Читать онлайн книгу «Тысяча и одна ночь отделения скорой помощи» автора Батист Болье

* * *

Моим родителям, которые были рядом в ту зиму

Всем тем, кто слег, и тем, кто их ставит на ноги

Только телом и будешь ты.Фернандо ПессоаПосвящение[1]

Смерть они определили человеку».Эпос о Гильгамеше[2]

Если ты пригласил на праздник людей одной группы крови, но не сказал им об этом, они будут говорить о другом. Жан-Клод Ван Дамм

Предуведомление

Все упомянутые ниже случаи и события – подлинные: в наших больницах такое случается ежедневно. По понятным причинам я изменил имена (просто выдумал), возраст персонажей (как истинный джентльмен, мужчин состарил, а женщин сделал моложе) и их пол (все беременные и/или роженицы в моем рассказе – на самом деле мужчины).

Свои самые досадные врачебные промахи я, разумеется, приписал коллегам…

Хотя повествование ведется от первого лица, это не только моя история, она родилась из рассказов друзей, медиков и пациентов: я попытался влезть в их шкуру и передать их чувства.

Все санитары, врачи, медсестры и интерны, о которых здесь говорится, существуют на самом деле: мне посчастливилось с ними работать.

День первый

Ненавижу, когда день начинается с попытки самоубийства.

Мадам Дидона проглотила четырнадцать таблеток из одной упаковки, девять – из другой и еще восемь – из третьей.

Проснулась она спустя двое суток, оглушенная наркотиками. Сестра пыталась ее разбудить, хлопая по щекам, пока к ним ехала “скорая”.

Предварительный осмотр показал, что она выживет. Печень – в хлам, но пациентка выживет, хоть и против своей воли.

Она тихо плакала, уставившись в белую стену палаты. Не знаю, что она там увидела, но ее взгляд был прикован к стене, словно его держала застежка-липучка.

Когда я вошел, она вместо приветствия произнесла:

Я попытался объяснить, что, наоборот, это удача, что она осталась жива.

– Конечно, не понимаю, зато могу рассказать вам одну историю.

Голова у меня трещала после вчерашней вечеринки, я уселся на табурет и облокотился на носилки, словно на стойку бара в кафе под названием “Максанс – ваш последний шанс”.

И рассказал ей Историю, Прекрасную, Великую, ту, что я извлекаю на свет божий всякий раз, когда на моем врачебном пути встречается чудом выживший самоубийца.

Я тогда проходил стажировку под руководством врача общей практики доктора Дона Спрута Кихота. Жуткий тип, он бы вам наверняка не понравился. К нам на прием привезли месье Лазаря, инвалида. Его огромное кресло застряло в дверях, поэтому пришлось воспользоваться служебным входом. Как обычно, пациента перед осмотром раздели. Левая рука приросла к грудной клетке. Между голенями и бедрами образовались стяжки, и когда пытался распрямить ноги, это выглядело кошмарно. Его тело, сплошь покрытое шрамами, словно после битвы, было чудовищно скрючено. Повсюду рубцы от ожогов третьей степени. Он мне напомнил оплывшую свечу. Огонь ее не пощадил, но хуже всего обошелся с фитилем: лицо месье Лазаря как будто растаяло, правая щека смахивала на каплю воска. Но тем, что осталось от губ, он весело улыбался. Говорил о видах на будущее, о запланированных путешествиях, о том, что его нынешняя подружка беременна: это будет их первый ребенок. С нетерпением ждал, когда станет ясно, какую краску для детской покупать, голубую или розовую. Конечно, ему хотелось бы розовую, но мальчик – это тоже чудесно.

Я смотрел на этого человека, изувеченного огнем, чудом выжившего, радостного, полного надежд, – и ничего не понимал. Видимо, что-то я упустил. Он распрощался с нами. Добрый доктор Спрут повернулся ко мне и сказал:

– Угадай, как он это сделал! – Под “этим” он разумел превращение человеческого тела в застывшие потоки лавы. – Четыре года назад он облил бензином салон своей машины и врезался в стену. Хотел умереть.

– Я видел, что этот человек счастлив, – добавил я и умолк. Убрал локти со стойки бара, не собираясь платить, отодвинул табурет и вышел из кафе под названием “Максанс – ваш последний шанс”, покинув официантку, глядевшую мне вслед удивленными печальными глазами.

Я ничего особенного собой не представляю, зато знаю множество историй. Постоянно вижу людей на больничной койке или в кресле-каталке, и все они испытывают меня на человечность. Я не эгоист и говорю о них с другими пациентами. И так сплетаю нити судеб.

Я мчался на шестой этаж к пациентке из седьмой палаты.

Одернул мятую одежду. Под халатом у меня обычно красная клетчатая рубашка, как у канадского лесоруба, на носу очки в черной оправе. Я отпустил усы – правда, они слишком светлые, – и стал говорить как можно более низким голосом. Да и вообще старался выглядеть старше, потому что это внушает доверие пациентам.

Когда больной думает, что его лечит настоящий врач, – это уже пятьдесят процентов успеха. Эффект плацебо. Не будучи уверен в своих знаниях, я проявлял лисью хитрость и “плацеболизировал” пациентов, изображая “перспективного молодого врача, будущего профессора”.

Таким был мой план паллиативных мер по борьбе с молодостью: дедушкины рубашки, очки в черном пластике, голос из рекламы “Анкл-Бенс”, соломенная щетина на подбородке (плюс пышная шевелюра, придающая мне вид чокнутого льва). Итак, представьте себе тощего льва в красно-зеленой клетчатой ковбойке, который бьет чечетку в больничном коридоре. Добавьте к этому еще немного розовых прыщиков под светлым пушком – у моей матери шотландские корни, и это сказывается. Кожа не врет.

Ко мне подошла сиделка и сообщила, что ей знаком серый цвет лица пациентки.

Сиделку звали Фабьенн. Она надевала пациентам на шею бусы из камней: авантюрин – кожным больным, агат – страдавшим запорами. Она верила в силу камней, больные иногда тоже.

Фабьенн не раз видела, как я вхожу в седьмую палату…

Фабьенн знала, что я очень привязался к той пациентке. Она энергично потерла мое плечо – так она всегда подбадривает тех, кого любит:

– Сейчас – да. Но она умрет, и ты ее больше не увидишь.

Имя “Фабьенн” происходит от faba – по-латыни это “боб”. Ей это имя очень подходит: при виде ее испытываешь такую же радость, как в праздничный день, когда подают пирог и вилка вдруг натыкается на твердый кусочек фарфора[4].

Я вошел в седьмую палату, а Фабьенн направилась в палату к месье Теодоро, чтобы сделать ему массаж кишечника. Она делала это в нерабочее время, приходя на работу пораньше и уходя попозже. Никто ее не просил, она сама так решила.

Месье Теодоро страдал туберкулезным спондилитом (к которому какой-то шутник добавил еще и золотистый стафилококк). Больному был предписан строгий постельный режим в течение девяти месяцев, в противном случае его позвоночник мог переломиться, как зубочистка. Легкий хруст – и ему уже никогда не встать на ноги.

Фабьенн терпеливо и нежно, словно младенцу, массировала ему живот по часовой стрелке.

Больные, лежащие почти без движения так долго, сами не в состоянии опорожнять кишечник. Конечно, месье Теодоро помогли бы слабительные, но в них не было необходимости: благодаря массажу Фабьенн, он справлялся сам.

Теодоро – имя греческого происхождения, оно означает “божий дар”. С таким именем встреча с Фабьенн была неизбежна: она стала подарком от божества – покровителя лежачих больных.

– Это та самая женщина, помните, я вам о ней говорил. Знаете, никогда я ТАК не любил женщину, которая заставляла бы меня ТАК просраться!

Фабьенн зарделась: она не привыкла к комплиментам, хотя заслуживала их как никто другой. Ей следовало принимать их постоянно, по пятнадцать минут два раза в день.

Фабьенн исполнилось сорок лет. Она работает сиделкой и занимается уходом за больными с незапамятных времен. Когда за столом кто-нибудь начинает критиковать городские больницы, я всегда рассказываю о Фабьенн. Неплохой аргумент в пользу уплаты налогов.

Заряженная на сто тысяч вольт, она не замечала в людях ничего, кроме хорошего. По-моему, это скрытое проявление неодолимой отваги. Она вступала в схватку с жизнью, болезнями и смертью, и делала это с азартом. Когда она катила свою тележку по коридору, мне казалось, что за ней, весело распевая: “Акуна матата!”, мчатся Тимон и Пумба.

– Я тебе рассказывала, как ухаживала за миллиардершей?

Ну разумеется, рассказывала, но я до того люблю всякие истории, а эту в особенности, что я соврал:

Эмили жила в специальном приюте сорок пять лет. С точки зрения нашей современной системы, она была никем. Не создавала для общества никаких богатств, никаких материальных благ и не способствовала приросту ВВП. Родовая асфиксия. С тех пор прошло сорок пять лет, сорок пять лет жизни, где ты – никто.

У Эмили вываливалась пища изо рта, ее переодевали. Она знала несколько слов. Когда ее сажали перед телевизором, она недоумевала, как это люди за окошком так быстро двигаются.

Фабьенн тогда была на восьмой неделе беременности, но хранила это в секрете. Никому не рассказывала. Боялась сглазить, ждала, когда пройдет три месяца.

– Наклоняюсь ее поднять. А она обхватывает меня за бедра, прижимается ко мне ухом и радостно кричит: “Фаби, у тебя в животе ребенок!” – Фабьенн помолчала и подвела итог: – Когда говорят “богатство”, я не понимаю, что это значит.

Но тогда – она в этом уверена – ей посчастливилось ухаживать за миллиардершей.

Маленькая палата. Номер семь. Пациентка одна. Из родных у нее только сын, который всегда в пути, из аэропорта в аэропорт, из города в город.

Рядом с кроватью на столике отчетливо тикают часы. “Я хочу знать, сколько времени”, – говорит она. Однако циферблат повернут к окну.

Еще у нее на столике – красная рамка с двумя снимками. На одном – подросток в белой рубашке. На другом – она на пляже, на руках у нее загорелый малыш в ожерелье из ракушек; позади две большие башни.

На фотографиях – один и тот же мальчик, совсем маленький, потом подросток.

