книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Лилия Дубовая

Немцов, Хакамада, Гайдар, Чубайс. Записки пресс-секретаря

Благодарю Бориса Немцова,

Михаила Соколова и Николая Травкина.

Вы первые сказали мне – пиши.

Предисловие, которого не должно было быть

Эта книга написана до убийства Бориса. До того, как какая-то нелюдь выстрелила ему в спину на том самом мосту, о котором теперь все будут помнить.


Немцов читал «байки» еще в моей ленте в ФБ, сильно веселился, писал мне свои комментарии и замечания. Он одним из первых сказал мне: «Пиши. Это надо издать, потому что здесь, у тебя, мы все какие-то другие, такие, которыми нас не знают». Борис очень обрадовался, когда позвонила ему и сообщила, что в ACT взяли мою рукопись и будут готовить ее к изданию. Он сказал, что обязательно поучаствует в ее первой презентации, что мы с ним что-нибудь там «отожжем»; сказал, что «попросит Веню» представить ее на «Эхе» и Мишку Соколова – на «Свободе».


По моей просьбе, незадолго до выстрелов, оборвавших его жизнь, Немцов написал несколько добрых слов с обращением к будущим читателям на заднюю страницу обложки. Я позволю себе их здесь процитировать. Вот они:

«Если вы хотите почитать книгу о том времени, в котором мы все еще совсем недавно жили, если вы хотите узнать то, что я уже давно сам забыл, и получить удовольствие от колоритного и яркого языка, то читайте мою Лилю Дубовую».

Борис Немцов

Я очень хотела, чтобы все так и случилось, как хотел Борис. И презентация, и «Эхо», и «Свобода». Ничего этого теперь не будет.


Хочу сказать, что это ни в коем случае не мемуары, не книга о Борисе Немцове. Это записки о моих журналистских и пресс-секретарских буднях. В них много известных лиц, но Немцов, конечно, появляется там намного чаще других, в разы чаще, потому что десять лет работала именно с ним, сначала – как корреспондент «ИТАР-ТАСС» в правительственном пуле; потом – как личный пресс-секретарь; еще чуть позже – как пресс-секретарь СПС.


Мне нравилось с ним работать. Он был ярким, позитивным, легким в общении, обладал сумасшедшей харизмой и непередаваемым обаянием, легко вызывал в одних – ненависть, в других – столь же сильное обожание. Я любила его за то, что он ценил свою свободу и поэтому позволял быть свободными людям, которые были рядом. А еще он был умным. Мне с ним было о чем поговорить, что обсудить. Часто с ним было сложно, даже очень сложно, но всегда интересно. Было. С каким трудом пишется это слово, потому что у Немцова в лексиконе его не было. Он всегда говорил о том, что будет.


Да, не писала о Борисе Немцове, писала о том времени, в котором мы тогда жили и верили, что все будет прекрасно. Я хотела, чтобы в моих «рассказиках» ощущался его вкус. Вкус той эпохи, которая ушла от нас безвозвратно, которую, как и его, убили метким выстрелом в спину.


И последнее. Я хочу начать книгу с этой истории. Единственной, что написана мною уже после его смерти.

Вот такая работа с электоратом

Шел 2007 год. Немцов, который к тому времени уже почти отошел от СПС, вернулся, чтобы принять участие в предвыборной компании, и так как доступ к СМИ нам полностью перекрыли, Борис сделал ставку на общение с народом. А что это значило? Да то, что он мотался по всей стране, пересаживаясь с самолета на самолет, и встречался с людьми. Где и как только мог. Я, как пресс-секретарь, его сопровождала.

Вообще ситуация в партии была аховая. Не было денег. И руководство СПС решило пойти «ва-банк». Здание, где располагался наш офис, было продано, чтобы было на что вести компанию. Это был жест отчаяния. И все это понимали.

В тот день, когда на заседании штаба решался вопрос, как будут проходить эти визиты в регионы, Борис встал и сказал: «Послушайте, что тут обсуждать? Я же не Путин. Мне свита не нужна. И пафос не нужен. Беру с собой свою Лильку. И будем ездить. Только билеты обеспечьте». И все.

Так мы и ездили. Я – с рюкзачком, Немцов – с полупустой спортивной сумкой, в которой болтались зубная щетка с пастой, бритва с кремом для бритья, да пара свежих рубашек с еще какой-то неведомой мне мужской крайне необходимой мелочью. Мы приезжали в аэропорт и, как простые (чуть было не написала «советские») люди, вместе с другими пассажирами проходили контроль и шли в самолет. Я все время замечала вокруг удивленные взгляды: надо же, Немцов, без охраны, как все.

Потом мы прилетали на место. Нас с таким же плохо скрываемым удивлением принимали партийцы из местных отделений. Если мы прилетали только на один день, нам снимали номер на двоих («Из экономии. Нечего тратить партийные деньги на пустяки», – говорил Немцов). Мы с ним по очереди принимали душ, приводили себя в порядок, потом он беседовал с руководством региональных организаций, пил свой любимый черный чай с сахаром и лимоном, и мы дружно отправлялись… на ближайший рынок. «На рынке можно узнать все, чем живет город», – утверждал Борис. Там его сразу же окружала толпа торговок, торговцев и покупателей, и минут через сорок он узнавал от горожан все о самом наболевшем. Уходил с рынка Борис, увешанный пакетиками с кислой капустой, с солеными грибочками, домашними пирожками, яблоками, медом, а то и с баночкой красной икры (если дело происходило на Дальнем Востоке). Уходил под восторженное: «Мы теперь будем голосовать только за вас». А потом обязательно была запланированная и организованная встреча с агитаторами и просто с людьми в каком-нибудь снятом для этого кинотеатре. В том самом две тысячи седьмом ни Кремль, ни официальные власти в регионах нас не жаловали, поэтому традиционного общения с губернаторами уже, как правило, не было.

Да и кинотеатры были не всегда. Когда в зал не пускали, Немцов проводил встречу прямо на улице. Однажды, уже не помню, где (слишком много было этих городов), в кинотеатре распылили какой-то мерзкий газ. И знаете, люди не ушли. И Борис не ушел. Выступил. А меня из зала выгнал, сказал: «Обойдусь без тебя. Жди на улице. Еще отравишься. Что я тогда с тобой делать буду?» А еще нас просто преследовали эти зомбированные мальчики и девочки из «нашистов». Переспорить и заставить замолчать Немцова, сорвать встречу им, конечно, не удавалось, но беготня с идиотскими сачками и обсыпание нас мукой происходило регулярно. Поэтому я всегда носила в сумочке одежную щетку. Надо же было, если что, спасать костюм начальника.

А теперь – история.

Однажды, когда мы приехали в аэропорт и прошли контроль, а до отправления самолета оставалось еще достаточно много времени, Борис решил, что нужно выпить чаю. И только мы расположились за столиком с нашими чашками, как к нам подошел видный такой мужчина в возрасте, явно с военной выправкой, и словно отрапортовал Борису в лицо: «Немцов, я – бывший полковник. Всю свою жизнь служил Родине. Я тебя ненавижу. Вы с Ельциным и Чубайсом угробили великую страну».

Он молча смотрел на Немцова и ждал его реакции. Борис, ничего не сказав, махнул ему рукой: мол, оставайся на месте. Потом подошел к стойке буфета и взял хорошую порцию коньяка. Вернулся к столику. Попросил меня и перепуганную и извиняющуюся женщину – жену полковника – присесть где-нибудь в сторонке: «Посидите, попейте вместе чайку. У нас тут будет мужской разговор». И, разлив коньяк в пластиковые стаканчики, начал что-то настойчиво объяснять своему собеседнику.

Беседовали они минут тридцать. Вернее, говорил все больше Борис, а бывший полковник внимательно слушал и иногда задавал вопросы. Я не слышала, о чем шел разговор. Только видела, как Борис эмоционально размахивает руками и говорит что-то резкое, говорит энергично, пытаясь донести до собеседника суть.

Не знаю, что уж там он ему сказал, только от ненависти полковника, судя по всему, не осталось и следа.

Через какое-то время они подозвали к себе и нас. Немцов рассказал какой-то развеселый анекдот, мы все выпили, а после Борис с новым сторонником СПС крепко обнялись. И тот пообещал Немцову впредь голосовать только за него.

«Отличный ты мужик, Борис», – сказал он на прощанье, получая в подарок снятые с руки Немцова часы. И мы улетели.

Вот такая у Бориса была работа с электоратом.

И последнее. Такого начальника и друга у меня больше не было. И теперь уже не будет.

Вместо предисловия

Чем короче предисловие – тем оно лучше. И все же, как оказалось, не могу совсем без него обойтись. Что главное? В моих байках вы встретите много известных имен. Помните – это просто люди. И они ничем не отличаются от нас с вами. Я много пишу о девяностых, тех самых девяностых, которые окрестили лихими. Помните – это всего лишь кем-то придуманный и навязанный нам штамп. И главное. Наверное, я вас немного развлеку. В этих моих байках много смешного. Но все-таки я очень хочу, чтобы вы задумались. Ведь все, во что мы тогда верили и чем мы тогда занимались, для нас было очень важно и очень серьезно.

С Веллером по коньячку

Прочла сегодня на сайте «Эха» комментарии Михаила Веллера на тему отношения то ли либералов к гомосексуалистам, то ли гомосексуалистов к либералам, то ли власти как к первым, так и ко вторым. И вспомнила о своей встрече с писателем в стенах Государственной думы в те далекие благословенные времена, когда давно благополучно почивший СПС имел там свою фракцию. А я, как известно, была пресс-секретарем руководителя этой самой фракции.

Вызывает меня Немцов. Вхожу в кабинет. Он сходу:

– Ты знаешь, кто такой Веллер?

– Ну, – настороженно тяну я. (Мой шеф нельзя сказать, чтобы сильно интересовался литературой. Читал, конечно, но, как я понимала, столько, сколько читает среднестатистический физик, коим Борис Ефимович являлся до погружения с головой в российскую политику).

