Робин Маккинли

Проклятие феи

Robin McKinley

SPINDLE’S END

Copyright © Robin McKinley, 2000

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

© И. Смирнова, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Хижине, моему Вудволду, и другим Дикинсонам, которые тоже ее любят

Часть первая

Глава 1

Волшебство в той стране было столь густым и липким, что оседало на земле, словно меловая пыль, и на полах и полках, словно клейкая штукатурка. (Уборщики в этой стране получали необычайно высокую плату.) Живи вы в этой стране, и вам пришлось бы по меньшей мере раз в неделю счищать с чайника магическую накипь, а иначе вы могли внезапно обнаружить, что вместо воды заливаете заварку шипящими змеями или болотной слизью. (Вовсе не обязательно чем-то пугающим или неприятным вроде змей или слизи, особенно в жизнерадостном доме, – обычно волшебство отражает окружающее настроение, – но, если вам хочется чаю, чашка лилово-золотистых фиалок или наперстков из слоновой кости вряд ли вас устроит. И в то время как фиалки, поставленные в вазу без воды, вероятно, продержатся с день, неотличимые от обычных цветов, прежде чем побуреть и рассыпаться волшебной пылью, безделка вроде наперстка начнет пачкаться и крошиться, едва лишь вы возьмете ее в руки.)

Лучшим способом справиться с этой напастью было иметь среди домочадцев фею, поскольку она (а обычно это именно она) могла коснуться пальцем чайника, едва он начнет кипеть (рассеянных фей часто можно узнать по подушечке рубцовой ткани на пальце, которым они предпочитают чистить чайники), и пробормотать пару избавляющих от магии слов. Тогда раздавался еле слышный хлопок, с каким раскрываются стручки, и вода оставалась водой еще неделю или даже (возможно) дней десять.

Размагичивание чайника – слишком мелкое и хлопотное дело, требующее частых повторений, чтобы стоило нанимать для него профессиональную фею. Если вы не состояли в родстве ни с одной из них, вам оставалось лишь выкапывать корень лозы джа, высушивать его, растирать в белый порошок, напоминающий пыль штукатурки или магии, и раз в неделю добавлять по щепотке в чайник. Если делать это чаще, все семейство будут одолевать судороги. Домá, где нет феи, можно отличить по лозам джа, оплетающим стены. Возможно, по той причине, что их корни постоянно тревожили, джа славились тем, что требовали немалой заботы и были склонны внезапно засыхать. К счастью, они легко приживались черенками. «Она отдала бы мне последний корень джа» – так там говорили о добрых подругах.

Люди либо любили эту страну и не представляли жизни в другом месте, либо ненавидели ее, уезжали, как только им подворачивалась возможность, и никогда не возвращались. Те, кто любил ее, непременно в один из дней ранней осени с радостью взбирались на холм близ своей деревни и слушали, как нива поет мадригалы, а потом рассказывали об этом внукам, как в других странах рассказывают о пари, однажды выигранном в трактире, или о яблочном пироге, завоевавшем первое место на сельском празднике. Те, кто жил там, запоминали, как следует поступать: скажем, раз в неделю класть в чайник щепотку сушеной джа или, перед тем как воткнуть нож в буханку хлеба, просить ее остаться буханкой хлеба. (Среди чужаков жители этой страны прослыли необычайно набожными людьми, поскольку складывалось впечатление, будто они по любому поводу бормочут молитвы. На самом деле они просто просили оставаться неволшебными те вещи, которые надежнее было уговорить, прежде чем дальше работать с ними, играть или готовить из них пищу. Никто не слышал, чтобы у кого-то из знакомых буханка хлеба обернулась стайкой скворцов, но все прекрасно знали старую детскую сказку, а риск в этой стране не окупался. Обычно ограничивались простеньким заговором вроде «Хлеб, оставайся хлебом» или, в дворянских домах, «Пожалуйста, хлеб, сделай мне одолжение», что было куда менее мудрой формулировкой, ведь особенно проказливый порыв магии мог истолковать «одолжение» так, как ему хотелось.)

Рождениям уделяли много внимания, потому что просьбу оставаться тем, что есть, следовало произносить быстро, учитывая, насколько сильна магия рождения и как легко подначить ее на озорство. Если на новом поле всходило нечто, явственно отличающееся от того, что там было посеяно, а неделей позже превращалось обратно, это считалось заурядным происшествием, не стоящим упоминания. Но хотя, как в случае с фиалками или наперстками, этот род волшебства был всего лишь временным отклонением, действие его порой смущало и доставляло множество хлопот. Крестьяне в этой стране больше тревожились о том, как бы им не заснуть во время окота или отела, чем из-за погоды: погром, учиненный выводком маленьких таралианов, никуда не девался даже после того, как они превращались обратно в поросят. Никто не знал, как справляются с этим дикие птицы и звери, но будущие родители-люди готовы были на что угодно, только бы фея оказалась рядом и вовремя благословила их новорожденного.

В общем и целом чем подвижнее было что-то и чем сильнее оно зависело от воды, тем с большей вероятностью до него добиралась магия. Это означало, что животные – и, разумеется, люди – оказывались наиболее уязвимыми. Камни в этом смысле считались вполне надежными, если, конечно, не были чем-то иным, превращенным в камень. Но настоящие камни, можно сказать, не замечали во сне атак волшебства, и даже если какой-нибудь особенно дикий и непредсказуемый клочок магии решал приукрасить каменную стену, превратив ее в мраморный фонтан, то, коснувшись его с закрытыми глазами, вы ощутили бы под пальцами кладку и не замочили бы рук. Однако растущий на скале лишайник мог превратиться в маргаритки достаточно убедительные, чтобы вы расчихались, если вы чихаете от настоящих маргариток, а насекомые и прочие мелкие твари, ползающие по лишайнику, подвергались еще большей опасности.

(Излюбленная теория философов этой страны гласила, что магия связана с равновесием между землей, воздухом и водой. Иными словами, создания, наделенные лапами или крыльями, нарушали равновесие со стихией земли, когда расхаживали повсюду ногами или, хуже того, летали по зыбкому воздуху, совершенно не предназначенному для поддержания твердой плоти. Движение, которое вся эта неподобающая суета порождала в жидкой стихии, еще хуже сказывалось на равновесии. Дух в рамках этой системы приравнивался к четвертой стихии – огню. В отличие от живущих в академиях философов, люди, вынужденные зарабатывать себе на жизнь в обыкновенном мире, считали все это редкостной чепухой. Однако на ярмарках склонные к театральности феи обожали подбрасывать в воздух соломинки, семена или каштаны и превращать их во что-нибудь еще до того, как они коснутся земли, причем трюк этот лучше всего удавался, если соломинки, семена или каштаны были влажными.)

Медленные создания были менее подвержены прихотям дикой магии, чем быстрые, а летающие оказывались самыми уязвимыми. Каждый воробей хранил восхитительное воспоминание о том, как однажды был ястребом. Гусеницы мало интересовали волшебство, однако бабочки проводили в зачарованном состоянии так много времени, что среди них редко доводилось видеть обычную, без хотя бы лишней пары крыльев, нескольких избыточных оборок или блесток; были и такие, чье тельце походило на крохотного человечка, облаченного в цветочные лепестки. (Считалось, что рыб, обитающих в самой опасной стихии – воде, попросту не существует. Рыбоподобные существа в прудах и ручьях были либо видениями, либо чем-то иным, находящимся под чарами, и иметь с ними дело, ловить их, а тем более есть рыбу строго воспрещалось. Все, что плавает, полагалось волшебным. Животных, которых заставали за этим занятием, считали любимцами местного водного духа или опасными безумцами, а люди даже не пытались.)

В таком существовании, неизбежно пропитанном магией, была и положительная сторона: все жили долго. Мало кто из людей не доживал до ста лет. Возраст птиц и зверей часто достигал тридцати лет, да и пятьдесят не были чем-то неслыханным. Домашних животных в этой стране разводили необычайно трезвомыслящие и ответственные люди, поскольку любые допущенные ошибки долго потом не давали им покоя.

Хотя магия встречалась повсеместно и в людях, готовых и умеющих с нею обращаться, не иссякала нужда, обычные люди, как бы тепло они ни относились к своим тетушкам или соседкам, полагали чары и чародеев ненадежными и непредсказуемыми. Никто ни разу не видел, чтобы фея превратилась в орла и взлетела над деревьями, но в детских сказках о подобном говорилось, и трудно было не верить, что это, а то и что-нибудь похлеще, вполне возможно. Разве жизнь, проведенная за работой в поле, не делает крестьян уравновешенными и здравомыслящими? Так неужели целая жизнь обращения с магией не сделает человека сумасбродным и капризным?

Многие отмечали, но редко обсуждали (и никогда в присутствии феи), что, хотя феи редко вступали в брак или (в браке или вне его) обзаводились детьми, от поколения к поколению фей вокруг меньше не становилось. Предположительно, волшебство струилось в человеческой крови так же, как и во всех остальных жидкостях, и порой его хватало на то, чтобы превратить кого-то в фею, а порой – нет. (Обычные люди предпочитали не задумываться о том, сколько вокруг может быть фей, притворяющихся обычными людьми с помощью простейшей уловки: никогда не прибегать к магии, если поблизости есть кто-то, способный это заметить.) Но при этом неукоснительно соблюдался обычай, требующий, чтобы правители этой страны не имели ни малейшего отношения к волшебству, ведь правители должны быть надежными и служить твердой опорой своему народу. Если паче чаяния кто-то из детей в семье правителя с рождения обладал магическими способностями, об этом не только не упоминалось в официальных хрониках, но даже сплетен не ходило.

А значит, когда старшему ребенку в каждом поколении правящего семейства приходила пора вступать в брак (а также, на всякий случай, следующему за ним или ней и, возможно, третьему тоже), начинался поиск и подбор возможных кандидатов: в первую очередь проверялась их неволшебность, а уже во вторую – честность, добродетель, ум и тому подобное. (Вероятность того, что предполагаемые супруги хорошо поладят в будущем, едва ли вообще упоминалась в перечне требований.) До сих пор – насколько простиралась история страны, к началу этого повествования немногим превышавшая тысячу лет, – этот подход успешно работал. И хотя ходили слухи о густой противомагической сети, которую придворные волшебники растягивали на пути даже самых чистых, чуждых магии женихов и невест, – что ж, она помогала, а только это имело значение.

Нынешний король был единственным ребенком, и к тому же ему – или его советникам – непросто дались поиски подходящей супруги. В итоге она оказалась даже не принцессой, а всего лишь графиней из какой-то захолустной маленькой страны, если чем и прославившейся, так это гончими, которых разводила королевская чета. Зато девушка была тихой, послушной долгу и, насколько могли судить искуснейшие маги страны, совершенно не владела волшебством. Все вздохнули с облегчением, когда свадьба состоялась, ибо, с тех пор как король достиг брачного возраста, ожидание затянулось почти на десять лет.

Но проходили годы, а детей у них не было.

Некоторые кузены короля начали больше времени проводить при дворе – его поколение оказалось особенно щедрым на двоюродных братьев и сестер, – а один или двое даже без лишнего шума развелись с супругами, которые оказались недостаточно неволшебными. В этой стране более пятисот лет власть неизменно передавалась от родителя к ребенку, и законы о том, как именно должна переходить корона в побочную линию наследования, оставались не вполне ясными. Ни король, ни королева не замечали этой суеты, поскольку так отчаянно мечтали о ребенке, что не допускали даже мысли о неудаче, но советники-то все видели, а потому кузены короля, которые развелись с супругами, ничего хорошего этим не добились.

Со времени королевской свадьбы прошло около пятнадцати лет, и внезапно королева сделалась бледна и нездорова с виду. Подданные мужа, успевшие ее полюбить, потому что она всегда охотно появлялась на ярмарках и праздниках, улыбалась во время нудных речей и целовала даже самых неопрятных и несимпатичных детишек, которых ей подсовывали, разрывались между надеждой на то, что недуг, каким бы он ни был, убьет ее, пока король еще достаточно молод, чтобы жениться снова (к тому времени за границами страны и даже в ее пределах совершеннолетия достиг новый урожай принцесс), и на то, что она поправится и снова станет посещать ярмарки и праздники и целовать детишек. Особенно этого желали ораторы, произносящие нудные речи: лучшего слушателя у них никогда не было.

Об истинной причине недомогания королевской супруги не догадался никто, даже когда она начала носить свободные платья и походка ее стала тяжелее, чем прежде. А все потому, что не прозвучало объявления.

Однако ее супруг знал, как знали старшая фрейлина и фея, спрятавшая увеличивающийся живот. Но фея предупредила королевскую чету, что скрывать тягость можно лишь до определенной степени и никак не дальше: необходимо позволить ребенку расти, не докучая ему тугой шнуровкой и не нарушая равновесия матери туфлями на высоком каблуке.

– Волшебник может замаскировать живот совсем, – сообщила фея, которую звали Сигил, – чтобы вы могли протанцевать всю ночь напролет в шелковом платье не шире, чем носили прежде. Но я вам не советую. Маги знают все о магии и ничего о младенцах. Я и вполовину столько не знаю о магии, сколько известно им, но я много знаю о младенцах.

Сигил служила королевской семье еще с тех пор, как мать короля была королевой. Король нежно ее любил, а его жена нашла в ней первого друга, когда еще только прибыла ко двору мужа и отчаянно нуждалась в друзьях. Узнав наверняка, что она в тягости, королева пришла именно к Сигил и попросила спрятать живот. Она призналась, что много лет мечтала о ребенке и теперь, как ей кажется, не вынесет внимания народа ее супруга, тоже все эти годы мечтавшего об этом ребенке, если о ее беременности заявят во всеуслышание. Король, собиравшийся объявить всенародный праздник, был разочарован, но Сигил встала на сторону королевы.

После долгих бездетных лет бедняжка-королева никак не могла поверить подруге, когда та сообщила, что с ребенком все хорошо, он здоров и родится без лишних трудностей. «Милая моя, трудностей будет не больше, чем обычно случается при родах, но вам и их мало не покажется», – добавила Сигил. О рождении наследника не объявляли до того момента, когда у королевы начались схватки. Королева хотела подождать появления ребенка на свет, но Сигил воспротивилась: по ее словам, ребенку следовало родиться свободно, а свобода для наследника государства подразумевала, что народ должен ждать и приветствовать его.

Страну в этот день сотрясли судороги, сходные с теми, от которых страдала несчастная королева. Наследник! Наконец-то наследник! И никто не знал! Придворные и советники были оскорблены, самые высокопоставленные волшебники пришли в ярость, но их голоса тонули в громе народного ликования. Новости распространялись быстрее, чем под силу человеческим гонцам, поскольку о них ржали лошади, пели деревья, бурлили чайники и шептала пыль: наследник! Родилось королевское дитя! Наконец-то у нас есть наследник!

Родилась девочка, и было решено, что в именины ее окрестят следующими именами: Каста Альбиния Аллегра Дав Минерва Фиделия Алетта Блайт Домина Делиция Аврелия Грейс Изабель Гризельда Гвинет Перл Руби Корал Лили Ирис Бриар-Роза. Как и обещала Сигил, принцесса появилась на свет здоровой и без бÓльших трудностей, чем обычно вызывает рождение ребенка: королева измучилась и устала, но не настолько, чтобы не разрыдаться от радости, когда ей в руки вложили младенца.

Старший ребенок правящего государя всегда считался следующим в очереди на трон, будь он мальчиком или девочкой, хотя обычно это бывал мальчик. В народе глубоко укоренилось поверье, что королевы лучше управляются с этой страной, чем короли: неволшебные женщины обладают проницательным, рассудительным здравым смыслом, который даже самой сильной – скорее даже, в особенности самой сильной – магии непросто преодолеть. Считалось, что мужчины гораздо чаще подвержены ослепляющим приступам гнева. Правда это или нет, все в это верили, включая злых фей, которые по этой причине тратили немало времени, колдуя, чтобы первенцы в королевской семье рождались мальчиками. Королевские маги разрушали эти чары насколько могли быстро, но за злыми феями не успевали. (Поскольку чары любого рода с большим трудом прорывались сквозь плотную защиту, окружавшую королевскую семью, приходилось нацеливать их очень узко, а вследствие побочного эффекта третий ребенок правящего монарха почти всегда оказывался девочкой.) Благодаря народному поверью (а также тому факту, что наследные принцессы появлялись на свет крайне редко и вызывали интерес уже одной своей редкостью) рождение будущей королевы всегда приветствовалось с бÓльшим восторгом, чем рождение всего лишь будущего короля. Так случилось и теперь. В последний раз королева правила этой страной около четырехсот лет назад, и, возможно, поэтому никто не помнил, что после этой самой королевы осталось незаконченной какая-то история со злой феей по имени Перниция, поклявшейся отомстить.

Именины принцессы должны были ознаменоваться величайшим торжеством, какое только видела эта страна или, по крайней мере, могли припомнить старейшие из подданных. Грандиознее, чем свадьба короля и королевы шестнадцать лет назад, чем свадьба родителей короля почти пятьдесят лет назад и, конечно же, чем собственные именины короля, поскольку он родился спустя восемнадцать месяцев после женитьбы родителей и никому даже в голову не приходило, что этот ребенок окажется единственным.

Королевская чета хотела пригласить на именины всех. Им казалось, что каждый подданный должен разделить с ними радость празднества. От столь нелепой идеи их отговорили, хотя и с некоторым трудом, советники, как ни странно достигшие полного согласия по этому конкретному вопросу.

Начать с того, что придумала это королева. Ее родная страна была как раз в меру маленькой, чтобы на крупное торжество в правящей семье можно было пригласить всех (хотя придворные составители списков, поставщики продуктов и люди, предоставляющие запасные стулья, обычно надеялись, что явятся не все), а король с королевой узнавали в лицо существенную часть подданных. Хотя страну мужа королева находила пугающе огромной (и ей казалось глубоко неправильным то, что многие из подданных никогда не встречались со своим государем), в часы важных событий ей вспоминалось собственное воспитание. К счастью, король любил жену, и его завораживали ее рассказы о правителях, устраивающих открытые дни приема, когда любой, кто желает с ними поговорить, может прийти и высказаться. Открытые именины показались ему замечательной идеей.

Советники и придворные заявили, что это неприемлемо. (Волшебники отказывались присутствовать на обсуждении именин: они все еще лелеяли обиду из-за того, что им не сообщили о беременности королевы. А мысль о том, что какая-то жалкая фея успешно запорошила им всем глаза волшебной пылью, и вовсе приводила их в ярость.) По мнению советников, на именины следовало пригласить гостей из других стран, ведь их добрые пожелания и приятные впечатления обязательно принесут пользу лет через девятнадцать-двадцать. Невозможно устроить празднество, которое посланцы будут вспоминать с удовольствием, если добрая сотня тысяч подданных примется толкаться у городских стен, месить грязь на полях и требовать угощения и крова.

Это заставило королевскую чету призадуматься. Король еще помнил долгие и трудные поиски жены, а королева – потрясение, каким для нее оказалось прибытие посланца в тесный и скромный замок ее отца. Пришлось мчаться по черной лестнице из кухонь, где она варила цукаты, поспешно умыться, причесаться и надеть лучшее платье для встречи с ним. (Когда она, чуть запыхавшаяся из-за того, что пропрыгала по коридору сперва на одной ноге, потом на другой, натягивая туфли, тем не менее величаво вошла в гостиную, посланник с видом глубочайшей сосредоточенности и удовлетворения ел ее цукаты. Цукаты всегда удавались ей на славу, однако она не подозревала, что они способны скрасить ожидание даже королевскому посланнику.)

В конце концов был найден компромисс. Советники скрежетали зубами, но не смогли добиться большего от внезапно заупрямившихся правителей, продолжавших настаивать, что их дочь принадлежит своему народу. Герольдов разошлют по всем городам и поселкам – всем до единого. И в центре каждого селения, будь то ступени дома мэра или деревенский колодец, они объявят: один человек, которого надлежит избрать жребием (если маги оправятся от обиды, то позаботятся о том, чтобы не было жульничества, а если нет, Сигил найдет для этой работы фей), приглашается на именины принцессы. И этому человеку, кем бы он (или она) ни оказался, достаточно будет просто предъявить свой жребий вместо приглашения, дабы в день именин его впустили во дворец.

Советники предвидели, что этот замысел обернется лишь невероятными организационными хлопотами и, с помощью магов или без оной, бесконечными попытками обмана с тем или иным успехом. И хотя придворные примеряли дворцовые нравы к обычным людям, которые не узнали бы интригу, даже отрасти она крылья и укуси их, верно было и то, что герольды, тоже, несмотря на ливреи, обычные люди, после официального объявления, особенно в маленьких поселках, частенько пускали в местном трактире слух, что король с королевой хотели пригласить всех – действительно всех. И если человек с королевским жребием явится с парой друзей, то, вполне вероятно, впустят и их.

Так решили поступить с рядовыми подданными, и, если не считать их числа и манер, это было самым простым делом. Куда труднее оказалось решить вопрос со столами для знати: кто будет сидеть рядом с королем или королевой, а кому придется занять место за столом попроще, всего лишь с принцем, герцогом или бароном во главе. А еще следовало определиться, посланников от каких стран пригласить и кому из них уделять больше внимания: тем, чья страна обширнее и значительнее, или тем, в чьей правящей семье больше холостых сыновей.