Мешок капельницы и трубка: пластиковая змея источает яд. Сворачивается кольцами, словно стараясь укусить себя за хвост, потом ползет дальше и впивается во вздутую фиолетовую вену на левой руке женщины.

Стены палаты желтые, а не серые, словно обитые свинцом, как в отделении скорой помощи. Здесь все нежное, золотистое. Оно и к лучшему.

Когда я вошел в палату, пациентка сердито сообщила:

– Снег уже несколько дней как стаял! Жизнь – сплошная нелепость: здесь дороги чистые, а Томà застрял там, как в осаде.

– Не знаю! Где-нибудь на другом конце света, в самолете! По последним сведениям, он был в Рейкьявике, а оттуда собирался лететь в Нью-Йорк.

Она так сильно сжала кулаки, что побелели суставы на пальцах. Кисти словно превратились в плотные грозди винограда.

– Он проходит стажировку в Исландии. В самом крупном медицинском комплексе страны. Акушерство и гинекология. Это же надо, в Исландии… Можно подумать, у нас никто не рожает! – Она указала на телевизор и швырнула пульт на кровать. – К тому же там проснулся этот вулкан с непроизносимым названием. Выбрасывает такие облака дыма, что самолеты не поднимаются в воздух. Это же смешно!

Я слушал, как она ворчит. Пятьдесят с хвостиком, зеленые глаза, вздернутый нос, четко очерченный рот, большой, как экран телевизора. Какой у нее цвет волос, разобрать невозможно: их почти не осталось. Прежде чем их лишиться, она была рыжей, и я прозвал ее Жар-птицей. Парик она носить не пожелала.

– Сколько времени еще продлится запрет на полеты?

Ей было страшно, и она этого не скрывала. А вдруг сын не успеет приехать… вдруг она не увидит его, до того как…

– Извержение вулкана – это надолго? – спросила она.

Я не Гарун Тазиев[5], а всего лишь интерн. Я приготовился бежать длинную дистанцию:

• на второй дорожке – Смерть, подстегивающая своего коня;

• на третьей дорожке – интерн, мечущийся между вулканом и Смертью. Дыхание нормальное, стетоскоп и бесконечные истории – при нем. Ни султана, ни Шахерезады, только смерть, интерн и пациентка, с нетерпением ждущая сына.

Уравнение решалось просто: мне нужно с ней говорить, пока не снимут запрет на полеты и ее сын не вернется. Она станет меня слушать. Пока будет слушать, будет жить.

Я прикинул, что дыхания должно хватить на весь забег.

Пока кратер не перестанет бурлить, пока на дорогах – на земле и в воздухе – не восстановится движение.

Продлим ее жизнь, рассказывая о жизни других.

Я спустился вниз: к нам поступил юный Рафаэль, пятнадцать лет: бессмысленный взгляд, слюна капает с уголков губ, длинная струйка желчи стекает на правый ботинок, голова не держится, падает то вправо, то влево. Полицейские нашли его на улице и доставили к нам. Рафаэль злился на весь мир, но всему миру было на это плевать. Даже родителям парня: “Мы на работе. Пусть протрезвится, достал своими выходками”.

Всем знаком слоган на рекламном плакате, призывающем не пить за рулем: “Ты видел себя пьяным?”

Поверьте мне, нет более пафосно-смешного зрелища, чем пьяный в стельку подросток:

– Вот тебя, ТЕБЯ… я люблю! Ты мне нравишься, вот ТЫ – да! Потому что ты другой, не то что Кевин и мадам Пи, наша математичка… Да, ТЕБЯ я люблю…

– Ну ладно, ладно… Лучше б тебя стошнило, сразу полегчает…

Я похлопал его по плечу, надеясь, что это скоро случится.

Откуда взялось это прозвище? Она индианка сиу. Ужасно умная.

Маленькая женщина с темными волосами, угловатая и крепкая. Из-за страсти к альпинизму лицо у нее всегда было обветрено. Она обожала горы: там всегда рядом смерть, которой можно бросить вызов. Горные походы сделали ее тело твердым как камень. Колени и локти стали прочными и острыми, как необработанные алмазы. Эта женщина не боялась более сильного противника. Вела себя взвешенно и разумно, не надеясь на авось, особенно когда речь шла о жизни пациентов.

Автокатастрофа, инфаркт, кровоизлияние в мозг, огнестрельное или ножевое ранение – она справлялась со всем. Шеф Покахонтас, крошечная женщина, смотрела Смерти прямо в глаза, словно говоря: “Эй ты, думаешь, я зря двенадцать лет училась?!”

Шеф Покахонтас вышла на авансцену. Она знала: сегодняшний пьяный подросток завтра может стать жертвой ДТП. Да что там! С такими, как он, жалкими, потерявшими человеческий облик, у нее разговор был короток:

– Ну… в этом… э-э… в кармане… М-м-э-э… Вот ты – ты просто супер!

Шеф Покахонтас схватила телефон и принялась фотографировать все подробности: блуждающий взгляд, нити слюны в углах рта, струйку желчи, клонящуюся на грудь голову. Потом сунула мобильник обратно парню в карман.

Когда он очухается, его мобильник преподнесет ему суровый урок, получше всяких лекций о достойном поведении.

Это к вопросу о пользе смартфонов как дополнительного средства профилактики.

Многие подростки выжили только благодаря Покахонтас. Даже те, которых Смерть планировала забрать немного позже на дороге, у выхода из ночного клуба.

Всем моим старшим коллегам я с маниакальным упорством задаю один и тот же вопрос:

В сущности, моя цель состоит в том, чтобы узнать, как и почему человек принял решение лечить людей.

Шеф Покахонтас пристально посмотрела на меня своими зелеными глазами.

Это случилось давным-давно. Ее еще никто не звал шефом Покахонтас, она была прыщавым подростком в том возрасте, когда девочку волнует, понравилась ли парню ее новая маечка, когда она рисует розовые сердечки в записной книжке для “лучшей подруги на всю жизнь”.

Будущий вождь могущественного племени поухатанов, спрятавшись за мусорным баком, впервые в жизни затянулась сигаретой.

И тут прямо перед ней легковушка столкнулась с грузовиком. Сначала грохот, потом – все остальное. О женщине в машине, о том, во что она превратилась, – об этом Покахонтас говорить не захотела. “Скорая” ехала долго, слишком долго. Сигарета выпала и догорела на земле.

Порой целая трудная жизнь строится вокруг одного всплеска чувств, одного краткого мига, когда сердце подростка разрывается от полной беспомощности.

перекус в компании Леа по прозвищу Фроттис[6]

В отделении скорой помощи едят когда придется: наплыв пациентов не предугадать. Моя коллега-интерн, как обычно, высыпала в чашку кофе три пакетика сахара.

– Пью и представляю себе свою поджелудочную железу. Придет день, и я сумею мысленно определять у себя уровень инсулина.

У Фроттис своеобразные представления о питании: я не раз видел, как она кладет несколько кусков пиццы один на другой и заглатывает их в считаные секунды.

– Диета такая: если сложить куски пирамидой, желудок ничего не поймет.

Она считала, что сумеет влезть в прошлогодний купальник, но я сомневался, что у нее это получится.

Я заговорил с ней о пациентке из седьмой палаты:

Слово “смерть” мне не нравится. Люди не умирают, они уносятся ввысь верхом на радужном коне и скачут дальше по облакам под песню “Битлз” Lucy in the Sky with Diamonds.

Вы что, не знали? Если человек хорошо себя вел, в иной мир его сопровождает песня “Битлз”.

В противном случае, когда человек негодяй, там его поджидает один тип, который распевает про жареные бананы и неудавшуюся жизнь[7].

– Ей так одиноко! Она читает, смотрит телевизор, но когда никто к тебе не приходит, дни тянутся так долго.

Моя коллега-интерн улыбнулась и рассказала одну историю:

– На днях к нам привезли пациента: проблемы по части гастроэнтерологии. Месье Нарцисс, человек “очень востребованный”. Вскоре к посту дежурной медсестры подошла молодая, очень красивая девушка и спросила:

Через час жена ушла. У поста появилась другая девушка, еще лучше прежней, и поинтересовалась:

– Скажите, пожалуйста, в какой палате лежит месье Нарцисс?

Подруга принесла ему – ни за что не угадаешь! – коробку конфет.

К посту подошел молодой человек, писаный красавец.

– Добрый день, я к месье Нарциссу. Конфеты ему принес.

Кстати, причиной госпитализации было вовсе не физическое истощение!

Фроттис ужасно смешливая. Уже три месяца она, как и я, была интерном в отделении скорой помощи. О чем она мечтала? Поехать с гуманитарной миссией в Африку. Она считала, что дети не должны страдать от недоедания. Но имелось одно препятствие: Фроттис не могла устоять перед своими прихотями, а на данный момент ее прихотью был молодой терапевт. Он как-то не вписывался в планы по спасению голодающих.

Она, кстати, всегда неплохо относилась в хорошей еде и выпивке (время от времени баловалась аперитивами, чтобы придать себе уверенности). Ее холодильник постоянно был забит пивом – то ли оттого, что она пила слишком много, то ли наоборот.

С тех пор как ее бабушка потеряла память, Фроттис каждое утро пристрастно разглядывала себя в зеркале в поисках морщинок и седых волос.

Больше всего она боялась постареть раньше срока.

На приеме у Фроттис мадемуазель Дель Пломо, четырнадцать лет, боли в животе.

Она явилась не одна. С ней пришли мать, отец, пять братьев, две сестры, дядя и две тети. К счастью, больна была только она. Фроттис выставила за дверь сопровождающих и стала осматривать пациентку.

Итак, симптомы мадемуазель: боли в животе, тошнота, болезненность грудных желез… Вы что подумали?

Подсказка: похоже на гастроэнтерит, продолжается девять месяцев, заканчивается воплями “уа-уа”, когда появляется на свет…

Спустя полчаса анализы подтвердили диагноз. Фроттис заволновалась: как потихоньку сказать барышне о ее беременности, когда бесчисленное семейство расположилось в двух шагах от них? Вот крику будет!

Фроттис, понизив голос, сообщила девочке диагноз в самых стыдливых выражениях.

Та бросилась ей на шею, вереща: “Мы так долго этого ждали!”

Она позвала родичей. Они сгрудились вокруг Фроттис, принялись ее благодарить (интересно, за что?), чмокать в щеку и петь, потом прочли ее имя на бейджике и пообещали: если родится девочка, они ее так и назовут. Помчались в соседнюю кондитерскую за тортами… Жизнь вокруг будущей мамаши била ключом, радость лилась рекой.