– А что? – аккуратно так интересуюсь.

– Да Леня Гозман прислал. Сказал, что надо поговорить и просто как на духу все ему рассказать.

– Раз Леня сказал «надо», значит встретим и расскажем. Веллер, наверное, материал для новой книги собирает.

– А ты читала?

– Ну, Борь, кто же «Легенды Невского проспекта» не читал?

Тут вижу настороженно-виноватый взгляд Немцова и понимаю, что теперь знаю, кто.

– Кстати, у него только что роман новый вышел – «Время 0», о том, как «Аврора» сорвалась с места своей вечной стоянки и вместе с командой быстро революционизировавшихся матросов отправилась в Москву, чтобы долбануть из орудий в сторону Кремля.

Смотрю, шеф немного успокоился.

– Как, как, говоришь? «Время 0»? Ладно, веди своего писателя.

Встречаю Веллера, веду, по дороге вдохновенно восторгаюсь его творчеством (честно, очень люблю), привожу к шефу.

Тот встречает с распростертыми объятьями. Весь в восхищении. «Вы – писатель земли русской».

– Ой, – думаю, – как бы он его с Прохановым не перепутал. – Ан, нет. Все в порядке. Уже идет восторженный пересказ последнего романа. Вижу, что писатель польщен, удивлен и горд. Далее – пара ярких баек от Немцова, которые здесь приводить не буду, так как они вошли в сборник «Легенды Арбата». Крепкое рукопожатие и вот – я уже веду писателя к выходу.

Правда, до этого он посещает туалет, заметив, что именно так можно понять, что за люди здесь работают.

Увы, думский сортир Веллера сильно разочаровал. Ребром стал вопрос: почему нет туалетной бумаги. А мое объяснение сильно повеселило. Дело в том, что думские уборщицы в целях экономии утром оставляли в кабинках предельный минимум гигиенических средств, который заканчивался уже где-то к обеду. А вот посещением буфета мастер пера остался очень даже удовлетворен. Особенно восхитили Веллера скромные цены, умилительный ретро-винегрет с ломтиком селедочки и веточкой петрушки в стиле «да здравствует СССР» и чайничек с холодным чаем, оказавшимся, естественно, коньячком, который официально был запрещен, но для своих подавался в таком законспирированном виде.

– Ах, какой совок-с, какой чудный совок-с, – заметил писатель.

А посему, расстались мы очень довольные друг другом. Вот, кажется, и все.

Это не Хакамада, это – Хиросима

Уже не помню, что это был за год. Помню точно, что это был съезд партии и что проходил он в зале Дома Союзов.

Съезд был бурный, нервный, многоголосый. Практически все, как это часто бывает у демократов и либералов, имели по любому вопросу свое собственное мнение, а посему рьяно отстаивали его на трибуне. Казалось, что высказаться о наболевшем готов каждый второй (если не каждый первый участник съезда). А так как решался какой-то очень серьезный вопрос, может, о формировании первой тройки на предстоящие выборы, а может, о коллективном руководстве, запамятовала и сочинять не буду, но заседание очень затянулось. Затем кто-то совсем уж принципиальный заявил, что столь ответственное решение надо принимать путем тайного голосования, что, естественно, сильно удлинило процедуру.

На время работы счетной комиссии СПСовская верхушка уединилась в комнате отдыха. В это время я занималась исстрадавшимися журналистами, раздобыв скромную бутылку виски для поднятия настроения пишущей братии и строго блюдя «норму», чтобы присутствие алкоголя в их крови не сказалось в дальнейшем на качестве новостей. И тут меня позвал Немцов. Только по этой случайности я и оказалась свидетелем одной юмористической сцены.

За столом и рядом с ним сидели Чубайс и Хакамада. Стояло еще два-три депутата. А вокруг стола нервно кружил Борис Надеждин. Очень возбужденный и взъерошеный Борис бегал, заламывая руки, пыхтя, возмущаясь, ежеминутно глядя на часы и с кем-то постоянно еле слышно переговариваясь по телефону.

– Что ты пыхтишь, Надеждин, успокойся, – вдруг громко сказала явно не лучшим образом настроенная Ирина. – Сядь и сиди спокойно, не изображай тут паровоз. И так все устали.

Но Надеждин, видимо, занятый чем-то своим сокровенным, не отловил интонации, и вместо того, чтобы успокоиться, сказал:

– А-а-а-а, сколько можно с этим голосованием! У меня водитель уже час с девушкой вокруг нас кружит, свидание срывается, а они все голосуют. (К слову, девушкой была будущая очередная жена Надеждина, но о ней – дальше).

И тут Ирина медленно встала, повернулась к явно уже о чем-то догадывающемуся депутату и громко, как на пионерской линейке выдала…

То, что она произнесла, я постараюсь передать вам своими словами – строго в соответствии с литературной нормой. Это будет выглядеть примерно так:

– А, все вы мужики, одинаковые. Когда внизу приливает, отливает от головы. Куда вас ваши гениталии ведут, туда вы за ними, не думая, и идете.

Конечно, у Ирины это вышло значительно колоритнее. Потому что, как известно, русское матерное слово обладает мощнейшей энергетикой. И эту «энергетику» Ирина на этот раз использовала по полной.

Выдохнув, она быстро сообразила, что сказала все это вслух. Поэтому замолчала и огляделась вокруг, оценивая обстановку.

А мне, со все возрастающим интересом к тому, что же за этим последует, почему-то вспомнилось хрестоматийное:

– К нам едет ревизор… Как – ревизор?..

А далее, как вы все помните, – застывшие фигуры актеров и весьма красноречивая продожительная пауза.

Надеждин застыл посреди комнаты соляным столбом. Испуганные депутаты превратились в молчаливых невидимок, стремящихся к самотелепортации, Немцов распластался руками на столе, уткнулся в них лицом и не просто смеялся, а еще и подвывал, стараясь заглушить свой рвущийся на волю хохот. Анатолий Борисович краснел. Он покраснел сначала с ног до головы, потом – с головы до ног и снова – в обратном направлении. Я задумалась: интересно, а как долго это будет продолжаться?

Паузу прервал Немцов:

– Я же говорил, что это не Хакамада, а Хиросима какая-то, а вы не верили. Теперь будете знать, как мне было трудно, когда я переговоры вел о том, чтобы она к нам присоединилась.

А дальше?

Дальше все пошло в строгом соответствии с регламентом.

Рысь – тотемное животное «Си-Пи-Си»

Медведь? Выхухоль? Увольте, у нас это была рысь. Нет, рысь не красовалась на партийной эмблеме, не украшала собой флаги и листовки. Она просто была. Живая. Рысь семьи Надеждиных, которая сильно попортила мне мою пресс-секретарскую кровь, потому что очень полюбилась думскому пулу и на время стала главной новостью из фракции СПС. Она заполняла собой все информационное пространство и явно была востребована СМИ значительно больше, чем нудные размышления о наших законопроектах. Короче, эту рысь я буду помнить всю свою оставшуюся жизнь. И именно она, и даже только она, никогда невиданная мною вживую, будет сниться мне в кошмарных снах.

А дело было так. Борис Борисович снова женился. Его юная жена Аня была большой оригиналкой. Она не хотела бриллиантов. От своего думского принца она потребовала в качестве свадебных подарков (насколько я помню) автомобильчик, красавца коня и кошечку. Кошечка для Ани сильно отличалась от той мелкой мурлыкающей, а также хвостатой и усатой домашней живности, которою мы все так любим приласкать вечером на своих коленях. Роль кошечки в новой ячейке общества должна была сыграть рысь. С двумя первыми подарками Борис Борисович разобрался быстро и легко. А вот рысь в доме появилась не сразу. Но новоявленный супруг приложил усилия, и вожделенный зверь, наконец, занял свою комнату в уютном гнездышке молодоженов.

Естественно, что весть о таком необычном свадебном подарке быстро разошлась по Думе. Журналисты были в восторге. Счастливый Надеждин давал ежедневные интервью. Рысь снимали, про нее делали большие телесюжеты, о ней писали газеты и журналы – от самых-самых желтых до самых-самых серьезных. Рысь была главной новостью, темой дня, темой недели, темой месяца. Рысь не шла ни в какое сравнение с медведем, с амурским тигром, со стерхами и уж точно переплюнула всех выхухолей вместе взятых.

Простите за отступление, но о выхухоли скажу еще пару слов. Просто не могу не восторгаться теми пиарщиками, которые всучили эту гениальную идею господину Миронову. Я представляю себе, как и после какой рюмки она родилась, как был написан обоснованный план продвижения выхухоли на политическом поле России и, как по окончании операции убеждения-внедрения эти обласканные фортуной ребята сильно веселились.

Но вернемся к нашим баранам, точнее – к выхухоли. Прости господи, привязалась эта мироновская зверюга. Конечно, мы вернемся к рыси.

Помнится, что первый мой комментарий по ее поводу сияющему Надеждину сводился к тому, что зря он так светится, потому что с рысью произойдет то, что произошло с белыми штанами и пересадкой чиновников на «Волги» у Немцова. Все поглотят неумолимые пески времени, а белые штаны, «Волги» (думаю, я об этом тоже обязательно напишу) и рысь останутся. Но Надеждин, увы, не прислушался. А зря. Я оказалась права. В «большой политике» от него остались только рысь и коронная фраза о том, что «надо или валить ВВП, или валить из страны». Кстати, своему призыву сам Борис Борисович так и не последовал. А вместо этого снова женился и нарожал детей. С чем я его сердечно поздравляю. Одно дело – мечты, другое – жизнь.

Второй разговор о рыси у нас с Надеждиным вышел довольно грустным.

Я увидела его в «предбаннике» у кабинета Немцова. Выражение лица депутата свидетельствовало об одном: не все благополучно в Датском королевстве. Грусть, печаль, невыразимая тоска, боль и недоумение, размышления о тяготах бытия – все это было в глазах и опущенных уголках губ не на шутку задумавшегося ББ.