Но сложнее всего было решить, как поступить с феями.

Поскольку придворные маги состояли в королевской свите, для них поставят столы на специальном помосте, где они смогут обмениваться мнениями об астрологических чудесах, злословить о других волшебниках, не попавших на торжество и потому лишенных возможности защитить себя, и демонстрировать легкую усталость и досаду из-за необходимости участвовать в таком нелепом, исполненном суеверия событии, как королевские именины.

Но к феям все это не имело ни малейшего отношения. Некоторые из них по силе почти не уступали магам, а мыслили и поступали порой куда более изобретательно и непредсказуемо. Волшебникам приходилось несколько лет посещать Академию, и любой, называющий себя магом, имел в подтверждение диплом из кожи гиппогрифа, хотя прочесть невидимые письмена на нем мог только другой маг. При желании волшебники умели вызывать землетрясения, за одну ночь возводить (или обрушивать) замки, и должным образом сотворенные ими чары могли продержаться целый век. Обычно их нанимали влиятельные люди, поручая шпионить за столь же влиятельными соседями и всячески демонстрировать свое присутствие, чтобы влиятельные соседи не вздумали выкинуть какой-нибудь фокус с помощью собственных магов. (Торжества, на которых ожидались волшебники соперничающих семейств, всегда посещали толпы зевак, поскольку зрелище неизбежно оказывалось исключительно забавным.) Маги, не любящие шумихи, оставались в Академии – или других академиях – и бились над величайшими тайнами вселенной (а также над философскими теориями насчет волшебного равновесия), предположительно чрезвычайно опасными, по каковой причине академики напускали на себя мрачный вид и двигались так, будто каждую секунду ожидали нападения. Но суть заключалась в том, что у магов были свои правила, а феи считались непредсказуемыми даже в стране, где сама магия была непредсказуема.

Даже королева слегка засомневалась, стоит ли посылать феям общее приглашение. Несколько сот фей в одном месте – не говоря уже о нескольких тысячах – наверняка поднимут огромную тучу магической пыли, и одному лишь Провидению известно, к чему это может привести.

– Большинство фей живет в маленьких городках и деревнях, так? – уточнила королева. – Значит, на них в некотором смысле распространяется приглашение, которое разносят наши герольды.

Дело в том, что никто толком не представлял, сколько фей, даже тех, кто занимается волшебством, есть в стране. Люди знали только о тех, кто жил в городах и деревнях рядом с другими и колдовал открыто. Известно было, что некоторые феи обитали в лесах или отдаленных глухих местах (возможно, даже в воде), но видели их редко, и предполагалось, что их меньше, чем тех, которые известны всем.

Конечно, оставались еще злые феи, но их было немного, и они обычно держались в тени, поскольку знали, что численный перевес не на их стороне, – если, конечно, кто-нибудь их не сердил, а люди очень-очень старались их не сердить. Именно их злоба обеспечивала добрых фей значительной долей самой прибыльной работы: исправления испорченного. Как правило, им удавалось вернуть все на свои места. Люди вели себя со злыми феями осмотрительно, но не слишком из-за них беспокоились – меньше, чем из-за погоды, скажем засухи, чреватой неурожаем, или суровой зимы, которая пригонит в поселки волков. (Если засуху или суровую зиму вызывали злые феи, все знали, что нужно делать: достаточно было нанять добрую, и та все исправляла. С непостоянством настоящей погоды не мог справиться никто. Тщетными оказывались даже объединенные усилия всех академиков – а они время от времени пытались.)

– Думаю, – медленно проговорил король, – этого недостаточно.

Королева вздохнула:

– Я боялась, что ты так скажешь.

В ее родной стране было относительно мало магии, и она так и не привыкла к вездесущности чар и чародеев. Волшебство приносило пользу, но тревожило ее. Она нежно любила Сигил и завела приятельские отношения с несколькими другими феями, предусмотрительно нанятыми на службу при дворе. Маги же в большинстве своем казались королеве скучными, и она испытывала некоторое облегчение оттого, что сейчас никого из них не было рядом: обидевшись на нее за скрытность в вопросе беременности, они перестали с ней разговаривать.

Последовало молчание.

– Что, если мы пригласим фей стать крестными нашей дочери? – предложила наконец королева. – Можем попросить двадцать одну фею – по одной на каждое из имен и на каждый год до ее совершеннолетия. Двадцать одна – это не так уж и много. Магов будет восемьдесят два. Так мы покажем, что рады феям. Можно спросить у Сигил, кого нам пригласить.

– Феи-крестные? – с сомнением переспросил король. – Непросто будет протащить это через придворный совет и добиться одобрения епископа.

Сигил тоже беспокоилась по поводу фей и сочла, что пригласить двадцать одну фею в крестные – отличная идея, если заранее принять достаточные меры предосторожности.

– Никаких подарков, – решил король.

– О, но крестные должны дарить подарки! – возразила королева. – Будет невежливо, даже неприлично, если мы запретим им подарить что-нибудь крестнице!

– Королева права, – поддержала ее Сигил, – но можно предупредить их, что это должны быть только символические дары, мелочи, чтобы позабавить малышку или польстить ее родителям, ничего – ничегошеньки – сложного.

И король, и королева понимали, о чем она говорит: ничего, что привлечет к принцессе слишком много внимания в магическом мире. Такого рода внимание могли позволить себе лишь герои, достаточно зрелые, чтобы самим на это решиться, и сильные (или глупые), чтобы нести это бремя.

– Думаю, – продолжила Сигил, – нам следует пригласить хотя бы одного мужчину. Фей мужского пола недооценивают, поскольку почти никто не помнит об их существовании.

– Ты должна стать первой крестной, дорогая, – предложила королева.

Но Сигил покачала головой.

– Нет… нет, – отказалась она, хотя и с явственным сожалением в голосе. – Искренне вас благодарю. Но… я уже слишком тесно связана с благополучием этой семьи и вряд ли стану наилучшей крестной для малышки. Дайте ей двадцать одну новую фею, которые будут счастливы связать себя с королевской семьей. Несколько лишних фей на вашей стороне могут оказаться весьма полезными.

Король вспомнил, как однажды, когда он был еще принцем, к одной из младших поварих, также фее, обратился зажаренный в масле гриб, которому предстояло стать частью одинокого позднего ужина для короля. «Не дай королю меня съесть, или я его отравлю», – заявил он. На королевских кухнях всегда работали одна-две феи (правители этой страны не пользовались услугами дегустаторов), и, хотя для выяснения того, как ядовитый гриб попал в припасы, потребовались маги, жизнь королю спасла именно фея.

Сигил сжала в ладонях руки королевы:

– Позвольте, я займусь приготовлениями к торжеству. На чем, по-вашему, стоит подвесить колыбель? На шелке? И какого цвета? Розового? Голубого? Лилового? Золотистого?

– Думаю, золотистого, – решила королева, обрадованная тем, что вопрос с феями-крестными решен, но разочарованная и слегка обиженная отказом Сигил войти в их число. – Золотистого и белого. Может быть, чуточку лилового. И на лентах должны быть розовые и белые розетки.

Глава 2

Очертания самой страны были прямоугольными, но на юго-восток выдавался длинный извилистый выступ, а на северо-запад – своеобразный сужающийся бугор. Юго-восточный выступ прозвали Пальцем, а северо-западный бугор – Двуколкой: по форме он чем-то напоминал двухколесную повозку с упирающимися в землю оглоблями. Столица располагалась в юго-восточном углу, чуть севернее Пальца, примерно в месяце пути от основания Двуколки, если часто менять лошадей и добавить добрую щепоть волшебной пыли для скорости.

Тракты, связующие воедино бóльшую часть остальной страны, заканчивались у границ Двуколки. Местный пэр, лорд Прендергаст, рассудительно заявил, что он (или один из его предшественников) построил бы тракт, если бы в нем возникла нужда, но таковой не было. Ничего волнующего в Двуколке никогда не происходило, во всяком случае с самого нашествия огненных змеев, случившегося примерно одиннадцать сотен лет назад, задолго до того, как начали строить тракты. Вот почему желающим попасть в Двуколку приходилось ехать по проселочным дорогам. (Собственные экипажи лорда были снабжены отличными рессорами, и при необходимости он посылал их за хуже снаряженными или более нежными из своих друзей и знакомых, живших за пределами Двуколки.)

«Что тут нужно, – ворчал королевский герольд, везущий небольшой кошель с защищенными от жульничества жребиями (уже почти опустевший) и важные новости об именинах принцессы, – так это не резвая лошадь, а животина о шести плоских ногах, способная видеть в густом тумане и зеленом лесном сумраке».

После того как его любимый чистокровный скакун угодил ногой в выемку между корнями и в который уже раз споткнулся, герольд почел за благо спешиться и теперь вел коня в поводу, вполглаза с тревогой наблюдая за ним: ему казалось, что тот малость прихрамывает. Герольд чихнул. Еще тут пригодились бы люди, неуязвимые для холода и сырости. Двуколка была сырым местом, и бóльшая часть названий местных деревушек это отражала: Туманная Глушь, Дымная Река, Стеклянная Роса, Дождевой Холм, Мглистая Запруда. Лунная Тень тоже не особенно обнадеживала, хотя, по крайней мере, не свидетельствовала о сырости. А последняя деревня в Двуколке, совсем близко к диким пустошам, куда никто не ходил, называлась Древесный Свет. Выезжая из столицы, герольд находил это название крайне забавным, но теперь, когда с листьев над головой ему за шиворот капала вода, оно веселило его куда меньше, а он еще не добрался даже до первой деревушки в этой промокшей насквозь глуши. Он снова чихнул.

Подумать только! Лорд Прендергаст предпочитает жить здесь, и его место при дворе пустует весь год напролет! Должно быть, в чем-то правдивы рассказы и об этом семействе, и о доме, в котором они живут, – Вудволде, огромном и загадочном, построенном тысячу, если не больше, лет назад, полном легенд и всяких историй, выдаваемых за легенды, и каким-то таинственным образом связанном с живущими в нем людьми. Но все же это был величественный и красивый дом, достойный того, чтобы провести к нему тракт. Увы, его так и не провели.

Герольд прищурился и расстроенно вздохнул. Солнце внезапно прорезало лиственный полог, и золотисто-зеленый луч упал на тропу. Нахмурившись, герольд посмотрел на свет: откуда здесь, так далеко от тракта, на дороге, покрытой в основном мокрой палой листвой, столько пылинок? Густая пыль, смешавшись с влажным воздухом, оставит неистребимые известковые пятна на его ливрее. Он снова вздохнул. Возможно, в Туманной Глуши – первой деревне, куда ему полагалось прибыть, – найдется кузнец, который посмотрит ногу его коня.

Туманная Глушь услышала о рождении принцессы не позже, чем вся остальная страна: одна из деревенских фей близко дружила с малиновкой, у чьей жены был двоюродный брат, а у того – невестка, приходящаяся близкой родней семье малиновок, которая жила в кусте под окном спальни королевы и слышала первый изумленный крик принцессы. Жители Туманной Глуши ожидали, что к ним явится какой-нибудь герольд (и привыкли к тому, что путешественники, никогда прежде не бывавшие в Двуколке, добирались к ним раздраженными и изрядно потрепанными), но никак не могли предугадать привезенную им новость.

Они охотно собрались, чтобы выслушать его, – это была одна из тех деревень, где герольд оглашал объявление у общинного колодца, – но ожидали всего лишь дежурных королевских эпитетов, украшающих известную уже новость о рождении юной принцессы. Их так поразило приглашение на именины, что они забыли посмаковать ее имя.

– Из каждой деревни? – переспросила местная трактирщица по имени Кернгорм.

Посреди деревни располагалось нечто вроде площади, хотя и не совсем ровной. Колодец стоял напротив кузницы, по одну сторону от него был трактир, а по другую – общий двор тележного и колесного мастеров. Герольд встал у самого колодца, чтобы в который раз повторить заученные слова: сейчас его естественному стремлению к трактиру противостояло желание узнать, все ли в порядке с его конем и сможет ли он продолжить путь.

Отвлекшись от своих мыслей, герольд кивнул. Он все еще наслаждался собственной ролью, вызванным им изумлением, тем, как на лицах стоящих перед ним людей приятное предвкушение сменяется удивлением и даже потрясением, с удовольствием доставал из кошеля особую, защищенную от жульничества длинную соломинку, которая при этом внешне ничем не отличалась от обычной. В городках побольше соломинку следовало вручать мэру, в мелких деревушках герольд действовал по собственному усмотрению. Он предпочитал трактирщиков – и Кернгорм, по его мнению, подходила прекрасно.

– Из каждой деревни. Герольдов разослали во все деревни. По крайней мере, – поправился он, – во все деревни, о которых известно из последней переписи.

– Если это не касается всех, то я поехать не смогу, – заявил Грей, чье хозяйство располагалось за пределами деревни.

Он явился сюда, потому что сломал рукоять плуга и хотел починить ее, чтобы продолжить свои труды.

– Завоюй всеобщую любовь, продав свой жребий! – выкрикнул его друг поверх голов.

Кое-кто рассмеялся, и все принялись оживленно обсуждать новость.

Катриона стояла рядом со старшей дочерью Кернгорм, Флорой. От волнения девушки держались за руки.

– Я должна идти! – выпалила она, обращаясь к подруге, пригнулась, проскользнула под чьими-то руками, обогнула нескольких зевак и помчалась к дому своей тети. – Я же говорила, что ей стоит прийти и послушать объявление герольда! – бормотала она на бегу. – Я ей говорила!

Ворвавшись в дверь, Катриона взахлеб выложила новости, однако тетя оставалась невозмутимой: ни ее рука на веретене, ни нога на педали прялки не дрогнули, а тонкая и прочная шерстяная нить продолжала наматываться совершенно ровно.

– Ничего удивительного, – отозвалась она, хотя все же приостановила колесо, чтобы обнять и немножко успокоить взволнованную племянницу. – Мне всегда нравилась королева: не у каждого под окном гнездятся малиновки.

Тетушка Катрионы была той самой феей, которой сообщил о рождении принцессы ее друг-малиновка. Люди считали ее лучшей феей в Туманной Глуши, а кое-кто утверждал, что и во всей Двуколке.

Герольд провел приятный вечер за рассказами о королевской семье (отчасти даже правдивыми) в трактире Кернгорм, отлично выспался на лучшей перине и уехал на следующий день. Он полностью отдался веселью, поскольку кузнец сообщил, что конь сможет назавтра продолжить путь, хотя и высказался об этом как-то уклончиво, как если бы за ночь должны были подействовать какие-то чары, о чем в кузнице, конечно, и речи не шло. Кузнецы часто бывали загадочными – это одно из побочных следствий их ремесла, как и густая, скрывающая лицо борода. Правда, у этого кузнеца ее не было, что показалось герольду странным: он никогда прежде не видел чисто выбритого кузнеца.

Герольд слегка сожалел о раннем утреннем отъезде: он с тоской вспоминал вчерашнее пиво и думал, что и в пользу подобной глухомани, пожалуй, найдется что сказать. Но конь уже ждал его, фыркая на пылинки в воздухе и пританцовывая на всех четырех ногах. Герольд покосился на него с некоторым раздражением: ему нужно было ездовое животное, а не приключение.

– Он уже попривык к нашим дорогам, – неопределенно заметил кузнец. – Просто сядь в седло и направь его.

«И держись крепче», – подумал герольд, уносясь по деревенской улице в направлении Дымной Реки.

Жребий в Туманной Глуши тянули тем же вечером. Люди немного подтрунивали над тетей Катрионы, над Нурле, прачкой, а особенно над Сником, который не был настоящей феей, но, сам не зная почему, всегда выигрывал в карты, и над парочкой других местных фей – дескать, пусть не ворожат, влияя на жеребьевку, – и над самой Катрионой, хотя та трясла головой и повторяла: «Я так не делаю, вы же знаете, что я так не делаю». Ее тетя, которая могла, но не стала бы (и в глубине души с изрядным пренебрежением отнеслась к этому якобы защищенному от жульничества жребию), только улыбалась и мягко отшучивалась. Сник же, предполагавший, что не может, но не уверенный в этом и не способный ничего с этим поделать, выглядел обеспокоенным. В Туманной Глуши любили своих фей – Нурле даже была замужем – и не принуждали их браться за веточки боярышника и рябины, защищающие от волшебного вмешательства, как поступали в некоторых городках, хотя Сник, просто на всякий случай, положил понемногу тех и других себе в карман.

Соломинки разбирали в полной тишине. Держал их Грей, поскольку отказался и сам тянуть жребий, и отдать его кому-то другому, и чем больше их выдергивали, чем меньше оставалось у него в кулаке, тем больше становилось всеобщее напряжение. Наконец Гаш, тянувший последним, поднял свою соломинку, оказавшуюся той же длины, что и все остальные.

– Так у кого же она? – спросил он.

Повисла тишина, и Катриона расплакалась. Кернгорм подошла к девушке – тетя уже приобняла ее за плечи – и разогнула сжатые пальцы: там лежала единственная длинная соломинка.

– Ты знала, – позже сказала Катриона тете, когда они вернулись домой.

Девушка сидела так близко к огню, что ее лицо опаляло жаром, а тяжелые юбки вот-вот могли обжечь ноги. Жар и яркое сияние успокаивали ее, как будто ее вот-вот уволокут навстречу некой холодной и темной, непредсказуемой участи. За ее спиной постукивала и жужжала тетина прялка.

– Ты знала! Недаром твой приход на жеребьевку показался мне странным. Я была уверена, что ты ни за что не пойдешь на именины, даже если вытащишь длинную соломинку. Ты знала, что она выпадет мне.

– Что ж, правда, – призналась тетя. – Меня это удивило – я имею в виду знание. Со мной не случалось предвидений с тех пор, как ты была еще малышкой и я увидела, что ты переедешь ко мне. Я не знала о приглашении, пока ты мне не рассказала, но ясно увидела, как ты вытащишь длинную соломинку, и поняла, что так и будет. Я подумала, что тебя это может изрядно потрясти, и решила быть рядом.

– Может, я и не пойду.

Стук. Ж-ж-ж.

– Почему нет?

– Ты призналась, что ты бы не пошла.

Тетушка рассмеялась:

– Я уже пожилая дама, предпочитаю спать каждую ночь в одной и той же постели и… Я не рассказываю тебе все, что слышу от малиновки, не потому, что не хочу, а потому, что не могу.

Катриона знала об этом. Звериная речь зачастую не поддавалась переводу даже тогда, когда казалось, что она непременно должна переводиться.

– Я знаю о королевской семье столько, сколько мне нужно. Мне кажется, тебе понравится маленькая принцесса. По-моему, тебе стоит пойти.

– Я не подойду к ней настолько близко, чтобы она мне понравилась или не понравилась, – заметила Катриона. – Она будет всего лишь горой золотистого, белого и лилового шелка с розовыми и белыми розетками.

Из всего, что друг-малиновка рассказал ее тете, переводу поддалось только описание украшений на колыбели.

– Я дам тебе защитные амулеты, – предложила тетя. – Чтобы тебя не съели медведи и не потревожили разбойники. Я даже могу дать тебе амулет, предохраняющий от камней под одеялом, когда ты устроишься на ночлег.

Катриона рассмеялась, но смех быстро утих, и она угрюмо уставилась на огонь.

– Милая, – продолжила тетя, – я понимаю, это все несколько ошеломляет.

Резко отпрянув от огня, Катриона затрясла в воздухе подолом юбки, пытаясь его остудить.

– Я не бывала дальше Древесного Света, с тех пор как… как…

– Как твои родители умерли и тебя привезли ко мне, – мягко подсказала тетя. – Да, знаю.

– И с того времени я никогда не покидала Двуколку.

– Есть ли лучшая причина отправиться дальше, чем приглашение на именины принцессы? Ступай, милая. Иди и повеселись хорошенько. Я с большим интересом послушаю твои рассказы. Малиновки склонны замечать что-то крупное и мелочи, но пропускают все, что посередине, человеческих размеров.

И Катриона отправилась в путь.

Бардер, старший подмастерье колесного мастера, предложил составить ей компанию.

– Не до конца. Я не пытаюсь взять то, чего мне не предлагали, – заверил он, встревоженно глядя на нее, хотя герольд, как обычно, неофициально сообщил, что одного-двух друзей человека с длинным жребием вряд ли погонят прочь. – Но путь неблизкий, а ты совсем одна. Он меня отпустит, если я попрошу, – добавил он, имея в виду своего наставника Саркона.

– Спасибо, – отозвалась она. – Но со мной все будет в порядке. Тетушка дала мне амулеты от всего, начиная с разбойников и заканчивая комарами.

Бардер улыбнулся. Вся деревня звала тетю Катрионы Тетушкой, и едва ли кто помнил ее настоящее имя – Софрония.

– Тогда удачи, – заключил он и протянул руку, пряча что-то в кулаке.

Катриона подставила ладонь, туда что-то мягко упало, и он сомкнул ее пальцы на своем подарке. Она подавила желание немедленно туда заглянуть, но залилась румянцем, поскольку парой они не считались.

– А амулет для памяти Тетушка тебе дала, чтобы ты ничего не забыла нам рассказать, когда вернешься? – небрежно спросил Бардер.

– Я ее попрошу.