– Даже я поддалась их настроению: никогда еще я так не радовалась, узнав, что четырнадцатилетняя девчонка беременна.

Берта Нигредопс, девяносто два года, седые волосы, вставная челюсть. Морщин столько, что, пересчитывая их, можно уснуть.

У нее тоже болел живот. Ее обнаружили у кровати: она стояла голая на коленях и искала клубнику и гранаты под подушкой.

Берта была смущена и испугана. Я только протянул к ней руку, и она отпрянула. Как ее успокоить?

Я часто говорю себе, что лжи не существует. Ну разве что одна – об оружии массового уничтожения в Ираке.

Однако не всякая правда хороша в сложной ситуации.

Я просто, как ребенку, объяснил Берте, почему мне необходимо обследовать ее прямую кишку. Не убедил.

Я читал ее историю болезни и кое-что узнал о семье.

– Простите, я не представился. Меня зовут Самюэль.

На секунду ее сознание прояснилось, и она удивленно взглянула на меня:

Теперь угадайте, о чем мы с Бертой беседовали. О ее внуке!

У бабушек три неисчерпаемые темы для разговоров:

• еда (“ Ты придешь на обед? Я купила два кило ростбифа и три кило картошки. Думаешь, хватит? – Бабуля, но я же приду один. – Не страшно! Остальное возьмешь с собой, будет чем перекусить на полдник”.)

– Знаете, мою бабушку тоже зовут Берта, как и вас.

Неправда. Но какая разница… Я перевернул ее на бок. Натянул перчатку и подцепил указательным пальцем комочек вазелина (примечание: мой указательный палец был дрянным человеком в прошлой жизни, за что ему в этой и достается).

– Самюэль! Красивое имя! Бабушка, наверное, вами гордится.

Мы мирно беседовали о том о сем, разумеется, о погоде тоже, и еще о том, как она готовит жареную картошку для своих внуков.

Правда сегодняшнего дня состояла в том, что:

• Мне удалось ее осмотреть, и у нее не останется от этого слишком уж неприятных воспоминаний, разве что вспомнит, что встретила юношу, чем-то похожего на внука.

Мой указательный палец быстро обнаружил, отчего у девяностодвухлетней Берты так плохо с головой. Рентген брюшной полости все подтвердил.

Крайне важная информация. Внимательно послушайте, запишите и заучите наизусть: не опорожнять кишечник одиннадцать дней подряд вредно для здоровья. Это как канализация с забившимся стоком: нет опорожнения = застой в кишечнике, вредные вещества через тонкую слизистую всасываются в организм. И в прямом смысле ударяют вам в голову.

У Берты болел живот и наблюдались нарушения сознания, потому что у нее был запор; этот самый запор производил эффект многодневной попойки.

Зима близилась к концу. А у нас в отделении скорой помощи было 69 градусов – наверное, жарче, чем во всей больнице. Оговоримся: термометр разбился, когда по нему пнул ногой мальчишка, не желавший, чтобы его осматривали. Сейчас ему уже семнадцать, а у нас в отделении на шкале по-прежнему 69 градусов Цельсия.

Всю вторую половину дня мы с Фроттис работали по схеме: клизма – массаж живота – удаление фекалий вручную.

Берта лежала на боку в состоянии тяжелого опьянения. Ну что ж, займемся вами, Берта.

Клизма – массаж живота – удаление фекалий вручную.

Мы извлекли из Берты два с половиной килограмма кала.

По мере того как пара студентов-медиков прочищала кишки старой дамы, ее разум постепенно светлел. До встречи с Бертой я уже начал было думать, что Человек вовсе не велик, не добр, не прекрасен и не справедлив. Что Человек называет себя скульптором, если изваял “Давида”, и поэтом, если сочинил El Desdichado[8]. Человек что-то из себя строит, взбирается на пьедестал, но он всего лишь труба, которая наполняется сверху и опорожняется снизу.

Клизма – массаж живота – удаление фекалий вручную.

Берте девяносто два, нам с моей коллегой по двадцать семь.

Мы осторожно и тщательно обрабатывали нашу старушку. И извлекали из ее чрева не фекалии, а заповеди смирения, напоминающие нам, что мы всего лишь канализационные трубы.

А между тем… Меня вдруг осенило: самое ПРЕКРАСНОЕ из всего, чему нас учили, – то, что сегодня делаем мы, я и моя напарница.

Вы подумаете: что он несет? Что тут прекрасного – ковыряться в прямой кишке и испражнениях древней старухи?

Вам вряд ли случалось видеть, чтобы две юные трубы заботились о старой, как в тот день мы ухаживали за Бертой.

В том, как три резиновые трубы оказывали друг другу помощь в душном отделении скорой помощи крохотной больницы, затерянной на маленькой планете, которая болтается где-то в бескрайней пустоте, было и величие, и красота, и добро.

Что значит быть интерном в больнице? Это значит нарушать табу, накопившиеся за многие годы. Испражнения, моча, половые органы: базовые запреты исчезали один за другим. Никто вас к этому не готовил, никто не предупреждал, что при общении с братьями нашими на этом свете придется ощупывать их тело, видеть их голыми, без прикрас, в старости и в болезни.

Интерн молод. Это существо мужского либо женского пола. Он/она приходит в больницу.

Мужчина видит половые органы женщин. Женщина видит половые органы мужчин.

Проводя процедуры с Бертой, я вспоминал вчерашний спор с шефом Покахонтас. В студенческие времена ей пришлось пальпировать прямую кишку пациентки восьмидесяти четырех лет.

Назовем ее Глорией. Другую часть названия, Нова, уже присвоила другая бабушка – та, что готовит йогурты[9].

Итак, Глория… С длинными седыми волосами, аккуратная, вызывающая почтение.

Ей было так стыдно, что во время обследования она рыдала от унижения, потому что какая-то незнакомая женщина, ровесница ее внучки, ковырялась пальцем у нее в заду.

Эта история меня развеселила. Старушка, которая плачет от стыда…

Теперь благодаря Берте я сумею успокоить моих пациентов, даже когда вознамерюсь посягнуть на самые их интимные места.

Нужно будет просто объяснить самым стыдливым, глядя прямо в глаза, несколько важных истин:

• Мы не получаем удовольствия, копаясь в этой части вашего организма. Эта простая, но необходима я процедура делается, чтобы обнаружить кровотечение, трещину, опухоль, воспаление простаты и тому подобное. В жизни за все нужно платить. Ректальное обследование – лучшее подтверждение этой мысли.

• Прошу внимания! ГРАНДИОЗНОЕ ОТКРЫТИЕ! У врача, проводящего ректальное обследование, тоже имеется анус. И он тоже каждый день испражняется. Ну конечно, вам это и в голову не приходило! Ведь никто никогда не видел, чтобы доктор Хаус какал или чтобы доктор Мередит Грей повернулась к Дереку Шепарду и нежно промолвила: “Милый, подожди, мне нужно на горшок”.

• Анус не грязный. То есть он, конечно, грязный, в нем полно бактерий. Но это просто часть человеческого тела. А Человек, по большому счету, велик и прекрасен. Он расписал Сикстинскую капеллу, сотворил улыбку Моны Лизы, построил памятник любви – Тадж-Махал. Человек написал “Государство”, Девятую симфонию, создал пенициллин и вакцину против бешенства.

Мне нравится думать, что, скажи это тогда Покахонтас своей пациентке, та не стала бы плакать во время обследования. Возможно, она, Человек совершенный, горделиво выпятила бы грудь и воскликнула:

– Ну давай, деточка! Я Глория, и это звучит гордо, и мне не стыдно: мой анус создал “Джоконду”!

Меня окликнула медсестра. Ее звали Брижит, по-кельтски это значит “сила”. Имена и слова очень важны. Ее имя пришлось ей точно впору.

Она подвела меня к молодой симпатичной женщине:

– Вот мадам Финаль, она пришла на консультацию по поводу болей в молочной железе.

Я был молод, полон энтузиазма и к тому же довольно глуп:

Что тут непонятного? Она не искала, чтобы не найти. Когда мы прикрепили рентгеновский снимок грудной клетки к негатоскопу, стало ясно: мадам Финаль пришла слишком поздно. Повсюду узлы.

Нет, это уже слишком… ЧЕРЕСЧУР! Я стал себя уговаривать: если отныне для тебя даже ректальное обследование не трагедия, то уж пальпация груди – просто подарок!

В конце концов стало понятно: это труднее, чем кажется.

Пальцы нужно упереть в грудную кость и последовательно, сантиметр за сантиметром, прощупывать молочную железу по часовой стрелке. Правую, потом левую.

Если под пальцами ощущается что-то твердое или круглое или, главное – ГЛАВНОЕ – если вам об этом сказал гинеколог, к которому вы помчались тотчас же. Он ведь учился в институте.

1. Потому что женщина, которая стоит обнаженная под душем в мыльной пене и щупает свою грудь, – это хорошо. Это замечательно. Это прекрасно. Медицинская рекомендация против депрессивного настроения. И это очень сексуально.

2. Поскольку ни одна женщина не просыпается однажды утром со стикером на соске, на котором красными буквами написано РАК, то самообследование остается самым простым / экономичным / быстрым / эффективным способом избежать преждевременного путешествия на радужном пони.

3. Потому что тысячам мужчин до смерти хотелось бы оказаться на вашем месте.

4. Повторим слова моей пациентки: “Боялась что-нибудь найти”.

Так ребенок прячется под одеялом от чудовищ. Однако если чудовище уже в комнате, одеяло вас не спасет. Знаете что, девчонки? Сбросьте-ка вы одеяло, встаньте на кровати и вмажьте ногой по яйцам этому чудовищу. Каждое самообследование – как меткий удар.

Мадам Финаль упорно ждала объяснений: ей хотелось знать, что не так на снимке.

– У вас увеличены лимфоузлы средостения и обоих легких. Нужно их исследовать и понять, с чем точно мы имеем дело.

Во взгляде пациентки, словно в подвальном окошке, выходящем на кладбище, не мелькнуло ни тени сомнения. Она все поняла. Ее глаза… Это были глаза человека, осознавшего конечность своего существования. Она скоро умрет.