– Надеждин, что случилось? С женой поругался? – спросила я.

– Нет, – печально ответил Борис Борисович, – хуже.

– Ну, и… Открой душу, легче станет.

– Да понимаешь, Лиль, мы сейчас живем на даче, кошку нашу вечером гулять выпускаем. Жалко зверя.

– Конечно. И…

– Так вот, – дальше последовал глубокий вздох и длительное молчание, – куры у соседей пропадать начали. Жалуются и подозрительно так на меня смотрят. А я что? Говорю, что рысь здесь не виновата. Забор у нас высокий, не перепрыгнет.

– Ну, и что в итоге? – я еле сдерживалась от смеха.

– Не верят. Да и черт ее знает: может, она действительно этих кур жрет, животная…

Я без сил рухнула на диванчик рядом с ББ, уткнулась ему в плечо и еще долго не могла успокоиться.

А Надеждин добавил:

– Вот они, ваши женские прихоти. Диванчик в квартиру купили, а она его за одну ночь вдребезги разнесла.

– Кто, – не поняла я, – жена, Аня?

– Да какая Аня? Рысь. Диванчик рыси купили, чтобы она на нем спала, а та его когтями изодрала, все внутренности вывернула и выглядела при этом страшно довольной.

– Да, Надеждин, сломает эта животная твою семейную жизнь. Надо что-то с этим делать.

– Вот я и думаю – что?

Прошло еще сколько-то времени. Я совсем забыла про надеждинские семейные проблемы. А тут как-то вспомнилось.

– Надеждин, а как там рысь? – говорю. – У вас же ребенок родился. Риск, все-таки.

– А Лиль, нету больше рыси.

– ???

– Да знаешь, мы же когда ее из квартиры в загородный дом перевозим и обратно, то усыпляем. Приглашали всякий раз специальную команду и уже сонненькую везли. И вот, так случилось, что в этот раз она не проснулась. Напутали что или с дозой переборщили. Жаль зверюгу. Хорошая была. И Аня очень переживала.

Но на этом месте в глазах ББ неожиданно мелькнул какой-то злорадный огонек, который тут же исчез, растворившись в скорбном выражении лица.

Я хотела было спросить, сколько ему это стоило. Но не стала. Каждый решает свои семейные проблемы по-своему. А рысь… Рысь, конечно, жалко, дамы и господа.

На вкус и цвет…

Как бы обозвать сегодняшнюю историю? Скажем так: история о разнице во вкусах.

Эпиграф, если позволите.

«Лошадь сказала, взглянув на верблюда: «Какая гигантская лошадь-ублюдок». Верблюд же вскричал: «Да лошадь разве ты?! Ты просто-напросто – верблюд недоразвитый».

В. В. Маяковский. Стихи о разнице вкусов.

Историйка первая в качестве предисловия

Все, кто меня знает, в курсе, что я всегда одевалась довольно экстравагантно. Было сложно, так как на всех моих работах начальство стремилось довести мой внешний вид до принятого в обществе, то есть – до среднестатистического, а значит, для меня совершенно неприемлемого. Так было и с Немцовым.

У моего шефа был вполне «классический» мужской вкус. Настоящая женщина по-Немцову должна быть длинноногой блондинкой с волосами до самой попы, на каблуках, в платье, максимально подчеркивающем фигуру. А если к этому добавить еще и декольте или, что еще лучше, декольте и разрез, то это было бы совсем то, что надо. Я в образ такой блондинки никак не вписывалась.

И вот однажды (это было летом 1999 года) во время одной из предвыборных командировок опрос о разнице вкусов встал ребром.

Программа в Ярославле была полностью отработана. Мы должны были возвращаться в Москву. Ирина Хакамада и Борис были очень уставшими, так как предвыборный марафон был в самом разгаре, мы не слезали с самолетов и автомобилей, перестали соображать, когда одна гостиница менялась на другую, и не сразу могли вспомнить, какой сегодня город и день недели. А основную ношу этих тягот несли на себе номер 2 и номер 3 в тройке – то есть они самые – Немцов и Хакамада.

Светило солнышко, было тепло и совсем не хотелось ехать в родную столицу. Мы о чем-то весело болтали, и тут я что-то сморозила – что Немцову это видимо, не понравилось.

– Ира, вот смотри, что я от нее терплю. Что она себе позволяет? Одета черт знает во что. Разве это пресс-секретарь приличного политика? И он с подозрением посмотрел на мои широкие брюки а-ля Марлен Дитрих, сверху на которые была надета стилизованная юбка в складку, с разрезом до талии. Я молча взглянула на Иру.

– Да ладно, Немцов, ничего ты не понимаешь. Она у тебя классно одевается. Мне нравится, очень, я тоже так хочу. И, кстати, тебе от этого только польза. Ее сразу запомнят.

Я улыбнулась Ирине и посмотрела на шефа (честно, еле сдержалась, чтобы не показать ему язык).

– Все вы бабы одинаковые. Круговая порука, – Немцов обиженно отвернулся.

– Все, поехали.

Мы сели в свою машину, Ира – в свою. Я молчала. Немцов не выдержал и сказал:

– Да ладно, я же тебе ничего не запрещаю. Ходи в чем хочешь. Я уже привык.

Историйка номер два была чуть пожестче

Мы прошли в Думу. Начались трудовые будни. И вот меня вдруг приглашают к Борису в кабинет. В кабинете сидят Немцов и его друг Валера (официальной должности Валеры в тот момент не помню, но дальше он был руководителем аппарата фракции и оставался им до своей трагической гибели).

Они как-то странно переглядываются, словно не знают, кому и с чего начать. Молчание затягивается.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Понимаешь, – вздыхает шеф, – мы теперь в Думе. Я – лицо официальное. А ты – мой пресс-секретарь, значит, как бы и мое лицо. А ты так одеваешься…

– Что ты хочешь этим сказать? Тебе за меня стыдно? Я вульгарна? Безвкусна? Что?

– Да нет, Лиль, просто здесь так не ходят.

– Немцов, ты хочешь, чтобы я ходила как здешние тетки в белых блузках, с пучком, в юбках ниже колена грязно-коричневого цвета и в стоптанных туфлях (кстати, стоптанные туфли времен СССР были в думском аппарате каким-то особым шиком)? И еще. Пока как проклятые на выборах работали – все было нормально. А теперь не устраиваю?

Я пошла ва-банк:

– Знаешь, не нужна – уйду. Благо, у меня даже постоянного пропуска еще нет и я нигде не оформлена. С этим и откланиваюсь. До свидания.

Встаю и выхожу из кабинета.

За спиной слышу:

– Ну, Валера, ты-то что молчал. Уезжаю домой. Поздно вечером звонок:

– Лиля, прости. Глупо все как-то получилось. И Валерка этот… Короче, завтра жду на работе.

Честно, схулиганила я на следующий день по полной. Надела на себя что-то совершенно безумное. Ну, очень, даже для меня. Здороваюсь с Борисом, а сама смотрю, что будет.

Он, как я думаю, все понял, но виду не показал.

– Ну, – говорит, – ведь можешь же. Очень мило. Скромно так. А сам смеется.

Вот вам и разница вкусов. Лошадь – верблюд. Лошадь – верблюд. Впрочем, всегда можно договориться, если ты действительно этого хочешь.

Жена Гайдара и две конфетки

Эту зарисовку можно отнести уже только к «байкам после думы», так как речь пойдет об июне 2005 года.

Итак, история о том, как я целых пять минут выступала в роли жены Гайдара.

Замечательным летним днем возле храма Христа Спасителя наблюдалось удивительно большое скопление людей, и не просто людей, а очень известных, тех, кого мы регулярно наблюдали тогда на телеэкранах. Что же должно было произойти, чтобы там одновременно собрались Юрий Лужков, Алексий II, министр культуры Соколов, Егор Гайдар, Борис Немцов, Альфред Кох и еще много всякого более мелкого чиновничьего и политического люда?

Дело в том, что в этот день у храма состоялось открытие памятника царю Александру II Освободителю.

Патриарх и мэр – понятно. Но каким боком там оказался СПС?

Да очень просто. Это была идея и инициатива партии: восстановить в Москве памятник государю, который отменил в России крепостное право, и не только. Провел реформу суда и армии, ввел систему местного самоуправления, завершил кровавую Кавказскую войну, освободил братьев-славян от Османского ига и, видимо, именно за эти реформы был так «любим» своим народом, что погиб от рук террориста. (Что, к слову, наводит на грустные размышления о судьбе реформаторов в России). Лидеры СПС пробили идею, собрали с бизнеса деньги, провели конкурс, выбрали наиболее интересный проект скульптора Рукавишникова, договорились с руководством города и РПЦ о месте установки памятника, короче, честно поработали, а посему с чувством глубокого удовлетворения стояли и наблюдали, как их идея наконец-то воплощается в жизнь.

Патриарх отслужил чин, выступил с речью Лужков, после него – Немцов. А в это время в толпе тихо и незаметно наблюдал за происходящим Егор Тимурович. Я стояла довольно близко от него. И тут как-то вдруг набежали тучи и пошел дождь. У меня не было с собой зонта, а Гайдара быстро укрыл от непогоды его расторопный помощник. Егор Тимурович, увидев, что девушка мокнет, подошел ко мне и предложил спрятаться под его зонтом. Я воспользовалась его предложением. А чтобы было удобнее стоять, Гайдар взял меня под руку. Так мы и стояли рядышком. И тут к нам подошел какой-то случайный прохожий – такой просто одетый пожилой мужчина с авоськой в руках.

Он узнал Гайдара, радостно поздоровался и начал говорить о том, что всегда уважал Егора Тимуровича.

Гайдар как-то смущенно заулыбался, закивал головой и немного нервно затеребил рукой полу пиджака. Я подумала, что, наверное, ему редко говорят что-то приятное, а все больше кричат: «Распни, его, распни».

И тут неожиданный поклонник, посмотрев на меня, сказал:

– Егор Тимурович, а это жена ваша?