Подарок Бардера оказался маленькой плоской подвеской из ясеня, вырезанной, как и табличка над дверью трактира Кернгорм, в форме цапли. Но если цапля с трактира стояла, оглядывая зеленую топь у своих ног, то цапля Бардера свернулась в тесном овале, подобрав и спрятав длинные ноги и изящно уложив длинную шею головой к хвосту. Даже на таком крохотном пространстве Бардер безупречно вырезал каждое перышко. Катриона почти ожидала, что они подадутся под пальцем, когда погладила птицу.

– Амулет для памяти, а? – переспросила Тетушка, любуясь цаплей. – Думаю, он дал тебе собственный амулет, чтобы ты не забыла, куда вернуться.

– Бардер не…

– Волшебство иного рода, – уточнила Тетушка. – Но вполне настоящее.

Перед трактиром собралась небольшая компания проводить Катриону. Она предпочла бы обойтись одной Тетушкой, но слишком многие спрашивали, когда она уходит.

– Ты знаешь, что будешь представлять всех нас, – напомнила ей тетя. – Как-нибудь справишься и с парой лишних пожеланий на дорожку.

Катриона шла пешком. С собой у нее было лишь одеяло и немного запасной одежды, и на своих двоих она двигалась быстрее, чем на любой лошадке, какую они с тетей могли бы нанять. Местные животные (не считая тех, что держал лорд Прендергаст) отличались медлительностью. Деньги, которые им с Тетушкой удалось накопить, она спрятала под юбками в маленьком потайном сверточке. Обременяли ее главным образом тетины амулеты, хотя большой тяжести они не добавляли. Их набралось столько, что она привязала их к поясу кусочками бечевки. Теперь они качались и мерцали вокруг нее, словно она надела лишнюю юбку, к удивлению окружающих собранную из всего, что нашлось в разоренном сорочьем гнезде. Зато они будут кормить, успокаивать и защищать ее в дороге. И конечно, у нее был собственный редкий дар, хотя и не сказать, чтобы кто-нибудь, особенно она сама, мог бы счесть его полезным. Она застенчиво помахала рукой, собравшись идти, и все помахали ей в ответ. Даже кузнец Нарл вышел во двор перед кузницей и приветственно поднял руку с зажатым в ней молотом.

Длинный зеленый туннель под деревьями, который так не понравился герольду, доставил Катрионе изрядное удовольствие. Когда она вышла на первый тракт, туда, где заканчивалась Двуколка и начинались просторы ее родины, то была поражена. Равнины перед ней как будто тянулись бесконечно – или почти бесконечно, поскольку вдалеке маячили горы. Катриона никогда прежде не видела гор. Как и ничего подобного извилистой путанице зданий и дворов, составляющих городки, через которые она проходила. По малолетству она совершенно не запомнила поездку в Двуколку к тете после смерти родителей, но готова была поклясться, что никогда в жизни не видела ничего похожего на то, чем любовалась сейчас.

Катриона встречала других людей, направлявшихся на именины, и, как оказалось, была единственной, путешествующей в одиночку, – это наблюдение принесло ей некоторое сомнительное удовлетворение. Некоторые как будто прихватили с собой всю свою деревню или хотя бы семью. Многие были обвешаны амулетами от собственных фей. Она подумала, что всех, кто отправился в дальний путь впервые, можно опознать по количеству и затейливости амулетов.

Дошла Катриона быстро. Она шагала легко и проворно, без труда протискиваясь сквозь медлительные и неуклюжие многочисленные процессии. Когда крупные дороги оказывались слишком людными, она уходила в поля и леса. Животные никогда ее не тревожили, а она была слишком хорошо воспитанной деревенской девушкой, чтобы топтать чужие посевы. Поначалу она добывала себе еду сама, но чем ближе подходила к столице, тем меньше невозделанных земель оставалось вокруг, и Катриона не упускала возможности хоть иногда заказать горячую трапезу в трактире или на постоялом дворе, но в основном питалась с рыночных прилавков. Один из тетиных амулетов подсказывал ей, кто из продавцов ведет дела честно.

Другой амулет позволял Катрионе спать на деревьях без риска рухнуть вниз, поэтому, если не удавалось найти подходящий стог сена, амбар или живую изгородь, она выбирала дерево. От ночевок на деревьях всякий раз затекала шея, но она предпочитала их сну на земле без укрытия, несмотря на амулеты от грабителей.

Путь до столицы занял пятьдесят один день. Вероятно, благодаря превосходной работе очередного Тетушкиного амулета Катриона нашла крохотную уютную комнатку в трактире на окраине и намеревалась переждать там оставшиеся девять дней до именин.

В комнатке она изводилась от тесноты и замкнутого пространства, но на заполненных толпами улицах было еще хуже. Она то радовалась тому, что одна, то тосковала по знакомым лицам. Чаще всего она вспоминала Бардера и Флору, но скучала сильнее всех по тете. Шум толпы не утихал даже по ночам. Казалось, здесь собрались уличные акробаты, актеры и певцы со всей страны. Праздничное возбуждение, кульминацией которого должны были стать именины, неизменно нарастало, и с каждой ночью в городе становилось все больше и больше пьяных и буйных людей. Катриона начала спать, накрыв голову подушкой, но и это не помогало. В обмен на мытье посуды и помощь повару в трактире ей назначили особую цену за комнатушку, что помогало сберечь небольшой запас денег и занять время.

Но все же эти девять дней оказались долгими и беспокойными.

Глава 3

В день именин Катриона поднялась на заре и волновалась так, будто должна была сыграть ключевую роль в сегодняшних событиях, а не остаться ничем не примечательной частицей тысячной толпы зрителей. Она твердо решила пройти в ворота, как только те откроются, и подобраться как можно ближе к… к чему бы то ни было. Ей то и дело вспоминались слова Тетушки: «Мне кажется, тебе понравится маленькая принцесса». И хотя Катриона ни капли не сомневалась, что ничуть тогда не погрешила против правды, на нее как будто наложили гейс[1], и теперь она должна была постараться изо всех сил.

Когда она подошла к воротам, они все еще были, а перед ними столпилась в ожидании целая толпа. Давку отчасти сдерживали запоздавшие путешественники, которые решили сберечь драгоценное утреннее время и легли спать прямо там. Теперь их невозможно было ни разбудить, ни сдвинуть с места – такое уж веселье царило в городе предыдущей ночью. Катриона все же оказалась в числе первых нескольких сот гостей, прошедших за ворота на роскошную просторную лужайку. Она никогда не видела такой ровной и красивой травы и даже не сразу обратила внимание на высокие столбы, увитые лентами и цветами, огромные белые шатры с развевающимися на верхушках королевскими знаменами, нарядные ливреи людей, медленно расхаживавших по помосту, где были накрыты ряды щедро украшенных столов для знати. (Настил был сооружен достаточно высоко, чтобы, даже сидя, ни один из придворных или лордов не оказался ниже, чем самые высокие люди из толпы, которые, возможно, стоя примутся тянуть шею и разглядывать вышестоящих.) В центре располагался еще более высокий помост, где установили колыбель принцессы, почти неразличимую за золотым и лиловым шелком и розетками.

Напор все прибывающих людей отвлек Катриону от созерцания, она пришла в себя и метнулась к ограждению, установленному в нескольких футах от столов знати. Оно представляло собой обычные шнуры и ленты, натянутые между тонкими белыми столбиками, но его назначение поясняли выстроившиеся за ним стражники. Хотя они и сами выглядели скорее украшением, чем охраной, все же стражники оставались стражниками, а роскошные пояса на их нарядных мундирах оттягивали мечи. Заметив их, толпа слегка успокоилась.

Люди начали подыскивать себе места для сидения. Пришедшие первыми, довольные собой, противились посягательствам опоздавших. Появились новые королевские стражники и стали улаживать разногласия, пока страсти не накалились.

Катриона нашла себе уголок в проходе, достаточно близкий к ограждению, чтобы пересчитать драгоценные камни на рукояти меча ближайшего к ней стражника и рюши на скатерти ближайшего стола для знати. Она слушала, как в пустом проходе по соседству то нарастает, то утихает суматоха, когда вдруг рядом остановились огромные босые ноги. На уровне ее глаз висел у бедра обнаженный клинок, под углом уходящий назад. Лорд Прендергаст иногда появлялся на праздниках и по другим подобным случаям с парадным мечом в ножнах, но тот был прямым, как у стражников за ограждением. Этот же был изогнутым, и, что важнее, от Катрионы его отделяло расстояние всего в пол-ладони. Девушку изрядно озаботила его близость: впервые она задумалась, что ее, юную и одинокую, могут согнать с места люди посильнее и позадиристее. Ее несколько успокоило, что босые ноги обнажены только до колен, а ближе к поясу забавно подвернутые и подвязанные штаны скрываются под форменной курткой, точь-в‑точь похожей на мундиры стражников.

Человек, на которого она подняла взгляд, был, вероятно, не столь высоким, как поначалу показался: просто он стоял рядом, а она сидела на земле. Он скрестил на груди руки и нахмурился. Катриона оглянулась через плечо и увидела компанию заметно раскрасневшихся молодых людей, которые при виде человека с саблей явно передумали подходить ближе. Человек с саблей стоял вплотную к ней, как будто охранял именно ее.

Сабля просвистела мимо ее уха, когда человек повернулся и наклонился к ней. Она вздрогнула. Незнакомец оказался не только босым, но и лысым, а его кожа насыщенным, сияющим коричневато-серым оттенком напоминала сырую глину. Человек опустил взгляд на Катриону и, хотя он так и не перестал хмуриться, теперь выглядел скорее озадаченным, чем сердитым. «Я никто, никто и ниоткуда, из той самой Двуколки», – хотелось сказать Катрионе, поскольку его взгляд как будто пытался превратить ее в кого-то, но язык у нее пристал к нёбу. Человек выпрямился, перевел взгляд с нее на помост, затем еще выше, – казалось, он смотрит на колыбель. Девушка ожидала, что теперь он ее оставит, и уже собиралась было глубоко вздохнуть от облегчения.

Но вдох словно застрял у нее в горле, когда внезапным, порывистым движением он что-то сдернул с себя через голову и снова наклонился к ней. Он протянул Катрионе это что-то и, когда она подняла взгляд, повесил ей на шею. Хотя неизвестная вещь буквально парила в воздухе, как будто ее сделали из паутинки, Катриона сразу же ощутила ее тяжесть, а осторожно коснувшись подвески, ощутила на коже отчасти волнующее, отчасти раздражающее гудение магии.

«Надо же, – подумала она. – Это не какой-нибудь пустячный амулет, позволяющий спать на деревьях или вовремя занять свое место в очереди».

В ушах Катрионы тоже стоял гул: талисман не предназначался ей, она была для него слишком мала и терялась в том большем пространстве, к которому он привык. Она ощупала его, настороженно, ошеломленно, беспомощно, радуясь тому, что сидит на земле. А до этого она даже не замечала мерцания магии за ограждением, – конечно, без нее было не обойтись. В подобной толпе никогда не знаешь… И все же это были сильные чары, очень сильные… Чего они ждали?

Гул начал стихать, и тут человек заговорил.

– Носи его, дитя, и оставайся на месте, – посоветовал он ей, – он тебя охранит.

– Но… – начала она, все еще слегка ошеломленная.

Человек уже отворачивался от нее – сабля мелькнула перед ее глазами. Катриона протянула руку и схватила его за щиколотку, ударившись головой о плоскую сторону клинка. Тот обдал ее кожу холодом, и на миг она увидела… кружево: крохотные изящные отверстия и большие крутые дуги, квадраты, треугольники и фигуры, для которых у нее не находилось названий, сети из тонких, как паучий шелк, нитей и прочных канатов, слой за слоем, словно бесконечное число покровов… Скоро она затеряется среди них… Ей на голову легла мужская ладонь, помогая выпрямиться и прогнать прочь смятение.

– Прости, малышка. Эсква опасен без ножен, но сегодня я и хотел, чтобы он был опасен. И я предпочитаю, чтобы он связывал, а не резал. Если моя догадка ошибочна, завтра будет проще все исправить. Но Эскве не нравится связывать: он говорит, что это не его работа, и делается вспыльчив.

Она помотала головой, пытаясь прийти в себя, и потянула с шеи шнурок талисмана, пока тот не впился в кожу, будто говоря: «Здесь. Здесь мое место. Вот где я».

– Я знаю… как действует волшебство, – неуверенно сообщила Катриона. – Моя тетя – фея. Должен быть… обмен.

Почему-то при этих ее словах он рассмеялся.

Она не могла отказаться от такого щедрого подарка, но как следует поступать в подобных случаях? Для основных отдарков существовали правила: соль за спасение жизни, вино за благополучную помощь при рождении… Если не было соли, вы лизали тыльную сторону ладони, если не было вина, протягивали пустую чашку, если не было чашки, ее заменяли сложенные горстью ладони. Катриона не знала, как подобающим образом отдарить незнакомца, повесившего ей на шею сокровище, если под рукой нет другого сокровища. Она пошарила в потайном кармашке юбки в поисках чего-нибудь, что могла бы предложить незнакомцу: дарить ему один из пустяковых амулетов казалось неприличным. К тому же Эсква ее пугал.

Ладонь сомкнулась на деревянной цапле Бардера. Катрионе страшно не хотелось расставаться с подвеской, но именно это нежелание делало отдарок не таким жалким. Она протянула резную безделку. Человек с торжественным видом принял ее, рассмотрел и улыбнулся. От этой улыбки даже Эсква показался девушке не таким страшным.

– Думаю, ты права, дитя, – заключил незнакомец. – Между нами должен состояться некий обмен. Нагильбран все время твердит, что я чересчур легкомыслен. А за эту прихоть он назвал бы меня крайне легкомысленным, – добавил он, свободной рукой коснувшись того места, где прежде висел талисман. – Это очень красивая вещь, и человек, который ее сделал, любит тебя такой любовью, какую не улучшить никаким волшебством. Я не стану отнимать ее у тебя. Послушай, дитя. Я одолжу тебе ожерелье. Я вернусь за ним, когда ты перестанешь в нем нуждаться. Возможно, завтра, когда займусь исправлением своих ложных догадок. А пока спасибо тебе за то, что одолжила мне подвеску.

Он мягко вложил цаплю ей в ладонь и поспешно удалился по проходу. Катриона, благодарно пряча в карман цаплю, едва успела оглянуться, чтобы заметить свирепо блеснувшего напоследок Эскву. Но тут толпа разразилась криками, и девушка повернулась к помостам.

Король, королева и принцесса наконец-то прибыли, последними из всех. Принцессу несла на руках маленькая, удивительно невзрачная женщина. Королева не отходила от нее ни на шаг – как показалось Катрионе, не столько из страха за дочь, сколько потому, что ей трудно было оторваться от любования ею, пусть это и стоило ей величественного появления. Катриона сжала пальцы на среднем камне талисмана, принадлежавшего человеку с саблей, и он мягко запульсировал, словно бьющееся сердечко. Она видела лица королевской четы и маленькой невзрачной женщины, хотя они находились в некотором отдалении, но не принцессы, затерявшейся в пене лент и шелков.

Люди в толпе вскочили на ноги, закричали, замахали руками, и Катриону подняло вместе с ними, хотя никто ее не коснулся. Четверо людей взошли по полудюжине низких ступеней на помост, маленькая невзрачная женщина передала принцессу королеве, и та сама бережно уложила дочь в колыбель. Катриона, как и предсказывала в разговоре с тетей два месяца назад, так и не увидела принцессу – только золотистый с белым и лиловым сверток. Ей лишь показалось, что прямо перед тем, как сверток исчез за бортиками колыбели, в воздухе мелькнул крохотный кулачок.

Затем последовали речи, и Катриона решила, что, пожалуй, не много теряет, если из-за шума соседей и ветра не может расслышать, что мямлят ораторы. Епископ, выступавший первым, в самом пышном облачении, с самым звучным бормотанием, говорил дольше всех, – возможно, над принцессой следовало произносить больше слов, чем над обычным ребенком. Именины в Туманной Глуши продолжались ровно столько времени, сколько нужно, чтобы зажечь две свечи и палочку благовоний и возложить одну пару рук. Конечно, священник в Туманной Глуши при этом бормотал так быстро, как только мог, а епископу спешить было некуда. Сопровождавшие его священники вытащили множество маленьких мешочков и сумочек с сушеными травами и прочими неизвестными крошками и крупинками, добавляя щепоть то тут, то там, как будто принцесса была какой-то похлебкой. Они бы, наверное, еще и удушили ее в дыму своих кадил, если бы его упорно не сносил ветер.

С ветром творилось что-то неладное: еще недавно его едва хватало для того, чтобы знамена развернулись, показывая свои цвета. Но уже когда мать укладывала принцессу в колыбель, пронесся резкий, даже свирепый порыв, раздувший не только длинные, ниспадающие одеяния и пеленки, но и прическу королевы. Катриона оглянулась на стол фей-крестных – там ветер изрядно порезвился среди головных уборов. А теперь флажки, развевающиеся над помостом, рвались с веревок, как будто хотели улететь подальше от именин и от столицы. Небо затягивали темные облака. До сих пор день был чудесным, вполне подходящим для именин принцессы, но на северо-западе уже сгущались грозовые тучи. Сердечко в ладони Катрионы забилось чаще.

Несколько озадаченная, она посмотрела на стол главных магов. Ей трудно было поверить, что король и королева не попросили их о хорошей погоде в такой день. Даже Тетушке случалось устроить небольшой просвет в тучах, чтобы все успели, не испортив невесте наряда, перебежать из церкви в трактир, где их ждала еда и дождь при этом не испортил наряд невесты (свадебные платья в деревне передавались из поколения в поколение и всегда выглядели великолепно, поскольку феи следили за тем, чтобы они не пострадали от ненастья), а она не любила шутить с погодой. Хотя Катрионе и показалось, будто беседа за столом волшебников как-то заглохла, она не могла быть уверена, что задумчивое поглядывание магов на небо не вызвано скукой медленных, занудных речей.

Ну наконец-то! Последний оратор прошаркал прочь, и король, пытаясь не производить впечатления только что проснувшегося человека, перевел взгляд на стол фей-крестных и улыбнулся. Пока он поворачивал голову, первая фея уже преодолела полпути к помосту.

Теперь Катриона подалась вперед и напрягла слух, желая услышать, какие подарки феи дарят крестницам королевской крови. Но фея, вероятно, учла ошибку предыдущих ораторов, так и оставшихся неуслышанными: на миг склонившись над колыбелью, она повернулась к зрителям и громко прокричала:

– Нашей принцессе Касте Альбинии Аллегре Дав Минерве Фиделии Алетте Блайт Домине Делиции Аврелии Грейс Изабель Гризельде Гвинет Перл Руби Корал Лили Ирис Бриар-Розе я дарю волосы золотистые, как пшеница в августе!

Катриона едва не упала. Золотистые волосы! Золотистые волосы?! Что за дурацкий подарок! Тетя всегда учила ее, что к своей магии следует относиться с уважением. И надо же – золотистые волосы! От феи-крестной, которая может подарить что угодно – ну почти что угодно. В крестные к принцессе, без сомнения, позвали лучших из лучших. Но вот и вторая крестная. Наверняка она так не оплошает.

А вот и нет.

– Нашей принцессе я дарю глаза голубые, как васильки или летнее небо после дождя.

Катриона прижала ладонь ко лбу.

– Кожу белую, как молоко…

Значит, ей всю жизнь придется прожить под королевским зонтиком от солнца. Такая кожа сгорает даже в помещении, за закрытыми ставнями.

– …И безупречную, как шелк от королевских шелкопрядов.

Она будет похожа на куклу. У живых людей не бывает безупречной кожи.

– Губы красные, как вишня.

– Зубы как жемчуг.

Несколько подарков Катриона пропустила, выронив талисман и в отчаянии прижав ладони к ушам.

– Ноги, которые никогда не споткнутся в танце.

– Пальцы, которые никогда не запнутся на флейте.

– Голос нежнее, чем у первых весенних птиц.

– Смех, похожий на серебряный колокольчик.

– Ее золотистые волосы будут ниспадать длинными локонами и свиваться в кольца, широкие и круглые, как браслеты.

Катриона пожалела, что здесь нет тети. Она обнаружила, что мысленно перебирает амулеты, которые та дала ей с собой в дорогу, и думает, не найдется ли среди них что-нибудь пригодное в подарок принцессе. Захочет ли она, когда немного подрастет, спать на деревьях?

«И раз уж об этом зашла речь, – подумала она кисло, услышав о ресницах, длинных, тонких и шелковистых, как шерстинки на кончике хвоста гончей, – они могли подарить ей хотя бы ногти, которые никогда не обломятся до живого мяса, глаза, в которые никогда не попадет соринка, и пищеварение, которое никогда не нарушится. И от плоскостопия они ее тоже не оградили – разве их не волнует, что у их принцессы могут оказаться ноги как у утки?»

– Ее вышивка не сравнится ни с чьей другой.

– Ее цукаты будут изумительны.

Бедная принцесса! Показалось Катрионе или на лице королевы промелькнула тень беспокойства? Не вздрогнула ли она? Или это просто ветер? Катриона вспомнила широко известную историю о том, как королева приглядывала за приготовлением ужина в дворцовых кухнях, когда от короля прибыл гонец с предложением руки и сердца. Возможно, она предвкушала, как научит дочь собственному рецепту цукатов.

