий, обнадеживающий. Мы с ним вместе уже больше двадцати лет, но на пальцах одной руки я могу посчитать, когда мы причиняли друг другу боль. Однажды, когда мы были во Франции, отдыхали на пляже, потерялась Элла. Он тогда очень на меня рассердился, обвинил в беспечности и разгильдяйстве. И потом, уже через несколько месяцев после того, как мы вернулись в Шотландию, у меня была жуткая депрессия и я то и дело ловила на себе его взгляд, он смотрел на меня украдкой, словно боялся усилить мою апатию, боялся, что я совсем размагничусь.

– Не могу, – шепчу я. – Боюсь, что ты навсегда разлюбишь меня.

Он сразу протягивает ко мне руки, и я приникаю к нему всем телом, обвиваюсь вокруг него, как вьюнок вокруг тростинки. Так мы и стоим минуту или даже больше, пока у меня не кончаются слезы, потом он отстраняет меня на расстояние вытянутой руки, заглядывает в глаза.

– Слушай меня внимательно. Я прекрасно знаю, какая ты. Я знаю, что ты хороший, добрый человек. И что бы там у тебя ни было в прошлом, это все не имеет никакого значения! Я никогда не перестану любить тебя. Запомни это. Никогда.

Его слова ложатся мне прямо на сердце, проникают в самые его глубины, и на мгновение все мои страхи приглушаются, но почти сразу же я понимаю, что это чувство долго не продлится.

Он смотрит куда-то мимо меня, в сторону входной двери.

– Похоже, машина Софи. Ты готова к ее визиту? Или попросить, чтоб приехала в другое время?

– Нет, все в порядке, – улыбаюсь я бледной улыбкой. – Ты прости меня, я наделала столько шума.

– Полагаю, что в целом все это дело яйца выеденного не стоит. – Пол быстро обнимает меня. – Так что давай забудем об этом.

Он направляется к выходу, и сразу там, где он только что стоял, становится пусто и холодно. Я споласкиваю лицо под краном, выхожу через черный ход, делаю несколько глубоких вдохов, окончательно проглатываю слезы и нацепляю на лицо улыбку, которой встречу Софи, когда она войдет на кухню.

Софи – невысокая темненькая женщина, от нее так и веет спокойствием и уверенностью. Она склоняет голову набок.

– У вас все в порядке? Щеки у тебя какие-то красные… Что-то случилось?

– Нет-нет, все в порядке. И к Эду это не имеет отношения. Сама знаешь, две взрослые дочери, у них вечно проблемы.

Чувствую себя виноватой, свалив все на девочек, но так проще всего отделаться от ненужных вопросов.

– У меня все это еще впереди. Моим парням два и четыре годика, а третий здесь, на подходе, – осторожно гладит она вздувшийся живот. – Чувствую, еще один футболист. Зато одежды нужно будет меньше. Станет донашивать за старшими.

– Наслаждайся, пока маленькие. – Передаю ей чашку с чаем. – Это время пролетает в один миг. Бегают в памперсах, а потом глядишь, а он уже выше тебя ростом и заявляет, что ночевать домой не придет.

– А, Софи! Как жизнь? – кричит Эд, входя в кухню и протягивая ей руку. – А я тут, понимаешь, огородом занялся. Погода прекрасная, надо пользоваться.

Садимся за стол, и Софи достает из сумки тетрадку с историей болезни.

– Ну вот, в прошлом месяце мы говорили о провалах в памяти и о том, как с ними бороться.

– Да, – отзывается Эд, доставая из заднего кармана блокнот. – Я тут делаю заметки, чтобы не забыть, кто приходил в гости, о чем говорили и все такое. А Грейс, спасибо ей, специально выписала для меня кое-какие вещи. Они у меня здесь.

– Вот тут телефонные номера, которые могут понадобиться. – Он надевает очки. – На этой странице – что надо делать, если заблудился. А здесь – что делать перед тем, как лечь в постель… выключить телевизор, запереть дверь и так далее. – Он криво усмехается. – Конечно, от этой тетрадки мало толку, если я забуду, что надо в нее заглянуть, когда я что-то забуду. Что тогда будет, а?

У Софи есть целый набор обнадеживающих фраз, и сейчас она прибегает к одной из них:

– Надеюсь, Эд, этого не случится. Тут все касается периодично повторяющихся, ежедневных, рутинных действий. – И она сразу меняет галс: – Ну а как общее самочувствие? Как развлекаетесь?

– Самочувствие прекрасное. Два или три раза в неделю играю в боулинг. – Он смотрит на меня. – Да и в доме у меня есть чем заняться.

– Эд у нас в семье просто незаменим, – говорю я. – Ухаживает за садом, заменяет ручки для дверей, ходит по магазинам, в общем, без него как без рук. Где что сломалось или куда сходить – он тут как тут.

Примечания

1

Душенька (фр.).

2

Дерьмо (фр.).

3

Хаггис – шотландское блюдо из бараньей или телячьей печени, сердца и легких; заправляется овсяной мукой, околопочечным салом, луком и перцем и варится в бараньем или телячьем рубце.

«Не доверяй мне секреты» » Джулия Корбин » серия «Лекарство от скуки» » Триллер

Джулия Корбин
Не доверяй мне секреты

Пролог

Глава 1

15 июня 1984 года

Глава 2

* * *

Июнь 1978 года – 1982 год

Глава 3

Июнь 1976 года

Глава 4

15 июня 1984 года

Глава 5

Примечания

1

2

3

«Не доверяй мне секреты» » Джулия Корбин » серия «Лекарство от скуки» » Триллер

Джулия Корбин Не доверяй мне секреты

Пролог

Глава 1

15 июня 1984 года

Глава 2

* * *

Июнь 1978 года – 1982 год

Глава 3

Июнь 1976 года

Глава 4

15 июня 1984 года

Глава 5

Примечания

1

2

3

Джулия Корбин
Не доверяй мне секреты