Я еще не успела ничего сказать, как Гайдар незаметно сжал мою руку и тут же ответил:

– Да, понимаете, вот с супругой пришли посмотреть на открытие памятника.

Мужчина почему-то несказанно этому обрадовался, начал рыться в своей авоське, достал кулечек с шоколадными конфетами, выудил из него несколько конфет и протянул нам:

– Вот, возьмите, кушайте, от всего сердца.

Мы с Егором Тимуровичем взяли по конфетке. Мужчина дождался, когда мы начнем их есть, и, удовлетворенный, отошел.

Гайдар, улыбаясь, повернулся ко мне и спросил:

– Аиличка, это ничего, вы не против, что я вас вынудил пять минут побыть моей женой? Так хотелось сделать ему приятное. Вы меня извините за столь смелое решение?.

– Егор Тимурович, о чем вы? Конечно, я не против, – ответила я. И добавила: – А тут еще и конфетка…

Вот такая маленькая история.

Немцов, Чубайс и я между ними

Вот лежит передо мной книжечка. Борис Немцов. «Провинциал в Москве». На первой странице – к нам спиной, вполоборота – очень уставший мужчина, на последней – почти кокетливый и очень молодой с буйными кудрями, в костюме и при галстуке, явно позирующий пока еще вице-премьер правительства РФ Борис Немцов. Год издания 1999.

Я совсем недавно стала его личным пресс-секретарем. Мы активно работали с только что вышедшей книгой, используя ее как средство массовой пропаганды и агитации в начавшейся предвыборной компании. Книжка расходилась как горячие пирожки. Немцов просто не успевал подписывать. И после каждой встречи с людьми к нему выстраивались приличные очереди из желающих получить автограф автора.

– Борь, все, конечно, мило, но мне ты книжку так до сих пор и не подписал.

– Упущение, тащи сюда.

Так и оказались в моей домашней библиотеке записки «провинциала» с дарственной надписью:

«Моей изысканной и несравненной Лилечке от поверженного автора с благодарностью и трепетом» Немцов. 11.10.99.

«Ох, как нежно», – скажете. Да нет, всякое было. И не понимали друг друга, и во мнениях расходились, и спорили порой до крика, и обижались друг на друга. Через все прошли. И естественно это происходит, когда долго работаешь с человеком в такой жесткой связке. Но что мне нравилось, что действительно подкупало и за что многое можно было простить, так это то, что у Немцова всегда было – если его человек, значит – самый лучший. Помню, как он меня Гусинскому однажды представил: «А это Лиля, моя пресс-секретарь, лучший пресс-секретарь всех времен и народов». Что оставалось делать после этого всесильному в то время олигарху? Пожать мне руку и сказать какой-то не очень выразительный, но комплимент.

А еще, Немцов своих не сдавал. Об одном таком случае, более серьезном, расскажу позже. А сегодня вспомню, как он отстоял меня перед самим Чубайсом.

Был (почему-то) закрытый съезд. Журналистов в зал не пустили, что практически в СПС не практиковалось. Мои ребята томились без дела в фойе и выпрашивали: «Лиль, ну слей хоть что-нибудь». Я, по старой журналистской привычке набросала пару фраз, тянувших на маленькую сенсацию и сделала утечку. У нас с Борисом это было нормой, так как мы изначально договорились, что он профессионально занимается политикой, а я – профессионально освещаю. Но вот Чубайс своим такого не позволял. А посему в перерыве меня вызвали к руководству, и Анатолий Борисович потребовал меня уволить, так как я превысила полномочия. Все мои попытки доказать, что ничего страшного не произошло и мы даже имеем маленькую сенсацию, что только пойдет партии на пользу, успехом не увенчались. Немцов некоторое время сидел молча, а потом так спокойно:

– Ладно, Толь, моя пресс-секретарь, я с ней и разберусь. Накажу, как считаю нужным. Иди, Лиль.

Видно было, что Чубайс что-то хотел возразить, но не стал.

Я молча ушла. Борис так меня и не наказал, и не уволил. А сенсация все-таки случилась. Пусть и маленькая. И мне показалось, что Чубайс этот случай запомнил. Потому что позже, когда я стала пресс-секретарем партии, пару раз на съездах он мне так вскользь бросал: «Ну, ведите нас к камерам, Лиля, вы же лучше знаете, что надо». Но кроме меня этого никто не слышал. Так что поверьте мне на слово.

Как Немцов с Чубайсом мне место занимали

Итак, произошло это в давние времена думского периода истории СПС. Как-то раз разбираю конверты, пришедшие на имя Бориса, и обнаруживаю приглашение в «Ролан» на премьеру фильма Сокурова «Телец» – о последних днях Ленина. Сокуров – всегда интересно. Думаю, как бы туда шефа затащить?

Немцов не сильно всем этим увлекался и редко ходил на подобные мероприятия. А так как мне приходилось находиться на рабочем месте до тех пор, пока начальник в поте лица работает, то и я, как правило, была лишена такого удовольствия.

– Ну, не в этот раз, – решила я и отправилась соблазнять секретаря Бориса (нынешнюю жену) Ирину.

– Ирочка, – говорю, – уговори. Очень хочется посмотреть. Два приглашения на двоих, соберем команду из четырех человек и сходим, развеемся и Бориса проветрим, а то сидит в этой Думе как проклятый.

Ирина подумала и отправилась шефа уговаривать. Не уговорила. И не сходили бы мы в кино, и не посмотрели бы сокуровский шедевр, если бы не вмешалась судьба в лице самого Анатолия Борисовича. Ему нужно было с Немцовым пообщаться, а времени для встречи не было. Чубайс тоже получил приглашение на премьеру и пообещал своей тогдашней жене Маше там быть. Поэтому Анатолий Борисович позвонил Немцову и предложил встретиться в «Ролане» и там и переговорить.

Ура! Поехали. Борис, Ирина, я и советник Немцова по экономическим вопросам Дмитрий Наставшев.

Приехали в кинотеатр, там полно известных лиц. Беседуют, смотрят друг на друга, ждут сеанса. Немцов пошел к Чубайсу разговаривать, а мы отошли в сторонку попить кофе и зацепились языками с Людмилой Гурченко, которая одиноко стояла со своей чашечкой за маленьким столиком.

Смотрим, пора бы сеансу начаться. Чубайса с Немцовым в фойе уже не видно. Решили пойти в зал, так как пригласительные были без мест.

Заходим. Большая часть зала уже сидит. В самой серединке – Немцов, Чубайс и Маша. Мы собираемся где-то пристроиться. И тут Немцов встает во весь рост и зычным молодецким голосом кричит:

– Лиля, ребята, идите сюда. Мы тут с Чубайсом вам место заняли.

Мы идем. Выражение лиц окружающих – непередаваемо. Что это за люди, которым Чубайс с Немцовым места заняли? Все головы поворачиваются за нами, как подсолнухи за солнцем, шеи вытягиваются, слышен тихий шепоток. Доходим. Садимся. Чубайс сильно веселится. Маша улыбается. А Немцов в полном недоумении:

– Что-то не так?

Я громко:

– Все так. Молодец, Борис Ефимович, спасибо, что место занял.

Немая сцена. Занавес.

Еще только добавлю, что для Бориса это было совершеннейшей нормой. Никогда сверхчеловека из себя не изображал. За это я его и ценила. Хороший был начальник.

«Груз 200». Ну почему они не пришли?

Эта история случилось летом 2007 года. СПС плавно входил в очередную (третью в моей жизни) предвыборную компанию, но ее активная фаза еще не началась. Мы уже давно не были думской партией, мы уже не были за Путина, уже ушел с политической арены в тень Чубайс, с нами уже не было Хакамады, мы уже потеряли всякую надежду найти понимание с Явлинским, на нас уже повесили все грехи за «лихие девяностые», а всесильный Сурков уже собрал отряды юных путинцев по кличке «Наши». Чуть позже – осенью он даст команду «фас». И сурковские мальчики и девочки в перерывах между публичным преданием огню романов Сорокина, начнут носиться за Немцовым по всей стране и – исключительно на камеры, чтобы действо было запечатлено специально обученными телевизионщиками, – будут ловить его какими-то идиотскими сачками и осыпать мукой, кидать в него яйцами и просто гадить, как только можно. Нас изгонят со всех телеэкранов, а если и появится какой-то сюжет, то он не будет иметь ни малейшего отношения к объективности. Нас не будут печатать, у нас бесконечно будут конфисковывать агитационные материалы, сотни тысяч газет и листовок, нас бесконечно будут «мочить в сортире» в строгом соответствии с указаниями высшего руководства. Поэтому единственное, что нам останется – это встречи с людьми. Именно этим и будет всю осень вплоть до выборов второго декабря заниматься Немцов. Будет как проклятый мотаться по всей стране и выступать, выступать, выступать.

Сейчас я прекрасно понимаю, что со стороны партии это был настоящий жест отчаяния, потому что выиграть в выборах, которые на деле выборами не являются, было просто невозможно. Впрочем, где-то в глубине это уже тогда понимал каждый из нас. Но решение было принято. И оно выполнялось.

Все это будет позже. А сейчас – в конце июня, шла обычная партийная жизнь. Мы готовились, копили силы, разрабатывали планы кампании, и вот однажды мне позвонил Олег Ефросинин (он работал с нами еще в ГД) и сказал, что обращается с неожиданной просьбой. Случилось так, что в это время Алексей Балабанов снял свой одиннадцатый фильм «Груз 200». Они с продюсером Сергеем Сельяновым приложили все усилия, чтобы фильм вышел на большой экран, но уже через несколько дней его сняли с проката, так как кому-то из чиновников курирующего министерства показалось, что такой фильм не нужен простому россиянину, так как наводит его на неправильные мысли.

Балабанову было сказано, что это не наше советское, простите, не наше российское кино, что это грязь, чернуха, воспевание патологии, поклеп на советскую, а значит и на российскую действительность, ну просто – плевок в лицо партии, правительству и, чуть было не сказала – генеральному секретарю, а нужно – президенту.