Когда прозвучал двадцатый дар – что-то насчет прядения шерстяной нити, такой же тонкой и прочной, как узкие изящные листья маундри, которые очень любят плетельщики корзин, раскат грома прозвучал так низко над головой, что все, кроме, пожалуй, короля, пригнулись. Многие растянулись на земле, кому-то при этом попали ботинком в лицо… Крики боли и возмущения слились со следующим раскатом грома. Внезапно оказалось, что около ограждения осталась одна Катриона. Она обеими руками стиснула талисман человека с саблей.

В проходе перед ней, у самого ограждения, сгустилось черное облако. Его сердцевина извивалась и корчилась, а затем начала постепенно принимать человеческие очертания. Внешняя часть облака сложилась в длинный серый плащ, вверх по его подолу побежали фиолетовые, пурпурные и вишневые полосы, как будто воздух был чаном краски и плащ туда обмакнули. Человеческий силуэт содрогнулся напоследок, и в проходе встала женщина, ростом не ниже короля, с лицом более устрашающим, чем армия, ждущая сигнала к атаке, в черно-сером с фиолетовыми, пурпурными и вишневыми полосами одеянии и с ожерельем из черных камней на шее.

Она медленно повернулась кругом, придерживая края плаща на согнутых руках, – ткань свисала подобно крыльям. Завершив полный оборот и вновь оказавшись лицом к помосту, она уронила руки и рассмеялась:

– Итак, превосходный день для именин принцессы и великолепная толпа зрителей. Что ж! Я тоже хотела посмотреть, но меня не пригласили. Я живу в одиночестве близ леса, ну, может быть, и не в полном одиночестве, но герольд ко мне не явился. И когда избрали двадцать одну фею-крестную, меня среди них не оказалось. Но я хотела посмотреть на именины принцессы – и вот я здесь.

Она помедлила, но все хранили молчание. Даже главные маги замерли как громом пораженные, – возможно, так оно и было. В тот момент, когда из ничего сгустилось черное облако, королева стояла, склонившись над колыбелью, и теперь как будто застыла: она тянулась к дочери, но не могла ее коснуться. В конце стола у прохода, рядом с которым сидела Катриона, один из придворных поднес к губам ломтик хлеба и замер с открытым ртом и несъеденным ломтиком в руке. Катриону сковал непреодолимый ужас: она боялась, что, если шевельнется, высокая женщина непременно ее заметит.

Когда черное облако превратилось в женщину, за обычным ограждением вырос волшебный барьер, сквозь который просвечивали лица людей, испещренные, казалось, красными, пурпурными, лиловыми и серыми пятнами и крапинками. Каждое слово высокой женщины как будто отражалось от струящейся преграды, но оставляло на ней небольшой черный след, и вскоре барьер выглядел испачканным, словно чистая тряпица – сажей.

Закончив говорить, высокая женщина протянула руку к барьеру, и черные, напоминающие сажу отметины расплылись пятнами и кляксами. Преграда сделалась пегой, чистые цвета померкли, а когда женщина уронила руку, и вовсе начали таять, пока не исчезли полностью. В последний момент Катрионе показалось, что они мерцают коричневато-серым, словно сырая глина, и вместо пятен и крапинок состоят из плетения, как шнур или веревка. Женщина снова рассмеялась, но этот смех звучал как предзнаменование смерти, и многие из тех, кто лежал на земле, застонали или вскрикнули.

– У меня тоже есть подарок для принцессы, – объявила высокая женщина. – Уверена, вы не жаждете его получить, но я его вручу, хотя, возможно… – Ее голос сделался вкрадчивым от злорадства. – Возможно, я его изменю, самую малость. Я прибыла сюда не в лучшем настроении, поскольку так и не дождалась приглашения на именины. Вплоть до сегодняшнего утра я надеялась, что это недоразумение разрешится, и готова была вас простить. Но я весьма… весьма значительная фея, и вы не могли пропустить мое имя случайно – только намеренно. Мне не нравится, когда меня игнорируют. И теперь, когда я снизошла до вас и все-таки явилась на торжество, вы не приглашаете меня за лучший стол, а удерживаете здесь, вместе с толпой черни… Вы рассердили меня. Я хочу, чтобы страна запомнила меня как одну из фей, вручивших принцессе подарок на именины. – Прежде она стояла лицом к барьеру, но теперь обернулась к зрителям, «толпе черни», и широко раскинула руки в стороны. – Изначально мой подарок был таков: пусть принцесса вырастет, обладая всеми этими красотами и достоинствами, которыми ее наградили сегодня. Но в свой двадцать первый день рождения, в тот день, когда она достигнет совершеннолетия и отец должен будет объявить ее наследницей, она рухнет, сраженная смертельным сном, и никто не сможет спасти ее.

Катриона перестала дышать.

– Но теперь это кажется мне чересчур… простым. Пожалуй, я изменю свой подарок – слегка. Что там дарила ей какая-то забавляющаяся волшебством фиглярка, когда я прибыла? Превосходную способность прясть, превращая толстые вонючие овечьи волосы в нечто похожее на бесцветные тонкие отростки уродливого болотного растения? Как мило! Думаю, мне следует сказать так: в свой двадцать первый день рождения она уколет палец иглой веретена и укол этот погрузит ее в смертельный сон, от которого никто ее не пробудит.

Затаенного дыхания уже не хватало. Катрионе хотелось превратиться в травинку, в камешек, в земляного червя – во что угодно, кроме человека, слушающего это проклятие, неумолимо сгущающееся над крошечной, ни о чем не подозревающей головкой маленькой принцессы.

– Возможно, вы сочтете мои слова не более чем далекой угрозой. Ведь мой подарок позволит вам двадцать один год наслаждаться ее обществом. Думаю… Да, пожалуй, следует сделать так: предначертанное мною может случиться в любую минуту.

И снова женщина рассмеялась, а люди, лежащие на земле за барьером, корчились и вздрагивали, словно ее смех плетью полосовал им кожу.

– Возможно, мне даже стоит явиться к ней тайно, сегодня же ночью, взять ее из колыбельки и прижать ее крохотную нежную ручку к острому концу веретена…

Вдали застонал гром, в ужасающем согласии вторя стонам толпы. Королева вскрикнула, теряя сознание, и рухнула поперек колыбели. Король, двигаясь так, словно он рвался из железных цепей, склонился к ней и поднял на руки. Высокая женщина улыбнулась:

– Сожгите все прялки в королевстве, если захотите, – это ее не спасет. Заприте ее в самом глубоком подземелье до конца ее короткой жизни – и это тоже ее не спасет. Любуйтесь своей принцессой, пока можете, – она не останется с вами надолго!

Высокая женщина вскинула руки и снова превратилась в черное облако, как смерч кружащееся и кружащееся, словно какое-то обезумевшее колесо, на том самом месте, где она стояла. Флаги над помостом сорвались с веревок, а шесты, поддерживавшие шелковые драпировки, обрушились на короля с королевой и колыбель с лежащей в ней принцессой. Катриона совершенно не помнила, как оказалась там и схватила расплакавшуюся принцессу на руки. Очнулась она, стоя на коленях перед колыбелью, похлопывая малышку по спинке и гладя ее по головке.

– Нет-нет, – быстро, без остановки шептала она, – этого не произойдет, не может произойти, вот, возьми себе все тетины амулеты, я сама еще не очень-то фея, хотя тетя говорит, что буду, ты можешь забрать мой дар, это всего лишь детская магия, надолго его не хватит, и он все равно не слишком-то полезен, я умею разговаривать с животными, порой он все же пригождается, и это единственный полезный подарок, который ты получила за весь день, иногда, если кто-нибудь накладывает чары на тебя или рядом с тобой, а с тобой есть животное, ты можешь спросить, животных магия запутывает меньше, чем нас, это всего лишь детская магия, всего лишь – но ты сама всего лишь ребенок, ох, этого не может произойти.

Она заметила, что слезы струятся по ее лицу и по затылку принцессы, – возможно, отчасти из-за этого малышка так отчаянно плакала. Талисман человека с саблей гудел у Катрионы на груди, словно там стучало множество тяжелых молоточков. Укачивая принцессу, она видела, что клочья красного, пурпурного, лилового и серого окутывают ее руки и тянутся между пальцев, словно обрывки ткани, сквозь которую она продралась, и с ее волос свисают такие же ленты, щекочущие лицо, но ей никак было не освободить руку, чтобы их смахнуть.

Вокруг поднялся шум, и Катриона ожидала, что принцессу из ее рук вот-вот заберут. Но вместо этого чья-то рука приобняла ее за талию, помогая подняться, и принялась подталкивать, по-прежнему с принцессой на руках, к другой стороне помоста, в тихий уголок под поваленными шестами и именинными драпировками. Обернувшись, она увидела перед собой лицо маленькой невзрачной женщины, которая несла принцессу и стояла рядом с королевой. На ее щеках тоже виднелись полосы от слез.

– Милая, ты вообще представляешь, что сделала? Я бы тебя поблагодарила, но сомневаюсь, что ты понимаешь.

Катриона неловко перехватила принцессу и одной рукой смахнула особенно мешавшие ленты с лица. Ей не пришло в голову передать принцессу маленькой женщине, а та не предложила забрать ребенка. Вместо этого она, заметив наконец талисман, протянула руку и осторожно коснулась его пальцем:

– Что ж, это кое-что объясняет.

Катриона невольно улыбнулась – исполненной отчаяния улыбкой человека, который совершенно не представляет, что происходит, испуган и хочет кого-то порадовать или хотя бы умиротворить. Взгляд маленькой женщины поднялся от талисмана к лицу Катрионы, и она улыбнулась в ответ, мягко и понимающе.

– Ты сама еще ребенок. Бедняжка… Ох, даже не знаю, что делать!

Улыбка исчезла с лица маленькой женщины и, казалось, больше никогда на него не вернется. Она на мгновение прижала руку к глазам, несколько слезинок выкатилось из-под ладони.

– Я сказала королеве чистую правду, – пробормотала она, как будто обращалась к самой себе, – я слишком тесно связана с этим семейством. За много лет и три поколения королей и королев я глубоко пропитала все здесь своей магией, слишком глубоко, чтобы от нее избавиться… Предполагалось, что подарков будет двадцать один, и только двадцать были вручены, когда появилась Перниция… О да, – подтвердила она, обращаясь снова Катрионе, – да, я знаю, кто она, но и не подозревала, что она так могущественна. Я надеялась, что этого не произойдет, – как обычно надеются, пока не грянет беда. Я надеялась, что годы лишили ее сил, многие годы, с тех пор как наша последняя королева… Послушай, времени нет. Я постараюсь позаботиться о том, чтобы о тебе никто не вспомнил. Возьми принцессу и уходи – бери ее и ступай. Это ее единственный шанс. К тому времени, как все успокоятся и начнут соображать, будет уже слишком поздно. Я наложу на тебя чары, которые помогут незамеченной ускользнуть из столицы, а дальше все в твоих руках. Я не осмелюсь оставить на тебе запах моей магии, ощущаемый за стенами города, – нет, я даже не осмелюсь поцеловать ее на прощание, не осмелюсь коснуться ее снова теперь, когда ты взяла ее. Не говори мне, куда идешь, не произноси это вслух здесь, на этом воздухе, который Перниция неспроста только что потревожила с собственным умыслом. Чем меньше следов ты оставишь, тем легче мне будет их уничтожить.

– Я… но… – ужаснувшись, начала было Катриона, однако бессознательно устроила поудобнее принцессу на груди и плече.

Один из кулачков малышки запутался в вороте платья Катрионы, а другим она попыталась подергать ее за волосы.

– Да, знаю, – согласилась маленькая невзрачная фея. – Прости. Но ты это сделаешь, правда? Я не могу тебя заставить, так же как не могу уберечь ее сама. Но ты действительно единственная надежда принцессы. Возьми ее в свой дом и вырасти как собственную дочь.

– Вырастить ее? Но что…

– Позже я с тобой свяжусь. Я найду тебя, когда смогу… когда осмелюсь. Возможно, не скоро. Перниция… Мы должны всё о ней узнать, а это будет непросто. Послушай-ка… И запомни наизусть. Любой, кто придет от меня, повторит это тебе, и так ты его узнаешь. Слова – единственный знак, которым мы смеем воспользоваться. И… и только этот стишок я могу подарить ей, моей милой, единственной малышке! – Голос феи дрогнул, но затем она твердо продолжила: – Паучок, упав на парчовый рукав, плотнее плети свою сеть. Пусть с короны златой шелк спускается твой, ведь владельца ее больше нет.

– Больше нет… – послушно повторила Катриона. – Но что вы скажете бедной королеве?

Ответа она не услышала. Покончив с заучиванием и подняв голову – разум ее напоминал поле со множеством кроликов, в ужасе разбегающихся при виде охотника, – чтобы снова посмотреть на маленькую женщину, только что разрушившую ее жизнь и взамен обрекшую на новую, куда более опасную, к которой она была совершенно не готова, девушка обнаружила, что стоит в небольшой дубовой рощице на окраине столицы. Близился закат, принцесса спала у нее на плече.

Глава 4

– Паучок, упав… – бормотала Катриона.

Судя по солнцу, маленькая фея прочла ей этот стишок несколько часов назад. Катриона поудобнее перехватила спящую принцессу: дети всегда весят больше, чем кажется на первый взгляд. А этого ребенка ей, похоже, придется носить еще очень долго.

Она села. Ей пришлось сесть. Если бы сама Перниция объявилась прямо в этой рощице и потребовала отдать ей принцессу, Катриона все равно села бы. Она попыталась пристроить принцессу на колене, но спящие младенцы всегда обмякают, а Катриона хоть и имела некоторый опыт в обращении с детьми, но сейчас пребывала не в лучшем состоянии, и руки ее тряслись. Принцесса лежала, словно маленький помятый сверток, и тихонько посапывала.

Катриона проверила, что из вещей оказалось у нее с собой. Бóльшая часть пожитков осталась в тесной комнатушке трактира, и вернуть их не представлялось возможным. Оставалось лишь надеяться, что они не натолкнут никого на соответствующие выводы. При ней осталась юбка с амулетами (теперь Катриона предусмотрительно прятала ее под обычной, чтобы не выглядеть совсем уж деревенщиной), несколько сбереженных монеток, небольшой складной нож и кремень с трутом, лежащие в кармане вместе с цаплей Бардера. С утра она надела свой лучший наряд, которого все равно слегка стыдилась, поскольку тот был недостаточно хорош для именин принцессы. Но теперь затрапезный вид пойдет Катрионе только на пользу, сменной одежды у нее не будет, а эта к тому же вполне удобна и прочна. К счастью, она пошла на праздник в плаще: не потому, что он мог ей понадобиться, а потому, что это была самая новая вещь в ее гардеробе. По ночам им будет недоставать одеяла: в родных краях Катрионы даже в середине лета случались холодные ночи, но под плащом они не замерзнут. Она размотала с шеи шарф, обернула им грудь и завязала на поясе: не идеальный вариант для переноски ребенка, но вполне сойдет.

Затем она приподняла наружную юбку и сняла с пояса один из амулетов – тот, благодаря которому его владелец выглядел слишком бедным и невзрачным, чтобы заслуживать хотя бы мимолетного взгляда. Она надеялась, что все ее амулеты будут оберегать и младенца у нее на руках, – ей даже в голову не могло прийти заранее уточнить это у Тетушки, – но этот она спрятала в одежде принцессы. Зачарован он был против воров и грабителей. Катриона надеялась, что он подействует и на королевских гонцов, отчаянно разыскивающих следы пропавшей принцессы и ее похитительницы. Большего она сделать не могла.

Она смотала и срезала с пеленок принцессы длинные золотистые и лиловые ленты и розовые розетки. Даже ее белье выглядело ослепительно-белым, да и сшито было слишком искусно, чтобы казаться не тем, чем было: нарядом принцессы на день ее именин. Что ж, с этим ничего нельзя было поделать. У Катрионы не нашлось амулета, который превращал бы дубовые листья в детскую одежду, а несколько дней спустя пеленки станут достаточно грязными, даже намного грязнее, чем ей хотелось бы, и она не собиралась подпускать кого-нибудь так близко, чтобы можно было изучить качество шитья. После недолгого колебания она спрятала яркие ленты в другой карман на нижней юбке. Ей не хотелось оставлять их там, где их могут найти, а как-то избавиться от них она никак не могла. Кроме того, ее мучило безрадостное подозрение, что они могут оказаться единственным символом королевского происхождения, который останется несчастной принцессе.

Напоследок она спрятала талисман человека с саблей под одежду и задумалась, гадая, что имела в виду маленькая женщина (Катриона даже имени ее не знала), когда сказала: «Это кое-что объясняет». Была ли она знакома с этим человеком и знала ли о его привычке дарить могущественные волшебные предметы ничем не примечательным незнакомцам? Или всего лишь подразумевала, что талисман пропустил Катриону сквозь барьер, который не сумела проломить Перниция? По крайней мере, его тяжесть уже не ощущалась и пульсация прекратилась. Он невесомо лежал у нее на груди, даже слишком невесомо, как будто состоял только из шнурка, на котором держался, а необычные полупрозрачные камни были туманом или плодом воображения.

Наконец Катриона встала и двинулась в путь. Она не знала, что еще делать. Солнце подсказало ей, куда идти, – она направлялась домой.

На дорогах тем вечером встречалось удивительно мало людей, а те, что попадались, были, похоже, поглощены собственными заботами. Повсюду ей мерещилось напряжение в воздухе, но Катриона допускала, что это она приносит его с собой. Ее ноги привыкли к тяжелым грузам, но обычно она носила их в коробах или заплечных мешках. После нескольких часов пути с принцессой на руках плечи немели, а спина ныла. Но она еще привыкнет – ничего другого ей не остается.

Когда стремительный клин всадников в королевских ливреях промчался мимо нее – пронзительные звуки горна приказывали всем убраться с дороги, – Катриона едва удержалась от крика. И она вовсе не была уверена, что прокричать ей хотелось не что-нибудь вроде: «Вот она, у меня! Это все ужасная ошибка! Пожалуйста, верните ее несчастным родителям!» Но она не издала ни звука, и никто не бросил лишнего взгляда на молодую измученную женщину со спящим ребенком в перевязи.

Сумерки сгустились, сменившись ночью, а Катриона все шагала и шагала, думая о том, что нужно раздобыть молока для малышки. Она не посмела бы покупать молоко, пока они еще так близко к городу: а вдруг кто-то заинтересуется, куда и зачем она несет чужого грудного ребенка? И все же…

Возможно, это был какой-то задержавшийся след чар маленькой феи, возможно, всего лишь упрямая решимость самой Катрионы, но той ночью она шла без единого привала, а принцесса так и не проснулась. Девушка знала, что ей следовало бы обеспокоиться, не заболела ли малышка, но она была слишком признательна за передышку. Как только они выберутся в более глухую часть страны, станет легче.

Стало легче, но не легко. К концу той первой ночи длиной в несколько веков Катриона забралась под разросшуюся живую изгородь, спрятавшую их от дороги, и, измученная, провалилась в сон. Но вскоре ее разбудил тонкий, жалобный, голодный плач лежащей рядом принцессы, мокрой и грязной. Оторвав несколько полос ткани от нижней юбки, Катриона разобралась с самой неотложной неприятностью, а поскольку не решилась жертвовать тем, что еще могло пригодиться впоследствии, скатала в комок вонючее, отвратительно грязное белье, завернула его еще в один лоскут от юбки и мрачно запихнула в перевязь под ребенком. Движение несколько отвлекло принцессу, та приутихла и только негромко похныкивала, пока Катриона, зорко озираясь по сторонам в поисках воды, выбиралась на дорогу, чтобы двинуться дальше.

К счастью, неподалеку обнаружился ручей, и девушка продралась сквозь невысокий кустарник выше по течению, где их не было видно с тракта. Она вволю напилась сама, решительно ополоснула лицо, чтобы проснуться, пристроила грязную пеленку в ручье, придавив ее камнем, и попыталась уговорить малышку попить немного воды. Ее это насытило бы не в большей степени, чем саму Катриону, но обе ничего не пили с прошлого полудня, а завтрака пока не предвиделось.

Она скрутила жгутом еще один лоскут нижней юбки (та быстро укорачивалась, а Катрионе нужны были карманы). Принцесса жадно ухватила его и стала сосать, пока не обнаружила, что получает вовсе не то, чего ей хочется. Тогда она выплюнула тряпицу и начала вопить с настоящей яростью, покраснев от натуги и извиваясь.

– Ох, магия и благо, что же мне теперь делать? – в ужасе пробормотала Катриона.

Но тут ее ухо уловило характерный шорох в кустах.

«Доброе утро, сэр», – поздоровалась она, увидев, что за ней и принцессой с интересом наблюдает старый лис.

«Голодный младенец», – заметил тот.

Катриона удивилась. Обычно лисы предпочитают долго болтать о бабочках, траве и погоде, пока составляют о вас мнение, – если вообще захотят с вами разговаривать. Даже в этой стране лисы не слишком-то любили беседовать с людьми (и даже в этой стране редко встречались те, кто это умел) и не спешили помогать первой встречной фее. Катриона слегка удивилась уже тому, что этот лис показался ей на глаза. Но она всегда была вежлива с животными, а лис мог знать, где расположено ближайшее пастбище, на котором есть коровы с телятами.

«Да, – грустно подтвердила она, – а у меня нет молока».

«Не твой ребенок», – заключил лис.