Ощупывайте свою грудь. Это невыносимо, когда женщина умирает в сорок пять.

И еще один пример: пациентка из седьмой палаты наверху, на шестом этаже. Да, она тоже. Я был там, когда ей объявили приговор. Это теперь у нее серый цвет лица, ввалившиеся глаза, высохшее тело, а тогда она была потрясающей! Яркая помада, невероятное очарование. Мы сидели в кабинете специалиста. Он как бы между делом произнес название болезни. Она улыбнулась, стиснув зубы, стиснув в руках сумочку, сжав все, что можно было сжать и что еще подчинялось ее воле.

Ей стали рассказывать о лекарствах, процедурах и прочем. Она кивала невозмутимо, элегантная, полная достоинства:

– Я буду бороться. Худшее в моей жизни уже случилось.

Она говорила так убедительно, что даже я ей поверил.

– Мой сын Тома – студент-медик, – сообщила она. – Он на четвертом курсе. Лучший на потоке.

Это ее не могло спасти, но если ей так легче…

Когда врач закончил перечислять предстоящие ей радости – она по-прежнему улыбалась, – он протянул ей направление, ТО САМОЕ знаменитое направление.

– Направление в мастерскую, изготавливающую парики. Вот увидите, там прекрасные мастера.

Она выпустила из рук сумку, разжала челюсти, сбросила маску и заплакала в первый раз. Она была еще молода, а плакала как старушка, тихонько, мелко всхлипывая.

Я поднял глаза: у нее были великолепные волосы. Ни одной седой ниточки в роскошной красноватой массе ее шевелюры. И тугой узел, в который она собирала волосы уже много лет.

Теперь, когда эта женщина, которую я назвал Жар-птицей, надевает больничную сорочку, она напоминает большой парус на мачте из костей. Что я имею против парусников? Они всегда уходят в открытое море…

Меня ждала пациентка, юная послушница Мари-Колит. Она не говорила, а шептала. Похоже, она была уверена, что Бог повсюду и слышит абсолютно все. Она явно боялась того, что Он может услышать. Даже здесь, в третьем боксе нашей больницы.

Она говорила медленно, тяжело ворочая языком… Только бы не заснуть.

– Я… молилась… и вдруг… почувствовала… присутствие… и тут… ОЙ!

Никогда прежде “ой!” не звучало так убедительно. Она произнесла это “ой!”, как священник, смущенный исповедью, восклицает: “Батюшки-светы!”

– В груди затрепетало, и кишечник застопорился. Ой!

– Да, именно так, острый запор. Ой! Как будто Господь мне явился!

– Да, а еще у меня по всему телу побежали мурашки.

И, подтверждая мои предположения, прошептала:

Той ночью, вместо того чтобы наконец разрешить палестино-израильский конфликт, Господь решил подвергнуть мучениям толстый кишечник юной послушницы. Пути Господни неисповедимы.

Я всегда теряюсь перед проявлениями воли Божьей: мне было бы неприятно нарушить ее и спасти юное создание от суровой кары – острого запора. Что Господь сотворил, скромному интерну не переделать. Я страшный трус, а потому позвал на помощь медсестру из отделения психиатрии: если возникнут проблемы, она договорится с Господом напрямую. У нее их там целых два, и каждый уверяет, будто он Иисус из Назарета.

Я отворил дверь третьего бокса, вышел, закрыл за собой дверь, взялся за ручку двери шестого бокса, толкнул дверь, вошел, закрыл за собой дверь шестого бокса. В отделении скорой помощи иногда словно разыгрывается сцена из водевиля. Не хватает только шкафа со спрятанным любовником. В иные дни вместо оперетты у нас дают античную трагедию. Больница как театр: здесь все поют о себе, о своих намерениях и переживаниях. Хорошо это или плохо, но больница напоминает печь алхимика, куда попадает человечество, больное от жизни.

Я прохаживаюсь по этой сцене, пою о том, что вижу в жерле печи, где люди страдают, смеются, трансформируются. А другие, склонившись над ними, отчаянно сражаются, то побеждая, то проигрывая.

Здесь любовь, гнев, смех, страх, надежда. И в центре – люди. И истории, которые я рассказываю, – это Жизнь.

Воспой, о муза, людей и их истории, человека лежащего и человека, стоящего на ногах! Воспой мадам Рекорд, шестьдесят шесть лет, бокс 6, обратившуюся к нам по поводу раздражения, появившегося в крайне неудачном месте.

– Когда у вас в последний раз был половой контакт?

Я покраснел, она рассмеялась. Слово не воробей, что уж теперь…

По моему виду она заключила, что я ее не понял, и решила немного помочь:

– Последний клиент ушел от меня совсем недавно, в два часа дня.

Тут я, малое неразумное дитя, ляпнул нечто невообразимое:

Словно можно быть как бы мясником или как бы водопроводчиком.

Женщины – существа загадочные. Произнося эти слова, она была великолепна и ничуточки не вульгарна. Даже Фанни Ардан – сигарета с мундштуком и красная помада – не так элегантна. Она произнесла “шлюха”, как будто пела “Аве Мария” или читала “Завтра, на рассвете”[10] по-итальянски.

– Мне столько лет, никому и в голову не приходит. А между тем, как говорит моя приятельница Клодиа, которая еще старше меня, “если шлюха – старейшая в мире профессия, только представь себе, какова должна быть старая шлюха!”.

Мне ужасно захотелось ее обнять прямо здесь и сейчас, но с учетом того, в каком мире мы живем, такой жест показался бы странным и двусмысленным. Я выписал ей рецепт и надавал всяческих советов относительно заболеваний, передающихся половым путем.

Я, двадцатисемилетний пацан, читал лекцию о ЗППП женщине шестидесяти шести лет, которая могла бы рассказать о них больше и красочнее, чем целая куча венерологов под кайфом. Она царственно удалилась. Как Фанни Ардан – сигарета с мундштуком, карминная помада на губах.

Месье Холмс пришел в отделение скорой помощи, потому что ему было больно делать “вот так”.

“Вот так” – это если правой рукой изо всех сил размахивать в разные стороны.

– А когда вы не делаете “вот так”, вам не больно?

– Я размахиваю рукой и вызываю боль. Знаю, что будет больно, но меня так и тянет…

Поразительная логика: он то и дело размахивает рукой, как другие трогают кончиком языка язвочку во рту.

– Почему вы не обратились к своему лечащему врачу?

– Не хочу беспокоить его, может, это несерьезно.

Конечно, Шерлок, потому что у меня перед носом ты можешь сколько угодно трясти рукой, безнаказанно отнимая драгоценное время.

Я с безнадежным видом посмотрел ему прямо в глаза:

– Могу сказать вам вполне определенно: у вас ничего нет!

– Вот видите! Я правильно сделал, что не пошел к лечащему врачу. Отнял бы у него время попусту.

Как я хотел бы стать для этого Холмса профессором Мориарти.

Я мог бы многое ему сказать, но очень устал. И произнес только: “До свидания, месье”.

На этой работе настроение меняется сто тысяч раз в день. Это выматывает. Входя в четвертый бокс, я испытывал желание кого-нибудь зверски убить или совершить ритуал жертвоприношения. Однако меня ожидала очаровательная неразлучная пара – дедушка Рама и бабушка Сита.

Он упал, надевая носки. Брижит привела их ко мне, объяснив:

– Это наш интерн, он отнесется к вам очень внимательно, а вы за это расскажете ему свою историю. Она такая красивая, а он обожает красивые истории.

– Ну так вот, он надевал тапочки, но они ему велики, и он поскользнулся…

– Нет! – воскликнула Брижит. – Не эту историю. Другую, старую, про то, как вы встретились!

– А, эту! Мы впервые увидели другу друга на Рождество, мне тогда было двадцать три года. Снова встретились на Новый год, и он попросил меня выйти за него замуж. Я сказала “да”. Мы совсем не пили. Зато много танцевали… С тех пор прошло шестьдесят четыре года…

Она нежно смотрела на него, словно ему было двадцать и он снова собирался пригласить ее танцевать.

– Когда мы поженились, столько было сплетен! Говорили, будто мы поженились, потому что я беременна. Вранье: я родила только два года спустя. Правда!

Как будто я в свои двадцать семь и при моей-то беспутной жизни собирался ее в чем-нибудь упрекнуть.

Во время осмотра дедушка не проявлял ни малейшего беспокойства. Смотрел в пустоту и молчал.

– У нас с ним родился прекрасный сын, да, красивый мальчик. Он умер, когда ему было сорок три… Такая жизнь… Он спал – и всё! Не проснулся. Что-то в голове лопнуло. К счастью, у меня есть внучка…

Она долго говорила, он долго молчал, я долго слушал.

– …И я очень довольна, что на следующей неделе мы идем к неврологу. Он нам наверняка поможет.

– У него ТОТ САМЫЙ Альцгеймер… Как вы думаете, невролог сумеет привести в чувство моего старого танцора, а?

Она его поцеловала, я зашил рану у него на голове, наложив скобки.

В карте я прочел: “Начальная стадия сенильной деменции”.

Нет никакого действенного лечения от “ТОГО САМОГО Альцгеймера”.

– Ваш невролог, она приведет его в чувство, правда?

Я сосредоточенно разглядывал свои мягкие стоптанные ботинки.

Он будет молчать, вы будете говорить и надеяться, что ваш престарелый кавалер очнется.

Но я взмолился божеству престарелых влюбленных. Однажды он непременно придет в себя и будет с тобой танцевать.

Жар-птица и я. Наша вторая встреча состоялась в самом начале ее лечения.

Помню ее, словно это было вчера: мы столкнулись в коридоре, она подняла на меня глаза, я отвел взгляд. Озарение. Случайностей не бывает. В ней я увидел то, что искал, а я ей кого-то напомнил. Может, наша жизнь стала бы проще, если бы при появлении на свет появлялась цепочка белых следов, по которым нам следует пройти, тянущаяся от материнской утробы через всю Землю, намечая наш маршрут, весь путь до самой финальной точки, где наше существование оборвется? Не знаю, действительно ли так было бы легче, но белые следы маленьких ножек Жар-птицы и мои кружили рядом с той самой минуты, когда врач открыл дверь своего кабинета и пригласил ее войти.

Все началось с легкого умопомрачения, вылившегося в слова. Множество слов. У меня было что рассказать, она хотела слушать.