Поэтому Балабанов снял за свои деньги зал Дома литераторов и пригласил туда лидеров всех партий, как проправительственных, так и оппозиционных, депутатов Госдумы и всех, кому, по его мнению, небезразлично то, чем живет страна. В СПС тоже послали приглашения. И Олег от лица Балабанова очень просил меня донести до руководства данную информацию. Я пообещала. Раз пообещала, то все сделала. Я всем все объяснила, раздала приглашения, получила заверения, что все обязательно будут.

Я особенно была уверена в Немцове, потому что он был ярым поклонником «Брата» и «Брата-2». Я думала, что уж он обязательно придет.

…У входа в Дом литераторов нервно курил Олег. Рядом с ним стояли Балабанов и Сельянов.

– Здравствуйте. Как дела? Все в порядке? – спросила я.

– Да, у нас все хорошо. Вот только народу что-то не очень. Твои придут? – ответил Олег.

– Обязательно, раз обещали.

Мы перекинулись еще парой слов и пошли в зал.

Я никогда не думала, что увижу то, что там увидела. Зал был даже не полупустым. Он был просто пуст. И только кое-где, разбившись на группки, сидели какие-то люди. Я заметила несколько знакомых лиц. Но тех, кого ожидала увидеть, там не было. Ни один из лидеров партий, ни один из знаковых думцев, которых режиссер пригласил к разговору, не пришел. Ни один.

Первой моей мыслью было сделать несколько звонков. Спросить: что случилось, где все. Но я посмотрела на стоящего у сцены Балабанова и почему-то этого не сделала.

Минут через десять, когда стало понятно, что ждать больше нечего, Балабанов поднялся на сцену, поблагодарил всех, кто пришел и предложил посмотреть фильм, а после, если появится желание, обсудить увиденное. Он стоял – такой растерянный, непонимающий, удивленный, такой маленький и нескладный человек в немного странной кепочке, в джинсовой курточке и какой-то нелепой трикотажной майке с надписью. Он стоял и смотрел в этот пустой зал. Смотрел и не видел тех, кого попросил прийти, с кем хотел поговорить, до кого хотел докричаться.

Потом был фильм. Фильм, от которого трясет, от которого ты становишься больным, которому ты веришь и который остается с тобой навсегда.

Когда зажегся свет, мы – все, кто был в зале – встали. Мы не аплодировали. На это не было сил. Мы просто стояли и смотрели на него – на человека, который это сделал.

Потом был очень хороший разговор. Что интересно, начал его тот самый Надеждин, который в моих записках уже фигурировал, тот Надеждин, который, я думаю, вызвал у вас улыбку. Он сказал что-то очень доброе, очень хорошее. Он признался Балабанову в любви от всех нас, поблагодарил его за фильм и сказал, что это нужно посмотреть каждому. После Надеждина были еще люди, они тоже что-то говорили, что-то спрашивали. Балабанов отвечал, рассказывал о том, как появилась идея фильма, как проходили съемки, благодарил за понимание и поддержку. А потом сказал, что не жалеет о том, что провел этот показ, потому что то, что произошло, очень многое ему объяснило.

Я подошла к Балабанову уже в фойе, извинилась за своих «правых», сказала, что фильм мучителен, что он меня потряс, но что я счастлива, что сегодня оказалась здесь. Балабанов предложил выпить по чашке кофе. К нам присоединились Олег с Сергеем Сельяновым. Мы прекрасно и довольно долго поговорили.

– А знаете, – сказал Балабанов, – фильм-то мой, на самом деле, ни о смерти, он – о любви.

Я и сейчас думаю: что он имел в виду? И почему я тогда постеснялась у него об этом спросить?

На следующий день позвонил Олег и сказал, что Балабанов передал ему для меня кассету с тремя своими последними фильмами. Но кассета до меня так и не дошла. Только этот день навсегда остался в моей памяти. А еще остался вопрос: ну почему они не пришли?

История о депутатской неприкосновенности

Это одна из тех историй, о которых не хочется вспоминать, но и забыть не получается. Шел октябрь 2001 года. Думская жизнь текла своим чередом: одно заседание сменяло другое, депутаты работали над законами, заседали в комитетах, голосовали, бились в словесных баталиях, отстаивая свое мнение, прогуливали заседания, увлеченно читали журналы, игнорируя докладчиков, а в перерывах между заседаниями забегали в думский буфет, где вместе с простыми смертными перекусывали салатиками и свеженькими сосисками, выпивали чашечку черного кофе с вкуснейшими пирожными, сотворенными еще по советским рецептам, или обедали в депутатской столовой, смахивающей, скорее, на ресторан. Ничто не предвещало будущей бури. Однако беда пришла, откуда не ждали.

Генеральная прокуратура РФ завела уголовное дело на одного из депутатов нашей фракции и в этой связи обратилась в ГД с просьбой снять с него депутатскую неприкосновенность.

Этим депутатом был зампред бюджетного комитета Владимир Головлев. Конечно, я знала, что есть такой Головлев, что он из Челябинска, что там занимался приватизацией. А еще знала, что мой шеф от него совсем не в восторге, но сделать с этим ничего не может. Кого избрали – с теми и работаем.

Лично я до этого дня с Головлевым вообще не сталкивалась. Конечно, наблюдала его на заседаниях фракции, но не более того. Если быть совсем честной, то он мне сильно не нравился. Было в нем что-то очень скользкое, душевно неопрятное, просвечивала какая-то червоточина. Все эти ухмылочки, похихикивания, взгляд, направленный куда-то мимо тебя… Короче, неприятный был человек, и все тут.

Случилось, что в день, когда появилась информация о требовании снять с Головлева неприкосновенность, как назло в Думе не оказалось ни Немцова, ни Хакамады. Я была в кабинете, когда ко мне пришли информационщики и попросили, чтобы кто-то из руководства фракции прокомментировал ситуацию. Я пыталась дозвониться поочередно Борису и Ирине, но ничего не получилось. Через какое-то время журналисты пришли снова, но уже вместе с «телевизорами», так мы звали телекорреспондентов. От последних так просто отвертеться не получилось. НТВшники (конечно, это было то настоящее НТВ первого разлива) сразу заявили:

– Лиля, или вы скажете, что по этому поводу думает фракция, или мы через полчаса скажем о вас то, что посчитаем нужным. Сама понимаешь, что это будут не самые приятные для вас комментарии. Где все твое начальство? Куда попряталось?

Я попросила ребят подождать в холле, сказала, что они могут выставить камеры, а сама еще раз попыталась дозвониться до наших так не вовремя исчезнувших лидеров. И опять ничего не получилось. Я подбежала к паре оказавшихся на месте депутатов, но те замахали руками и отказались выходить на камеры. Нужно решение фракции, а его нет. И такую ответственность на себя никто не возьмет.

Что мне оставалось делать? Я знала, что наша фракция всегда выступала против депутатских привилегий, что Немцов неоднократно заявлял, что все должны быть равны перед законом и что народному избраннику не требуется никакой депутатской неприкосновенности. Я понимала, что рискую, но другого выхода для себя не видела. Поэтому прикинула, что буду говорить и вышла к журналистам. В итоге мое заявление свелось к тому, что фракция проголосует за снятие с Головлева неприкосновенности, раз это требуется.

Минут через сорок в кабинет влетел разъяренный Головлев. Он был в истерике. Он дико на меня наорал и сказал, чтобы я собирала «свои манатки», потому что это последний день моей работы в Думе. Через несколько минут ко мне прибежала секретарь Немцова и сказала, что Головлев собирает фракцию. Я села за стол и стала ждать. Еще через какое-то время позвонил Борис и сказал, чтобы я срочно и тихо шла к нему в кабинет. Я пришла. В кабинете никого не было. Прошло еще сколько-то минут, и в него влетел Немцов.

– Ну, только быстро, рассказывай, что натворила. Головлев звонит, орет и требует тебя уволить.

Я все подробно ему рассказала. Немцов послушал, помолчал и сказал:

– Ладно. Понял. Сиди здесь и не высовывайся.

Я «не высовывалась» минут десять. А потом, конечно, «высунулась». В холле никого не было. За столом сидела только секретарь.

– Ира, где они все?

Она показала мне на дверь зала, где всегда заседала фракция. Дверь была закрыта. Я глянула на Ирину. Она все поняла, встала, подошла и немного приоткрыла дверь. Я стала слушать, что происходит. Головлев настаивал, чтобы Немцов немедленно уволил меня за превышение полномочий.

Потом услышала слова Бориса:

– Неужели вы думаете, что моя пресс-секретарь позволила бы себе сделать подобное заявление без мо его ведома? – сказал он. – Я был на встрече. Лиля позвонила и спросила, что делать. Я сказал ей, что не обходимо заявить на камеры. Так что, она все сделала правильно и с моего ведома. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Я быстро убежала в кабинет.

– Все, подруга, я тебя отстоял. Но – чтобы в первый и в последний раз, поняла?

– Не обещаю, – буркнула я. – Мало ли что еще случится.

– Что ж ты у меня такая буйная? Ты посиди пару дней тихо. Не светись. Хорошо?

Я и не собиралась светиться. Я собиралась пойти и выпить кофе, чтобы хоть немного успокоиться. В коридоре ко мне подошел Головлев.

– Сучка, теперь живи и оглядывайся, – прошипел он.

Мне стало не по себе. Но я никому ничего не сказала. А потом и «оглядываться» не стала. Просто не придала этому значения.

Через какое-то время Головлев вышел из фракции, чему я была несказанно рада. А потом прошла информация, что его тело было найдено в лесу в районе Пятницкого шоссе. Он был убит из огнестрельного оружия. Преступление не было раскрыто. Убийцы не найдены.

Иногда я думаю: а мог бы Борис меня уволить? С одной стороны – депутат – и не один (Головлева тогда кое-кто поддержал), с другой – я. Подумаешь – проблема: поменять пресс-секретаря. А вот не сдал. Прикрыл. Иначе с чего бы я это все помнила?