«Не мой… – начала было она, но твердо уточнила: – Я ей не мать, но я о ней забочусь».

Лисы тоже умеют по-своему смеяться, что и продемонстрировал ее новый знакомец, поскольку она сейчас явно не могла как следует позаботиться о принцессе. Катриона подняла на него хмурый взгляд, но тут же напомнила себе, что ей нужно попросить его об услуге.

«Жена пятнадцать дней назад ощенилась», – сообщил лис.

«Что ж, очень за вас рада», – хотела было сказать Катриона, но сдержалась.

Похоже, лис угадал, что именно она не сказала, и, наверное, расхохотался бы во весь голос, если бы умел. Катриона подхватила принцессу и попыталась ее укачать, но та не поддалась на уловку: она хотела получить свой завтрак, а также вчерашний полдник и ужин. Причем немедленно. Крошечные кулачки причиняют изрядную боль, если попадают прямо в лицо. Катриона уложила малышку на колени и постаралась набраться терпения в надежде, что малышка вскоре выдохнется.

«У жены есть молоко», – пояснил лис.

Катриона вскинулась и уставилась на него. Он припал к земле на берегу над ней, и его рыжий мех сливался с прошлогодней листвой, до сих пор видневшейся под свежей зеленью живой изгороди. Катриона так изумилась, что забыла о вежливости.

«Почему вы хотите нам помочь?» – спросила она.

«Не по-лисьи помогать людям? – откликнулся лис, скалясь в улыбке. – Неправда. Люблю детенышей. Даже человечьих. От твоего слишком много шума».

Катриона понимала, что он имеет в виду: шум в лесу опасен. А ведь он еще не знает и половины всего.

«Я не могу ее успокоить. Она сердится, потому что голодная».

Лис спрыгнул с берега и ткнулся носом в искаженное плачем свекольно-красное личико принцессы. Он стоически вытерпел два удара ее тяжелых кулачков, пока она не обратила на него внимание. Катриона затаила дыхание. Принцесса открыла глаза, и ее вопли приутихли до неуверенного хныканья. Она ухватила лиса за ухо и дернула. Тот вздрогнул, но высунул язык и лизнул ее. Малышка засмеялась. Это был хриплый смех, но все-таки смех.

«А теперь надо поторопиться». Лис отдернул голову (встряхнувшись, как будто приводил в порядок уши и нос, ушибленный принцессой) и потрусил вверх по течению ручья.

Принцесса вскрикнула, возмутившись, что ее новую игрушку так быстро отобрали, но плач уже измотал ее, и на пустой желудок ей не хватило сил разреветься заново. Почти так же быстро, как гаснет задутая свеча, она опять заснула, хотя и во сне продолжала хныкать, ее личико хмурилось, а уголки рта подчеркнуто смотрели вниз в недвусмысленной гримаске несчастного младенца.

Катриона выхватила из воды пеленки, стараясь удерживать их на расстоянии вытянутой руки, пока с них не перестанет течь. Проточная вода неплохо их отстирала. Перевязь с ребенком она поддерживала другой рукой. Все тело ломило, у нее самой кружилась голова от голода, а с отставленной руки время от времени капало на юбку и ногу. В ботинке захлюпало.

Девушка ожидала, что жена лиса начнет спорить, но едва он скрылся в норе, как тут же выбежал обратно, а она вынырнула следом, излучая материнство, словно огонь – жар. Она лизнула принцессу в лицо, та проснулась и любезно подергала лисицу за уши, но расплакалась, еще толком не стряхнув сон, тонко и отчаянно, разрывая Катрионе сердце.

«Положи ее рядом со мной, – велела лисица. – Устрой ее так, как если бы она была… щенком. Она слишком большая, и мне ее не подвинуть. С остальным я справлюсь».

И она справилась. Катриона гадала, не будут ли лисята скулить, оставшись на этот день без завтрака, поскольку принцесса досуха высосала несколько сосков, прежде чем заснула снова, на этот раз розовая и улыбающаяся.

«Спасибо, – выпалила Катриона. – Спасибо, спасибо. Я могу… – Она чуть помешкала. – Могу ли я хоть что-нибудь для вас сделать? Я… я не настоящая фея. И мало что умею. Простите».

«Как тебя зовут?» – спросил лис.

«Катриона», – удивившись, ответила девушка.

«Что ж, Катриона, – решил лис, – если лиса когда-нибудь назовет тебя Катрионой, ты должна прийти ей на помощь. Ты это сделаешь?»

«Да», – отозвалась Катриона.

Лис снова рассмеялся, на этот раз с оттенком некоторой горечи.

«Да, – подтвердил он. – Я тебе верю. С утра я наблюдал за тобой некоторое время, прежде чем заговорить. Я мог бы вовсе тебе не показываться».

«Поспи пока здесь, – предложила лисица, когда Катриона начала снова натягивать перевязь. – Мы посторожим. Я могу покормить ее еще один раз, перед тем как вы двинетесь дальше. Но только один. А то мои детеныши взвоют».

Лисята не воют, но Катриона оценила шутку. Она заснула так быстро, что, укладываясь на землю, стукнулась головой.

Ее разбудил счастливый детский смех. Она открыла глаза. Принцесса пыталась поймать лиса за хвост. Он устроился так, чтобы она не могла больше ни до чего дотянуться (переворачиваться она еще толком не умела, хотя и пыталась), и щекотал ей лицо кончиком хвоста, а затем отдергивал, когда она к нему тянулась. Малышке это казалось увлекательнейшей игрой, и она махала ручками, пиналась и чихала. Катриона не обнаружила на хвосте заметных проплешин и решила, что лис тоже неплохо проводит время. «А вдруг у него блохи? – подумала она. – Ну и ладно. Я нарву черемши, она поможет».

При мысли о черемше ее желудок внезапно взвизгнул, почти так же громко, как принцесса, в очередной раз упустившая хвост, и столь же внезапно Катриона осознала, что чует запах еды. Лисьи логова частенько благоухают остатками прошлых трапез, но это… Она села, обернулась и увидела на земле рядом с собой мясной пирог. Судя по его виду, он перенес нелегкую дорогу, но это, несомненно, был мясной пирог.

«Это тебе, – пояснил лис. – Прости за следы зубов. Я несколько торопился».

Катриона проглотила еду раньше, чем лис договорил.

«Мне только и остается, что еще раз вас поблагодарить, – вздохнула она. – Снова и снова».

«Я так могу и привыкнуть к благодарностям», – наполовину в шутку, наполовину всерьез заметил лис.

Благодарности в человеческом понимании не были приняты среди животных. (Как и извинения. Гордость лиса явно пострадала от недостаточно ловкого похищения пирога. Гордость очень важна. Это одна из тех вещей, которые помогают выжить.)

«Мне кажется, ты прячешься от собственного рода по важной причине, – помолчав, добавил лис. – Вчера были именины принцессы, и в полдень небо потемнело, и ветер запáх неправильно, а позже королевские всадники промчались по дорогам с сердитыми и испуганными лицами. А потом пришла ты».

«Да», – подтвердила Катриона.

Лис больше ни о чем не спросил. Тайны тоже в числе тех вещей, которые помогают выжить. Из норы до Катрионы доносились приглушенные писки и шорохи: вероятно, лисица кормила собственных детенышей.

«Благодарю тебя за твою благодарность», – наконец чопорно заключил лис.

Девушка порывисто протянула к нему руку, чтобы погладить или обнять, но вспомнила, какой невыносимой грубостью это показалось бы лису, и отшатнулась.

Лис задумчиво посмотрел на Катриону.

«Все правильно», – сказал он, поднялся, подошел к ней и на миг прижался длинной и узкой пушистой щекой к ее широкой, круглой и гладкой.

Глава 5

Без блох не обошлось, но черемша помогла, а ее вонь отчасти скрадывала некоторые другие неизбежные запахи. И Катриона начала подозревать, что те один или два подарка от фей-крестных, которые она прозевала, зажав ладонями уши, имели отношение к добронравию, поскольку во время их долгого трудного путешествия принцесса вела себя удивительно спокойно. После первого утра она больше не капризничала. Катриона сделала безумное предположение, что это как-то связано с молоком: принцесса пила не только молоко лис, коз, коров, овец, кобыл и разнообразных домашних кошек и собак (в основном овчарок и колли), но и олених, барсучих, выдр, хорьков, куниц, волков, рысей, лесных кошек и медведиц (у некоторых добыть его было труднее, чем у остальных). Девушка знала, хотя никто ей этого не говорил, что среди зверей распространилась новость о ребенке, путешествующем на северо-запад на руках феи, которая не приходится ему матерью, мало что умеет как фея, но способна разговаривать с животными. Она надеялась, что при этом упоминалась и ее вежливость. Зачастую, остановившись близ крестьянского хозяйства вечером или ранним утром (одним из проявлений удивительной покладистости принцессы была легкость, с какой она привыкла к вынужденному режиму всего с двумя кормлениями в день) и спросив: «Козочка-козочка, не дашь ли мне немного молока?», она обнаруживала, что коза (или другая кормящая мать, оказавшаяся поблизости) уже ждала ее прихода и нередко могла подсказать, где искать еду для принцессы в следующий раз.

Если Катрионе везло и она находила ферму, куда осмеливалась подойти (с живой изгородью или стогом сена близ пастбища с животными, к которым она могла бы обратиться, и вдалеке от дома), то предпочитала большие хозяйства. Принцесса, особенно с тех пор, как стала питаться дважды в день, проявляла завидный аппетит, и в маленьком хозяйстве недостачу могли заметить. Несколько раз Катриона оставляла одну из немногих последних монеток на пороге, или узелке на хозяйском платке, висящем на вилах, или возле раковины на маслобойне, где ее найдет хозяйка. Такого рода вещи случались в этой стране, но монетки обычно бывали серебряными или изредка, если кому-то выпадало такое счастье, из металла, который называли волшебным, хотя никто (в том числе и феи) не знал, откуда он берется, – переливчатого на солнце и необычно теплого в руке даже зимой. Полпенни Катрионы были обычными медяками, отчеканенными на королевском монетном дворе. Однако переливчатые никто не стал бы тратить. Они становились семейным наследием. Медяки Катрионы могли принести больше пользы, если семья рисковала остаться голодной из-за того, что кто-то выпил их молоко. (О монетках из волшебного металла рассказывали, что с ними скотина доится обильнее, посевы всходят лучше, а здоровье хозяев остается крепче еще целый сезон. С этим Катриона тоже ничего не могла поделать. Она могла только оставить обычные потускневшие полпенни.)

Но нередко крестьянское хозяйства на пути не попадалось, или поблизости от подходящей просторной фермы обнаруживалась чересчур людная деревня, или что-нибудь еще было не так – зачастую сама Катриона не смогла бы объяснить, что именно, лишь чувствовала странный зуд между лопатками, заставлявший ее крепче прижимать к себе принцессу и шагать дальше.

Тогда ей приходилось прислушиваться к разговорам диких животных – а это было не легче, чем различить рыжую лисью шубку среди прошлогодних буковых листьев. Если ей удавалось уловить звук, порожденный не ветром, не водой и не блуждающими болотными огоньками (болотные огоньки в этой стране бывали довольно шумными, если их свечение и слабые видения оказывались недостаточно заманчивыми и огоньков начинала мучить досада), то приходилось двигаться в том направлении и окликать: «Простите, добрые звери, я хочу попросить вас об услуге», прежде чем они почувствуют приближение человека и скроются. Звери, надо сказать, ждали ее не всегда, но такое случалось редко, ибо новость разнеслась далеко.

Катриона жалела, что не может спросить, откуда и как появился этот слух: помимо известных детских сказок, не было никаких историй о зверях, совместно выкармливавших осиротевшего младенца. Знают ли животные, что малышка – принцесса? Упоминалось ли об этом в распространяющейся новости? Никто не спрашивал Катриону, что это за ребенок, но звери и не стали бы задавать подобные вопросы. Ребенок есть ребенок, а мать есть мать, даже если она не мать. (Лис допустил грубость, предположив, что принцесса не приходится Катрионе дочерью, но лисы вообще нахальные и чрезмерно любознательные создания. Катриона не могла представить, чтобы какое-нибудь животное, кроме лисы, – не считая, пожалуй, самых дерзких птиц – отпустило бы, как он, замечание об именинах принцессы.) Звери всегда хотели знать (их жизнь слишком часто от этого зависела), но редко задавали вопросы. Предполагалось, что задавать вопросы необязательно. Язык считался слабым и ненадежным средством получения сведений, и многие дикие животные обходились без него. Куда предпочтительнее собственные глаза, нос и уши.

И поскольку животные не проявляли любопытства, Катриона не могла спросить их: «Почему вы делаете это для нас?»

Ходили рассказы, непохожие на детские сказки, об отрядах леопардов, рысей, драконов и волков, сражавшихся на стороне всевозможных королей и королев много лет назад, но это, скорее всего, были всего лишь легенды для взрослых. История в этой стране была так же ненадежна, как почти все, на что влияла магия, а магия влияла практически на все, и эти рассказы могли быть правдой, а могли – выдумкой. Знали ли животные о Перниции?

Но Катрионе все же приходилось разыскивать зверей, готовых ей помочь: они могли знать о ее приходе, могли даже дожидаться ее, но редко выходили ей навстречу. Однажды вечером она уже начала беспокоиться, что зашла далеко во вполне благополучный с виду лес, но так и не услышала звериной речи, когда в сумерках и тени перед ней без предупреждения вырос темный холмик и превратился в медведя. Катриона так сильно стиснула принцессу, что та тихонько пискнула и расплакалась, и даже после того, как медведица обратилась к ним таким же добрым и нежным голосом, каким разговаривала тетя Катрионы, сказав: «У меня есть молоко для твоей малышки», девушка целую минуту не могла вымолвить ни слова в ответ. Пристальные взгляды желтых волчьих глаз, в мгновение ока появляющихся из темноты, не шли ни в какое сравнение с явлением медведя.

Медведица тихо уселась, сложила огромные лапы с когтями-кинжалами на широкой груди и подождала, пока Катриона не оправится. Не желая показаться грубой, но все еще ошеломленная, девушка неуверенно шагнула вперед. А затем принцесса, уже переставшая плакать, что-то нежно пискнула и протянула ручки… к медведице.

В медведице было и еще кое-что примечательное: она была достаточно велика и могла поделиться молоком с человеческим ребенком, не слишком ущемив собственных детенышей. В другой вечер понадобились почти все обитавшие на берегу выдры, чтобы накормить принцессу, хотя самим выдрам это все, похоже, показалось отменной шуткой. Они болтали между собой о том, как это интересно – покормить человечьего младенца, и по очереди подходили к принцессе, а потом тихонько соскальзывали обратно в реку и возвращались на свою территорию к собственным детям. Та ночь выдалась долгой, потому что многие выдры приходили издалека, и в ужине принцессы случилось немало перерывов или, если уместно так выразиться, перемен блюд, с которыми она мирилась со своим обычным добродушием.

Малышка, несомненно, процветала. Она была не очень чистой, но ясноглазой и поразительно жизнерадостной и явно могла похвастаться крепким здоровьем. И быстро набирала вес. Разум и глаза Катрионы отмечали это с удовлетворением, а вот спина и плечи радовались куда меньше.

Возвращение в Туманную Глушь длилось три с половиной месяца. Катриона решила, что лучше путешествовать по ночам и не выходить на большую дорогу. К тому же тяжелеющая ноша не позволяла шагать слишком быстро. Девушке начало казаться, что путешествие займет всю ее жизнь и никогда не закончится. Чаще всего такие мысли посещали ее в конце ночного пути, когда она успевала устать, проголодаться и беспокоилась, не закончится ли этой ночью их удача и найдет ли она молоко для принцессы. В разговорах с животными всегда было что-то, отчасти напоминающее сон, потому что они происходили в ее собственном сознании, как воображаемые разговоры с людьми, и потому что звериный разум действовал совершенно не так, как человеческий. В особенно сильное замешательство они приводили на усталую голову.

Катриона постоянно недосыпала, потому что каждую ночь то и дело вскидывалась: ей мерещилось, что она слышит, как к ним подкрадываются твари Перниции. (Какие они? Темные и чешуйчатые, с ядовитыми шипами? Извивающиеся и склизкие, с множеством ног? Или более прекрасные, чем самые добрые и светлые существа, но убивающие взглядом, как василиск? Будет ли хуже, если окажется, что Катриона способна разговаривать и с ними? Или, возможно, Перниция вовсе не использует тварей. Возможно, Катриона проснется оттого, что тонет в болоте, или ее превратят в огромный борщевик или тролля. А что, если случится самое худшее: ведьма явится сама, лично? Катрионе часто виделась эта высокая смертоносная женщина, склоняющаяся, чтобы схватить их обеих…) Или что их настигают королевские охотники.

Почему их не нашли придворные маги? По-настоящему хороший маг может найти любую потерю, посмотрев на ладонь руки, в которой обычно держит волшебную палочку. Даже не очень хорошему магу должно быть по силам найти нечто крупное, важное и необычное, вроде юной принцессы, с помощью нескольких капель дальнозора и плошки воды. Если маленькая женщина, фея, вручившая Катрионе принцессу и заставившая запомнить стишок, достаточно могущественна, чтобы спрятать их от лучших ясновидцев королевства, почему ей не хватает сил защитить ребенка в собственном доме?

А может, их прячет талисман человека с саблей?

Катрионе не хватало духу задуматься об этом всерьез.

Она частенько прикидывала, не поискать ли малиновку, чтобы передать весточку Тетушке, – казалось, у малиновок всегда находятся родственники там, куда или откуда ты хочешь отправить послание, – но не могла придумать, какое сообщение не окажется опаснее, чем дальнейшее молчание и надежда на удачу. Плохо было уже и то, что на пути из столицы в Двуколку она оставляла за собой след из краденого молока. Возможно, их везение объяснялось всего лишь тем, что волшебники пренебрегали разговорами с животными. Звериные мысли были недостаточно упорядоченными для магов и всегда полнились неотложными будничными заботами, вроде спаривания, смерти и следующей трапезы.

Уже много недель Катриона не видела ни на ком королевской ливреи. Ей часто приходилось проходить некоторое расстояние по главной дороге, потому что другого пути не было, и порой ночевать неподалеку от тракта, поскольку она чересчур уставала, чтобы искать лучшее убежище. А потом она просыпалась от шума, с которым мимо проходили путешественники, и выглядывала сквозь листву или заросли травы, отчасти надеясь, что подслушает какую-нибудь беседу о пропавшей принцессе. Скажем, байку о десятифутовом великане, в день именин выхватившем малышку из колыбели, которого видели с ней где-то по дороге на юг, где и сосредоточили свои усилия королевские следопыты. Отсутствие людей в ливреях казалось добрым знаком.

Катриону постоянно мучил голод. После того как она добывала молоко для принцессы, ей часто не хватало сил искать пропитание для себя, а пища, которую летом можно найти в глуши и есть сырой, изрядно надоела. Только изредка, когда шел дождь и обе путешественницы промокали и замерзали, она решалась развести огонь (один из тетиных амулетов уговаривал сырую древесину гореть, хотя чем мокрее было топливо, тем скорее выдыхались чары; в болотистой Двуколке Тетушка продавала множество таких амулетов), да и то лишь если удавалось найти достаточно удаленное от дороги место и ветер дул в правильном направлении. Один или два раза она оставляла на маслобойне полпенни за украденный сыр, но сама решалась пить только козье, коровье или овечье молоко, хотя порой ей предлагали это и другие животные (в том числе и медведица). Она устала от сидения на земле, и даже с амулетом, защищающим от камней, ночевка в поле в корне отличалась от сна на самом старом, грубом, комковатом и нуждающемся в новой набивке матрасе, сделанном человеческими руками, укрытом четырьмя стенами и крышей и дополненном одеялами и подушками. (На деревьях они не спали никогда. Катрионе не хотелось обнаружить, что именно этот амулет не распространяет свое действие на младенца у нее на руках.)

Катриона, конечно же, очень устала от забот о принцессе. Но в первый же раз, вечером, когда она склонилась, чтобы взять на руки малышку и продолжить путь, и увидела, как взгляд девочки сначала сурово сосредоточился на обращенном к ней лице, а затем, после мгновения задумчивости, маленькое личико озарила ясная, словно дневной свет, улыбка, предназначенная именно ей, Катрионе, как если бы принцесса окликнула ее по имени, пришлось признать, что она отчаянно привязалась к девочке. Даже несмотря на то, что та слишком много весит. И что ее то и дело приходится перепеленывать. Вовсе не обязательно было бросаться к колыбели и причитать над ней, словно сумасшедшая, раздраженно думала Катриона. Ее никто не заставлял. Она просто это сделала. Но если бы не она, с кем бы сейчас была эта малышка? Маленькая фея нашла бы кого-нибудь другого… Ведь нашла бы? Нашла бы кого-нибудь получше… Разве нет?

Что она сказала несчастным королю и королеве?

Каждое утро, перед тем как заснуть, Катриона напоследок повторяла про себя стишок, которому ее научила маленькая фея. Часто она засыпала, бормоча: «…плотнее плети свою сеть…», и просыпалась со словами: «…ведь владельца ее больше нет».

– Твоя златая корона определенно потеряна, – чуть слышно шепнула она однажды вечером, окуная грязную малышку в неглубокое озерцо, как следует прогретое за день солнцем.