– …И она гордо выпятит грудь и скажет мне: “Вперед, папаша, мой анус создал “Джоконду”!”

Жар-птица расхохоталась. Я немедленно начал рассказывать другую историю, не давая передышки ее скуловым мышцам. Когда она смеялась, мне казалось, будто я вижу, как над ее головой появляются дополнительные жизни, будто в компьютерной игре. Маленькие сосуды в форме красных сердец, наполняющиеся кровью.

Она выпрямилась, потом попросила послушать ее анекдот:

– Человек однажды пришел к Богу и спросил: “Господи, что такое, по-твоему, вечность? – Пфф! Вечность, на мой взгляд, всего лишь минута. – Господи, а что такое, по-твоему, миллиард евро? – Пфф! По-моему, все равно что один евро. – Скажи мне, Господи, а не найдется ли у тебя одного евро?” – А Бог ему: “Погоди минуту!”

Я спросил ее, надеясь, что она не задаст тот же вопрос мне в ответ:

Жар-птица была права: для матери это неоспоримый аргумент.

– Интерне с шестого этажа? Которая за вами присматривает?

– Да. Она приходит, уходит, следит за процедурами, знает обо мне все, а я ничего о ней не знаю.

– Что мне особенно нравится в Бланш, так это ее противоречивость. Твердит, что у нее мягкий характер, а сама залепила пощечину мужику, который ей сказал: “Смотрю, как ты двигаешься, и думаю: в постели ты супер”.

Так ему вмазала, что звон пошел. Она модница, но очень аккуратная и дотошная. По натуре госпожа. Дита фон Тиз отдыхает.

– В молодости мне хотелось переспать с тысячами разных парней. Потом я встретила отца Тома. И захотела быть только с ним – тысячи раз. Встречаешь кого-то и сразу понимаешь, что это не просто физическое влечение.

– У нас с Бланш несколько раз было. Но с этим всё. Мы слишком разные, она… Бланш… Это… Короче говоря, она такая, как есть.

– И больше ты мне о ней ничего не расскажешь?

Я пожал плечами и отрицательно покачал головой. Бланш – белый рыцарь шестого этажа, та, с которой, по ее же словам, “ничего никогда не случается”. Интерн, специализирующийся на паллиативном лечении… Такой человек должен быть, хотя бы один. Она занималась умирающими (хотел написать – онкологическими больными, но вовремя спохватился: умирать можно разными способами, их не меньше, чем способов хорошо жить и радоваться жизни). Ее первая настоящая любовь кончилась тем, что он бросил ее у алтаря. Из этого она сделала вывод, что у любви вкус горечи и запах потухшей свечи. Левый глаз Бланш выражает самодовольство, а правый – презрение.

В действительности она любит людей и плачет при виде кошки, сбитой машиной. Но это секрет, и он никого не касается. Когда я спросил, почему она выбрала медицину, она сказала, что отец хотел отправить в коммерческую школу, но она сообщила своей умирающей бабушке, что ей хочется лечить людей и стать врачом.

Она обожала свою бабушку, но та, несмотря на это, умерла. Такое часто случается.

Когда они проводили ее в последний путь, оказалось, что старушка перед смертью продиктовала письмо, в котором определила судьбу внучки: “Бланш пойдет в медицинский институт, и ни в какой другой. Когда она станет врачом, я буду на том свете ею гордиться”.

– И отец больше не заговаривал о подготовительных курсах. Давая клятву Гиппократа, она прежде всего будет думать о бабушке.

– Их четверо: Фроттис, Амели, Пуссен и Анабель. Фроттис вместе со мной работает в отделении скорой помощи. Анабель – в гастроэнтерологии, но на этой неделе у нее ночные дежурства в “скорой”. Амели ведет амбулаторный прием. Она занимается терапией. Ее прозвали Отличницей, потому что она никогда не ошибается. Такая же одаренная, как шеф Покахонтас. Пуссен – интерн в хирургии. Я расскажу вам о них завтра. Уже поздно.

– Мне кажется, пора тебе обращаться ко мне на “ты”. Ты был рядом, когда мне объявили, чем я больна. Значит, у тебя должны быть некоторые привилегии.

– Одно человеческое существо сообщает другому, что его конец близок – конечно, они друг другу близкие люди. Ты был там, смотрел мне в глаза. Я плакала. Ты видел меня всю как есть, всю мою сущность. Значит, можешь говорить мне “ты”.

– Ну вот, ты и меня станешь звать на “ты”, но тоже будешь уважать.

Час уже поздний. Фабьенн унесла поднос с едой. Пациентка ни к чему не притронулась. Только выпила немного воды.

– Мне уже много лет не дает покоя один вопрос, – проговорила она. – Почему нам приходится так долго ждать своей очереди в отделении скорой помощи? Тут какая-то тайна? Вроде загадочного Бермудского треугольника, возникающего в приемном покое и превращающего минуты в часы?

Она засмеялась. А я вспомнил о недавнем пациенте: “У меня болит локоть, когда я машу рукой во всех направлениях”. Таких у меня на приеме – хоть отбавляй.

– Месье Арган, двадцать восемь лет. Ему приспичило отправиться в отделение скорой помощи в три часа ночи. Что-то вроде позыва к мочеиспуска нию. “У меня уже три месяца тусклый цвет лица. А на этой неде ле он стал совсем серым. Вот я и сказал себе: “Жо жо, надо что-то делать!” Просканируйте меня на МРТ – вдруг у меня рак, метастазы или еще что-нибудь похуже.

(Знайте: нет ничего более серьезного, чем метастазы, и никто не “сканирует на МРТ”, тем более в три часа ночи…)

И тут встревоженный месье Арган произнес незабываемые слова, оскорбительные для всех тридцатилетних (я не советую им читать следующий пассаж):

– Посмотрите на меня! Со мной что-то не так! Мне двадцать восемь, а выгляжу я на тридцать один!

Решив, что он шутит, поскольку между двадцатью восьмью и тридцатью одним разницы никакой, я поднял ставки:

– А почему же тогда не тридцать два, раз уж на то пошло?

– Так вот вы спрашивали, почему приходится подолгу ждать своей очереди? В приемных покоях сидят тысячи месье Арганов. Хотите знать второй секрет врачей “скорой”? Мы здесь В ТОМ ЧИСЛЕ и для того, чтобы успокаивать месье Арганов.

Я поморщился: у меня не получится. Жар-птица отмахнулась:

– Как-то раз у нас в “скорой” появилась дама по имени Генриетта девяноста трех лет. Она была старая и выжившая из ума, почти ничего не соображала и все путала. Она сидела в коридоре отделения. Ждала, когда освободится место на этаже. Вы знаете, больница – как игра в музыкальные стулья. Генриетта прямо-таки влюбилась в меня: всякий раз при моем появлении раздавалось громогласное: “Сука!” Это высокая честь: когда мимо проходили другие интерны, она даже не пикнула. А я удостаивался диких воплей: “Су-у-у-у-ка! Су-у-у-у-ка!” Это к вопросу о заботе и внимании. После десятого раза я повернулся к бригаде с видом оленя, ослепленного фарами внедорожника среди суровой канадской зимы, и бросил:

“Как она догадалась, чем я занимался сегодня ночью?” Все покатились со смеху. Я продолжал: “Нет, все-таки она не знает, иначе бы обозвала меня как-нибудь похуже”. И тут – честное слово, не вру! – из коридора раздалось: “Грязный кобель!” “Надо же, все-таки угадала!” – огорчился я.

Жар-птица улыбнулась. Щеки ее, обычно бескровные, чуть порозовели.

– Пообещай, что пойдешь развлекаться, – без всякого перехода проговорила она. – Обещай мне.

Уже давно стемнело. Промерзнув до костей, я старался плотнее запахнуть полы своего пальто из шкуры неведомого зверя, которое купил на барахолке в Риме. Лев без шкуры – ничто. Моя напоминала то, что осталось от Немейского чудовища. Я весьма чувствителен к холоду, как все семейство кошачьих.

Я повернулся и посмотрел на окна больницы: в одних свет гас, в других зажигался. Здание выглядело необычно, оно походило на гигантское дерево, на ясень из железобетона, а еще немного напоминало очертаниями человеческую фигуру. Архитектор все предусмотрел, размечая вертикальную ось проекта:

• второй этаж – ортопедия и отделение реабилитации. Тело крепко, когда основание надежно.

• третий этаж – гастроэнтерология и абдоминальная хирургия. Тело сыто, когда живот в порядке.

• четвертый этаж – кардиология и пульмонология. Сердце бьется, легкие расширяются. Кислорода хоть отбавляй!

• пятый этаж – неврология и гериатрия. Мысли появляются, потом куда-то исчезают. На пятом этаже рано или поздно соберутся все воспоминания об этом городе.

• подвальный этаж – акушерство и “скорая”. Там постоянно поддерживают огонь, идет борьба за Жизнь.

• наверху, на самых высоких ветках, на последнем, шестом этаже – онкология и паллиативное лечение. Сюда уже не доходят питательные соки, и листья, засыхая, улетают в темные небеса. Борьба окончена.

Мне кажется, есть смысл в этой вертикальной композиции. То, что на земле, отчаянно бьется, сражается. То, что повыше, нуждается в помощи, а дальше, там, где гаснут огни, – умолкает навсегда.

Крайняя беспомощность и покой. Раскрытые объятия.

День второй

Я надел наушники. Нил Янг, куплет – движение, куплет – движение. After the Gold Rush – самая красивая песня на свете (как и многие другие: выбрать невозможно…).

Тем утром продрогший до костей интерн, подходя к зданию, исполнял быстрый танец. (Важное замечание: изображая “лунную походку”, удостовериться, что вокруг никого. Чтобы уборщица больше не поглядывала на меня, как вчера.)

Если часы не врут, я опоздал. Пора надеть белый костюм супергероя.

Супермен уже присвоил темно-синий, а черный цвет Бэтмена не годится: только представьте, подхожу я к пациенту в костюме служащего похоронного бюро и говорю: “Мы вами займемся…”

В отделении скорой помощи, прежде чем попасть в мужскую раздевалку, нужно пройти мимо женской. Прежде чем почувствовать запахи пота, дешевого приторного дезодоранта и старых потных носков, ощущаешь аромат душистого масла и губной помады. Мир всегда был поделен надвое: они моются, а мы густо обмазываемся парфюмами…

В мой халат въелся запах шестого этажа. Буду стирать его хоть сто раз, чтобы не осталось следов моего пребывания наверху…

Жар-птица заупрямилась и не желала уступать:

– Никакого морфина! Я буду в сознании до конца, не хочу, чтобы мысли путались.

Персонал отделения и я пытались ее урезонить. Мы рассуждали так: она страдает, мы пытаемся ей помочь.

Она посматривала на нас снисходительно, потому что знала правду: и я, и лечащие врачи добивались ее согласия, желая успокоить самих себя, потому что смерть мучительна и страшна: не важно, что мы сталкиваемся с ней каждый день, она день за днем все так же нас пугает. Каждая медсестра или сиделка, заходя в палату, старалась внести свой вклад в общее дело:

– Не можем же мы оставить вас в таком состоянии!

Вчера я, видимо, перегнул палку, Жар-птица повысила голос и с видом матери, читающей нотацию сыну, похлопав меня по щеке, произнесла:

– Напрасно вы все беспокоитесь: мое состояние свидетельствует не о том, что я скоро умру, а о том, что моя жизнь подошла к концу. Вот так-то: не смерть, а конец жизни. Очень просто. По ее понятиям, разница колоссальная. Она безмятежно принимала боль и скорый конец. Думаем ли мы когда-нибудь о смысле некоторых слов? Они причиняют боль, как ожог, но имеют глубокий смысл.

Для садовых работ дисковая пила – штука полезная. В отделении скорой помощи становится понятно, что она также без труда отпиливает куски человеческого тела. Месье Ахав встал пораньше: хотел обрезать елку. Лучше бы он снова лег спать: ель одержала победу. Он потерял предплечье левой руки, немного ниже локтя. Отныне никаких одиноких удовольствий, разве что он правша или состоит в кассе взаимопомощи…

Привычные к тому, что уход за садом превращается в кровавую бойню, мы деловито хлопотали вокруг пациента, не совершая лишних движений, хладнокровно, слаженно. Словно играли по нотам.

Я поймал на лету несколько фраз. Потом прочту их пациентке из седьмой палаты.

– “Касио”? Не немецкая, а испанская – на “о” заканчивается.

– Пришить не смогут. Или эта будет короче другой…

– Да ладно! Знаешь, почему тиранозавры такие злые?

– У них передние лапы слишком короткие, они дрочить не могут.

Уточнение: месье Ахаву не придется отказывать себе в одиноких удовольствиях, даже если касса взаимопомощи закроется.

В приемном покое сидел пациент и жевал батончик “Марс”.

Мимо провезли носилки с месье Ахавом и его окровавленной культей.

– Палец подождет, – проговорил мужчина, побледнев и засовывая в карман батончик. Иногда все слишком страшно и происходит слишком быстро. И ненароком скажешь бог знает что. Нельзя привыкнуть к тому, что рука валяется отдельно от тела, а тем более в пакете из супермаркета.

Мадам Медея принесла пятимесячного сына. Всего пять месяцев, а уже двенадцать килограммов.

Из бутылочки – это хорошо. Многовато молочной смеси – это еще ничего. А если вы ему в молоко мед добавляли и поили кока-колой из той самой бутылочки, то ни один врач этого не одобрит.

И молочные зубы у него, едва прорезавшись, сразу почернеют… Мне хотелось спросить, не покупает ли она ему сигареты “Житан” без фильтра и не варит ли двойной эспрессо. А может, дает хлебнуть виски с утречка?

Малыш лежал голый. Мамаша с гордостью воскликнула:

Я подумал: “Да, в зоопарке!” Помолчал, потом произнес:

Усадил мамашу на стул и принялся объяснять все с самого начала.

Мне хотелось выпить кофе или выкурить сигарету, но вместо этого я пулей помчался к ней.

Жар-птице перевалило за пятьдесят. Ее красота ушла. Хотя и страшилищем она не стала. Она была очаровательна. Сдержанна. Когда она начинала говорить, то словно загоралась изнутри и становилась неотразима.

– “Между колоколен протянул я канаты, между окон протянул гирлянды, от звезды к звезде – золотые цепи, и вот я танцую”[11].

– Это Рембо, – узнал я. – Написав эти строки, он бросил вызов абсолюту.

Эта женщина получала удовольствие от жизни. Получала удовольствие и много смеялась: в уголках глаз у нее лучились “гусиные лапки”.

Из-за лечения волосы у нее выпали. Только на макушке сохранилось несколько пучков, таких маленьких, что даже цвет не определить. Скорее всего, наполовину седых. В зеркально гладкой коже между ними отражался свет неоновых ламп.

– Раньше я терпеть не могла детективные сериалы. Они мне отомстили: теперь я похожа на Коджака.

Иногда она закрывала глаза. Если бы не частые движения век, можно было бы подумать, что она спит.

– Вулкан верен себе: он извергается. Самолеты боятся летать, каждый клочок пепла приводит их в ужас.

Сначала она пожелала разузнать про Бланш, теперь о другой девушке – тоненькой как спичка Анабель.

– Она интерн в гастроэнтерологии, но на этой неделе она на ночных дежурствах в “скорой”.

Моя тоненькая темноволосая подружка постоянно сосала леденцы. Никогда не видел, чтобы человек поглощал столько всякой гадости и при этом оставался таким худым. Волосы Анабель нарочно взлохмачивала, и казалось, что прямо над ее прекрасным классическим лицом неудачно приземлилась ворона.

Я ее встретил, перед тем как подняться сюда. Мы столкнулись нос к носу и перекинулись парой слов. Она мне протянула карамельку:

– Перед дежурством не употребляю, быстрые углеводы возбуждают.

Она то и дело облизывала крошечный сахарный шарик, зажав его между зубами… И вся дрожала.

– Я чуть не умерла от страха. Со мной такое случилось!..

Она не жила в общежитии для интернов и ездила в больницу на машине. На обочине она увидела мужчину. Высокого, худого, в синем тренировочном костюме, с тяжеленной спортивной сумкой в руках.

– Надо же, нам по пути! Садитесь, я вас подброшу.

Они мирно беседовали. Ехать было недалеко. Но едва показалось здание больницы, мужчина заявил:

– Я говорил не об этой больнице, а о психиатрической. Ну и пусть. Раз уж я оказался здесь…

Мужчина направился в отделение скорой помощи и попросил госпитализировать его. Он боялся, что кого-нибудь убьет.

В спортивной сумке обнаружились вилки, ножи, половник – словом, целая коллекция кухонных принадлежностей, при помощи которых можно при желании приготовить клубничную шарлотку или мадленки, а можно кого-нибудь убить.

Анабель – кожа да кости, на макушке прикорнула ворона – тряслась с головы до пят, представляя, чего ей удалось избежать.

• голосующий (или голосующая, что предпочтительнее) – карлик, или безногий, или безрукий, или – что было бы просто особенно удачно – безногий и безрукий карлик (однако если он окажется еще и горбуном, то вы ошиблись: это не человек, пытающийся поймать попутку, а хорошо пропеченная мадленка).

Жар-птица хотела было рассмеяться, но засомневалась. Не дожидаясь, пока она примет решение, я умчался, пообещав ей прийти, как только смогу.

Я шел по коридору подвального этажа, ведущему к отделению. Серая плитка на полу, тусклый свет, заливающий свинцовые стены. Все холодное, блеклое, мертвое, словно длинное безжизненное тело змеи-альбиноса. Впрочем, это ведь подвал больницы, а не Сикстинская капелла.

В конце коридора веяло свежим воздухом. Но прежде чем до него добраться, нужно было миновать четвертую дверь, ТУ САМУЮ.

Белую, прямоугольную, с обычной ручкой. Просто дверь.

Возле нее на скамейке обычно сидели от двух до шести человек. Ждали, зачастую плакали. И почти всегда перешептывались.

Там, у этого места, я всегда опускал голову, сосредоточенно разглядывая квадраты серого кафеля.

Перроны вокзалов – грустные места: люди обнимаются, жмут друг другу руки, посылают воздушные поцелуи в вагонное окно.

Бывают места печальнее вокзальных перронов: это, например, коридор подвального этажа нашей больницы.

Я подошел к боксу, яростно растирая руки: утреннее солнце не расщедрилось на тепло, и конечности у меня закоченели. Это серьезная проблема, ведь мне приходится целый день щупать животы пациентов.

Во время работы чем больше я нервничаю, тем больше у меня мерзнут руки. Это средство естественной защиты, предупреждение для пациентов: “Не раздражайте интерна, он сейчас будет пальпировать ваш живот”.

Будьте со мной обходительны… или кое-кому придется несладко, когда мои волшебные пальчики дотронутся до его брюха!

Я был знаком с интернами, которые реагировали на стресс острыми кишечными расстройствами. Гораздо больше шума и проблем, а пользы никакой.

По стене процедурной пробегали синие отблески: подъехала машина “скорой”. Взвизгнули шины. Вокруг пациента началась суета. Раздался шум шагов. Торопливый бег. Нужно спешить, чтобы не нарушить холодовую цепь.

Когда продукт заморозили / разморозили / снова заморозили, он становится несъедобным. У нас все наоборот: когда человек получает долгое и продолжительное охлаждение, это непоправимо. Человек – как лосось, только его холодовая цепь устроена наоборот.

По коридору бежал реаниматолог. У него на лбу словно светилось табло: “К бою!”

Я поднялся, желая помочь, он бросил на меня взгляд, не требующий пояснений, а на табло высветились другие слова: “А ты посиди тут”.

Пациент… Его состояние было слишком тяжелым, я бы не сумел помочь, а только помешал бы, поэтому стал ждать следующую машину, другого пациента.

Малыш Юго, четыре года, метис, в каждой руке по фигурке динозавра. Он съел таблетку “Ариэля”, маленький кубик, который, намокнув, разваливается в руках. Мать обезумела от волнения:

– Он совсем немного в рот засунул, я все вытащила, все промыла водой…

Мать, приняв все за чистую монету (ведь мать – это все-таки мать), испуганно ответила:

Одна из моих сестер – чернокожая: родители удочерили ее, когда мне было четыре года. Так что я считаю себя вправе шутить, как принято в этом сообществе.

– Заставь его выпить побольше воды, – шутливым тоном ответила она.

(Мне очень хотелось спросить ее, следует ли, влив в малыша воду, трясти его вниз головой, пока не закончится программа “30 градусов, деликатная стирка”. Однако у нее был пациент с ОНМК[12], а она становится очень раздражительной, когда спасает чью-то жизнь.)

Я вернулся в бокс, по-прежнему в радостном настроении:

– Я внимательно смотрела, но нет, никаких пузырей. Доктор, это хороший признак?

Мимо шла Бланш. У меня было только два пациента, и я ждал, когда пришлют результаты анализов третьего. Перед входом в “скорую” мы покурили пять минут, потом выпили бескофеиновой бурды.

– И что все это значит? Ты рассказывал ей о нас?

– Не о нас. – Я растопырил руки, словно охватывая здание целиком. – Обо всем этом. И вот как я до этого додумался: вспомнил про мадам Орфей.

Было холодно, мы прыгали с ножки на ножку, чтобы не дрожать. Ненавижу зиму.

– В прошлом году, помнишь, я стажировался в паллиативном лечении. В отделении я познакомился с мадам Орфей, писательницей. Она сочиняла романы, эссе, сценарии драм и боевиков. Она каждый день навещала больную подругу. Последняя стадия. Мадам Орфей помогала подруге тем, что умела делать лучше всего: она ей писала. Про новости, погоду, планету, которая крутится у людей под ногами. Описывала толпу на улице, лица, толстые животы, полуголых мужиков с татуировками, манифестантов, старушек, которые поливают цветы на балконе и кормят кошек. Она рассказывала о женщинах в юбках и женщинах в строгих костюмах, о беременных, о жизни внутри другой жизни, о детях и о мороженом, тающем у них во рту. Она говорила о ярко-желтом цвете лимонов, о бледно-зеленой мякоти вокруг гладкой косточки авокадо, о голубизне неба.

– Небо может сотворить все: снег, солнце, луну, звезды, град, летнюю грозу, зимнюю бурю…

Она клялась ей, что небо интереснее, чем кино, красивее, чем собор. Потому что там всем управляет женщина, и занимается она абсолютно всем: создает звуки, цвета, ветер, а также присматривает за детишками, у которых родители в трауре.

Мадам Орфей писала для своей прикованной к постели подруги о том, как живет мир за окном. Подруга жадно читала. Читала о желтых лимонах, о бабушках на балконе, о растаявшем клубничном мороженом, стекающем по пальчикам маленьких лакомок.

Потом зрение больной ухудшилось. Когда она не смогла читать, мадам Орфей стала ей рисовать. Рисовала манифестантов на улицах, юбки с оборками на летнем ветру, беременных женщин, жизнь, которая приходит на место жизни исчезающей.

Когда подруга уже не могла рассмотреть ее рисунки, мадам Орфей начала читать ей вслух.

– Передать не могу, как меня растрогала эта история…

Между нашими губами было всего каких-нибудь двадцать сантиметров. Повисло неловкое молчание. Бланш нашла в себе смелость подбить пролетевшего поблизости ангела:

– Истории сочинять я совсем не умею, ничего в голову не приходит. И о чем, по-твоему, мне с ней говорить?

– Мне что, говорить с ней о мороженом и мужиках с татуировками?

– Нет! Расскажи ей о том, что мы здесь делаем. О жизни в больнице. Это ей будет интересно.

Бланш засомневалась, получится ли у нее. У меня в рукаве был припрятан джокер. Я вытащил записную книжку.

– Я сделал как мадам Орфей. Всю ночь записывал больничные хроники. Пороешься тут и прочтешь. Что бы ни случилось, читай. А я скоро приду… – И добавил: – Многие случаи очень смешные: боюсь, я уморю ее скорее, чем болезнь.

Она ушла, держа мою записную книжку в руке. Бланш очень женственна. У нее тот тип женственности, от которого топорщатся штаны у старшеклассников. Из нее вышла бы учительница: облегающий костюм, суровый тон. Но она стала врачом и теперь использует свой эротический потенциал для укрощения пациентов, которые не желают лечиться:

– Нехорошо, ваш уровень холестерина мне не нравится, совсем не нравится, да, холестерин у вас плохой…

Пациент произносил слово “доктор”, как голодный, захлебываясь слюной, рассказывает о “филе перепелки с фисташками под соусом из груши в карамели”.

Хорошо, когда сексапильность приносит пользу обществу.

Фроттис принимала супружескую пару. Мадам и месье Фер. Двадцать семь и двадцать восемь лет.

У него: симптомы СЕРЬЕЗНЕЙШЕГО дефицита витаминов, причем, похоже, с самого раннего детства.

Фроттис задавала вопросы, выясняя возможность беременности.

Ее спутник, выступив вперед, произнес укоризненно:

– Она относится к этому недостаточно серьезно.

– Что? Ты и правда недостаточно серьезна! Вот почему, когда она забывает, принимаю я.

– Вы принимаете ТАБЛЕТКУ? Прямо кладете в рот и глотаете?

Месье Фер посмотрел на Фроттис снисходительно, как на первоклашку.

Мое личное мнение: бороться с дефицитом витаминов нужно в любом возрасте… Хотя подобные пациенты, должен признаться, нам нравятся: они снимают усталость.

Рассказывая об этих пациентах, Фроттис со всей силы хлопнула себя ладонью по лбу. Два раза – хлоп-хлоп! Когда она прицелилась в третий раз, я перехватил руку. Так недолго себя и оглушить.

Лекарственный препарат – штука опасная: неправильно примешь – и заболеешь, или умрешь, или забеременеешь…

Для того и существуют инструкции, и “Способ применения” – это способ применения, а не мятая бумажка.

Лицо моей коллеги выражало полное отчаяние.

Фроттис… При нашей первой встрече она протянула мне руку:

Она произнесла это так, словно объявила, что она – Барак Обама.

Через несколько дней я понял, что ее имя – это недоразумение. На иврите оно означает “утомленная”. Фроттис никогда не уставала. Как океан, который бесполезно спрашивать, не устал ли он разбивать волны о берег.

Свое прозвище она получила при очень забавных обстоятельствах. Поскольку обстоятельства эти действительно забавные, я не буду о них распространяться…

– Посмотрю пациентку из четвертого бокса и пойду передохну.

В отделении “скорой” пациентов помещают в боксы. Ненавижу это слово, из-за него мне кажется, будто я работаю ветеринаром и у меня конюшня, куда привозят больных лошадей. Лучше бы это помещение называли ложей и пациенты были бы актерами, а не зрителями.

Я толкнул дверь. Ей было тридцать два года, и она улыбалась, несмотря на жестокие дергающие боли в области лобка. Я осмотрел ее, муж сидел рядом. Оба классные, и оба очень хотели иметь ребенка. Я пошутил, чтобы разрядить обстановку, но она попросила меня перестать: “От смеха мне еще больнее”.

У каждого свой дар. Кто-то играет ногами на фортепьяно, другие поют или ходят по канату, балансируя при помощи шеста. А я веселю людей. Для отделения скорой помощи эта сверхспособность поистине бесценна.

Полчаса спустя на экране компьютера появились результаты анализа крови. Я испытываю смешанные чувства к информационной технике: у нее абстрактный разум, она выдает правду, не считаясь с обстоятельствами жизни пациентов. Разве есть что-то более бесчувственное, чем монитор компьютера в отделении скорой помощи?

Это напечатано шрифтом “таймс нью роман” между показателями функции почек и ионным составом сыворотки крови.

Больница – единственное место в мире, где это слово вызывает самые худшие предчувствия.

Да, в больнице ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ результат – часто дурное известие…

Я позвал гинеколога, чтобы он сделал ультразвук брюшной полости моей пациентки.

Как сказать об этом влюбленным? По существу, получалось примерно так: “Хорошая новость: вы беременны. Плохая новость: беременность внематочная, поэтому ее придется прервать”.

Я старался как мог, но она все равно расплакалась, а я стоял как дурак, положив руку ей на плечо.

В тот день у меня пропало всякое желание шутить с кем бы то ни было.

Пора было потренировать воображение, и я отправился к моей пациентке на шестой этаж.

Бланш сидела в седьмой палате с моей записной книжкой на коленях, склонившись над больной, словно добрый ангел.

– Хроника номер четырнадцать: она называется “Внимание к мелочам”.

“Скорую” вызвали в самовольно занятую пустующую квартиру: кому-то стало плохо. На выездах никто не смотрит себе под ноги и не рассчитывает, что на всем, к чему он прикасается, будет наклейка “Помыто с мылом”.

Бригада выезжает по вызову и делает свою работу. Уже собравшись уезжать, шеф Покахонтас обратила внимание на одну маленькую деталь. В квартире жили шесть человек. И все чесались. Все. Постоянно. До крови. Так что на коже оставались большие красные пятна.

Это можно было перевести как: “Ситуация сложная, но не безвыходная…”

Норвежская чесотка. Тяжелейшая форма чесотки. Страшно заразная! От одной мысли о ней тянет чесаться. Если посмотреть в микроскоп, это настоящий фильм ужасов. Самки клеща откладывают под кожу по триста яиц ежедневно. Яйца созревают и лопаются, личинки проделывают ходы, вызывая страшный зуд.

1. Как можно скорее принять душ, причем всем вместе, чтобы не инфицировать сразу несколько душевых.

2. Выбросить все предметы одежды в пакет для мусора.

3. Сейчас же отправиться в отпуск – до тех пор, пока не подействуют таблетки.

4. Ближайшие несколько недель страдать акарофобией.

– Иррациональная навязчивая идея, которую мы сформулируем примерно так: “Я принимал лекарства, я мылся сто раз, выбросил всю одежду, но я знаю / чувствую: эти мелкие твари никуда не делись, они здесь…”

И моя подруга расхохоталась, делая вид (или не делая? каждый раз, слыша эту историю, сам я начинал осторожно почесываться), что у нее начался страшный зуд.

Жар-птица отметила, что Бланш неважно выглядит. Когда умирающий замечает, что ты бледен, и тревожится о твоем здоровье, становится не по себе: уж он-то в теме.

Честно говоря, Бланш и вправду чувствовала себя неважно. Она находилась в процессе “нарциссической реапроприации”. После того как жених порвал с ней накануне свадьбы, она уже полгода не могла вновь обрести веру в себя.

Накануне вечером она нам поведала такую историю:

– Я ходила поднимать самооценку в шестую палату, к мадам Мельпомене. Из нее так и сыплются комплименты. Ей семьдесят семь, она карикатура на Жерара Депардье, только в женском обличье. Низенькая, кругленькая, любительница выпить, немного грубоватая, довольно непривлекательная.

Мне всегда нравилась аккуратность Бланш во всех обстоятельствах. На самом деле “немного грубоватая, довольно непривлекательная” означало “безобразная”. Очень просто.

– Мадам Мельпомена каждое утро осыпала меня лестью: “О боже! Какая грудь! Летом на пляже вы всем вскружите голову…” Настроение у меня поднималось выше некуда, процесс нарциссической реапроприации шел полным ходом. “Господи, какие же у вас блестящие волосы! Прямо как шелк!” Процесс развивался бурно. “А талия какая тонкая и стройная! Надо же, вы такая женственная! Вам никогда не говорили, что вы похожи на Одри Хепберн?” Мне начали ужасно нравиться и она, и ее неоценимый вклад в мой процесс нарциссической реапроприации, но наступил роковой день, когда она произнесла: “Боже мой, какая же вы красавица! Как прекрасная принцесса…” – “Спасибо!” – “Вы похожи на меня в ваши годы!” – Бланш рассмеялась: – Дженнифер Лопес сказала: “Только поверив в себя, можно стать сексуальной”.

– Будучи Дженнифер Лопес, можно вообще не заморачиваться на эту тему.

Пациентка из седьмой палаты взяла Бланш за руку:

– Ну, тогда и я ничем не больна! – возразила Жар-птица. – Когда отец Тома ушел, у меня были такие же грустные глаза и на лице такая же маска. Вы позаимствовали у меня камуфляж, который я носила гораздо дольше, чем вы!

– Допустим, вы правы. Я говорю: допустим. И как же излечиться?

Хороший актер сумеет сыграть доверительный шепот так, чтобы его было слышно в задних рядах. Бланш – никудышная актриса…

Мы учимся у пациентов. Наши сегодняшние страдания мы часто находим в их прошлом опыте.

Наши отношения строятся на ошибке, изначальной систематической ошибке, порождающей их ложное толкование. Вы думаете, что мы здесь ради вас. В некоторых случаях это правда. В других – и их куда больше – нет. Мы вас лечим, вы нас исцеляете.

Когда больной лежит в палате и ты ухаживаешь за ним, его жар для тебя как кузнечный горн: он размягчает металл, из которого ты сделан, чтобы затем вернуть ему первоначальную прямизну. Здесь, в больнице, все от чего-нибудь лечатся.

– Что меня спасло от страданий любви? Прежде всего другая любовь, еще сильнее первой, весом три четыреста, непрерывно сосавшая грудь. А что мне реально помогло? Вы действительно хотите знать?

Бланш жадно посмотрела на нее и кивнула. Пациентка сладко зажмурилась и объявила:

– Камерунец, самый здоровенный, каких я только видела!

Они расхохотались, а я кашлянул, чтобы обозначить свое присутствие. Лицо Жар-птицы осветилось. Она протянула ко мне руки. Пальцы ее горели. В комнате было адски жарко! Я взглянул на подносы с едой. Она не притронулась ни к завтраку, ни к обеду.

Парадокс: я так и не научился обращаться к ней на “ты”, зато стал позволять себе некоторые вольности. И теперь грубо на нее наехал:

– Ну-ка, ешьте! Вы что придумали? Воображаете, что сумеете выжить с пустым животом? Вам есть не хочется? Ничего, заставьте себя… Или я вас заставлю, и это будет очень неприятно. Вам нужно набираться сил. Берите пример с Галактус.

Галактус, пожирательница миров, – пациентка Анабель.

На втором этаже у нас отделения гастроэнтерологии и диабетологии. Анабель тогда лечила одну женщину, которая при росте 1 м 59 см весила 296 кг. Мадам Блэкхоул. Я дал ей прозвище Галактус, пожирательница миров, потому что она буквально растекалась по поверхности земли. Ее вес представлял собой ОГРОМНУЮ проблему. У нее было затруднено дыхание. В автомобиль для транспортировки больных и раненых (такая красно-желтая веселенькая машинка) она не поместилась, пришлось везти ее в фургоне для скота. Мадам Блэкхоул не разговаривала, она только ела и смотрела телевизор. Ее муж, маленький хилый человечек, приносил ей тайком зефир и пачки сливочного масла, которые она сосала как эскимо. Психиатр был категоричен: по его части все в порядке. Ничего, даже депрессии нет. Мадам Блэкхоул была совершенно счастлива: она смотрела на экран и лакомилась сливочным маслом вприкуску с зефиром. На завтрак она поглощала две миски мюсли, потом два багета, в полдень – две курицы целиком, включая мозг из косточек. Вечером приканчивала три кастрюли – равиоли, жареные утиные сердечки, шоколадный мусс.

По утрам приходили четыре санитара, чтобы ее помыть. На это уходило два часа. Ее тело было столь внушительным, что свисало по обе стороны кровати.

Анабель ей целыми днями говорила о здоровье, режиме питания, диабете. В то утро мадам Галактус поблагодарила ее и попросила отодвинуться немного, потому что ей “не видно телевизора, вы его загораживаете”.

Когда Анабель рассказывала о ней первый раз, она была растеряна и ничего не понимала.

Это жизненный выбор. Мы все его делаем: становимся онкологами, специалистами по налогам, бухгалтерами, танцорами в Римском оперном театре…

Мадам Блэкхоул тоже сделала выбор: она решила стать мифологической фигурой, одной из тех доисторических богинь, тучных, невероятных, чьи изображения украшают стены пещер и музейные витрины. Она решила превратиться из органического существа в минерал.

Я-то лично хотел бы, чтобы пациентка из седьмой палаты сделала выбор в пользу еды. Без пищи не работает живот, не работает тело. Мы дотрагиваемся до какого-то продукта, чувствует его запах, кладем на язык – это тактильное ощущение, нечто вещественное, жизнь, которая продолжается, пока мы сжимаем и разжимаем челюсти.

– Не капризничайте, вы меня уже достали. Если вам не нравится пищевая добавка с лимонным вкусом, я принесу клубничную. Или шоколадную. Или, может быть, ореховую? Вы любите орехи! Даже у королевы нет такого выбора. Может, хотите новую, с манго? Мы предлагаем товар на любой вкус. Отговорки не принимаются.

Пациентка упорствовала. Не желала есть. Мне пришлось искать другое средство вернуть ее в мир людей. Я был уверен, что записанные мною истории – неплохое начало.

Бланш встала, и я вышел следом за ней в коридор. Мы разговаривали, стоя под дверью. На ней виднелась цифра 7 из черной самоклеющейся пленки. Верхняя черточка отклеилась и свисала.

– Это ты здорово придумал с записной книжкой! Мы будем тебя подменять по очереди, когда ты не сможешь приходить. Я поговорю с Анабель, Амели и Пуссеном. Мы будем ее поддерживать, у них тоже куча интересных историй.

По-моему, она красивая. У нее бледная, почти молочная кожа, темные глаза, пристальный взгляд, упрямое выражение лица. Одежда у нее под халатом все время черная.

Этот цвет ей потрясающе идет, но она его носит только потому, что он нравится ей самой.

– Я занят по горло у себя в отделении. У меня и так свободного времени почти нет, а когда нужно то и дело носиться из подвала наверх и обратно…

Она чмокнула меня в щеку и удалилась. Я вернулся в палату.

У Жар-птицы не осталось сил ни протянуть мне руку, ни даже говорить. Я открыл свои записки и стал искать что-нибудь красивое и простое. Чтобы заставить ее бороться. Начал я с мягкого средства, чтобы потом перейти к более сильному:

– Хроника двадцать четвертая: “Скромные герои”. Супруги Ромео и Джульетта пятидесяти шести и пятидесяти пяти лет были госпитализированы по поводу хронического алкоголизма. Они страдали от пьянства уже много лет. Когда их доставили в соответствующее отделение, то положили в одну палату, рядом. Они пытались вместе завязать и снова начинали пить тоже вместе. Можно было бы над этим посмеяться, но у этого Монтекки и этой Капулетти имелся сын. У него не осталось желания смеяться, как и сил на нежную заботу о родителях. С пяти лет он вызывал им “скорую” и поворачивал их на бок, чтобы мама и папа не захлебнулись собственными рвотными массами. С пяти лет… Как ни странно, парень нормально устроился: маленькая дочка, постоянная работа, постоянная подруга, постоянное место жительства. И жизнь у него “постоянная”, стабильная. Спиртного в рот не берет – у него с детства иммунитет. Он хорошо знал, чем больны родители, и боролся как мог. Хотя именно ему пришлось разгребать дерьмо, в котором его семья оказалась из-за пьянства, он счел своим долгом защищать мать и отца. Вот только его, нынешнего взрослого и прежнего пятилетнего, – его кто защитит? И кто защищал тогда?

Сноски

1

Перевод Валерия Перелешина. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Перевод И. М. Дьяконова.

3

Здесь и далее в качестве эпиграфов использованы названия музыкальных композиций с указанием авторов и/или исполнителей.

4

Имеется в виду праздник Богоявления (6 января), когда к столу подается “пирог волхвов” со спрятанным внутри бобом. С XVIII века боб стали заменять маленькими фарфоровыми фигурками.

5

Гарун Тазиев (1914–1998) – французский геолог и вулканолог, автор книг и фильмов о знаменитых вулканах.

6

Фроттис (frottis) – мазок (фр.).

7

Намек на песню французского радио– и телеведущего Филиппа Ризоли.

8

Стихотворение Жерара де Нерваля (1853).

9

Нова-Глория – город в Бразилии. “Бабушка Нова” (Mamie Nova) – торговая марка йогуртов.

10

Стихотворение Виктора Гюго (1856).

11

Рембо Артюр. Озарения. XII. Фразы. Перевод Михаила Кудинова.

12

ОНМК – острое нарушение мозгового кровообращения.

«Тысяча и одна ночь отделения скорой помощи» » Батист Болье » Публицистика

Батист Болье
Тысяча и одна ночь отделения скорой помощи

* * *

Предуведомление

День первый

День второй

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

«Тысяча и одна ночь отделения скорой помощи» » Батист Болье » Публицистика

Батист Болье Тысяча и одна ночь отделения скорой помощи

* * *

Предуведомление

День первый

День второй

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Батист Болье
Тысяча и одна ночь отделения скорой помощи