Как Немцов меня в пресс-секретари приглашал

С Борисом я познакомилась в самые первые дни его пребывания на посту вице-премьера. Это была его первая после назначения командировка в Нижний и Ульяновск. Я тогда была корреспондентом в ИТАР-ТАСС и работала в белодомовском пуле. Мне дали указание во что бы то ни стало попасть в эту первую командировку. Мне это удалось, но об этом я расскажу в другой раз. Так я стала «курировать» Немцова, а еще чуть позже и Олега Сысуева.

Потом произошел дефолт. Ельцин отправил правительство Черномырдина в отставку. Кстати, Немцова в отставку Борис Николаевич не отправлял. Я думаю, что он питал слабость к молодому и непредсказуемому красавцу вице-премьеру и не хотел с ним расставаться. Но Немцов решил, что не готов работать с Примаковым и написал заявление Ельцину с просьбой сложить с него полномочия, и мне кажется, этого Ельцин ему никогда не простил.

Итак, Немцов ушел в отставку. Я осталась работать с новым правительством. У меня появилось два очередных вице-премьера – Маслюков и Кулик. А так как это правительство занималось тем, что только делало вид, что что-то делает, то работа не приносила мне особого удовольствия. Впереди маячил долгий профессиональный застой.

Немцова из видимости я в это время потеряла. Но однажды в первых числах января девяносто девятого мне позвонил Борис. Он поздравил меня с днем рождения и сказал, что хочет увидеться – вручить подарок и просто поговорить. Когда я спросила, куда мне нужно подъехать, Немцов сказал, что сидит в здании Администрации Президента.

Через пару дней в момент очередного затишья я сбежала с работы и пришла к Немцову. Он тут же подарил мне очень симпатичные бусы из крупного янтаря в таком очень современном дизайне, сказав, что «такое смогу носить только я». И сразу объяснил, зачем позвал.

– Лиль, тут вот какое дело. Я партию создал, пока – виртуальную. Теперь надо ее реально создавать, открывать отделения по всей стране, а дальше будем объединяться в блок и идти на выборы в думу. Вот такие перспективы. Поэтому мне нужен пресс-секретарь. Пойдешь?

Я, честно, не была готова к такому повороту дел. У меня была любимая профессия, стабильная, гарантированная работа. Я одна воспитывала дочь, значит, должна была думать и о том, на что содержать нашу маленькую семью. А здесь – интересно, конечно, но без гарантий. А если не пройдем в Думу, что тогда?

– Борь, звучит заманчиво. Новые задачи. Интересно. Но ты понимаешь, я сама деньги на жизнь зарабатываю, надеяться не на кого. А если не получится ничего. Обратно в ТАСС мне дороги не будет. Можно я подумаю?

– Сколько тебе надо времени для раздумий?

– Дней пять. Терпит?

– Ладно, договорились.

На следующий день раздался звонок. Это был Немцов.

– Решила?

– Борь, ну ты же мне пять дней дал. А прошла всего одна ночь.

– Значит так, хватит думать. Думать будешь после. Сегодня пятница. Берешь отгул на два дня. Завтра летим в командировку. Билеты уже куплены. Вернешься во вторник. В среду пойдешь на работу. Обойдутся в твоем ТАССе без тебя пару дней.

Что было делать? Пришлось срочно разруливать ситуацию. В субботу мы улетели открывать первое региональное отделение «России молодой».

Я долго вспоминала, что это был за город, но так и не вспомнила. Точно – где-то за Уральским хребтом. Летели долго, когда сошли с трапа – было очень холодно. Как сейчас помню Немцова в какой-то феерической и невообразимой мохнатой шапке-ушанке.

– И где он ее откопал? – подумала я. Оказалось, это сокровище подарил кто-то из друзей.

Мы прибыли в город очень маленькой командой. С Немцовым был его ангел-хранитель Саша Горшков, человек, который отвечал за все, которого я всегда буду помнить как одного из самых хороших людей из тех, кого я встречала в своей жизни. Помню Леру Гулимову, которая занималась этим самым партийным строительством. А еще какого-то невнятного юношу. Его звали Алексеем. Фамилия вылетела у меня из головы. Знаю только, что он у нас не прижился. А потом всплыл где-то у Суркова, где фигурировал в качестве политического аналитика и считался ну очень большим специалистом по «правым».

Эта командировка, кстати, могла бы для меня оказаться первой и последней. Для провинциального города Немцов, конечно был фигурой знаковой, даже несмотря на то, что уже не являлся вице-премьером. Поэтому после того, как региональное отделение партии было создано, у нас должно было состояться несколько телевизионных интервью. На мою беду первое такое интервью брала очень молодая журналисточка, не в меру кокетливая и веселая. Немцов, видимо, поддался обаянию очаровательной особы, расслабился и разговорился. Выглядело все это очень легкомысленно. Как я не пыталась обратить на это его внимание, он не отреагировал.

В итоге, после записи, когда мы ехали на другой эфир, я сказала Немцову все, что об этом думаю. Сказала жестко, может быть, даже слишком. По крайней мере, Саша Горшков, смотрел на меня круглыми глазами и молчал.

– Знаешь, ты, конечно, можешь себе найти кого-то, кто будет бесконечно тобой восхищаться и рыдать от восторга, но тогда это буду не я. Свита всегда найдется, а вот люди, которые скажут тебе правду, даже если она не самая приятная – не всегда. Так что, решай сам.

Мы доехали на место, нужно было идти на съемку, а я не понимала, стоит ли мне вообще выходить из автомобиля или нет. Немцов посмотрел на меня и сказал:

– Ладно, все понял. Пойдем.

Его второе интервью было блестящим. Казалось, это были два разных человека. Я поняла, что все сделала правильно и что мы поняли друг друга.

На этом история не закончилась. Мы вернулись в Москву. Нам предстояла пресс-конференция по итогам поездки. Немцов должен был объявить о создании своей партии. Журналистов набралось много. Бориса все любили. Пришли почти все, кто работал с ним в его бытность вице-премьером. Так как в ТАССе ничего о моей поездке не знали, я договорилась с Немцовым, что за столом он будет сидеть один, а я встану сбоку и буду вести пресс-конференцию так, чтобы не засветиться на камерах. Все бы так и случилось, но…

Но вездесущие НТВшники попросили эксклюзив на улице возле автомобиля. Немцов дал добро. Ребята выставили камеры. Борис ответил на вопросы. В конце журналист спросил:

– Так у Бориса Немцова все в полном порядке?

– Да, – сказал Немцов, – все по-старому. Вот только «Волга» другая – не черная (он показал на белую «Волгу»), да еще сменил пресс-секретаря.

На этих его словах камера начала медленно наплывать на меня, стоявшую в сторонке.

– Что стоишь. Иди ко мне, – сказал Немцов. Я подошла и встала рядом.

И что мне после этого оставалось? Только приехать в ТАСС и подать заявление об уходе.

Кремлевский диггер пахнет сливочками

Сегодня я расскажу вам о встрече из разряда незабываемых. Итак, я только начала работать с Немцовым в качестве пресс-секретаря. В это время он числился «заместителем Ельцина», а если серьезно, то грустил в кабинете на Старой площади в должности зампреда комиссии по местному самоуправлению, возглавляемой, действительно, самим Борисом Николаевичем. Велась какая-то незаметная глазу работа, приходили и совещались люди, но все это было как-то не шатко и не валко, выборы были еще впереди, поэтому в большом немцовском кабинете с огромным столом, с настольной лампой под зеленым абажуром расцвела пышным цветом такая же зеленая тоска.

Вторая волна журналистского интереса была уже не за горами – уже совсем скоро «правые» начнут предвыборную компанию в ГД, и от желающих взять интервью невозможно будет отбиться, а пока… Пока возникали какие-то странные личности, от одной из которых я только что с горем пополам отбилась. Бойкая журналистка весьма подозрительного вида (скорее напоминавшая девочку с ближайшей панели) каким-то образом пробралась в стены здания, где вальяжно расположилась сама президентская администрация в лице ее членов и члеников, и долго и упорно доказывала мне, что ее газете (по-моему это была небезызвестная «СПИД-инфо») безумно интересно все, что связано с только что родившейся на свет божий партией Немцова «Россия молодая». В чем я, конечно, сильно сомневалась.

Не прошло и часа, как в приемную, которую я делила с секретарем Немцова, влетела еще одна колоритная девушка и быстро прямо с порога бросила:

– Боря здесь? – и, не дожидаясь ответа, направилась к кабинету Немцова.

Но я успела ее остановить:

– Простите, вы не представились. Кто вы и зачем вам нужен Борис Ефимович? – спросила я.

Девушка остановилась, повернулась ко мне и пристально на меня уставилась. Весь ее вид выражал недоумение, смешанное с невысказанным вопросом: кто ты такая и что ты себе позволяешь? Меня несколько удивило, что Ирина Королева – секретарь Немцова, смотрит на нас с большим интересом, но молчит. Отступать я не собиралась, поэтому снова попросила девушку представиться, тем более, что выглядела она совсем не так, как подавляющее число женской половины обитателей здешних кабинетов. Девушка была молодой, очень интересной, крупной, яркой, ладно скроенной и крепко сбитой, с буйными кудряшками вокруг чуть полноватого лица, высокой, бесшабашной и очень уверенной в себе. Да и ее одежда сильно отличалась от серо-коричневых одеяний околокремлевских тетенек (хотела написать – дам, но это слово никак не ложится на образ среднестатистической работницы президентской администрации). На ней были плотно сидящие джинсы, короткая маечка, открывающая живот, и расстегнутая трикотажная кофточка.

Прошла еще пара минут, но незнакомка, демонстративно игнорируя мой вопрос, продолжала молчать, и тут открылась дверь кабинета и возник Немцов собственной персоной.

– Борька, – взвизгнула девица – и бросилась обнимать бывшего первого вице-премьера.

– Ленка, ты. А я услышал голоса и подумал – что тут происходит?

Защищенная объятьями Немцова «Ленка» совсем осмелела и спросила с несколько капризной интонацией всесильной фаворитки:

– А почему она меня не пускает? После чего показала на меня пальчиком.

Пока Немцов собирался с мыслями, в разговор вступила я:

– Да, Борис Ефимович, вы уж объясните мне, кто это, чтобы я понимала на будущее, пускать девушку или не пускать.

– Ты что, Лиль, конечно пускать. Это же моя лучшая подруга – Трегубова. Кремлевский пул, – с какой-то грустно-уважительной интонацией сказал Немцов. – Замечательная девушка. Посмотри: какая красотка.

Немцов как-то приобнял девушку за плечи и поставил ее перед собой лицом ко мне.

– Поняла, красотку пускаем не глядя, – сказала я улыбнувшись. Меня позабавило, что Немцов гордо демонстрировал журналистку так, словно имел непосредственное отношение к созданию этой самой красоты.

– Знаешь, – никак не успокаивался Немцов, – она, как моя Жанка (Жанна – старшая дочь Немцова) – пахнет молочком и сливочками.

– Ну, если сливочками, – сказала я смеясь, – то не просто пускаем, а даже приглашаем.

– Приходите, Лена, к нам в любое время, когда у вас возникнут вопросы. Обещаю, что Борис Ефимович всегда будет давать вам интервью в первую очередь. Это я вам как пресс-секретарь Немцова обещаю. Кстати, я уже поняла, что вы Лена, а я – Лиля. Так что, будем знакомы.

Так закончилась моя первая встреча с Ленкой Трегубовой – будущим «кремлевским диггером», автором тех самых «баек», которые так круто изменят ее жизнь.

Позже у нас с Леной сложились прекрасные отношения. Впрочем, не только с ней, но и со всеми журналистами, с которыми мне посчастливилось работать. Я любила нашу команду – всех, кто постоянно работал с нами в Думе, кто писал об СПС, о наших съездах, о предвыборных компаниях, о проблемах и скандалах, о наших лидерах, о бесконечных переговорах с «Яблоком», о нашей поддержке Путина и нашей борьбе с Путиным, о разброде и шатаниях, о силе и о слабости, об успехах и поражениях, о достижениях и провалах, об ошибках и правильных решениях. Я любила всех «своих» журналистов. Почему? Потому что я знала: что это такое – быть в их шкуре. Я пришла сюда с той стороны, и поэтому для меня главным было максимально облегчить им задачу. Именно в этом я видела одну из самых важных составляющих своей работы.

А с Трегубовой помню еще один случай. Это произошло на одном из партийных съездов. Я увидела в фойе грустную-грустную Ленку, которая тихо поманила меня пальцем в небольшой закуток. Мы замаскировались где-то за стенкой. По ее глазам, я поняла: что что-то случилось.

– Ну, Лен, выкладывай, что произошло? Есть проблемы?

– Да, Чубайс.

– Что – Чубайс? А тебе-то он чем нехорош? Ты же у него в подругах ходишь. Ну, не так, конечно, как с Борисом, но все же.

– А, Лиль, долго объяснять. Я тут одну глупость сотворила, меня теперь к нему не подпускают.

– Расскажешь, что случилось?

– Можно, не буду? Ты мне на слово поверь: виновата меньше, чем он думает.

– Ну, хорошо. Так зайди к ним в комнату отдыха (был как раз перерыв в заседании, и вся партийная верхушка была именно там). Ты же буйная – ты сможешь. Прорвись к Чубайсу, объясни все и извинись.

– Не-а, боюсь. Злой он на меня. Лиль, зайди ты, тихонечко спроси: готов ли он со мной поговорить?

И глаза у нее были такие, ну как у побитой собаки. Что было делать?

– Стой тут и никуда не уходи.

Я пошла в комнату отдыха. И мой шеф, и Чубайс были там. Я тихонько подошла к Немцову, пошепталась с ним, объяснив ситуацию.

– Я в курсе. – сказал Борис. – Но вмешиваться не буду. Пусть сама просит.

Я отошла. Подумала. Еще немного покрутилась на глазах у Чубайса.

– Лиля, вы что-то хотите? – наконец спросил он.

– Тут такое дело, Анатолий Борисович. Там у стенки стоит Трегубова…

– И что, что стоит Трегубова? – тон Чубайса не обещал ничего хорошего.

– Стоит и плачет. – продолжила я. – Стоит, плачет и переживает, говорит, что виновата, хочет с вами поговорить и боится.

– Ну, если плачет… Ладно, зови.

Я бегом побежала к Ленке, привела ее к Чубайсу и оставила их одних – разбираться. Минут через тридцать я увидела лучезарно улыбающуюся Ленку, беседующую уже с Немцовым, и поняла, что примирение состоялось.

Все остальное было после: после ее убрали из кремлевского пула, после она написала свою книгу, после «Байки кремлевского Диггера» вызвали скандал и недовольство в Кремле, после ей негде было работать и не на что жить, после ей пришлось уехать из страны.

И где сейчас эта бесшабашная Ленка, которая так сладко пахла сливочками? Кто-то знает?

Чубайс и приличная девочка из интеллигентной еврейской семьи

Итак, случилось это в отеле «Холидей Инн», где на этот раз проходило выездное заседание нашей думской фракции. Было самое начало дня – возможно где-то около двенадцати. Заседание проходило в небольшом зале, во всю длину которого простирался один огромный стол. За столом, естественно, сидели депутаты, у стен на стульях – мы, то есть те, кто готовил совещание и должен был там присутствовать по должности. Во главе стола восседали лично Анатолий Борисович, Немцов и Хакамада. А раз присутствовал сам Чубайс (что было не всегда), значит вопросы обсуждались самые что ни на есть серьезные.

И вдруг… (О, как я люблю эти замечательные «вдруг»!) открывается дверь и в проеме появляется она. Эта самая «она» выглядит так, что я даже не знаю, какими словами можно выразить мое впечатление от увиденного.

Представьте себе очень молодую и достаточно миловидную девушку, среднего или даже чуть выше среднего роста, крепко сбитую, с довольно пышными формами. Нет, не толстую, а просто очень аппетитную. При этом на ее весьма привлекательные для заинтересованного мужского глаза формы было надето что-то невообразимое. На девушке были – короткая очень экстравагантная шубка из синтетического меха, полупрозрачная блузка, через которую просвечивалось весьма пикантное кружевное белье, мини-юбка, которая, по виду, всячески стремилась изобразить из себя модный широкий набедренный ремень. На плече очаровательницы болталась сумка-рюкзак в виде симпатичной кошки с длинным хвостиком и бантиком, ножки прелестницы были обуты в ботильоны на высоком каблуке, но самой восхитительной деталью этого, как сегодня говорят «лука», были черные чулки, и я со всей ответственностью могу заявить, что это были чулки, а никак не колготки, потому что каждый чулок, плотно облегающий крепкое бедро, заканчивался черной кружевной резинкой на силиконе, далее следовал намеренно демонстрируемый кусочек обнаженной ножки, и только затем – юбка.

И вот, эта мечта поэта из дверного проема, лучезарно улыбаясь и томно виляя бедрами, направляется такой чарующе-завлекательной походочкой через весь зал к сидящим во главе стола. Девушка идет. Ей никто не препятствует. Все притихли и застыли в ожидании. Никто вообще не может понять: что все это значит, кто это и куда она направляется. Девушка все приближается и приближается и уже кажется, что сейчас случится что-то непоправимое, но тут вышедший из ступора Чубайс наклоняется к Немцову и что-то ему говорит. Тот в ответ, явно проглотив готовый вырваться наружу смех, что-то быстро и с очень серьезным лицом отвечает возмущенному Анатолию Борисовичу.

Конечно, дамы и господа, вам не терпится узнать, что за монолог произошел между этими уважаемыми людьми? Сейчас расскажу. Но… но дело в том, что я обещала ничего не придумывать. Поэтому хочу сказать, что потрясающе сформулированную историческую фразу Чубайса сама я не слышала, потому что не сидела рядом, что ответил Немцов – как вы понимаете, тоже не слышала. Сам Немцов на все мои уговоры подтвердить то, что я напишу двумя строками позже, так и не раскололся. Но СПСовская легенда донесла, что пораженный в самое сердце Чубайс выдал убойную формулировку:

– Боря, кто блядей вызывал?

На что Немцов с полным спокойствием и с уверенностью в том, ни в чем таком он лично не участвовал и замечен не был, сказал:

– Ну что ты, Толя, это невеста Надеждина – приличная девочка из интеллигентной еврейской семьи.

Во время этого наполненного эмоциями и драматизмом монолога, юная невеста наконец-то добралась до своего жениха, наклонилась (чем привела в еще больший восторг сидящих рядом с Надеждиным депутатов), шепнула что-то на ушко своему суженому, отдала ему, как потом выяснилось, ключ от номера и спокойно, с достоинством и полной уверенностью в своей неотразимости, удалилась.

Все выдохнули. И вот, кто-то уже продолжил прерванную на полуслове речь. Но на этом произошедшая на глазах удивленной публики почти немая сцена не закончилась.

Надеждин, видимо, сраженный в самое сердце, извинился, встал и вприпрыжку побежал за своей ушедшей в голубые дали незнакомкой. Ну, просто по Блоку: «И перья страуса склоненные в моем качаются мозгу, и очи синие бездонные цветут на дальнем берегу…»

Прошло минут сорок. Все успокоилось. Одно за одним шли выступления, ставились и решались вопросы, а очарованного жениха все не было. Наконец открылась дверь и вошел Надеждин. В его глазах было все: и розовая романтическая влюбленность, свойственная ранней юности, и торжество уверенного в себе и испытавшего всю полноту счастья от обладания любимой женщиной зрелого мужчины, и гордость собственника, получившего в свое полное распоряжение неоценимое сокровище. Надеждин прошел к своему стулу, сел и, как ни в чем не бывало, начал слушать очередного докладчика.

А кто бы на его месте поступил иначе? Представьте себе, что вам в руки попала такая милая девушка из хорошей еврейской семьи. Да еще и музицирующая. Вы бы устояли?

Нырнули

История о кремлевском диггере, который благоухал сливочками, потянула за собой другую. Почему-то, совсем неожиданно для меня, рядом с ней всплыл один из самых «страшных снов» моей пресс-секретарской карьеры.

Итак, пара слов о том, как СПС нырял в прорубь.

Это был 2003 год. Год предвыборный. Его самое начало. Партия готовилась покорять новые вершины, то есть повторить подвиг девяносто девятого, преодолеть барьер и попасть в следующую Думу. Не могу сказать, что все лучились оптимизмом и были твердо уверены в победе, но и серьезных сомнений в том, что ничего этого может и не случиться, не было. Хотя что-то уже смущало. Где-то внутри росло понимание, что уверенность наших лидеров в том, что власти нужна «правая» либеральная фракция в ГД, пусть даже и небольшая, и нужна она для того, чтобы демонстрировать миру, что страна у нас самая что ни на есть демократическая, на самом деле уже является всего лишь иллюзией. Многим уже стало ясно, что там – за Кремлевской стеной – все для себя решили, что все роли написаны, все фигуры расставлены, а Остап Бендер уже сделал свой коронный ход: Е2-Е4.

Приближалось Крещение, праздник, который к истории развития в России либерального движения не имел никакого отношения. Впрочем, не имел до того, как Немцов, которого, как потом стало ясно, надоумил один очень «умный» друг из бизнес-тусовки (ах, как было бы замечательно, если бы продавал он свои памперсы и анальгин и не лез бы с гениальными идеями в политику), решил показать нашу геройскую фракцию всей стране во всей ее красе, то есть в строгом соответствии со всенародной и, одновременно, православной традицией решено было дружно нырнуть в прорубь, и таким образом отметить Крещение.

Немцов озвучил мне эту гениальную идею с твердой уверенностью, что я зарыдаю от восторга и подтвержу, что она на самом деле гениальна. Но этого не произошло.

Борис всегда говорил, что ему легче работать с женщинами, что они понимающие, исполнительные, спокойные. Видимо, в разряд женщин по-Немцову я не входила, потому что с пониманием подобных пиар-акций у меня всегда была, что называется, напряженка. Я взяла с места в карьер:

– Начальник (когда я злилась, он из Бориса сразу почему-то превращался в начальника), извини, конечно, но это чушь. Ты понимаешь, что за результат ты получишь? Знаешь, как журналисты отпишутся и какую картинку в ящике ты увидишь?

– А что, класс: вот такие бодрые и здоровые «правые», ведущие правильный образ жизни и соблюдающие традиции, идут на выборы.

– Немцов, а почему ты так уверен, что тебя все любят и именно это и напишут? Я думаю, что все будет совсем наоборот.

– Почему?

– Потому что ставлю себя на место журналиста и понимаю, что я бы в этой ситуации отстебалась по полной программе. Не стоит самим давать поводы для шуток. У нас в стране на этом поле уже работает один классный специалист. Я говорю о твоем «лучшем друге» Жириновском. Он отлично выглядит в политической клоунаде, ему это прекрасно удается, поэтому не стоит с ним состязаться – проиграешь. Два клоуна на одной арене – многовато.

И тут я увидела, что шеф обиделся, а обидевшись – разозлился. В итоге я получила длинный и агрессивный комментарий, касающийся моего интеллектуального уровня, который (комментарий) сводился к тому, что моих скромных мозгов не хватает, чтобы понять всю оригинальность идеи и гениальность задумки.

– Знаете, Борис Ефимович, вы – лидер партии, а не я. Делайте то, что считаете нужным. Я только высказала свое мнение.

– Вот именно, – сказал Немцов, – всем нравится, все готовы принять участие. Только тебе не нравится, да еще твоему любимому Коху.

– А, Кох тоже против, – сказала я, и добавила:

– Еще раз говорю – поступай так, как считаешь нужным. Только позволь мне в этом шоу не участвовать.

– Ты хочешь сказать, что отказываешься работать?

– Угу, – сказала я, опустила голову, но твердо решила не отступать. – Отказываюсь, чтобы мне, как было написано в одной революционной книжке, «не было безумно больно». Я считаю, что пиар без идеи – это дешевая рекламная акция, ну, это как женские прокладки рекламировать.

– То есть – не хочешь? – еще раз повторил Немцов.

– Нет.

– Ну и иди. Без тебя обойдусь. И вообще, после поговорим. Очень много себе позволяешь.

Я развернулась и ушла.

Дальнейшая история происходила без моего участия. И я думаю, что все о том, как фракция отметила Крещение, можно найти, покопавшись, на широких просторах Интернета. Поэтому рассказывать того, очевидцем чего я не была, не буду. Скажу только, что пресса была еще та. Получили мы по полной.

Немцов ходил очень расстроенный и злой. Мне было его жалко. Но я молча наблюдала за всем со стороны. А сама думала: «Ну их же много – депутатов, почему не нашлось таких, кто бы его остановил?»

Все делают ошибки, но когда есть настоящая команда – люди с мозгами, работающие на один результат, люди, работающие на равных, люди, делающие одно большое дело, тогда ошибок можно избежать или, по крайней мере, делать их как можно меньше. У Немцова, на мой взгляд, такой команды не было. Вот почему я не хотела бы оказаться на его месте. Впрочем, еще меньше я хотела бы оказаться на месте того, кто обитает в Кремле сейчас.

Семейный портрет в интерьере

Понимаю, что этой темы избежать мне все равно не удастся. Я говорю о личной жизни Бориса Немцова. Наше время склонно к тому, чтобы заглядывать в замочную скважину. Впрочем, люди всегда любили посплетничать и покопаться в чужой жизни. Кто, с кем, когда и почему. Разве не интересно? Конечно, интересно. Простительно? Пожалуй, да. Тем более, что герои всех этих интимно-любовно-семейных историй зачастую и не пытаются ничего скрывать. Хотя, конечно, не все. Вот на днях господин Песков (надо ли кому-то объяснять, что это пресс-секретарь самого…) заявил, что-то близкое к тому, что «семья для Владимира Путина является закрытой территорией». А у нас – у нас это была ну очень открытая территория, продуваемая всеми ветрами, которые заносили сюда журналистов и журналисток всех мастей, желавших получить информацию от всех действующих лиц семейных драм (или, если хотите, комедий) сначала красавца губернатора, чуть позже – вице-премьера, еще позже – лидера СПС, а ныне – видного оппозиционера и, с недавнего времени, депутата Ярославской Думы, уже принесшего этой самой Думе общероссийскую известность.

Я долго думала, как назвать этот опус. В итоге остановилась на знаменитом творении Висконти, потому что, как мне кажется, именно его «Семейный портрет в интерьере» прекрасно ложится на картину личной жизни моего бывшего шефа.

Что-то большое получается предисловие. Но это потому, что для меня это не самая простая тема. Видимо, я всегда так была занята своей собственной личной жизнью, что о личной жизни Немцова не беспокоилась и никогда за ней не следила. А поэтому все, ну просто все узнавала самой последней.

– Знаешь, у Немцова проблемы с Раей, потому что обнаружилась Катя, а у нее – Антон и Дина. Думаю, что и Жанночка очень переживает.

– ???

– Ты что молчишь? Ты не в курсе? Врешь, не может этого быть.

А теперь – по порядку. Первая жена Бориса Немцова – Раиса. Они были женаты официально целых восемнадцать лет и, как я понимаю, развелись не так давно. У Раи с Борисом одна единственная, уже вполне взрослая и самостоятельная дочь – Жанна, которую самые любопытные с большой пользой для себя могут увидеть на канале РБК. Поэтому – вперед, к голубому экрану.

Еще одна официально озвученная женщина Немцова – это популярная телеведущая Екатерина Одинцова, довольно колоритная пышная блондинка а-ля Мэрилин Монро, только с великорусским акцентом. Она является матерью двоих детей Бориса – сына Антона (точная копия папы) и дочери Дины. Нужно сказать, что информацию о том, что это была за история и как она развивалась проще всего почерпнуть из многочисленных газетно-журнальных откровении самой Екатерины, потому что она с легкостью и с большим удовольствием о них рассказывает. Поэтому тем, кто сильно интересуется, рекомендую прочесть, чтобы не зря старались многочисленные интервьюеры и интервьюируемая.

И последняя (а с совсем недавних пор и официальная жена Немцова, кстати, Ирочка, от всей души поздравляю) – это Ирина Королева, именуемая Борисом «королевой». Ира много лет была личным секретарем Немцова, потом стала мамой его младшей дочери Сонечки, а вот теперь, как я уже сообщила – второй официальной женой.

Другие. О них официальная история умалчивает, поэтому и я позволю себе промолчать. А вот поклонницы – это да. Об этой страшной для пресс-секретаря категории я расскажу. Поклонницы были всегда и везде, они обнаруживались в самых неподходящих местах, лезли из всех щелей, визжали от восторга, бросались под ноги, добирались до своего кумира, говорили что-то трепетное с придыханием, обрушивались на него со своими признаниями, девичьими грезами, восторгами и взращенными в тишине столичных и провинциальных спальных районов мечтами о принце и большой и светлой любви.

Больше всего проблем эта категория российских гражданок доставляла мне во время нашей первой предвыборной компании в 1999 году. Для тех, кто не знает или забыл, напомню, что тогда «правые» в первый раз шли в Думу. И так как это были настоящие выборы, а не те, что происходят сегодня, то предвыборная компания длилась почти год, а ее главной «фишкой» были рок-концерты, которые лидеры партии вместе с самыми известными рок-музыкантами и группами проводили по всей стране, собирая на стадионах огромные толпы будущих избирателей и, конечно, избирательниц.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.