Малышка рассмеялась, вытащила со дна пруда пригоршню ила и тягучей слизи и втерла себе в волосы. Оказалось, что это ужасно весело, и она добыла еще горсточку.

– Ох, какая же ты у меня помощница, – пробормотала Катриона, набрасывая на нее относительно чистую тряпицу и вытирая ей лицо.

Принцесса стоически смирилась с этим унижением.

– Порой я думаю, что мыла мне не хватает еще сильнее, чем хлеба. Но скоро мы будем дома.

Катриона помолчала, и малышка, уловив ее настроение, встревоженно замерла.

– И ты тоже будешь дома, – заключила девушка, поймав одну из грязных ладошек и вытирая ее тряпицей. – И ты тоже.

Последние полтора дня пути до Туманной Глуши дождь лил без перерыва. Катриона воспользовалась погодой как предлогом для того, чтобы тоже не останавливаться. Несмотря на ее бережливость, медяки закончились еще неделю назад, и голод терзал девушку сильнее прежнего. Она слишком устала и не захотела на рассвете покидать главную проселочную дорогу, ведущую в Двуколку. Всю ночь на этой дороге было пусто, а днем девушка успевала укрыться в стороне, прежде чем ее заметят другие случайные путники.

Тетушка придумает, как объяснить людям, почему Катриона вернулась с именин принцессы с ребенком подозрительного возраста на руках (она предполагала, что новости об исчезновении принцессы облетели страну так же быстро, как и объявление о ее рождении). Хотя разве кому-то в голову придет нелепая мысль, будто кто-то вроде Катрионы мог успешно похитить принцессу? Если принцесса исчезла из-за угрозы со стороны Перниции, значит ее поспешно увезли в какую-нибудь королевскую крепость, где самые могущественные маги, самые мудрые феи, самые хитрые разведчики и самые бдительные войска сумеют ее уберечь.

Когда Катриона поняла, что больше не может сделать ни шагу, она остановилась, на несколько минуток присела под дерево, прислонилась к стволу и провалилась в какую-то полубессознательную дрему. Как только ей хватило сил подняться на ноги, она продолжила путь. Принцесса впервые чувствовала себя неважно. Она не успела проголодаться, но беспокоилась и хныкала, и потому Катриона особенно спешила добраться до тетиного дома.

«Ох, Тетушка, – думала она. – Ты не поверишь, как много мне нужно тебе рассказать…»

Во второй вечер дождь и ветер так шумели в листве, что Катриона не могла расслышать звук собственных шагов, хотя ощущала, как грязь засасывает ноги, пытается стянуть с них башмаки и заставить ее потерять равновесие. Она часто спотыкалась. Край плаща она набросила на прихворнувшую малышку – он был шерстяным и грел даже мокрым. Но по мере того как шерсть намокала, плащ становился все тяжелее. Катриона чихнула. Сейчас ведь лето, безрадостно думалось ей. Не могла же она простудиться в разгар лета.

Девушка знала все пути, ведущие в Туманную Глушь, но у нее не осталось сил выбирать, поэтому она свернула с главной дороги на первую же тропинку к тетиному дому – к ее дому. Она не знала, что скажет, если с ребенком на руках встретит кого-то из знакомых, но слишком устала, чтобы об этом тревожиться. Наконец-то она дома. Почти дома.

Тетушка открыла дверь и выглянула наружу.

– Ох, Катриона, – выдохнула она и, несмотря на дождь и младенца, обняла девушку еще до того, как та перешагнула порог.

Катриона снова чихнула.

– Я дам тебе что-нибудь от этого, – пообещала Тетушка, стянула с девушки грязный мокрый плащ и подвела ее к огню.

Катриона ощутила, как тетины пальцы развязывают истрепанный шарф на ее шее, так долго и мужественно выдерживавший неподобающее превращение в перевязь для переноски ребенка. Но тетя по-прежнему воздерживалась от вопросов и восклицаний. Шарф сполз, и Катриона устроила принцессу на коленях, как делала это множество раз за последние три с половиной месяца («Зато на стуле! – вмешался негромкий внутренний голосок, отказавшийся падать духом из-за простуды и усталости. – На стуле! На стуле, на котором ты сможешь сидеть и завтра, и послезавтра!»).

Тетушка подтащила к огню маленький столик и еще один стул.

– Тетушка… – поймав ее руку, начала Катриона, и голос ее чуть дрогнул. – Тетя, это принцесса. Ее… ее отдали мне.

И тут напряжение и тревоги последних трех с половиной месяцев разом поднялись и обрушились на нее. Катриона положила свободную руку на стол, уткнулась в нее лицом и разрыдалась. Она плакала долго, очень долго, и остановилась только потому, что принцесса тоже расплакалась. Когда Катриона успокоила ее и малышка провалилась в глубокую дрему, нежно пуская слюни на шею Катрионе, девушка рассказала тете все, что смогла вспомнить об именинах, о Перниции, о маленькой, невзрачно одетой фее и о стишке, которому та ее научила, о короле и королеве, о человеке с саблей и его талисмане, о золотистых, белых и лиловых лентах с белыми и розовыми розетками и о том, как ей не хватило духу их выбросить (непоправимо измятые, они по-прежнему лежали в одном из ее карманов). О том, как она боялась передать тете весточку. И о том, как вышло, что, хотя сама Катриона частенько оставалась голодной, принцесса всегда получала достаточно молока.

Тетушка выслушала все это, время от времени похлопывая племянницу по руке и явно не обращая внимания на нарастающую вонь мокрого немытого тела и мокрого немытого ребенка, расползающуюся от Катрионы и принцессы, по мере того как огонь согревал их и дождевая вода превращалась в пар. Девушка охрипла, но продолжала говорить, пока ее не свалил сон.

Проснувшись, Катриона обнаружила, что она, чистая, лежит в постели. В собственной постели. Да и не важно, в какой постели. На миг она подумала, что ей это снится, и изо всех сил постаралась не просыпаться… Потом наощупь перебралась к изножью, выглянула в чердачный люк и увидела у очага колыбель. Тетушка мягко покачивала ее ногой. Сколько Катриона помнила, там никогда не было колыбели. Должно быть, тетя услышала, как племянница заворочалась в постели, поскольку выглянула из-за спинки стула и увидела, что Катриона уже сидит и смотрит вниз.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила тетя.

– Хорошо, – после краткого раздумья с удивлением отозвалась Катриона. – Лучше, чем когда-либо с тех пор… с самых именин. Тетушка, я помылась.

Тетушка улыбнулась.

– В той мере, в какой мне удалось это устроить. Ты сможешь вымыться как следует позже. С бессознательным, посапывающим телом не так уж многого можно добиться, даже при содействии воды. И мне пришлось приберечь часть сил, чтобы уговорить лестницу отнести тебя на чердак. Но я подумала, что так тебе будет уютнее – чистой и в собственной постели. Как твоя простуда?

– Прошла, кажется. – Катриона неуверенно поднялась на ноги. – Я так голодна, что даже думать не в силах.

– Так и не думай. Поешь, – заключила Тетушка. – Подумаем потом вместе.

На столе был хлеб, и чатни, и салат из зелени, и молодая картошка… Катриона съела все, что смогла. И только потом подошла к колыбели.

Девушка опустилась рядом с ней на колени. Принцесса, тоже очень чистая с виду, крепко спала. Впервые Катриона обратила внимание на то, что волосы у нее светлые и вьющиеся, а кожа бледная, но все же розовая. И с нежностью залюбовалась длинными шелковистыми ресницами, лежащими на атласной щечке.

– Тетя, – тихонько проговорила она, – я даже не знаю, как ее называть. Ее имя – Каста Альбиния Аллегра Дав Минерва Фиделия Алетта Блайт Домина Делиция Аврелия Грейс Изабель Гризельда Гвинет Перл Руби Корал Лили Ирис Бриар-Роза. Я звала ее малышкой или, когда мы бывали достаточно далеко от всех, принцессой, потому что не хотела… Не хотела, чтобы она забыла… Я понимаю, что это глупо, пока она совсем маленькая, но… И вообще, нельзя же звать принцессу по имени, правда?

– Бриар-Роза… – повторила тетя. – Роза. Рози. Рози – хорошее имя для маленькой деревенской девчушки. Мы будем звать ее Рози.

Часть вторая

Глава 6

В следующий раз, вскоре после прибытия второй племянницы Тетушки, Рози, королевский герольд появился в Туманной Глуши по куда более мрачному и тревожному поводу. В деревнях Двуколки услышали о происшествии на именинах принцессы от вернувшихся гостей – к счастью, никто не спросил Катриону, почему на то, чтобы вернуться домой, у нее ушло в два с лишним раза больше времени, чем на дорогу в столицу, – и теперь с беспокойством поглядывали на собственные прялки и веретена. Каждый дом в Двуколке имел хотя бы один инструмент для прядения. Ткачи в Дымной Реке платили звонкой монетой за хорошую нить, и лорд Прендергаст, как и большинство местных мелких землевладельцев, разводил овец.

Герольд привез распоряжение, что ни одно веретено, железное или деревянное, не должно иметь острия тоньше, чем указательный палец трехмесячного ребенка – столько как раз исполнилось принцессе в именины. И он помахал деревянным колышком, напоминавшим детский указательный палец. Катриона вздрогнула и без нужды поправила мирно спящую принцессу в новой перевязи. Малышка возмущенно застонала и вновь соскользнула в глубокий сон.

Тетя твердо сообщила, что всей деревне приказано прослушать объявление герольда, а значит вся деревня и должна там присутствовать, включая Катриону и Рози.

– Я понесу ее, если хочешь, но вам обеим следует там быть. – Она посмотрела на несчастное лицо Катрионы и добавила: – Подумай об этом, милая. Ни один здравомыслящий взрослый не оставит младенца в доме одного, и чего мы уж точно не можем себе позволить, так это привлекать к себе внимание, держась в стороне. В малютке нет ничего, что позволило бы заподозрить в ней кого-то другого, а не нашу Рози.

Катриона утешилась тем, что в толпе присутствовали еще несколько испуганных женщин с разновозрастными детьми на руках, а также тем, что рядом успокаивающе маячил высокий и надежный Бардер, протолкавшийся к ней, чтобы вместе выслушать объявление герольда. Этот вестник тоже уехал на следующий день, но накануне вечером в трактире никто ничего не праздновал.

Герольд привез и другую новость: король с королевой назначили потрясающую награду за любые известия о Перниции – о ее местонахождении, состоянии, планах и силах, в общем, о чем угодно, связанном с ней. Отряды королевских войск и группы королевских магов все еще прочесывали страну в поисках ее следов, но, насколько было известно герольду (и Тетушкиным малиновкам), так ничего и не нашли.

И не только они. Никто не вышел потребовать часть королевской награды. Никто не смог сообщить о том, где находилась Перниция до именин, где она сейчас и чем занимается. Никто. Никто из придворных фей и магов, входящих в число самых могущественных чародеев этой страны. Никто из авторитетных умов Академии. Никто из опасно своенравных фей из глуши, умеющих видеть сквозь камень, разговаривать с огненными змеями и слышать пение звезд.

«Перниция… – шептались люди. – Разве не так звали…»

Они слышали истории дедов и прадедов, пересказанные со слов уже их дедов и прадедов. Речь в них шла о злой фее с именем, похожим на Перницию, которая много поколений назад поклялась отомстить королеве их страны – королеве, обладавшей необычайно ясным зрением и удивительно даже для королевы неподвластной никаким магическим средствам.

«Ладно, – заявила ей Перниция (если так ее звали), – сейчас ты одолела меня. Но однажды я низвергну наследника твоих наследников и сокрушу твою страну потрясениями, пока ни единого камня не останется лежать на камне, куда он был положен человеческими руками, пока звери не спрячутся глубоко под землей у подножия гор, пока птицы не перестанут садиться на деревья, а с самих деревьев не опадут и листья, и плоды».

И злая фея, чье имя, возможно, звучало как-то похоже на Перницию, удалилась в неведомую чащу, где никто не мог ее найти, и расставила вокруг волшебных стражей, чтобы эта чаща казалась еще глуше, чем была на самом деле, и люди держались от нее как можно дальше, даже не подозревая, почему они так поступают. Как говорилось в этих рассказах, фея принялась упорно изучать способы, помогающие прожить дольше срока, отмеренного человеку, чтобы отомстить тогда, когда ей это будет удобнее всего, в полном расцвете собственной гордыни и ненависти, позволяющем ей насладиться местью. Возможно, она оказалась достаточно могущественна и злобна и сумела научиться этому, ведь говорят, что, если вы достаточно могущественны и злобны, способ найдется.

Но в этой стране было полно волшебных чащ, куда никто не ходил. И даже если бы вы туда пошли (будь вы даже самой умной феей или мудрым магом), вам вряд ли удалось бы увидеть или найти все, что там скрывается.

Эта страна была полна историй о феях, волшебниках и магии. Многие из них были просто сказками.

Но Катриона помнила слова маленькой феи: «О да, я знаю, кто она, но и не подозревала, что она так могущественна. Я надеялась, что этого не произойдет, – как обычно надеются, пока не грянет беда. Я надеялась, что годы лишили ее сил, многие годы, с тех пор как наша последняя королева…»

Если история о злой фее с именем, похожим на Перницию, была не просто сказкой и если эта Перниция вернулась из долгого изгнания, значит стране угрожала самая страшная опасность, с тех пор как с севера на нее нахлынули огненные змеи. Перниция едва не одолела королеву, когда давным-давно сражалась с ней, и добилась бы успеха, будь королева обычной королевой. А если Перниция узнала секрет долголетия, то долгие годы ожидания подходящей возможности она наверняка провела, обучаясь новым злодействам и лелея свою ненависть. Король Харальд отразил нашествие огненных змеев, но на землях Двуколки по-прежнему виднелись шрамы от столкновения: скалистые вершины холмов и глубокие овраги там, где шли битвы и змеи в ярости плавили почву, когда сработанные волшебниками доспехи войск Харальда выдерживали их удар. На что может пойти Перниция, чтобы разрушить и сломить всю страну?

Принцессу следовало уберечь не только ради нее самой, но и ради страны. Даже недовольные рождением принцессы коварные кузены короля, отправившиеся по домам, не выказывали желания вернуться ко двору теперь, когда она пропала. Принцесса была жива – исчезновение самой Перниции это доказывало. Но где бы ни спрятали принцессу король с королевой, ее следовало защитить. Герольды не делились новостями на этот счет, впрочем люди этого и не ждали. Об этом не стоило говорить вслух, ведь Перниция может услышать.

По всей стране, выслушав объявление герольда, все сразу же разошлись по домам, отрубили у своих веретен острые концы и сожгли их или откололи молотами и отдали местным кузнецам, которые бросили их в жаркое пламя горнов. Пряхи горестно смотрели на искалеченные веретена и привыкали к более коротким и толстым. Запасы ниток у ткачей тем временем истощались. Позднее пряхи и ремесленники принялись изобретать новые веретена и новые способы наматывать на них нить и сматывать ее. Со временем в смеси гнева, страха и негодования вкупе со смутным, но искренним желанием выказать поддержку королевской семье родился новый вид искусства: резьба по навершиям веретен.

Началось все с грубой обработки обрубленных концов, которые резали глаза своей неправильностью. Веретена приспособили к тому, чтобы легко снимать их с прялок, – так проще было пробовать ту или иную форму, подправлять ее, переделывать и испытывать снова. От железных веретен отказались вовсе. Затупленные веретена сделались интересны сами по себе. Люди с той же увлеченностью спорили о том, из какого дерева получаются лучшие веретена, с какой обсуждали луки или рукоятки инструментов.

Со временем новый вид веретен из неизбежной уступки новым обстоятельствам сделался единственно возможным порядком вещей: вместо небрежного обстругивания их стали замысловато украшать. Веретено превратилось в волчок, округлую шляпку размером с ладонь, сужающуюся к изящному стержню не тоньше, чем указательный палец трехмесячного ребенка. На опорах прялки появились небольшие петли, куда концом вниз втыкали веретена, когда те не были нужны. На дверных косяках и каминных полках проросли такие же петли для ручных веретен. Пряхи стремились каждый раз доводить работу до конца, чтобы выставить напоказ освободившиеся веретена. Широкие затупленные концы веретен с ножных прялок украшались особенно искусной резьбой.

Несколько поколений спустя веретена-волчки ручной работы сделались самым распространенным свадебным подарком: считалось, что они привлекают удачу и предвещают здоровое потомство жениху с невестой. Веретена с особенно изящной резьбой заботливо передавались по наследству. В ближних странах люди, насмотревшиеся на веретена, которые их соседи начали возить с собой на счастье, приспособили собственные прялки к тому, чтобы на них тоже можно было использовать веретена с красивой резьбой, и веретена-волчки стали одной из существенных статей экспорта королевства. За его пределами никто как будто не мог научиться этому ремеслу, хотя многие пытались. Но даже в краях, где никогда не видели резного веретена-волчка, люди, если речь шла о чем-то очень дорогом для них, говорили: «Хорош, как славное веретено-волчок».

Но это все произошло много позже. Пока Тетушка отправляла в очаг острие своего веретена и проталкивала его кочергой поглубже в огонь, Катриона сняла талисман, который по-прежнему носила спрятанным под одеждой, и сжала его в ладонях. Потревоженное пламя вспыхнуло ярче, жаркий красный свет упал на талисман, тот тоже засиял, и девушка едва не выронила его, словно он вдруг превратился в цепочку углей и мог ее обжечь. Она вспомнила, как он пульсировал у нее под пальцами в день именин принцессы. С тех пор он лежал тихо. До этого момента. Огненный свет мерцал в унисон дрожи под ее пальцами, и талисман сверкал по всей длине, даже там, где на него падала тень от ее рук.

– Думаю, – проговорила Катриона медленно, – думаю, я больше не буду тебя носить.

Она подняла голову и увидела, что Тетушка смотрит на нее, по-прежнему сжимая в руке кочергу.

– Я дам тебе что-нибудь, чтобы его завернуть, – предложила та.

Катриона понимала, что она имеет в виду что-нибудь способное спрятать талисман от волшебного зрения. В нише, расположенной высоко в дымоходе, стояла небольшая железная чашка на трех коротких ножках, похожая на миниатюрный котел. Обычно в нее прятали от любопытных глаз мелкие волшебные вещицы, но сейчас она пустовала. Катриона подтащила к очагу табуретку, встала на нее и дотянулась до ниши с чашкой. Тетушка протянула ей белую тряпицу. Укладывая на нее талисман, девушка ожидала, что ткань почернеет и обуглится, но этого не произошло. Она тщательно обернула талисман тряпицей и в два витка уложила тонкий сверток внутри чашки, чтобы он лежал плоско.

– Закрыть его железом? – спросила Катриона.

Тетушка задумалась.

– Нет, – решила она, чуть помешкав. – Не думаю, что в этом доме утечка будет заметной. Пусть бедняжка дышит. Такого рода вещице будет приятнее, если она сможет приглядывать за нами.

– За Рози, – уточнила Катриона.

Местный главный священник явился и важно осведомился об именинах и посвящении Рози. Тетушка приготовилась к его визиту и держалась с ним вежливо, чего нельзя было сказать о Катрионе. Дабы избавиться наконец от неуместного потока приглушенных возражений, который служил единственным вкладом племянницы в беседу, и без того неловкую, тетя отослала ее с выдуманным поручением. Недовольство Катрионы отчасти объяснялось тем, что главный священник Двуколки был напыщенным ослом (Двуколка была слишком глухим местом, чтобы в ней был собственный епископ). Однако даже самый елейный и умудренный опытом священник, каковым главный священник Двуколки не являлся, никогда не сумел бы непринужденно общаться даже с самой кроткой и наименее деятельной профессиональной феей, каковой, в свою очередь, не являлась Тетушка.

Это было не самым простым призванием – служить священником в стране, где магия буйствовала повсеместно, раздражающая и неутолимая, а богов считали своего рода сверхфеями, – вот только вы никогда их не встречали и не видели конкретных свидетельств тому, что, по утверждениям священников, они сделали для вас. Возможно, именно из-за неистовой повседневности магии в этой стране ее уроженцы редко соглашались потратить сколь-нибудь существенное время на размышления о том, как зародился мир и для чего или почему люди – это люди, а не палочники, или какие-нибудь водоросли, или еще что-то из обычного спектра религиозных рассуждений. Дабы удержать человека от того, чтобы избить соседа и украсть у него землю, деньги или дочь, здесь долгими веками прививалась уверенность, что так поступать нехорошо, с чем столько же веков соглашалось сильное правительство. А для исступленных видений можно было противозаконно наесться рыбы.

Тетушка предполагала, что религия проникла к ним из какой-то другой, менее волшебной страны и ее миссионеры, хотя и были крепкими ребятами, всегда готовыми сокрушать неверующих, так никогда и не приспособились к своеобразным местным условиям. Поэтому, хоть им и удалось возвести своего рода неуклюжий управленческий настил, он, условно говоря, так и не обзавелся собственными стенами и крышей, взамен украсившись местными архитектурными традициями. За несколько поколений священники, благодаря определенным интригам магов, отчасти укрепились на земле, но с феями они по-прежнему вели себя словно масло и вода.

Катриона вернулась, выполнив поручение, и обнаружила, что Тетушка уже проводила гостя и теперь забавляла Рози, покачивая на цветном шнурке крошечный божий амулет, которым одарил ее священник. Рози сидела на полу и пыталась его поймать (время от времени падая).

– Феи-крестные могли бы стать неплохим шагом к перемирию между нами, – задумчиво заметила Тетушка. – Жаль, что возможный прецедент обернулся такой катастрофой.

– Он просто хочет денег! – заявила Катриона, возмущенная тем, что Тетушка согласилась на вторые (сокращенные) именины для Рози, как будто кому-то не хватило первых.

Тетушка вздохнула. Священник не был приятным собеседником, и общение с ним стоило ей головной боли.

– Да, конечно хочет, но он потратит их на покупку пищи и дров для тех, кто в них нуждается. Не беспокойся, я уже объяснила ему, что моя сестра успела посвятить Рози до того, как умерла. Повторять над ней еще раз слова никто не будет.

(Со сверхфеями стоило вести себя осторожно, на случай если их магия чем-то похожа на обычную, где повтор одного и того же заклинания дважды может привести к серьезной беде.)

– Но я не могла себе позволить чересчур упорствовать. А вдруг он попытается найти предполагаемого священника моей предполагаемой сестры, чтобы убедиться, что обряд состоялся? Священники связаны друг с другом лучше, чем малиновки.

Катриона сдалась, хотя и с явной неохотой.

Священник Туманной Глуши заслужил свое звание и некоторое невольное уважение, даже у Катрионы, ухаживая за больными и неимущими, но побаивался Тетушки, как будто религия и магия могли рикошетом отразиться друг от друга и причинить вред невинным свидетелям. Хотя он был готов исполнить свой долг для каждого из прихожан, вплоть до втирания освященных трав и масел в, возможно, воспламеняемые лбы младенцев, связанных с Тетушкой узами крови, он определенно не собирался лезть из кожи вон, уговаривая ее. После начальственного визита он испытывал слишком явное облегчение, что ему не придется проводить сам обряд, и принял обещанную плату за внесение Рози в церковные книги Туманной Глуши рукой, которая дрожала лишь самую малость.

Рози, присутствовавшая при этом соглашении, благосклонно улыбнулась ему и подергала бы священника за положенную ему косицу, если бы тот не успел ее вовремя отдернуть, предложив взамен шнурок от своего капюшона. Малышка с восторгом в него вцепилась и с каждым рывком издавала негромкий счастливый лепет.

– Она звучит как одна из ваших малиновок, – заметил священник, подумав, что этого ребенка трудно не полюбить, с кем бы он ни состоял в родстве.

– Только не тогда, когда она чего-нибудь хочет и считает, что не получила желаемого достаточно быстро, – суховато отозвалась Тетушка.

Рози росла крепкой и сильной, упрямой и любознательной и проявляла беспредельные энергию и настойчивость, означавшие, что, требуя по малости лет постоянного присмотра, она была для Тетушки и Катрионы сущим наказанием.

– Имей в виду, все маленькие дети таковы, – заметила Тетушка, опираясь на немалый опыт: она была старшей из одиннадцати братьев и сестер. – Но я не встречала никого, способного сравниться с Рози поистине ослиным упрямством. Со всем должным уважением к ослам.

Катриона вздохнула. Ей хотелось иметь собственных детей (даже если бы выяснилось, что Тетушка права, а она ошибается и она сама действительно фея), но приобретенный с Рози опыт наводил ее на мысли, что, возможно, она хочет меньше детей, чем мечтала раньше. Даже когда у Тетушки, как это часто бывало, проживали один-два юных постояльца, дожидающиеся, пока их детская магия не пройдет своим чередом, чтобы они могли благополучно вернуться к своим семьям, Рози ни на миг не отвлекалась от собственных занятий ни на пророчествующую мебель, ни на одежду, хихикающую и убегающую, когда ее пытаются надеть, ни на голодную пантеру за дверью, явно намеренную проглотить первого же увиденного ею человека. (Точнее, это было нечто напоминающее пантеру. Проявления детской магии ограничены воображением ребенка, а представления малыша о естествознании существенно уступали его желанию озорничать.)

В чем-то это было удобно, поскольку менее спокойному и независимому ребенку шутки и хитрости детской магии могли бы доставить немало огорчений, но порой Катрионе казалось, что это, возможно, того и стоило бы. Вскоре после того, как Рози стала жить с ними, девушка официально дала обеты и поступила в ученицы к Тетушке. Теоретически это подразумевало, что Тетушка может поручать ей любую волшебную работу, на которую ученица, по ее мнению, способна. Несмотря на ревностное усердие, основы ремесла давались Катрионе с трудом. Поначалу единственным явным проявлением ее способностей к чародейству в целом оказалась способность охлаждать (так сказать) пыл всевозможных вспышек детской магии, да и в той не наблюдалось ни умысла, ни искусности. Катриона делала это машинально, так же как подхватывала кувшин молока, прежде чем его перевернет Рози или превратит в осиное гнездо постоялец. Первые годы ученичества представлялись ей безнадежным упражнением в жонглировании, и в отчаянии ей казалось, будто обращение с Рози, по сути, отличается от обращения с магией только тем, что в действиях Рози нет злого умысла.

Рози ненавидела свои вьющиеся белокурые волосы. Когда она достаточно подросла, чтобы поддерживать самую простую беседу, склонные квохтать и сюсюкать взрослые зачастую нежно ерошили ее мягкие локоны и рассказывали ей, какая она хорошенькая девчушка. Таких взрослых она мерила пристальным взглядом и отвечала: «Я не хорошенькая. Я умная. И смелая». Взрослые обычно этому умилялись, что лишь сердило ее – возможно, отчасти потому, что она говорила чистую правду, хотя трудно определить границу между «смелым» и «безрассудным» для ребенка трех-четырех лет. (По счастью, ее вера во взрослых, помимо Тетушки и Катрионы, основывалась на таких людях, как Бардер. Тот завел обычай подхватывать ее на руки со словами: «Ну и крепкая же ты девица. Собираешься стать кузнецом, как Нарл, или колесным мастером, как я?» – и подбрасывать в воздух. Она с самого начала обожала Бардера и великодушно прощала ему то, что с течением лет он подбрасывал ее все ниже и ниже.) Но если не считать волос, хорошенькой она не была (все эти феи-крестные, подарившие ей губы как вишни, зубы как жемчуг и кожу как шелк, напрочь забыли сделать ее хорошенькой, думала Катриона), зато была умной.

Ей, например, хватило ума сообразить, что драгоценные Тетушкины ножницы (единственные во всей деревне) режут куда лучше, чем нож, хотя ей не разрешалось брать в руки ни то ни другое. Тем не менее однажды она пришла домой к чаю с волосами, остриженными по всей голове примерно на пол-ладони от кожи. Они стояли торчком, словно венчик потрепанного подсолнуха. Пока Тетушка с Катрионой пытались опомниться от потрясения, Рози аккуратно убрала ножницы на место. Ее уверенная непринужденность со всей очевидностью свидетельствовала, что она делала это и раньше.

Но шум, поднявшийся по этому поводу, не шел ни в какое сравнение со скандалом, который устроила Катриона, заметив, что Рози остригла еще и ресницы. Долгие переговоры, дошедшие в конце концов до таких крайних мер, как «если ты, конечно, еще захочешь когда-нибудь есть», в итоге привели к нехотя данному обещанию, что Рози оставит ресницы в покое, если Катриона будет коротко стричь ей волосы.

Короткая стрижка даже шла Рози. Ставшая еще более заметной широкая кость личика как будто отражала характер девочки (или предупреждала о нем). А без отвлекающих кудряшек Катриона начала чаще замечать мелькающие на этом искреннем личике выражения… Когда она вполглаза наблюдала за Рози, ее внимание зачастую привлекал поворот головы девочки, взгляд, вздернутый подбородок, подчеркнутый, возможно, взмахом руки, движением плеча, игривым прыжком. Движения малышки отчетливо напоминали Катрионе повадки лисы, барсука, лесной кошки, лани… И не просто каких-нибудь лисы, барсука, лесной кошки или лани. У Рози бывал веселый, лукавый и проницательный вид, свойственный одной особенно доброй и умной козе, которую они когда-то встретили на своем пути, и искренний, пылкий взгляд овчарки. Даже ее забавная способность подражать Тетушкиным малиновкам – даже сами малиновки заливались добродушным птичьим смехом над близостью ее промахов к цели – начинала выглядеть несколько зловеще. Катриона гадала, что же успела впитать с молоком их принцесса.

Она отказывалась думать о том, что выпалила над колыбелью в разгар сорванных именин: «…можешь забрать мой дар, это всего лишь детская магия, надолго его не хватит, и он все равно не слишком-то полезен, я умею разговаривать с животными…» Она лепетала это только для того, чтобы что-то сказать, чтобы прогнать отзвук слов, произнесенных Перницией. То, что она наболтала, ничего не значило и не в большей степени, чем любые ее или чьи-то еще слова, могло снять проклятие Перниции.

Как-то вечером она тихонько заговорила о молоке с Тетушкой, пока та пряла. Тетушка некоторое время разглядывала Рози, в то время как ее пальцы и нога на педали прялки неуклонно продолжали трудиться. Рози пыталась скормить нежеланную кашу, полученную на ужин, своей любимой подставке для дров с левой стороны от очага. Сама Катриона не видела между ними разницы, но, зная Нарла, выковавшего пару, допускала, что она есть. Обе подставки были увенчаны мордами гончих, чьи длинные уши летели вдоль шеи, как от порыва ветра, а пасти были нетерпеливо распахнуты. Рози шептала что-то своему приятелю – единственным, что удавалось ясно разобрать, была часто повторяющаяся фраза: «Тебе это полезно». Наблюдая, Катриона в пляшущих отсветах пламени яснее обычного разглядела на личике Рози собачье выражение – и той овчарки, и других, и сухопарой, настойчивой, серьезной гончей вроде той, какую явно имел в виду Нарл, когда делал подставки для дров, и крупной, медлительной, задумчивой собаки в густой шубе, похожей на небольшого медведя.

– Я этого не вижу, – призналась Тетушка, когда Рози уложили спать, – что не означает, будто этого нет вовсе. Не знаю, милая. Она счастлива, она здорова, она растет, определенно растет, и мы ее любим.

Катриона уловила легкую дрожь в тетином голосе на словах «мы ее любим», поскольку это было правдой, а Рози оставалась принцессой.

«Паучок, упав на парчовый рукав…» – вспомнила Катриона.

«И только этот стишок я могу подарить ей, моей милой, единственной малышке!»

Когда же она пришлет весточку?

– Этого должно быть достаточно, – заключила Тетушка.

И в основном этого было достаточно, если не считать снов, где разнообразные, пугающе величественные или зловещие типы объявлялись у них на пороге, повторяя стишок, и требовали возвращения принцессы. Катриона радовалась тому, что Рози с таким пылом окунулась в деревенскую жизнь. Ей казалось, так девочка будет в большей степени походить на местных детей. Но что Катриона знала о принцессах? Возможно, они все точь-в‑точь походят на обычных жительниц деревень, разве что являются принцессами.

В тот год Рози исполнилось четыре. Спустя несколько недель после того, как она обрезала себе волосы, произошло кое-что более тревожное.

Глава 7

После роковых именин принцессы, случившихся четыре года назад, во дворце поднялась изрядная суматоха, и невестка двоюродного брата жены Тетушкиного друга-малиновки обнаружила, что уже не живет под окнами королевы. А затем, поскольку королевских покоев там больше не было, малиновка пришла к выводу, что сад, прежде бывший ее владением и отрадой, изменился, с птичьей точки зрения, к худшему, и вместе с семьей перебралась в другое место.

Они действительно покинули территорию дворца. Вокруг королевской резиденции теперь висела свежая густая печаль, в этой стране похожая на мел, и воздух казался от нее пыльно-серым, и птицы предпочитали вить гнезда в других местах. Впервые на памяти Катрионы им с Тетушкой пришлось полагаться на новости о королевской семье, добирающиеся до трактира Кернгорм.

Там, спустя месяц или два после визита второго герольда, они услышали, что сразу же после кошмарных именин королева с принцессой были тайно перевезены из столичного дворца в крепость под названием Фордингбридж в западных горах и что с ними отправились три четверти придворных магов и два лучших полка армии. Все считали добрым знаком, что король с королевой достаточно уверены в принятых ими ради защиты дочери мерах, чтобы сообщить народу, где ее укрыли. Король оставался в столице, откуда ему было удобнее править страной, но часто навещал семью. Порой королева ненадолго возвращалась в город вместе с ним; ее скорбь и достоинство принесли ей больше народной любви, чем терпеливое выслушивание нудных речей, и подданные мужа просили о встречах с ней. Было известно, что здоровье ее пошатнулось, но все, кроме Катрионы и Тетушки, верили, что она сама заботится о маленькой дочери.

Хотя в Тетушкиных личных источниках информации случился перебой, животное царство живо интересовалось тем, что происходило в королевской семье. Некоторые малиновки, воробьи, скворцы, кролики, мыши, жуки и многие другие малозаметные существа лично наблюдали за явлением Перниции на именинах принцессы, и им необязательно было понимать человеческий язык, чтобы с первого взгляда узнать очень плохие новости для всех и каждого. Лис, которого первым встретила Катриона, сам пришел к собственным выводам, но большинство других животных, выручавших их с принцессой в долгом путешествии, прекрасно знали, кому именно и зачем помогают, даже если не слышали человеческой истории о старинной вражде между Перницией и древней королевой. Животные от природы хороши в обращении с тайнами (одно из качеств, которого лишились люди, став людьми, как и хорошего нюха). Позже лис устыдился собственного промаха (насколько лисам вообще ведом стыд), когда услышал всю историю целиком. Он понял, что ему стоило промолчать.

Бегство принцессы через всю страну было надежно скрыто в умах и памяти животных еще до того, как Катриона, мокрая и чихающая, появилась на тетином пороге с младенцем в перевязи. Даже малиновки с героической, несвойственной малиновкам осмотрительностью воздерживались сообщать Тетушке, почему Катриона так задержалась в пути, хотя и уведомляли ее о загадочно медленном продвижении племянницы. По напряженной атмосфере подавленного возбуждения Тетушка без труда догадалась, что тут замешана какая-то важная тайна.

Склонность малиновок бесконечно обсуждать нарушения границ их владений служит главным образом поводом для обмена новостями и сплетнями. Линия связи, утраченная малиновками, которые перебрались из дворцового сада, быстро восстановилась. Вскоре после того, как Рози научилась ходить, одна из малиновок Тетушки, слишком юная, чтобы помнить о едва удавшемся побеге принцессы, простодушно принесла известие от троюродного деда, что в крепости, где теперь живет принцесса, царит какая-то странная атмосфера. Когда король с королевой возвращаются туда после некоторого отсутствия, они въезжают в ворота крепости так же понуро, как и выезжали, и даже мысль о скорой встрече с дочерью их не воодушевляет.

Катрионе было так больно думать о королеве, что девушка начала мысленно беседовать с ней. Король, по крайней мере, был занят управлением страной, а королева оставалась просто его супругой, чужестранкой на землях мужа, приехавшей, чтобы выйти за него замуж, и вынашивать и растить его детей.

Поначалу ее мысленные отговорки для королевы были всего лишь способом избавиться от неуютных ощущений. Она выпаливала их тем же резким, не терпящим возражений тоном, каким твердят заклинание для капризной речной нимфы, перед тем как пересечь поток, где она, как известно, обитает. Произнесли – и идете дальше. Но надолго этого средства не хватало, Рози росла, и того, о чем можно было рассказать, становилось все больше. Катриона начала выстраивать целые истории о малышке, о том, какая она смышленая, очаровательная, милая и как порой способна довести кого угодно до белого каления. Истории, позволявшие материнской любви куда-то направиться, где-то поселиться, чем-то заняться, забыв на время о бесконечной скорби…

Катриона привыкла заниматься этим по ночам, в постели, пока сон подкрадывался к ней; она успокаивалась, представляя себе, как утешает королеву. За годы она выстроила в воображении образ королевы, которую немножко помнила по роковым именинам, хотя и не подходила достаточно близко, чтобы разглядеть, что глаза у нее совсем как у Рози (пусть и не с такими длинными ресницами), на носу заметна крошечная горбинка, а снизу на левой щеке виднеется небольшая родинка. Такой она видела королеву теперь.

Она выдумала для нее спальню, потому что представляла королеву спящей, как и она сама, и сонные слова Катрионы проскальзывали ей в сознание в смутном промежутке между бодрствованием и дремотой. Комната была не слишком просторной, но светлой, с высоким потолком, с большими окнами, пропускающими много солнца днем, когда шторы раздвинуты. Даже поздно ночью в нишах между окнами горели несколько тусклых ламп, озаряющих беленые стены и белые драпировки вокруг королевской кровати. В спальне никогда не бывало полной темноты – Катриона так и не решила, настояла ли на этом сама королева или те, кто ее охранял. Для королевы комнатка была удивительно тесной и голой, но Катриона подозревала, что это связано с ее собственной неспособностью вообразить обстановку королевской спальни. Порой это оказывалось другое помещение, такое же тесное и голое, с такими же белеными стенами и лампами в нишах, но с узкими и высокими окнами, забранными решеткой, как будто королева находилась в некой твердыне, делая вид, что составляет компанию дочери.

Катриона поуютнее устроилась в собственной постели и, опустив веки, наблюдала за королевой: голова на подушке, длинные волосы заплетены в косу, ворот ночной рубашки простой и белый, как и драпировки у кровати.

«Сегодня Рози наблюдала за стрекозами, – сообщила Катриона королеве. – Ей понравилось, какие они яркие, как стремительно мечутся и умеют замирать в воздухе, словно смотрят на тебя в ответ. Я была рада возможности просто стоять рядом с ней и любоваться стрекозами, как будто я тоже еще ребенок».

Королева улыбалась рассказу о Рози и стрекозах, но, едва Катриона произнесла: «Я была рада возможности просто стоять рядом с ней», лицо ее сморщилось и из-под сомкнутых век проступили слезы.

– Ох, королева, – расстроенно пробормотала Катриона и мысленно потянулась смахнуть ее слезы.

И тут королева открыла глаза, села на постели и поймала Катриону за руку.

Катриона ощутила хватку королевы, ее силу, ее вещественность: ее собственные пальцы чуть вдавились друг в друга, пальцы королевы лежали на тыльной стороне ее кисти, а большой пересекал ладонь.

Девушка придушенно взвизгнула. Ей хотелось сказать что-нибудь вроде: «О, помогите, что же я наделала?» – но голос не слушался. Королева схватила ее вторую руку и подалась вперед, заглядывая ей в лицо.

– Я вас знаю, – прошептала она. – С тех пор как потеряла дочь, я много раз видела вас по ночам, и вы рассказывали мне о ней. Сигил сообщила мне, что отослала мою девочку во имя ее спасения. Я помню лицо Перниции и понимаю, что Сигил поступила правильно, но… Я так скучаю по своему ребенку! Мне кажется, тоска по ней так сильна, что я могла невольно поставить ее жизнь под угрозу. Я думала… боялась… верила, что вы мне просто снитесь, ведь иначе и быть не может: если бы вы не пришли, моя тоска создала бы вас. Скажите мне, что вы действительно существуете. Я не решаюсь спрашивать ни о том, как вас зовут, ни о том, где вы живете, ни о том, как вы попали сюда. Но скажите мне, пока я вижу вас наяву и чувствую под пальцами, как стучит ваша кровь, что вы есть, что моя дочь у вас, что истории, которые вы рассказывали мне о ней, правдивы. Из них я знаю, что вы любите ее и что именно из любви к ней сжалились и пришли ко мне. Говорите! Вы должны говорить! Но не повышайте голоса: мои фрейлины всегда поблизости, ведь, с тех пор как потеряла дочь, я плохо сплю по ночам. Скажите мне что-нибудь, чтобы я запомнила, – тогда не напрасно будет то, что я потеряю и вас тоже, поскольку после этого вы не сможете больше приходить.

Катриона прилагала немалые усилия: как бы ни вышло, что сейчас она сидела на кровати королевы, одновременно она лежала в собственной постели, за много лиг оттуда. Ее сердце колотилось слишком часто, и дышать было трудно, как если бы тело вдруг оказалось слишком большим для сердца и легких, а от ощущения постельного покрывала, давящего снизу на ноги, ее заметно мутило.

– Я… – заговорила она так, словно каждое слово приходилось заново создавать из хаоса. – Я забрала ее с собой, вашу дочь, в день ее именин. Это была я. Я действительно существую. Я взяла ее домой. Она по-прежнему у меня, у нас с тетей. Мы ее любим. Рассказы, которые вы слышали от меня за эти четыре года, правдивы все до единого. Ей с нами настолько безопасно, насколько… насколько это позволяет ее внешняя обыкновенность. Мы ее не оставим…

Королева и ее спальня внезапно исчезли, и Катриона осталась сидеть, хватая ртом воздух, словно лесной дух, чье дерево только что срубили. Тетушка заключила ее в объятия.

– Я хочу, чтобы ты полностью проснулась и лишь потом снова попыталась заснуть, – сообщила тетя, когда дыхание Катрионы выровнялось. – Спускайся вниз. Я разведу огонь и заварю тебе травяной чай.

Катриона спустилась, дрожа от потрясения, голова у нее все еще гудела, а в груди ныло, как будто ей пришлось слишком долго задерживать дыхание. Она села на свой обычный стул, откинув голову, и взгляд ее притянула ниша, где стоял маленький железный котел. В полумраке казалось, что от него исходит красноватое свечение, хотя, возможно, это были всего лишь отблески огня, который ее тетя раздула в очаге. Катриона опустила взгляд, наблюдая за тем, как хлопочет Тетушка: выбирает несколько листочков из маленькой корзинки, капает из бутылочки, добавляет воды из большого чайника, всегда стоящего на огне. Выглядела она мрачной и измученной.

Наконец Тетушка протянула Катрионе чашку, и та мгновенно ее осушила, ошпарив рот. Зато в голове у нее несколько прояснилось.

– Прости, – проговорила она. – Я не знала…

Но потом она вспомнила о скорби королевы.

– Я не знала, – уточнила она. – Но не уверена, что сожалею.

Тетушка смотрела в разгорающееся пламя.

– Я понятия не имела, что твоя магия уже настолько сильна, – сообщила она. – Я знала – с тех пор как тебя привезли ко мне, совсем кроху, слишком маленькую для своего возраста и совершенно измученную тем, что в тебе крылось. Именно поэтому я отбила тебя у прочих родственников, которые хотели тебя забрать, после того… после того как закончились припадки. Я знала: то, что в тебе кроется, непременно проявится, будь то к добру или к худу, и хотела, чтобы оно проявилось к добру. – Она слегка улыбнулась и добавила: – Возможно, я все равно поборолась бы, потому что любила тебя, но тогда я опасалась бы, что поступаю так из чистого себялюбия.

Глаза Катрионы наполнились слезами.

– Тетушка… Моя магия вовсе не просыпается. Я хотела, чтобы ты оказалась права, хотела стать феей, как ты… Как же я этого хотела!..

Слез стало слишком много, и они хлынули по щекам Катрионы.

– Но ты впустую тратишь время, пытаясь меня обучить, и тебе стоило бы взять настоящую ученицу… Не потому, что она приходится тебе племянницей, как я. Магия… Я чувствую ее иногда. Но она просто просачивается сквозь меня, не задерживаясь. Ты же знаешь, я даже не могу разговаривать с животными, как раньше. Возможно, я и впрямь каким-то образом отдала эту способность в тот жуткий день именин. Хорошо, что она продержалась достаточно долго и позволила нам вернуться домой. Теперь она почти исчезла, если не считать кошек и лисы – всего пару раз. Я думала, может, меня найдет фамильяр…[2] или получится как у тебя с малиновками… но никто так и не пришел, и разве это не означает… в остальном это просто огромная темная пустота с несколькими клочками, которые мне удается использовать, когда я их нахожу. Ты по-прежнему учишь меня самым простым вещам и еще не знаешь, что дальше я пойти не смогу. А мне не хватало духу тебе сказать.

– Милая, это мне следует извиниться. Я-то все гадала, чем занимается твоя магия, потому что чувствовала ее присутствие, но знала также, что она почему-то тебе недоступна. Все, что я смогла придумать, – это оставить тебя в покое еще на некоторое время, не давить на тебя, как не стоит требовать слишком много работы от ребенка, переросшего собственную силу. Я понятия не имела… Моя вина. Мне стоило быть повнимательнее. Кэт, я учу тебя не только простым вещам. То, что ты сейчас описываешь, случается со всеми: магия проскальзывает сквозь тебя и исчезает, а позже возвращается в каком-то ином виде. И мне жаль тебе это говорить, но там, где обитает твоя магия, всегда будет огромное темное пространство с клочьями, которые тебе придется ловить наугад. Ты должна научиться чуять их в темноте. Что до твоего звериного языка, я всегда подозревала в нем некий род детской магии. Не всякая детская магия непредсказуема и длится всего лишь пару месяцев или лет. Последовательность и долговременность твоей – я не рассказывала тебе о собственной детской магии? – еще раз подтвердили, что я права на твой счет. Но ты волей-неволей повзрослела, когда проломилась сквозь барьер, чтобы спасти принцессу, и твоя детская магия тебя покинула. То, что у тебя до сих пор нет фамильяра, ничего не значит. Креситанова, одна из величайших фей, которых знала эта страна, нашла своего только в сорок пять лет. Сегодня ты сотворила потрясающую магию. Неудивительно, что нам тут оставалось так мало того, с чем можно было работать. Ведь это же был не первый раз, когда ты разговаривала с королевой, так?

Катриона расстроенно покачала головой.

– Почти с самого начала – чем дальше, тем чаще. Но мне казалось, что я это просто выдумываю. Я считала это просто фантазией…

– Побуждения у тебя были самыми лучшими, – заметила Тетушка, – а там, где замешана магия, благонамеренные ошибки чуть реже оборачиваются дурными последствиями. Ты называла ей свое имя?

– Нет. Она запретила мне его говорить и рассказывать, откуда я, а еще сказала, что мне нельзя больше приходить.

Только теперь Тетушка слегка расслабилась.

– Мудро с ее стороны – мудрее, чем можно было бы ожидать от матери, разговаривающей с незнакомкой, у которой находится ее ребенок. Ты упоминала, что Рози живет с двумя феями?

– Нет. Но она обязательно поймет, что тут не обошлось без магии. Разве нет?

– Нам следует тревожиться не о королеве, а о Перниции. Но Перниция может недооценивать королеву и, если вдруг узнает о магии, которая сегодня побывала на королевской постели, возможно, предположит, что виной тому какая-нибудь иллюзия, сотворенная придворным волшебником ей в утешение. В конце концов, у нее нет ни имени, ни дома. На это мы и будем надеяться.

Они не знали, чтó именно Перниция выяснила или угадала насчет той ночи, но всего шесть недель спустя Туманной Глуши достигла весть, что некто или нечто проникло в глубину западных гор и, хотя принцессу успешно защитили и невредимой увезли прочь, Фордингбридж больше не считается надежным местом.

– И на этот раз нам уже не говорят, где ее прячут, – добавил Шон, возчик из Туранги, ближайшего города за пределами Двуколки. – Сейчас они оборудуют и укрепляют несколько крепостей и будут защищать их все. Возможно, ее спрячут в одной из них или будут тайно возить из одной в другую. А может, у них есть еще крепости, о которых никто не знает, и ее укроют там. Они вербуют новых солдат, и несколько виднейших академиков оставили Академию ради службы королю. Все считают, что оно того стоит – делить вот так силы и мозги.

Ведь люди помнили, что первую крепость защищали два лучших полка армии и большинство придворных магов, но этого оказалось недостаточно.

Среди слушателей поднялся заинтересованный шепот. Появление Шона в деревне всегда притягивало к трактиру хоть нескольких обитателей деревни, надеющихся услышать новости, но яснее других Катриона расслышала голос Кернгорм.

– Теперь она в безопасности, – повторила трактирщица, верная подданная их величеств и мать двух дочерей. – Теперь она в безопасности.

– Да, – уверенно подтвердил Шон. – Волшебники увидели, что вот-вот произойдет, и солдаты увезли ее. Она в порядке.

Это он произнес поверх головы Рози, которая целеустремленно пробиралась между ножками мебели и ногами людей к крупному рыжему коту трактирщицы, Корсо. Тот, бдительно наблюдая за девочкой полуприкрытыми глазами, позволил ей приблизиться. Катриона зашла сюда за местным превосходным сидром. Флора нацедила для нее питье, и теперь, стараясь не цепляться за кувшин так, будто это ребенок, которому грозит похищение, Катриона оставила Рози минутку на обмен приветствиями. Ей казалось, что сейчас даже произнесенное вслух имя Рози привлечет к ней излишнее внимание. (Рози присела на корточки, упершись подбородком в колени, и вежливо, искоса, уставилась на кошачью морду. Корсо повернул голову так, чтобы ей стало проще, но не слишком просто. Катриона и прежде замечала, что, в отличие от большинства маленьких детей, Рози не пытается опрометчиво погладить животное, когда то ничем не выказывает такого желания. Катрионе казалось забавным, что о зверином этикете Рози явно имеет лучшее представление, чем о человеческом.)

Флора, принявшая молчание Катрионы за вежливость, рассмеялась, когда ее подруга бочком выбралась за дверь с кувшином в одной руке и маленькой липкой ладошкой в другой.

– Ты ведешь себя так, будто им можно помешать, – заметила она. – Ты можешь лупить их палкой по голове и орать: «Пожар!» – а они и в ус не подуют. Это же новости, Кэт. Разве ты не понимаешь про новости?

– Я просто расстраиваюсь из-за короля с королевой, – пробормотала Катриона. – Все время думаю: что, если бы это был мой… Раньше мне иногда даже снилась королева.

Флора посерьезнела:

– Да, ты права. Но принцесса жива и в безопасности, Кэт, с ней все хорошо. Помни об этом. Королева, должно быть, сейчас радуется, что все обошлось благополучно, и поит девочку замечательным вечерним чаем, как поила ее каждый день, с тех пор как они скрылись. А на столе столько кексов с вареньем, сколько в нее влезет, и три вида тортов.

– Да, возможно, – согласилась Катриона.

Дротик, возвращаясь после уличных собачьих дел, задержался рядом с ними и соизволил склонить голову, чтобы его поцеловали в нос: Рози едва хватало роста.

– Торт? – заинтересованно спросила она, все еще цепляясь свободной рукой за ухо Дротика.

– Мы как раз идем домой пить чай, – сообщила ей Катриона.

– Мы будем есть торт, – заявила Рози. – Как принцесса.

– Вот и правильно, – откликнулась Флора.

После того как они вышли из трактира, Рози, чувствуя настроение Катрионы (и в предвкушении торта), позволила держать себя за руку целых три минуты. Как только они свернули с короткой главной улицы, Катриона отпустила ее, и девочка умчалась поговорить с небольшим стадом деревенских овец, забредших на этот край общинного выгона. Катриона заметила маленького мальчика с палкой, который, как она заподозрила, крепко спал, но овчарка при нем бодрствовала и была настороже. Несколько овец на время перестали щипать траву, чтобы нежно пободать Рози. Так же нежно девочка погладила некоторые морды и почесала некоторые спины (ее маленькая ручка почти до плеча погружалась в шерсть, которой скоро предстояла стрижка), как будто знала, кто из овец что предпочитает. Ни одна из овец не заблеяла, не затопала и не пустила возмущенную струю, как они делают, желая прогнать незваного гостя.

– Идем же! – окликнула ее Катриона, когда Рози перездоровалась со всеми овцами в окружившем ее маленьком стаде. – Разве ты не хочешь чаю?

– Торта! – счастливо отозвалась Рози и подбежала к ней. – Не хмурься, – добавила она, подняв взгляд. – Мы можем устроить пикник и притвориться, что мы король с королевой и принцесса. Ты можешь быть принцессой. Я буду королем.

«Ей с нами настолько безопасно, насколько это позволяет обыкновенность».

Что за жалкая защита!

Глава 8

Катриона с самого начала беспокоилась, что какой-нибудь из волшебных подарков на именины, который она прослушала, окажется слишком заметным и однажды выдаст Рози, чем все и закончится. И тем вечером, после того как Рози заснула (наевшись имбирных пряников, которые она приняла как достойную замену торту), она поделилась своими опасениями с Тетушкой.

Та ответила так быстро, что Катриона поняла: она и сама об этом задумывалась.

– Маловероятно, что какие-то пожелания, которых ты не услышала, существенно отличаются от остальных. И мне кажется, тебе стоит больше верить в нашу Рози. Посмотри, сколько подарков она уже исказила, просто будучи собой. Поскольку она, похоже, не способна петь в тон, безусловная нежность ее певческого голоса в расчет не идет. Рев, заменяющий ей смех, возможно, и напоминает колокольчик – если можно найти такой колокольчик, который подойдет для сравнения. И кто знает, из чего он окажется сделан. Большинство деревенских детей еще моложе ее уже учатся праздничным хороводам. Тебе известно, что думает о танцах Рози.

(«Глупости», – думала Рози и, если не связать ее заранее надежными обещаниями, исчезала в тенях на краю праздничного костра, подыскивая себе лучшее занятие.)

– Уверена, точно так же она относится к игре на флейте. Мы можем не учить ее вышивать или… или прясть, что ее только обрадует. Вместо этого через пару лет попросим Бардера научить ее резьбе по дереву. Золотистых локонов нет и в помине, хотя, соглашусь, ресницы выглядят слегка подозрительно. Пока что только удивительная кожа выдает с головой ее настроение – что, признай, довольно-таки удобно, хотя ей это будет изрядно досаждать, когда она подрастет. И с таким цветом лица, думаю, ее губы в любом случае были бы яркими. А зубы, на мой взгляд, довольно привлекательны.

Тетушка была права во всем, кроме разве что зубов, которые чуть заметно светились в темноте. Но к тому времени, как Рози обзаведется мужем, – а кто еще может это заметить? – она, вполне вероятно, уже снова станет принцессой и про зубы можно будет объяснить.

У Тетушкиных малиновок была, разумеется, собственная версия насчет событий в Фордингбридже и собственные догадки о том, что их вызвало. (Большинство фей Двуколки, были у них собственные фамильяры или нет, справлялись у Тетушки, что рассказали ей малиновки. Тетушка утверждала, что ее малиновки просто выражаются понятнее, чем большинство других животных, но Катриона подозревала, что это Тетушка была лучшим переводчиком.) Каждое животное, общающееся с феей, сразу же доставило бы ей любые очевидные новости о принцессе, все еще живущей с королем и королевой, и всякая звериная новость об этой принцессе передавалась дальше, пока не добиралась до животного с феей в собеседницах. Отчасти тайна местонахождения принцессы (среди тех, кто знал, и тех, кто подозревал, что, помимо крепостей, магов и полков, происходит что-то еще) опиралась на то, что веру в историю о той, другой принцессе следовало поддерживать. Более того, где бы ни скрывалась принцесса, Перниция была бедствием, принадлежащим человеческому миру, и предполагалось, что именно люди с ней и разберутся.

Но никаких новостей о Перниции не появлялось. Ее имя не упоминалось с определенностью даже в рассказе о проникновении в Фордингбридж – только жуткое, мутное, расплывчатое ощущение дурной магии. Многие птицы, находившиеся близ Фордингбриджа, когда произошло это происшествие (чем бы оно ни было), начали несвоевременно линять. (Рыба Нурле сообщала, что вода близ Фордингбриджа стала мерзкой на вкус и все подводные жители покинули эту местность. Рыба Нурле была самым ревностно хранимым секретом Туманной Глуши, хотя, строго говоря, законы, запрещающие взаимодействие с рыбой, не упоминали отдельно о дружеских отношениях.) Чему же научилась Перниция за время добровольного изгнания, если теперь могла так надежно прятаться, когда вся страна взбаламучена и разыскивает ее?

С самого начала Тетушка и Катриона отмечали день рождения Рози на следующий день после дня рождения принцессы. Придумала это Катриона, заявившая, что это будет еще одной подробностью, делающей Рози обыкновенной девочкой, а не принцессой. Но и Катриона, и Тетушка знали, что празднуют очередной благополучно пережитый день рождения принцессы. Хотя Тетушка не преминула пояснить для племянницы и ученицы, что добавленная Перницией в последнюю минуту злобная оговорка, будто заклятие может убить принцессу в любое угодное Перниции время, почти наверняка не была правдой.

– Почти? – переспросила Катриона.

Но Тетушка пропустила ее вопрос мимо ушей, продолжая рассуждать сухим учительским тоном, как будто то, о чем она говорила, было явлением того же порядка, что и состав болеутоляющего средства.

– Она должна была приурочить это ко дню рождения, потому что в свой день рождения человек наиболее восприимчив к магии, доброй или злой. Именины тоже неплохо подходят, но день рождения лучше всего. И если она сказала, что отложила это до двадцатиоднолетия принцессы, то почти наверняка так и сделала…

– Почти… – пробормотала Катриона.

– Тем более что она, очевидно, подстроила все так, чтобы проклятие каким-то образом связалось с уже врученными именинными подарками, а это достаточное осложнение, чтобы с ним пришлось разбираться по ходу. Однако то, что она произнесла это вслух, к тому же при слушателях, помогло чарам воплотиться. Магия любит, когда о ней объявляют. И конечно, это придает ей дополнительную силу…

Во второй половине того года, когда Катриона каким-то образом очутилась на постели королевы, чтобы рассказать про ее ребенка, королева появлялась на людях еще реже, чем в первое время после пропажи дочери. Молва утверждала, будто виной тому потрясение из-за того, что Фордингбридж оказался уязвимым. Ведь, возможно, даже лучшей крепости короля и лучших его войск и магов (и фей, хотя защита не считалась сильной стороной их волшебства) окажется недостаточно, чтобы уберечь принцессу от Перниции. Может быть, им просто повезло, что на этот раз ее удалось благополучно увезти.

Но спустя десять месяцев и восемнадцать дней после той ночи, когда Катриона сидела на постели королевы, королевский герольд на усталой лошади въехал в Туманную Глушь и объявил, что пять недель назад у королевы родились сыновья-близнецы.

– Это входит у нее в привычку – не предупреждать о таком заранее, а? – заметил Грей.

– А ты можешь ее в этом винить? – тут же срезала его Кернгорм. – Она пятнадцать лет дожидалась первенца, и что из этого вышло?

– Да, но то был первенец, и к тому же девочка, – уточнил бармен Бол.

– Бьюсь об заклад, они проведут закрытые именины и никто не узнает о них, пока все не будет закончено, – оживился Гаш, но никто не принял пари.

Гаш оказался прав. Четыре месяца спустя Шон привез новость о том, что маленьких принцев назвали Колином и Терберусом. А на закрытые именины позвали так мало гостей, что епископ даже оскорбился.

Маленьким принцам фей в крестные не приглашали.

В тот год, когда Рози исполнилось восемь, а ее братьям три, у королевы родился третий сын. Малыша назвали Осмер, и на этот раз на именины созвали достаточно гостей, чтобы епископ остался доволен. Колин и Терберус присутствовали на празднике, и все говорили о том, какие прекрасные у принцев манеры, как они спокойны и сдержанны для своих трех с половиной лет.

Катриона глянула на Рози и покачала головой.

– Ты же… э-э… ничего не делаешь, правда? – спросила она у тети.

Она знала, что Тетушка спрятала чарами прибытие Рози так, чтобы все помнили, будто она ездила за Рози через неделю после того, как Катриона вернулась с именин принцессы. («Мне придется, – пояснила она. – Жаль, что без этого не обойтись. Я сделаю морок настолько слабым и сбивающим с толку, насколько это вообще возможно». Когда магия Катрионы укрепилась, она присмотрелась внимательнее и впечатлилась изобретательностью тетиного воображения. Морок, скрывший прибытие Рози, тесно переплетался с проходившим в Дымной Реке состязанием сказителей по выдумыванию историй. И то, что удавалось об этом вспомнить (весьма немногое), казалось всего лишь одной из баек, примерно такой же правдоподобной, как и все остальные, где говорилось в том числе об огромных серебряных повозках с длинными жесткими крыльями, летающих по воздуху, словно птицы, о немагических устройствах для разговоров на дальние расстояния и о семействе огненных змеев, попросивших короля о вечном мире и готовых поселиться в дворцовых подвалах и заменить собой центральное отопление. В истории не упоминалось, что при этом сталось со всеми лесорубами, угольщиками и истопниками, оставшимися без работы.)

Тетушка покачала головой:

– Нет. Э-э-э… сильный характер Рози не имеет ко мне никакого отношения. Впрочем, это любопытно. Я не ожидала такого от этой семьи. Мне казалось, их воспитывают так, чтобы добиться не только отсутствия магии, но и покладистости.

Они трудились в огороде, занимаясь рассадой. Предсказатель погоды уверенно обещал, что поздних заморозков этой весной не будет. Домик, в котором они жили, стоял в четверти часа быстрой ходьбы от деревни, на собственной тропинке, как раз перед развилкой, с которой правая дорога уходила к огромному жутковатому дому лорда Прендергаста, Вудволду, а левая – к Дымной Реке. К нему прилагался собственный огород, что было удобнее, чем права на клочок общинной земли позади деревенских домов, пристроек и сараев. Давным-давно Тетушка оказала лорду Прендергасту некую особенную услугу, и наградой ей стала постоянная аренда этого домика, до тех пор пока он ей нужен.

Возможно, награда оказалась именно такой, поскольку лорд Прендергаст, будучи внимательным сеньором, понимал, что люди обычно предпочитают, чтобы могущественные феи селились в некотором отдалении от них. Соседи профессиональных фей почти всегда страдали от сурового засилья пыли, а их лозы джа – если, конечно, они выращивали лозы джа – разрастались за год примерно на лигу во всех направлениях и требовали жестокой и частой подрезки. У хорошо разросшихся лоз джа пробивались шипы, рядом с которыми колючки шиповника выглядели так, будто они даже не стараются вырасти. Жилища фей также привлекали странную погоду: краткие порывы ураганного ветра, пылевые бури, туманы необычных цветов – и небольшие нашествия зачарованных или отчасти зачарованных существ, которых притягивала магия, пульсирующая под их шкурами. Вели себя эти создания порой так, что приводили в замешательство обычных людей, которые к тому же не могли снять с них чары или прогнать прочь. Фея же, разумеется, могла и делала это ради поддержания дружеских отношений, но соседям порой могло показаться, что действует она недостаточно быстро.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски