Алексей Кофанов

Предвечный трибунал: убийство Советского Союза

День первый

Процесс пошел

Ударил гонг. Гул его тяжко прокатился по залу, заставляя вибрировать мельчайшие частички души, наводя безотчетный ужас. Несколько секунд все дрожало, затем звук не истаял, а словно впитался в стены, скамьи, тела приглашенных. Напряжение возросло.

– Прошу встать, – повелел неизвестный голос.

Публика поднялась. Сурово-величественный Судья вышел откуда-то и сел в кресло. Сбоку примостился Секретарь.

– Объявляю заседание открытым, – бесстрастно начал Судья. – Разбирается дело беспрецедентное, озаглавленное истцом как «Убийство СССР». В юридической практике случай исключительный, ибо потерпевший, по мнению большинства, не являлся лицом одушевленным. Но поскольку создание прецедентов тоже входит в наши полномочия, то дело к предварительному рассмотрению принято. Истцом выступает писатель Алексей Кофанов. Что вы можете сказать по существу дела?

Тут я обнаружил себя на кафедре. Кажется, так это называют. Тумбочка с бортиками, вроде дубовая, и я стою. А вот как я тут очутился, без понятия…

Нет, я давно хотел выступить в подобном Трибунале, поделиться наболевшим за двадцать позорных лет, виновных покарать – а может, даже исправить приключившуюся с моей Отчизной беду. Но мечтать не вредно. Что зависит от меня, русского парня из толпы? Ну или дядьки русского – это как посмотреть… Кто меня услышит? Молчи в тряпочку и терпи.

И вдруг – вот. Трибунал, кафедра. Обвиняю… Что за бред?! Как я тут оказался, черт возьми?!

Ладно. Я здесь – значит, надо действовать.

– В 1991 г-году погибла великая Де-держава, – начал я, заикаясь по неистребимой детской привычке. Соберись! Сейчас говорить надо чисто, не мямли! – Я прожил в Советском Союзе двадцать лет и успел его разглядеть. Большинство людей жило тогда не ради материальных благ, мы не были жадными. Мы верили в царство всеобщей справедливости – и приближали его по мере сил. У нас была прекрасная литература, живопись, кинематограф; наука наша если и отставала от американской, то лишь чуть-чуть. Да и многие ученые в США переехали от нас же!

Нас бесплатно лечили и учили – на высшем мировом уровне. Мы были уверены в завтрашнем дне. А наша мощь сдерживала агрессивную Америку, не давала развернуться – и за сорок лет ей удалось напасть лишь на Вьетнам. Наша страна гарантировала мир всем народам.

А потом ее убили. В 91-м она не сама распалась, ее развалили враги. Внутренние проблемы имелись, конечно, – но их можно было исправить, сохранить Державе жизнь. Лишь предательство наших вождей позволило врагу погубить СССР. Это преступление, предумышленное убийство.

Я вошел в роль обвинителей, виденных на экране. Даже фразы стал строить по-иному, и заикание пропало. Так всегда бывает, когда ты в образе.

– Вы обвиняете кого-то конкретно? – спросил Судья.

– Думаю, убийца – тот, кто возглавлял страну. Вроде это логично…

– Назовите имя ответчика.

– М… Михаил Горбачев, – выдавил я из себя. Не ждал такого поворота. Получилось, что я стукач… Внушая себе, что донос все равно безвреден, я добавил: – Только кто ж призовет его к ответу?

– Будьте любезны, распорядитесь, – велел Судья Секретарю.

Тот скользнул в черную дверь, скоро вернулся. Сердце во мне стукнуло и повисло… Но за этим ничего не последовало. Тишина затянулась, публика начала скучать и шептаться. Ноги гудели, я осторожно переминался за кафедрой и недоумевал: что значит эта нелепая пауза? Может, хотят, чтоб я отказался от своих слов и отпустил всех на покой?

Судья, казалось, дремал.

А я успел немного оглядеться. Зал огромный, стрельчатые проемы с витражами, снаружи тьма. Ночь? Или… Не будем об этом. Лучше не думать.

Пространство гулкое, кто-то кашлянул – и эхо ушло в вышину. Церковь? Вроде Нотр-Дама? Похоже: ряды скамеек, колонны-ребра, тишина благоговейная. Но почему вместо алтаря кресло Судьи? Где я?!

В противоположном от нас конце зала отворилась внушительная дверь – целый портал! – за ней мелькнули невнятные светлые вихри. Вошел некто, неразличимый в полумраке. Звук шагов выдавал обрюзгшую старость.

Он шел, постепенно выявляясь из сумрачной тени, а я боялся его узнать.

Он остановился невдалеке. Выражение его глаз под очками осталось непроницаемым, но я чувствовал, каким усилием воли он скрывает желание оглядеться. Тоже не понимает, как его сюда занесло! Действительно стар и толст, на покатом челе темнеет пятно в виде затонувшего континента.

Судья произнес лишенным эмоций голосом:

– Этот человек обвиняет вас в убийстве. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Толстяк мельком глянул на меня и бросил презрительно:

– Это вообще кто?

Подрастерялся от стресса и ляпнул то, что плясало на языке.

– Гражданин страны, которую вы убили, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Очень паскудно я себя чувствовал – но пришлось идти до конца.

Генсек еле заметно повел плечом:

– Не понимаю, о чем он говорит.

Прозвучало это искренне. Нет, совсем искренне! Зал облегченно вздохнул. А я поразился: неужто верит в свою невиновность?! Или за годы самооправданий отрепетировал интонацию? Или… Вдруг я ошибся и оклеветал почтенного старца?!

Кольнуло, и в душу начал сочиться страх. Руки задрожали. Я прикрыл глаза и постарался себя не выдать.

Нет, я не боялся расплаты за клевету. Если я гад – отвечу! Пусть обвинят и арестуют, это снимет тревогу с души.

Не кары я испугался, а укора собственной совести.

– Предъявляли ли вам подобное обвинение раньше? – уточнил Судья для порядка, готовясь закрыть дело.

– Периодически подобные инсинуации случались, – овладев собой, ответил Горбачев в своей привычной манере. – Но они, я вам скажу, полностью безосновательны.

– Иными словами, вы отрицаете обвинение в убийстве?

– Безусловно. Хосударство распалось уследствие объективных исторических обстоятельств, у результате накопиушихся внутренних противоречий.

С детства помню его произношение: половина букв «г» звучит мягко, по-украински, а вместо многих «в» – «у». Южанин…

Генсек продолжил:

– Процесс пошел, и он был неизбежен. Моей задачей было минимизировать негативные последствия происходящего естественного распада, и я считаю, что исполнил эту миссию почти безупречно.

Кто-то робко хлопнул, его поддержали, и через секунду зал взорвался овацией.

Старец был так убедителен, что я чуть не заплакал от ощущения собственной мерзости. Как смел я покуситься на этого достойного человека! Жизнь кончена… Руки невольно прицелились хлопать в такт толпе – и вдруг меня словно толкнули. Я вспомнил. Быстро вынул блокнот и нашарил нужную страницу.

– Позвольте… – сказал я, когда овация стихла. – Вот я тут записал… Михаил… Сергеевич, в марте 1992-го в Мюнхене вы публично сказали: «Мои действия отражали рассчитанный план. Задачу мы решили: тоталитарный монстр рухнул»[1].

Зал провалился в тишину. Каждое мое дальнейшее слово звенело, как колокол в безветренном небе.

– А в ноябре 2009-го, – продолжал я, читая в блокноте, – репортер агентства Euronews спросил вас: «СССР развалился. Почему не удался ваш проект?» Вы ответили: «Я не согласен с вашим выводом, что проект не удался. Он настолько удался, что никто не способен вернуть страну назад. Так что перестройка победила»[2]. Дважды с интервалом в 17 лет вы сказали одно и то же. Простите, господин Судья, но если это не признание заранее спланированного умысла по убийству, то что это?

Я смолк, и стало совсем тихо. Лысина с отметиной заблестела, бывший президент вытер ее платком.

– Так ли это, господин Горбачев? – переспросил Судья. – Прошу вас говорить только правду: ведь факты нетрудно проверить… Произносили ли вы приписанные вам истцом слова?

– Произносил, – признался генсек после некоторой паузы. Голос его слегка дрогнул.

– Что ж. – Судья встал.

Публика невольно поднялась тоже, безо всяких понуканий.

– Я усматриваю в деле признаки состава преступления. Дело принимается в производство. Трибунал назначит Прокурора и Адвоката для подробного изучения обстоятельств. Первое слушание состоится завтра.

День второй

Факт убийства

И снова ударил гонг, будоража нервы.

– Прошу всех встать.

Теперь я оказался не на кафедре, а в зале, в первом ряду. Бывший генсек сидел у левой стены, за отдельным столом, с Адвокатом – респектабельным джентльменом в тонких очочках. За судейским же столом добавился третий персонаж: усталая женщина средних лет. Она и взяла слово:

– Разрешите представиться: я Прокурор данного процесса. В деле появился новый фигурант, обвиняемый Михаил Горбачев…

– Протестую. – Адвокат эффектно приподнял руку ладонью вперед. – Вина моего клиента не доказана, и я требую, чтобы он проходил как свидетель.

– Протест отклоняется, – возразил Судья. – Задача Трибунала в том и состоит, чтоб определить вину или невиновность подсудимого. Секретарь, ознакомьте нас с его биографией.

Жилистый длинный Секретарь раскрыл бумаги и начал читать:

– Горбачев Михаил Сергеевич, 1931 года рождения, родом из села Привольное Ставропольского края. Отец русский, мать украинка. Его дедом по матери был Пантелей Ефимович Гопкало, троцкист, арестован, выпущен в 38-м.

– Протестую, – перебил Адвокат. – Это не имеет отношения к делу!

– Протест принят. Продолжайте, Секретарь, но без лишних подробностей.

Забавно. Когда в суде кричат, что нечто не имеет отношения к делу, – значит, эта деталь самая важная… Дед – троцкист! Враг Русской Державы, западный агент. Вот они, гены! И Сталин его помиловал, чем создал во внуке чувство безнаказанности… Все-таки слишком добрым был «кровавый тиран»…

Горбачев сидел насупясь, сцепив на столе толстые пальцы. Лицо его казалось грубо вылепленной из глины маской. Некоторые старики светятся, праведно прожитые годы сияют сквозь морщинки; но тут – глина и глина…

«Вот они и добились: меня судят, – усмехнулся он. – Сколько вопили об этом… Кто ж это такие? В сраной эрэфии никто бы не посмел. Может, Гаага? Но там вообще все свои… И почему по-русски? Нет, тут что-то другое».

Ему захотелось встать, грохнуть кулаком по столу:

– Прекратите балаган! Каковы ваши полномочия? На каком основании вы меня судите? Документы предъявите, в конце концов!

Но не получилось. Что-то внутри остановило: «Сиди, Миша, не выпендривайся».

Он снял очки, протер их платком и надел. Вновь сцепил неповоротливые толстые пальцы.

Откуда я знаю мысли Горбачева, спросите вы? Ребята, я писатель. Работа у меня такая: знать, что думают люди…

– В пятнадцать лет Михаил стал помощником комбайнера, – продолжил Секретарь, – за что спустя два года получил орден Трудового Красного Знамени.

Опа! Неужто вправду орден дали в 17 лет? Тогда зря не награждали… Но даже если заслужил – столь ранняя награда могла подогреть его гордыню, комплекс превосходства создать. Не война ведь уже, юных награждали редко…

А подсудимый вспомнил себя пацаном: поле, солнце, пшеница золотая. Аж на душе потеплело. Дружно трудились, весело, и в мыслях не было рушить Союз. Но немного гордился: специалист, на комбайне работаю! Манящее слово, заграничное, нездешним веет. Come, бай. Приходи, бай. Что ж, я пришел…

– В девятнадцать лет Горбачев стал кандидатом в члены КПСС и без экзаменов поступил на юрфак МГУ.

Ага. Вот так «крепостным колхозникам» запрещали приезжать в города…

– В 1953 году женился на студентке философского факультета Раисе Максимовне Титаренко, – продолжал Секретарь. – По окончании вуза пару распределили в Ставрополь, где Михаил начал делать комсомольскую карьеру, за шесть лет поднявшись до первого секретаря крайкома. Затем перешел на партийную работу и вскоре возглавил краевой комитет КПСС.

Генсек вдруг будто сверху увидел: Сокольники, лето, духота. Они с Раисой пришли сюда, держась за руки, – юные, влюбленные. Листья чуть заметно шелестели, с них медленно капал вязкий сок.

– Искупнемся? Жарища ведь! – предложил он.

– Миш, ну чего ты… Несерьезно…

Но спустя минуту они уже плавали в пруду и смеялись. А небо заволокло, духота сгустилась, мир в напряжении застыл. Они как-то неловко столкнулись в воде – и так вышло, что обнялись. Не собирались даже…

– Рая… – сказал он тихонько. А она вдруг его поцеловала, первый раз по-настоящему. И в тот же миг над их головами с грохотом взорвалась молния![3] Будто знак с небес, будто их близость стала глобальным событием! Случайно совпало, конечно. А впрочем, кто его знает?…

Горбачев незаметно вздохнул. Если честно, он сам не понимал, как сумел прожить так долго без Раисы. Боль утраты сидела в нем всегда, порой почти исчезая, но иногда буквально сбивала с ног. Воздуха не хватало, он тяжко дышал, вынимая занозу из сердца. Все были уверены, что он ее не переживет, и сам он так думал – но годы идут, а он жив. Идут, а он жив… Перемогается кое-как, скрывая ото всех, что у него тоже есть чувства.

А временами в висок стучалась странная мысль, что эта тянущаяся многолетняя разлука – его кара. Дикая мысль. Кара за что? Что он сделал?!

…После пары лет на комбайне он никогда ничего не созидал – лишь скользил в управленческих структурах. И все у него складывалось необыкновенно легко, будто он договор с некоей силой заключил, и она вела его, огибая преграды.

Орден! Легко принят в партию! В МГУ – без экзаменов! Окончив, он ни дня юристом не работал – сразу втерся в руководящие структуры и к тридцати годам возглавил весь краевой комсомол. Не напрягаясь. Я это называю: сумел без мыла войти в анналы…

Но партийная карьера гораздо перспективнее. Что ж, комсомольский вожак перескочил туда – и в 39 лет был уже первым секретарем Ставропольского крайкома, что по советским меркам необычайно рано.

Глава крайкома (или обкома) – это удельный князь. Подчинялся он лишь Москве, да еще поди уследи за ним; а вотчина порой равнялась целой европейской стране – по размеру, обилию народа, промышленности и прочему. Власть большая.

Чем же он запомнился на этом посту? Вы удивитесь: ничем. На ставропольских фото Михал Сергеич точь-в-точь подходит под описание: «Не красавец, но и не дурной наружности, не слишком толст, не слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так чтобы слишком молод». Да, Чичиков. Никакой, стертый – только с Пятном.

Когда он возглавил Союз, журналисты рванули на его малую родину – выведать вкусненькое из прежних заслуг генсека. Но местные лишь руками разводили! О его предшественнике Федоре Кулакове пели взахлеб, его любили и помнили – а Меченый скользнул прозрачной бесформенной медузой. У него даже команда не сложилась, и в Москву он переехал один, не притащив «ставропольских» – как Брежнев привел «днепропетровских», а Путин «питерских».

Впрочем, одно землякам запомнилось: прозвище Мишка-пакет. Так его величали за склонность принимать подношения. А Раиса любила навещать торговые базы, отбирая себе лучшие товары[4].

Вращаясь в должностях, Горбачев заочно окончил второй вуз, сельскохозяйственный. Решайте сами, доверять ли этому диплому; но не хотел бы я оказаться преподом, который поставил «незачет» крупному начальнику… Однако теперь наш герой считался спецом по селу.

Краем он правил девять лет, средненько, ровненько, незаметно. Да и отличиться особо негде было: в Ставрополье ни производства крупного, ни культуры, лишь более-менее колыхалось сельское хозяйство… Нашлась, однако, дырочка, сквозь которую грядущий царь смог взлететь: в его уделе оказались Минводы – легендарный целительный курорт. Вождям страны лечиться за бугром не подобает, вот кремлевские долгожители и тянулись сюда, к Мишке-пакету в гости. А неформальное знакомство всегда крепче…

Хозяин края и тут проявил умеренность: приторно не выстилался, но преданность показал. На мелочовку всякую время не тратил, особо сблизился с председателем Совета министров А. Косыгиным и с председателем КГБ Ю. Андроповым. Его бывший начальник (а теперь секретарь ЦК) Кулаков тоже помогал, чем мог.

В июле 1978-го он помог так: внезапно умер при невыясненных обстоятельствах. Возможно, самоубийство. Или не само[5]… Освободилось место секретаря ЦК по сельскому хозяйству. И Андропов вытащил на него ставропольского князька. Зачем? Тогда никто не понял.

В стране перемещение не заметили. Но американский политолог А. Браун внезапно заявил: «Вчера в Москве произошло событие исключительной важности: на пост секретаря ЦК КПСС избран Михаил Сергеевич Горбачев»[6]. Странно, правда? Почему для Штатов карьера безликой тени «исключительно важна»? Что там о нем знали? И стал ли он уже тогда для них Горби?…

На этом посту он, как обычно, проявился никак. Ни рыба ни мясо. Офисный планктон. И тем не менее (или именно поэтому?) всего через два года, в 1980-м, его ввели в состав политбюро ЦК КПСС. Он стал одним из четырнадцати главных людей страны.

Это очень странно. Секретари ЦК обычно на этой должности и умирали, в «высшую лигу» попадали единицы. Вдобавок нашему герою исполнилось лишь 49 – а средний возраст членов политбюро перевалил за 70; эта палата старцев просто не принимала к себе юнцов! А Горбачев прошел. Чудом. Я же говорю: ощущение, что его вела некая сила. Может, даже не из этого мира…

На всякий случай поясню: Советский Союз управлялся исключительно через органы так называемой партии, КПСС. «Так называемой» – потому что вскоре после революции, году в 1919-м, она перестала быть политической партией в привычном смысле, превратилась в структуру госуправления. Структуру уникальную и по-своему мудрую.

Работала она так. Любой желающий мог в нее вступить – без блата и взяток. Нужно было лишь доказать: свое чувство коллектива (а не эгоизм), веру в грядущее царство справедливости, готовность подчиниться дисциплине. Разумно и посильно.

Привилегий рядовой член КПСС не имел, но мог начать руководящую карьеру – если имел к тому желание и природную способность. Далеко не у всех они есть, кстати. Это лишь обыватель на диване думает, будто хочет быть начальником. Получив реальную возможность управлять, он останется на диване: там спокойнее и проще.

Карьера развивалась примерно так: сначала активного коммуниста выбирали секретарем первичной организации – парторгом цеха, корабля, кафедры в институте… Эта должность не кормила, исполнялась параллельно основной работе – но человек получал начальные навыки управления.

Затем можно было перейти в райком (районный комитет) партии – и от рядового члена подняться до инструктора или секретаря. Вот это уже считалось профессией. Секретарь курировал некую часть жизни района, первый секретарь управлял всем.

Выше райкома – горком (городской) и обком (областной). Власть та же, только на большей территории. Все главы обкомов когда-то прошли через райком и горком, постепенно повышая уровень ответственности и решаемых проблем.

Еще выше – республиканский ЦК. У каждой из пятнадцати республик Союза[7] имелся собственный филиал КПСС (КП Украины, КП Армении и т. д.), первый секретарь филиала безраздельно правил республикой.

Высшим органом власти был Центральный комитет (ЦК), состоявший из нескольких сотен человек (максимально – 412). Членов ЦК выбирали делегаты партийных съездов.

Меньше десятка высших аппаратчиков становились секретарями ЦК. Каждый из них управлял некоей областью жизни страны (промышленность, сельское хозяйство, культура и т. д.), ему подчинялись соответствующие ведомства.

И уж совсем высшую касту составляло политбюро.

Существовали и нормальные государственные структуры: Советы всех уровней, министерства… Но они не имели реальных рычагов управления и решали лишь технические вопросы; а всю стратегию и тактику определяло политбюро. Впрочем, четко тут не разделить: ведь его членами были и председатель президиума Верховного Совета, и председатель Совмина, и все ключевые министры… Партийная и государственная власть своими верхушками срослись.

Чем мудра эта система? Тем, что участвовать в управлении мог каждый желающий – и каждый мог сделать максимальную карьеру. И (что крайне важно) занять высокую должность рывком не мог никто, все поднимались постепенно. А значит, учились управлять. Дело-то трудное и ответственное!

Коррупция, кумовство, землячество случались и здесь. Но лишь как исключение.

В 1982 году отмучился ветхий Брежнев, и начались перемены. Сперва взлетел старый чекист Андропов, а его любимец Горбачев стал вторым человеком. Чекист болел, его хватило лишь на 14 месяцев – однако протеже его место занять не смог: в политбюро грызлись группировки, андроповцы пока проиграли. И на трон лег полуразложившийся Черненко, не имевший ни сил, ни малейшей собственной воли. Трон в основном пребывал в Центральной клинической больнице.

Горбачева задвинули. Но ситуация стала шаткой, бесспорного лидера в элите не нашлось. Появилась возможность влиять извне. И случилось вот что: в декабре 1984-го Горбачева с Раисой позвали в Англию. (Кстати, есть мнение, что ключевые решения принимаются именно там, а не в США.)

Московский гость чаровал усердно – и «ошеломил флегматичных британцев. Горбачев то острил, то принимался спорить с членами парламента. Британцы заулыбались, когда он упомянул, что читал „Коридоры власти“ Ч. П. Сноу. Во время посещения Британского музея, где Карл Маркс работал над „Капиталом“, он пошутил, что „людям, которым не нравится Маркс, следует винить в этом Британский музей“. Он приобрел несколько костюмов у Дживса и Хока, консервативных портных на Сэвил-роу, которые шили военную форму для многих поколений королевской семьи.

Раиса серьезно относилась к покупкам. Бульварные газеты лихорадило, когда она носилась по Лондону и размахивала золотой карточкой „Америкэн экспресс“ в „Харродсе“. Она приобрела бриллиантовые серьги у Картье за 1780 долларов и пропустила запланированное посещение могилы Карла Маркса, чтобы взглянуть на королевские драгоценности в Тауэре»[8].

Тэтчер визитера одобрила, и он получил оперативную кличку Горби. Пока неизвестно, какие конкретно рычаги Железная Марго имела в политбюро, но результат последовал…

Опасным конкурентом Горбачева в борьбе за пост генсека был хозяин Ленинграда, член политбюро Григорий Романов. В 1974 году его дочь вышла замуж – и вдруг сейчас, через десять лет, поползли слухи, якобы свадьбу играли в Таврическом дворце (или в самом Эрмитаже), используя эрмитажную царскую посуду[9]. Это была наглая ложь, но почему-то «все знали» это.

Компромат типично западный. У нас бы его обвинили в отходе от марксизма-ленинизма или хотя бы в воровстве; но семейные скандалы – метод зарубежных спецслужб. Сенсацию выдал немецкий журнал Spiegel. Радио «Свобода» и «Голос Америки» статью пересказали[10].

Конкурента удалось убрать.

– После смерти К. У. Черненко в марте 1985-го Горбачев был избран генеральным секретарем ЦК КПСС. В марте 1990 года он стал также Президентом СССР, а в декабре 1991-го Советский Союз распался. Обвиняемый автоматически утратил руководящие должности, – закончил Секретарь читать биографию. – Его дальнейшая карьера Трибунал не интересует.

Судья кивнул:

– Благодарю вас. Господа, цель сегодняшнего заседания: установить, имел ли место факт предумышленного убийства. Защита уверяет, что не было убийства даже по неосторожности, что Советский Союз развалился сам. Если мы установим истинность данного утверждения, дальнейшее расследование лишается смысла. Слово предоставляется истцу.

Я поднялся на кафедру:

– Здравствуйте… Сейчас попробую сформулировать… Придя к власти, подсудимый начал сокрушительные реформы. Не спорю, проблемы имелись – как в любой стране и в любое время, – но их вполне можно было исправить, не круша социализм.

– Чушь! – выкрикнул с места Горбачев. – Система прогнила сверху донизу, лишь коренная перестройка могла ее спасти!

– Надеюсь, Трибунал установит, что это неправда, – парировал я. – А пока хочу напомнить ваши слова, Михаил Сергеевич: «Если б я не начал реформы, то царствовал бы еще лет пятнадцать»[11]. Они означают, что за вами пришел бы следующий генсек и так далее. СССР процветал бы до сих пор.

– Это было сказано в другом контексте! – сообщил подсудимый.

Я переспросил:

– В каком?

Бывший генсек не нашелся что ответить. Я продолжил:

– Вы (или те, кто вами управлял) все рассчитали точно. Вы шли плавно, без резких движений, понемногу приучая народ к развалу. Вашу вину доказать непросто, поскольку ни один ваш шаг сам по себе страну не убивал – однако все они вместе вели к одной цели. Вот ваши основные шаги: так называемая «антиалкогольная кампания», ослабление партаппарата, вывод войск из Афганистана, разрушение Берлинской стены, создание Компартии РСФСР, организация так называемого «августовского путча», беловежский сговор.

– Ну уж последние два на меня валить – это ни в какие ворота! – натужно засмеялся Горбачев.

А я упрямо повторил:

– Надеюсь, суд докажет, что и это ваших рук дело.

Адвокат поднял руку:

– Антиалкогольная кампания, вывод войск и разрушение стены – величайшие заслуги моего клиента. Ставить их ему в вину крайне неадекватно. Я требую психиатрического освидетельствования истца!

В зале засмеялись, а Судья покачал головой:

– Предложение отклоняется. Однако если обвинения останутся недоказанными, истец ответит за клевету.

Вот тут я испугался. Аж ноги ослабли. Нет, с совестью порядок, в своей правоте я уверен – но найдутся ли юридические улики? Блин, надо каждое слово обдумывать, а то сам влечу по полной…

Прокурор пришла мне на помощь:

– Пока мы считаем достаточным установить два факта: что страна сама не рушилась и что обвиняемый имел преступный умысел. Приглашается свидетель Рой Медведев.

Опаньки! С детства меня его имя забавляло. Пчелки с Винни Пухом. Ну-ка, каков он на самом деле?

Рой Медведев

Историк и бывший диссидент разочаровал: старенький, сутулый, в очках, ничего интересного… В зале появился, растерянно озираясь.

– Здравствуйте, Рой Александрович. Что вы можете сообщить о первых действиях подсудимого на посту генерального секретаря ЦК? – спросила Прокурор.

Свидетель заметил Горбачева и несколько раз изумленно моргнул.

– Вы… вот так? – спросил он невольно.

Генсек пожал плечами. А историк собрался и заговорил твердо и уверенно:

– Новый вождь начал с кадровых перестановок. Уже через месяц после избрания, на апрельском пленуме, он ввел в политбюро Егора Лигачева, Николая Рыжкова и Виктора Чебрикова.

– Людей Андропова, верно? – непонятно к чему спросила Прокурор.

– Ну… можно так сказать. Чебриков сменил его на посту председателя КГБ, а до того пятнадцать лет работал под его началом. Рыжков раньше был директором Уралмаша, Андропов его возвысил. Лигачев возглавлял Томский обком, Андропов ему тоже посодействовал. Да, если угодно, это люди Андропова.

– И как это доказывает вину моего подзащитного? – ядовито осведомился Адвокат.

– Пока никак, – ответила Прокурор. – Мы обрисовываем общую картину преступления. Продолжайте.

– Тогда же, в апреле 85-го, в Москву перевели Бориса Ельцина. Прошу заметить: он вошел в команду Горбачева сразу после его воцарения! Министром иностранных дел сделали Эдуарда Шеварднадзе, который до того был партвождем Грузии, мировой политикой не занимался и даже языков не знал. Также в ближний круг генерального секретаря вошел Анатолий Лукьянов, которого в центральный аппарат пригласил опять же Андропов. И главное: появился Александр Яковлев.

– Его называли «архитектором перестройки», – напомнил я.

Медведев возразил:

– Да, но зря. У перестройки не было никакого «архитектора», поскольку она развивалась стихийно, хаотически.

– То есть «плана развала» не было? – вмешался Адвокат. И выделил: – Мой подзащитный не собирался убивать страну, это вышло против его воли – я правильно понял?

– Правильно.

«Ни фига себе! – подумал я. – Это что за свидетель?! Он же дело рушит! Зачем Прокурор его вызвала?» А историк продолжал:

– Команда Горбачева была просто некомпетентной, неготовой к такой работе. М… в моей книге есть хорошая цитата, я бы прочел…

Секретарь невозмутимо встал и принес ему на кафедру толстую книгу в розоватом переплете.

– Откуда она у вас? – удивился свидетель. Но сосредоточился и быстро пролистал. – Вот, два советолога написали: «За решение общегосударственных задач взялись провинциалы, с малым опытом и ограниченным кругозором. У этих людей не было серьезного опыта государственной деятельности центрального уровня. У Горбачева и его команды отсутствовала какая-либо продуманная стратегия общественных преобразований. Такое поведение можно оценить лишь как безответственное и провокационное»[12].

– Халатность мой подзащитный признать готов, – быстро вставил Адвокат.

– А чем занимался лично Горбачев в начале перестройки? – спросила Прокурор.

Медведев ответил:

– Да практически ничем. Лишь говорил – необыкновенно много, часами. Этим поначалу и запомнился. Прежние генсеки читали по бумажке, еле шамкая слова, а… вы, Михаил Сергеевич, выступали легко, от себя, чем сразу понравились. Народ подумал: «О, наконец-то вождь знает, что говорит».

Подсудимый чуть улыбнулся.

– Уже в мае 85-го в одной из ваших речей мелькнули слова… – Медведев снова заглянул в книгу: – «Всем нам надо перестраиваться, всем. Надо осваивать новые подходы и понять, что другого пути у нас нет»[13].

– Прошу суд обратить на это внимание, – заметила Прокурор. – Вот умысел.

– Не умысел, а замысел, – мгновенно поправил Адвокат.

Судья повел бровью и что-то записал. А свидетель продолжил:

– Впрочем, ваши речи несли крайне мало информации. Простите, но я скорее назвал бы их болтовней… Гуляет словечко «пазл» – так вот, ваше говорение было сродни. Имелся набор штампов, структурных единиц: «новое качество роста», «стратегия ускорения», «интенсификация производства», «структурная перестройка экономики», «апрельский пленум ЦК КПСС», «эффективное управление», «лучшая организация труда» – и вы складывали их в произвольном порядке. Например: «Выработанная на апрельском пленуме стратегия ускорения неизбежно приведет к структурной перестройке экономики и лучшей организации труда». Или: «Эффективное управление интенсификацией производства гарантирует новое качество роста».

В зале заерзали, Горбачев сидел недвижно.

– Рой Александрович, верно ли, что вы лично участвовали в процессах управления? – осведомился Судья.

– Да. В марте 1989-го меня избрали народным депутатом СССР, и я заседал на съездах…

– Тех самых, которые транслировало ТВ?! – вырвалось у меня. Эти заседания сделались популярным шоу, вся страна внимала… Перед нами телезвезда?!

– Именно, – подтвердил свидетель. – А между съездами работал в парламенте. Я был и народным депутатом, и депутатом Верховного Совета.

– Хм… Не могли бы вы пояснить, в чем разница? – озадаченно попросил Судья.

– Признаться, сам не очень понимаю. Система управления тогда стала громоздкой и размытой. Это шло под лозунгом «Вся власть Советам!», как в 1917-м, что было довольно забавно – и действительно, сквозь наше голосование перетек океан вопросов. Казалось, будто власть и вправду у Советов. Однако ни у кого из нас не было парламентского опыта, время терялось впустую. Страну захлестнули проблемы, но Михаил Сергеевич сидел в президиуме, еженедельно зря теряя по 30–40 часов. Ведь Верховный Совет даже не мог принимать законы! Мы лишь предлагали их, а утверждать должен был Съезд народных депутатов в полном составе. Между тем Второй съезд наметили на декабрь 89-го, через полгода…

– Какой же смысл был в вашей работе?

– Да, боюсь, никакого… Вдобавок по традиции депутатами избирались руководители крупных учреждений. Им тоже приходилось вместо основной работы сидеть в зале и выслушивать ненужные им споры. Я много раз передавал записки и документы академику Евгению Велихову, директору Института атомной энергии имени Курчатова, от его подчиненных: «Пусть посмотрит на заседаниях. В институте мы его не видим».

– Иными словами, Советы реально не работали? – уточнила Прокурор.

– Можно так сказать.

– Как же страна управлялась?

– Практически никак. Возник коллапс власти, что и привело к распаду.

– А как страной руководили до горбачевских реформ?

– До Горбачева тоже существовала система Советов всех уровней, были и госчиновники – но они ничего не решали. Руководство осуществлялось по партийной линии, узким кругом в политбюро.

– Этот механизм работал?

– Да. Но был недемократичным.

– Но работал?

– Да.

– Спасибо. – Прокурор взяла небольшую паузу, чтобы слушатели дух перевели. И задала главный вопрос: – Стало быть, действующую, партийную систему управления подсудимый намеренно разрушил. Так?

– Протестую! – вмешался Адвокат. – О намерении свидетель не сообщал!

– Хорошо, сформулирую иначе: при Горбачеве пала действующая система управления страной, а на смену ей пришла бездействующая, декоративная?

На этот вопрос Медведев ответил:

– Пожалуй, так.

Прокурор повернулась к Горбачеву:

– Подсудимый, разрушая партийную систему управления, вы знали, что это приведет к развалу государства?

– Конечно нет! Это абсурд, – отмахнулся бывший генсек.

– В таком случае как вы объясните ваши слова 1984 года: «Если первые секретари партийных комитетов отдадут экономику на откуп хозяйственникам – у нас все развалится»?[14]

– Откуда вы зна… Без комментариев.

– Простите, но комментарии дать придется, – сухо возразила Прокурор. – У нас не интервью, а Трибунал. Истец, вам слово.

Я вновь поднялся на трибуну:

– Вы намеренно уничтожили аппарат управления страной. Выдумали врага: «командно-административную систему». Мол, она всем мешает, все тормозит – надо ее убрать… Но вот автомобиль. Есть водитель, руль и гидравлика для передачи поворота к колесам. Все это вместе – управленческая система. Нарушь одно звено, и машина врежется куда-нибудь… Не живет страна без административной системы!

– Эта система непомерно разбухла, – ответил Горбачев и заглянул в бумажку. – На начало перестройки в сфере управления было занято около 18 миллионов человек, или 15 % от общей численности рабочих и служащих. На каждые 6 человек – управляющий. Сократить аппарат было необходимо[15].

Я был готов к такому повороту и возразил, тоже вынимая блокнот:

– Однако журнал «Экономические науки», номер 8 за 1989 год, напечатал справку о численности госаппарата СССР в 1985 году. Общая сумма – да, близка к вашей – 17,3 миллиона. Но в это число входили все сотрудники аппарата: охранники, курьеры, машинистки; а также мастера (2,1 миллиона), бухгалтеры (1,8 миллиона), инженеры, техники, архитекторы, механики, агрономы и ветврачи (2,1 миллиона) и так далее[16]. Чиновников в чистом виде было совсем немного – не то что сейчас, в итоге перестройки… Управленческий аппарат вовсе не был раздутым!

– Это, я вам скажу, инсинуации. Я сейчас не готов ответить, но это инсинуации, – пробормотал Горбачев, стараясь казаться уверенным.

А я продолжил:

– Ваш премьер-министр Павлов написал: «Давайте разберемся, что такое Центр? Вот есть Совмин, и в его составе 113 министров, у каждого по пять замов. Прибавим к ним членов коллегий, и наберется всего-то две-три тысячи чиновников самого высокого ранга. В каждом министерстве в среднем по тысяче человек, значит, в общей сложности отраслевых чиновников наберется 150 тысяч. Вот это и есть „очеловеченный“ Центр со всеми его потрохами. Теперь достаньте союзный бюджет и посмотрите в графу расходов. Там сказано, что на содержание Совмина, всех его министерств и ведомств отпускается сумма в пределах трех миллиардов рублей в год. А весь бюджет – 350 миллиардов. Речь, выходит, идет о сумме, составляющей менее одного процента. И этот Центр пожирает все деньги?»[17]

– Полагаю, тему якобы «непомерно разбухшей командно-административной системы» можно больше не трогать, – распорядился Судья. – С ней все ясно.

Я согласился:

– Вы правы, обсуждать тут нечего. Но у меня еще один вопрос к свидетелю. Можно? Рой Александрович, ведь вы были не только депутатом Верховного Совета, но и членом ЦК КПСС. Это так?

Медведев уже сел в первый ряд и теперь ответил, не вставая:

– Несомненно.

Зал слегка зашумел. Я продолжил:

– То есть вы входили во все высшие управленческие структуры. Не считаете ли вы, что тоже отвечаете за развал страны?

Шум усилился. А свидетель возразил:

– Никоим образом. Я уже говорил: ЦК потерял реальную власть – а Советы, по сути, никогда ее не имели. Так что при всем желании я ни на что не мог повлиять.

– Зачем же вы тратили время на эту бессмысленную работу?

Рой Медведев задумался. И ответил через несколько секунд:

– Пожалуй, так: у нас все же была иллюзия, что мы чем-то управляем.

– Верно ли, что вы участвовали в десталинизации? – задал я еще один вопрос.

– Да, я читал лекции во многих институтах, на предприятиях, в школах, даже в некоторых министерствах – рассказывая о голодоморе 1932 года, об энкавэдэшном расстреле польских офицеров в Катыни, о репрессиях 1937-го…

– Сознаете ли вы, что этим тоже расшатывали страну, приближали катастрофу?

– Это с какой стати?! – возмутился диссидент. – Я сообщал правду, которая замалчивалась многие годы!

– Допустим. Но такой правдой вы создавали образ чудовищного прошлого СССР, от которого нужно бежать опрометью, не важно куда!

– Правда есть правда, ее надо знать, – возразил Медведев с легкой усмешкой.

– Значит, вы и сейчас продолжаете упорствовать, когда уже по полкам разложено, что не могли чекисты расстреливать в Катыни из немецкого оружия и связывать поляков немецкой бечевкой?

– Они хотели свалить это на немцев.

– Откуда они знали в 40-м году, что начнется война и эту территорию оккупируют?!! Ванга предсказала?!

Медведев развел руками:

– Но есть же документы!

– Которые появились лишь при Горбачеве и поддельность которых любой эксперт видит?

Генсек делано засмеялся и покачал головой: мол, «видали дурака?». Этим его аргументация исчерпалась. Медведев молчал. А я продолжил:

– Вы свалили в одну кучу Сталина и троцкистов, с которыми Сталин боролся. Вы извратили суть 37-го года, когда страна освобождалась от западных гауляйтеров. Вы умолчали, что без коллективизации страна вымерла бы с голоду… Вы все вывернули наизнанку, вы один из тех, кто придумали Союзу темное прошлое, от которого людям захотелось избавиться!

– Извините, вы по профессии историк? – язвительно спросил Адвокат. Видать, изучил мою биографию.

Я ответил:

– Нет. Но дипломированные историки так много врут, что порой я радуюсь отсутствию такого диплома… Кстати, господин Медведев тоже, насколько я знаю, его не имеет. Я прав?

Свидетель утвердительно кивнул.

– Вы его обвиняете? – спросил Адвокат, стерев с губ усмешку.

– Юридически – нет. Вклад Медведева в убийство страны ничтожен – по сравнению с тем, что творили генсек и некоторые другие. Страна и без него бы погибла. Но вот нравственно – я хотел бы, чтоб он задумался.

– Обвинение не возражает? – уточнил Судья.

Прокурор ответила жестом.

– Свидетель, вы свободны.

Рой Медведев медленно вышел куда-то в небытие.

Болдин

– Приглашается свидетель Болдин Валерий Иванович, – возгласил Секретарь.

Тут случилось странное. Горбачев вскинулся, будто ушам не верил, и начал вытирать лысину платком.

В зал вошел пенсионер в квадратных очках. Вторая странность: он ничему не удивился, спокойно смотрел на стол Трибунала и ждал.

– Ты ж помер! – не выдержал Горбачев, по залу волной прокатился шепот.

Болдин слегка улыбнулся.

– Да, земное измерение свидетель покинул в 2006 году, – подтвердил Судья. – Но для нас это не имеет значения.

А вот тут уже я вытаращил глаза на дяденьку в очках. Обычный, в пиджачке… Стоит себе. Труп.

Да где ж я нахожусь-то, в самом деле?!!

Свидетель поднялся на кафедру, и Прокурор спросила его:

– Несколько лет вы были помощником подсудимого. Как вы с ним познакомились?

– Я работал в газете «Правда», – ответил Болдин нормальным голосом, вовсе не замогильным. – В 1981-м меня вызвал главный редактор: «Горбачев звонил, просит отпустить тебя к нему. Вы что, знакомы?» – «Нет, – говорю. – Даже вблизи его не видел, только на трибуне». Покидать газету я не собирался. И курортных секретарей не перевариваю. Большинство из них приблатненные[18]; крутятся вокруг отдыхающего начальства и втираются.

– Валера, – негромко, но зловеще рыкнул с места подсудимый.

– Да ладно, Михал Сергеич, поздно мне бояться! Итак, я ответил, что хочу остаться в газете, но, если ЦК решит иначе, подчинюсь. Восточные мудрецы правы: начальство не страшно – страшно, когда оно тебя заметит. Без меня меня женили, и я стал помощником Горбачева, тогда секретаря ЦК по сельскому хозяйству.

Свидетель примолк, а меня взяло сомнение. Крепостное право какое-то. Добро бы в дворники насильно тащили – а то в элиту… Ой, лукавит Болдин!

– Чем вы занимались? – спросила Прокурор.

– Ерундой всякой, вплоть до рациона свиней и кур. Это и для меня была пустая трата времени, а уж для члена политбюро… Почему-то так система работала, что большой начальник выполнял обязанности агронома.

Слушая Болдина, я невольно вспомнил, что и Сталину доводилось вникать в подробности совсем не его уровня. Как-то в войну оружейники разработали бронещиток для стрелков – и вождь лично испытал новинку (не выходя из кабинета): лег с автоматом и детально проанализировал действия бойца, дал инженерам указания[19]. Так он учил подчиненных вдумчивой работе.

Временами это нужно, и именно с уровня царя. Впечатляет, мотивирует. Но чтоб второстепенный начальник вникал в такие мелочи, и не порой, а постоянно, – это уже вряд ли хорошо…

Были, были у страны внутренние проблемы, чего греха таить.

– Чем вы занимались, когда подсудимый стал генсеком? – продолжила допрос Прокурор.

Покойник сообщил:

– В основном я, с группой товарищей, писал ему речи. Впрочем, сам он в этом всегда участвовал, правку вносил.

– Это шло на пользу?

Болдин улыбнулся:

– Скорее наоборот… Но литературить он любил, за вечность цеплялся – в ущерб всему остальному.

– Что вы имеете в виду?

– Всю управленческую работу. Он избегал вникать в конкретные проблемы, нехотя принимал подчиненных – секретарей обкомов, министров, хозяйственников. Не помню за шесть лет, чтоб Горбачев хоть раз сам пригласил министра и послушал его, разобрался в возможностях человека, поддержал и помог[20].

Вот это действительно странно. Разве ж так руководят? Прокурор спросила:

– Почему, как вы думаете?

– Наверное, ленился, – предположил бывший помощник. – И ответственность брать не хотел, да и чувствовал себя некомпетентным в практических делах.

– Может, он стремился разрушить систему управления?

– Протестую! – выкрикнул Адвокат. – Это наводящий вопрос!

Болдин особого внимания на него не обратил и ответил вдумчиво:

– Может, и стремился… По правде сказать, я до сих пор не понял: он феноменально бездарен – или валил страну намеренно?

Горби поежился, но смолчал.

– Излагайте только факты! – потребовал Адвокат. – Оценки мы сами вынесем.

– Да как скажете. Вот факт: Горбачев обладал поразительным умением всех столкнуть и рассорить. Любил ставить двоих людей на одно дело, чтоб они ругались. Рыжкова столкнул с Лигачевым, Шеварднадзе с Яковлевым, Яковлева – опять же с Лигачевым…

– Зачем он это делал, ваше мнение? – поинтересовался Судья.

Болдин усмехнулся:

– Адвокат велел без оценок…

– Ничего, он нас простит. Так зачем генсек всех ссорил?

Болдин пожал плечами:

– Может, чтоб в политбюро не возникало стойких группировок и им легче было рулить. Разделяй и властвуй. Или нарочно портил систему управления, чтоб страну развалить. Или просто ему нравились конфликты: энергию с них тянул, что ли… Но в итоге на заседаниях люди уже не воспринимали доводы друг друга и принять согласованное решение не могли.

– Версию, что это получалось не намеренно, вы не рассматриваете? – подсказал Судья.

Болдин просто ответил:

– Нет.

Некоторое время молчали, а я думал о том, как опасно преступникам оставлять свидетелей в живых. Рано или поздно они вынырнут и устроят такой вот Трибунальчик! Нет, тазик – цемент – Гудзон, без разговоров…

Впрочем, Болдин мертв, а это не спасло. Правда все равно настигнет. Так что чем свидетелей мочить – может, лучше жить без злодеяний? Оно спокойнее выйдет…

Подсудимый думал примерно о том же. Он усмехнулся криво:

– Я у тебя вообще какой-то дьявол получаюсь… – И добавил: – Валера, что ж ты такой неблагодарный?

– Извините, Михаил Сергеевич. Я вам верил, а оказалось – зря, – сухо отозвался бывший помощник. Следить за этим бунтом ученика было даже забавно.

– Как подчиненные относились к таким действиям генсека? – продолжила допытываться Прокурор.

– В основном адекватно. Недовольство росло – и лично Горбачевым, и перестройкой вообще.

– Недовольство высказывалось открыто?

– Кстати, да! – вставил Адвокат. – Мертвого льва пинать каждый может – но критиковали ли моего клиента в лицо тогда?

– За льва спасибо. Но кто из нас мертвый, это, я вам скажу, вопрос… – пробормотал Горби, косо взглянув на Болдина. А тот сообщил:

– И в лицо говорили. Много раз. Но генсек умел манипулировать людьми. У него имелось два излюбленных приема, как сор из избы не выносить; если угодно, я расскажу их суть.

– Расскажите, пожалуйста! Это очень любопытно, – подзадорил Судья. И позволил Болдину высказаться до конца, хоть Адвокат пытался привлечь внимание поднятой рукой. В голос протестовать не посмел: повода не было.

– Прием первый, – огласил свидетель. – Вот готовится пленум, на котором члены ЦК намерены осудить генсека. Он выступает первым. Но как? Сам проклинает сложившееся в стране положение, выворачивая такие пласты негатива, что многие холодеют от ужаса. Критика! Ярость! Мрак!.. А затем упрекает всех за неверие в перестройку и в творческие силы народа, консерваторов проклинает, взывает к разуму колеблющихся. Грозит своим уходом, гибелью страны, нищетой и другими напастями!

– И что это давало? – спросил Судья улыбаясь. Видимо, он уже догадался.

– Члены ЦК, завороженные актерством генсека, безмолвно взирали на его гневное лицо. Не зря он юным в самодеятельном театре играл! После такого цунами самокритики их собственная критика выглядела бледной и ненужной. Вредной даже: хотелось хоть что-то доброе сказать в противовес. Ораторы вычеркивали разоблачения из своего текста и ограничивались рассказом об успехах. Ну или хотя бы отмечали, что не все так плохо… Секретари обкомов жаловались мне, что мастерство генсека заговаривать зубы столь велико, что лишь позже они начинали понимать, как легко их обвели вокруг пальца.

Судья сдерживался от смеха, но на его лице читалось: «Вот ловкач!»

– Второй способ такой: генсек не сам выпускал пар, а позволял это сделать другим, – вел дальше свидетель. Его не прерывали, так что монолог получился длинный. Изложу его отдельно.

Рассказ Болдина

Накануне пленумов Михаил Сергеевич собирал в малом конференц-зале на Старой площади первых секретарей ЦК союзных республик, краев, областей – и говорил:

– Товарищи, завтра нам предстоит рассмотреть ряд сложнейших вопросов, принять судьбоносные решения, я вам скажу! Знаю, у вас накопилось много проблем. Боюсь, не все успеют выступить на пленуме, а я хочу услышать каждого: ваше мнение важно для меня! Поэтому предлагаю начать сегодня, а завтра мы углубим.

Неслыханная демократичность льстила. Критически настроенные секретари, желавшие выступить на пленуме, охотно брали слово на этом предварительном совещании. И каждый излагал весь джентльменский набор упреков в адрес Горбачева:

1) неясна цель перестройки;

2) шарахаемся из стороны в сторону;

3) экономическое положение ухудшается;

4) внешняя политика невнятна.

Докладчики рекой текли на трибуну – и обрушивались на самоубийственные деяния перестройки. Демократичный вождь внимал, в блокноте строчил, просил уточнить детали. Мне казалось, он записывает даже непарламентские эпитеты в свой адрес – может быть, чтоб позже припомнить…

Он позволял говорить всем, даже своим ярым оппонентам. Я думал, что уж их-то придавит, – но нет! Их он выпускал первыми! И если из зала кто-то начинал спорить с критикой перестройки, то генсек мягко просил не мешать ораторам:

– Пусть товарищ выскажется! Вы тоже получите слово.

Действительно, получали. И говорили, говорили – до изнеможения, до полного выпускания пара. Излияния длились часов восемь-десять, пока поток ораторов не иссякал сам собой.

– Есть еще желающие? – изощренно глумился Горбачев. – Прошу выступить.

Но люди, съехавшиеся со всей страны, уже ничего не могли и не хотели – и сами просили закругляться. Горбачев подводил итог, упирая на то, что принципиальные вопросы раскроет на пленуме, а сейчас надо обсудить уборку урожая, или зимовку скота, или снабжение населения продовольствием… Это было уже всем неинтересно и выше сил, и секретари с облегчением расходились.

Но иногда у кого-то из критиков вдруг открывалось второе дыхание – и он продолжал генсека «доставать». Тогда Горбачев устраивал спектакль по схеме № 1. В нем просыпался трибун-трубач, боец за истину, обвинитель.

– Перестройку начинать надо с себя! – кричал он. – Вы имеете все возможности работать, и нечего кивать на Центр!! Трудиться надо, а не говорильню плодить!

С таких совещаний он возвращался измочаленный, сбрасывал пиджак и жаловался мне:

– Вся спина мокрая, пока им мозги вправляешь. Видел, кто пришел на смену прежним секретарям?

А прежних он сам и заменил…

Что давал такой прием? Завтра на пленуме секретари помалкивали. Устали, пар вышел; некоторые думали, что и так высказались – достаточно; кто-то просто боялся вторично нарываться: запомнят, накажут… И пленум проходил гладко, в лучших традициях прошлого.

Болдин закончил монолог. Судья кивнул и перестал улыбаться:

– Спасибо, это многое объясняет. У вас есть что добавить к описанию действий подсудимого?

– Так, мелочи, – ответил бывший помощник. – Например, он провел чистку ЦК, поувольнял массу людей, обещая всем сохранить привилегии – и обманул, отнял. Сами понимаете, что из этого вышло: он потерял доверие оставшихся. Каждый член команды теперь ждал, что шеф кинет и его. Энтузиазма это не добавляло, и команда распалась. А ведь она управляла страной…

Тут Горбачев опять не сдержался.

– Все ложь, – заявил он; против его воли интонация вышла жалобной. – Нет, Валера, не ждал я от тебя такого свинства.

И Адвокат вступился:

– Да. Если и был факт обмана сотрудников, то надо еще доказать его умышленность!

– Возражение принято. У вас есть доказательства? – спросил Судья.

Болдин признался:

– Формальных – нет. Но я в этом уверен.

Горбачев что-то шепнул Адвокату, и тот заявил, вынув некий листик из материалов дела:

– Привожу свидетельство о дисциплине в аппарате ЦК:

«Один мой знакомый номенклатурщик, далеко не глупый и очень порядочный человек, признался, что если бы в 1986 году их выстроили в холодный зимний день на мосту и заставили прыгать вниз головой, то, даже видя толстый слой льда на реке, они все равно бы дружно нырнули»[21].

Судья полюбопытствовал:

– Это вы к чему?

– К тому, что столь вышколенные сотрудники все равно продолжали качественно работать, даже если б действительно состоялся гипотетический факт их обмана. Следовательно, никакого развала управления не произошло.

– Протестую! – вставила Прокурор. – Как выражается сам коллега Адвокат, это все домыслы.

– Протест принят. Продолжайте, свидетель.

Болдин собрался с мыслями и сообщил:

– Генсек имел крайне неприятную привычку никого не слушать. К нему являлись депутаты, деятели культуры, члены ЦК, порой он даже сам приглашал их для консультации – и не давал слова вставить. Разглагольствовал часа два, благодарил за внимание и отпускал[22]. Ясное дело, идти к нему вторично никому не хотелось.

– Может, это просто эгоцентризм, черта характера? – предположила Прокурор.

– Может быть. Но на развал управления она работала идеально. Еще одно: Горбачев необыкновенно много говорил – но не разъяснял свои идеи, а наоборот. В океане слов смыслы тонули, цели его оставались туманны. Он вообще никому не раскрывал своих истинных намерений. Даже ближайшие соратники знали лишь какую-то часть, план целиком был ведом лишь ему самому.

– План? Вы считаете, он изначально планировал именно убийство страны?

На этот главный вопрос Прокурора Болдин ответил не сразу. Пауза аж зазвенела от напряжения. Зрители перестали дышать. Адвокат весь напружинился в готовности кричать «Протестую!!».

– Думаю, стратегического плана ликвидации страны у него не было, – выдал наконец свидетель, и в зале облегченно зашуршали. Но обрадовались рано. – Я имею в виду, не было ясности, как это делать, – и стратегия менялась по ходу событий. Однако саму цель (уничтожение страны) Горбачев поставил изначально.

– Протестую!! Домыслы, домыслы! – Адвокат вскочил и замахал руками, чтоб внимание привлечь. – Это домыслы, свидетель не может их доказать! – вдалбливал он зрителям нужную ему мысль.

– Успокойтесь, коллега, – сказал Судья. – Секретарь, оформите эти показания как мнение, которое нуждается в проверке.

Защитник удовлетворенно сел, пока ему нужно было только это. А Прокурор задала еще один вопрос:

– Истец утверждает, что действия Горбачева инспирировались извне. Свидетель, вы можете это прокомментировать?

– Ну, после такой бури, – кивнул Болдин на Адвоката и слегка улыбнулся, – я уже вообще не решаюсь что-либо утверждать…

– Он вас не съест, – заверил Судья. – Тоже запишем как мнение, не переживайте.

– Да я, собственно, и не… Хорошо. Сказать могу вот что. В декабре 1987-го генсек был с визитом в Вашингтоне. Однажды Джордж Буш (тогда вице-президент) сопровождал его в машине от советского посольства до Белого дома – и у них состоялся доверительный разговор о перспективах перестройки. Помните, Михаил Сергеевич, вы сами мне об этом сказали? Вы использовали именно слово «доверительный». Я еще подумал: «Что бы это значило?»

Подсудимый неопределенно повел рукой.

– Вы умолчали тогда, в чем заключаются эти перспективы – так что я могу лишь догадываться. Но затем я видел не раз, как вы просили своих личных посланников передать Бушу, что договоренности в машине остаются в силе и вы будете исполнять их до конца. Конец перестройки нам известен… Следовательно, это вы в машине и обещали.

Зал взревел. Некоторые вскочили, кто-то вроде в обморок упал. Из гула выделились крики:

– Да он шпион!

– Провокатор!

– Я знал!

– Да вранье все!

– Всем спасибо. Объявляется перерыв, – заявил Судья спокойно, но почему-то очень громко и стукнул молотком.

Как перерыв?! Заканчивать же пора на сегодня! Кажется, весь день уж торчим… Но, видимо, в пространстве этого Трибунала иные представления о времени.

Юристы ушли, подсудимого увели под легким конвоем. В зале шумно включилась вентиляция, а публика к выходу потекла. И я тоже.

* * *

Странно. Не помню ничего, кроме зала, – ни окрестностей, ни коридоров. Будто я оказывался сразу на месте, не подъезжал, не подходил. Какая сила меня сюда притаскивала?

Однако вот, пожалуйста, – дверь. Высокая, тяжкая, в стрельчатом проеме. Все уж вышли, я последний. Что ждет меня там, за пределом зала? Где я?!

Массивная бронзовая ручка холодит ладонь. Потянуть не решаюсь. Мысли больше не прячутся за судебную суету, и угловатой громадиной разросся страшный вопрос.

А не помер ли я?

Нет, правда: сижу черт знает где, трупаки показания дают… Лицо Прокурорши мучительно знакомо – но никак не могу вспомнить откуда. Где я мог ее видеть?? Причем ощущение, будто знаю я ее очень давно, с младенчества. Как это может быть?

Напрашивается скорбная версия: все это посмертные видения с элементами дежавю, а я в каком-то чистилище застрял. Вроде не меня чистят, а генсека – но как знать, вдруг на самом деле меня? Реакции мои оценивают, наблюдают и приговор-то вынесут мне…

Паранойя какая-то.

Я толкнул дверь, она подалась тягуче, и я вышел в сумрачный коридор.

Он тянулся вправо и влево, кое-где по нему прохаживались зрители – молча или тихонечко беседуя. Я постоял нерешительно и пошел направо. Коридор вскоре тоже направо повернул. И еще. И снова. Скоро ноги привели меня на прежнее место: я запомнил паркетину с рисунком древесных слоев наподобие египетского глаза.

Выходит, коридор лишь опоясывал зал заседаний; уйти по нему куда-то было нельзя.

Но есть же окна!

Я отодвинул плотную занавесь. Рама, стекло – а дальше гладкая ровная стена. И окно никуда не ведет.

Я подошел к другой шторе, тронул – и услышал голос сзади:

– Бесполезно. Проверено: ничего там нет.

Я лишь кивнул. Что еще оставалось?

Мимо прошли две доцентообразные дамы, долетел кусок их разговора:

– …нет, ну что вы! Компартия – это преступная организация, их всех судить надо! А нам подачку кинули: одного генсека.

– Я бы так не сказала. Страной коммунисты правили далеко не в худшие годы. Заслуги-то у них есть.

– Вы так считаете? – язвительно спросила первая, но больше ничего нельзя было уловить: далеко ушли.

А я задумался: кто из них прав? Забавно, но получилось, что обе.

Ведь роль партии в стране постоянно менялась.

Собрали ее господа с такими именами: Шмуэль Кац, Арон Кремер, Абрам Мутник, Борис Эйдельман, Натан Вигдорчик, Александр Ванновский, Степан Радченко, Павел Тучапский, Казимир Петрусевич. Это полный список делегатов I съезда РСДРП (1898). Сами прикиньте степень их русского патриотизма…

Съезды проходили за бугром, обычно в Лондоне. Ясно, что интересы Британии партия и защищала – точнее, интересы тамошней банкирской «элиты». Ведь финансовый центр мира переместился в США лишь в 1913 году, когда выпуск доллара из рук государства перетек к частной банкирской конторе по кличке Федеральная резервная система. До того главной мировой валютой был английский фунт.

Ранняя РСДРП Россию ненавидела. Ее пресса смаковала недостатки страны, таила достижения, буйно радовалась неудачам в японской и Первой мировой войнах. Стандартные повадки диссидентов.

Самое мерзкое, что в русском обществе, даже в аристократии, многие такой подход разделяли. Весь девятнадцатый век людей развращала либеральная пропаганда. Это сейчас коммунисты кажутся противоположностью либералов, но в конце 1860-х Достоевский очень точно описал будущую РСДРП: «Русский либерализм есть нападение не на русские порядки, а на самую Россию. Либерал дошел до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, все. Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова „любовь к отечеству“ стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили, как вредное и ничтожное»[23].

Слово «патриотизм» бесит либералов до сих пор. Прочая фразеология за модой следует (век назад о правах педерастов они не вопили), но их отвращение к патриотам неизменно. Почему?

– Тут у них любовь с интересом, тут у них лежбище! – говорил киношный персонаж. Это главное для них; а всякие там «права человека», «эмансипация», «рынок», «святость частной собственности» – лишь мишура для отвода глаз.

Ненависть к России – суть «русского» либерализма. Всегда. Была и будет.

С коммунистами, повторяю, сложнее.

Сначала они от либералов не отличались ничем. Ну, разве что обещали революцию и захват власти собой любимыми. На тот момент это был шизофренический бред, поскольку партия прозябала в ничтожестве: в 1905 году большевиков едва наскребалось 14 тысяч – при населении страны в 130 миллионов. Одна сотая процента… Лондонские хозяева подкармливали ее на всякий случай, но очень скаредно. От бедности Ленин даже поручил верным псам Красину и Литвинову устраивать «эксы», грабежи банков (приписывание налетов И. Сталину абсолютно бездоказательно).

Итак, период 1: никчемная кучка маргиналов-русофобов (1898–1917).

Но в феврале 17-го Западу удалось подменить русского царя своей марионеткой – Керенским. Он так бодро рушил систему управления и подыгрывал большевикам, что к осени те оказались способны сыграть ролишку в шоу с названием «Великая Октябрьская Социалистическая революция». Керенский отдал им трон без малейшего сопротивления, лишь театрально разыграв пару стычек. Так ему велели банкирские кукловоды[24].

Страну возглавил американский агент Троцкий, который и коммунистом-то никогда не был (для вида вступил в партию лишь летом 1917-го). Чтоб убить побольше русских, он спровоцировал Гражданскую войну – и в ней погибло и умерло около девятнадцати миллионов человек[25].

Вы можете изумиться:

– Какой Троцкий?! А Ленин?

Ленин был фигурой символической, фиктивной: царствовал, но не правил. После 1922 года он вообще лишь в Горках полуовощем лежал. Его смерть (в 1924-м) не принесла стране никаких изменений; с ним или без него – разницы не было. А вот высылка Троцкого в 1929-м полностью преобразила страну. Следовательно, он ею и правил.

Под Троцким обескровленная Россия превратилась в придаток Запада: рынок сбыта и источник всевозможной дани. Тягчайшая из них – вывоз людей, «дань кровью». Десятки тысяч талантливейших творцов были вынуждены эмигрировать (Рахманинов, Бунин, Сикорский, Зворыкин, Шаляпин, Ильин, Шмелев…). Они сказочно обогатили западную культуру, русская же обезлюдела[26].

Быстренько явились новые буржуи, все выгодные отрасли оказались в руках «концессий» (то есть западных бизнесменов) – страну разворовывали жадно и нахраписто. Это называлось модным словечком НЭП. Капиталистов «молодая Республика Советов» полностью устраивала, никто и не собирался с ней воевать; пресловутая «интервенция» 1918–1920 годов была по сути инкассаторской операцией: прикрыла вывоз русских богатств.

Стало быть, вот период 2: колониальное управление захваченной Россией (1917–1928).

Но в партийное руководство смогла внедриться группа патриотов, возглавил ее Сталин. Все 1920-е годы шла тайная борьба, сталинцы стравливали троцкистов между собой, те грызлись и сами себя обессиливали. В 1929 году Троцкого удалось вышвырнуть из страны, и тут же началось возрождение независимой России (под именем СССР).

Свободной может быть лишь сильная страна – а силу дает индустрия, промышленность. Заводы втягивают людей из деревни, но ведь страна и кормить себя должна! Научно доказано, что коллективы крестьян гораздо производительнее, чем единоличники, – хотя бы потому, что коллектив может пользоваться техникой, а не сохой. Потому потребовалась коллективизация: без нее вымерли бы город, заводы и армия; а уцелевших «вольных землепашцев» враг поработил бы голыми руками.

Итог: за десять лет страну удалось настолько поднять из жалкого нэпства, что она победила всю Европу, радостно напавшую на нас под рукой Гитлера! Колония чудом превратилась в сильнейшую мировую державу.

А Гитлер откуда взялся?

Новая Россия Западу резко разонравилась, ее следовало истребить. Англосаксы всегда норовят воевать чужими руками – и их банкиры уже в 1929 году начали двигать фюрера к власти. В него влили гигантские суммы, позволили вооружаться (вопреки условиям Версаля) и захватывать окрестные страны.

Но им это не помогло. Сталинский СССР был непобедим.

А вот партия лишалась власти. Сталин понемногу, без рывков переносил центр управления в нормальные государственные структуры. В 1934 году он из названия своей должности «генеральный секретарь ЦК ВКП(б)» выбросил первое слово, чем понизил статус и себя, и партии; а после 1941-го руководил страной по праву председателя Совнаркома (премьер-министра).

Политбюро собиралось все реже, съезды тоже сошли на нет. Вот годы их проведения: 1917, 1918, 1919, 1920, 1921, 1922, 1923, 1924, 1925, 1927, 1930, 1934, 1939, 1952. Ежегодно частили – а затем перерыв до двенадцати лет вырос… Сталин возрождал Российскую империю, где партия стала ненужной.

Интересно, что в сталинский период некоторые эмигранты вернулись, например Горький (в 1932-м), Прокофьев (в 1936-м), Вертинский (в 1943-м)… В троцкистскую Россию они бы не вернулись никогда.

Суть периода 3: партия теряет власть (1928–1953).

Хрущев перетащил центр тяжести обратно в партию, а Брежнев даже вернул в должность словечко «генеральный» (в 1966-м). Империю строить они были не готовы, и Сталин не успел проложить колею, по которой они могли бы без усилий катиться. Проще оказался возврат к замшелому марксизму.

Партия вновь заменила собой государственные органы, превратилась в цемент, скреплявший Россию. Разрушишь партию – погубишь страну.

Период 4: возврат власти КПСС (1953–1985).

А с тем, что происходило в период 5, Трибунал разберется.

Заодно уж и еще один моментик покажу.

Как работал Сталин?

Советовался с мастерами. Решал проблемы авиации – приглашал авиаконструкторов и летчиков. Металлургические вопросы обсуждал с инженерами и директорами заводов. И так далее. Причем и сам готовился к встречам досконально, вопросы изучал и мастерам позволял отстаивать их точку зрения, не любил людей бесхребетных, готовых лишь начальству поддакивать. Нередко профессионалы его переубеждали (если приводили серьезные аргументы), и он менял свою первоначальную позицию.

Итог: молниеносный подъем промышленности, Победа, ежегодные снижения цен после войны.

Следующие вожди специалистов звать перестали, решали все узким клубчиком политбюро, возомнив себя корифеями всех наук. Ничего страшного в этом не было, развивались не хуже Запада – но от Сталина сразу резко отстали.

Горбачев же вообще перестал советоваться с кем бы то ни было – кроме Тэтчер и Рейгана, конечно… Имелся тесный междусобойчик: Горби, Шеви (Шеварднадзе) и Яковлев; внутри его еще что-то обсуждалось. Остальным же членам политбюро перекрыли кислород: «заседания длились долгими часами, с перерывом на обед. Говорил в основном генсек. Любуясь собой, говорил и говорил без конца»[27].

Нет, высказаться могли и другие, видимость коллективного руководства сохранялась. Однако повестку дня составлял генсек – и нежелательные для себя вопросы просто выбрасывал. Он же единолично определял, кому давать слово. Ораторов постоянно перебивал долгими монологами, отчего те теряли нить мысли… Затем сообщал, что обсуждение состоялось и следует «образовать комиссию для доработки проекта постановления на основе состоявшегося обмена мнениями».

Комиссии плодились, как плесень. Скажем, только 29 ноября 1988 года были созданы: Комиссия по вопросам партийного строительства и кадровой политики (число членов – 24), Идеологическая (24), По вопросам социально-экономической политики (20), По вопросам аграрной политики (21), По вопросам международной политики (22), По вопросам правовой политики (20)[28].

Два десятка человек отрывались от дела ради словоблудия в очередной комиссии, которая стряпала эскиз документа. А затем генсек единолично или с участием одного-двух помощников делал из него все, что хотел. Мнение членов политбюро на этой (решающей) стадии работы уже не спрашивалось.

Таким образом, важный партийный документ – постановление политбюро – в конечном счете являлся единоличным изделием генсека[29].

Однако параллельно парализованному политбюро исправно действовал секретариат ЦК. Им руководил Е. Лигачев, который вождя из себя не корчил и позволял людям работать. Секретариат собирался еженедельно, толково решал важные вопросы, и его постановления принято было исполнять. Потому туда всегда толпилась очередь просителей, от колхозных председателей до кинорежиссеров; лигачевская структура успешно решала их проблемы.

Как поступил Горбачев? Запретил дублировать обсуждение одних и тех же вопросов на политбюро и секретариате. Толково? Еще как! Предлог благовидный: зачем властные органы загромождать одинаковыми вопросами? Но секретариат-то реально работал, а политбюро лишь делало вид! Теперь решение проблем застопорилось вовсе.

В 1930-х это справедливо называлось: саботаж и вредительство.

– Прошу проследовать в зал. Перерыв закончен, – разнеслось из невидимых динамиков. Все втянулись внутрь.

– Приглашается свидетель Рыжков Николай Иванович! – возгласил Адвокат.

Публика оживилась. Деятель такого ранга пока что фигурировал лишь один – сам Горбачев. Ведь Рыжков побывал не кем иным, как председателем Совета министров, главой перестроечного правительства!

Рыжков

Вошел седой и плотный дед, слегка похожий на актера Лесли Нильсена. Только потяжелее. И тот рожи корчит, а этот малоподвижен. Впрочем, нет, вообще почти не похож – но надо ведь как-то упорядочить неизвестное лицо! Любое новое явление всегда стремятся сравнить с чем-то знакомым, так в душе восстанавливаются равновесие и покой…

Он казался уверенным и глядел вперед строго, сурово даже. Увидев подсудимого, слегка кивнул. Видимо, жизнь научила его ничему не удивляться.

– Николай Иванович, – вкрадчиво начал Адвокат. – Вы работали с моим клиентом много лет, перестройку вместе двигали. Тут некоторые высказывались, будто бы он нарочно разваливал систему управления. Опровергните, пожалуйста, эту клевету!

– Ну что вам сказать… – начал свидетель хриплым, тяжелым голосом. – Да, я был предсовмина и членом политбюро, методы Горбачева мне известны. Могу, например, сообщить такой факт: вечером, накануне заседаний политбюро, я получал материалы о том, что предстояло обсудить, 100–200 страниц. Не только осмыслить, но и прочесть за одну ночь это невозможно[30].

Адвоката передернуло. Он повернулся к Горбачеву, тот отвел глаза. Свидетель явно пошел в непредвиденном направлении.

– Так происходило регулярно? – сразу включилась Прокурор.

– Почти каждый раз. Вообще не помню случая, чтоб мне удалось спокойно обдумать материалы.

– Тогда навалилось, не успевали разгребать, – вмешался подсудимый.

Адвокат его сразу поддержал:

– Да, мой клиент получил тяжелое наследство застоя, многие вопросы приходилось решать в авральном порядке!

– Но на пару дней раньше прислать материалы – что, нельзя было? – возразила Прокурор. – Фронт никто не прорывал, Гудериан к Москве не мчался…

Тут мне ее лицо опять показалось удивительно знакомым.

Адвокат посмотрел на Горбачева, мол: «Что скажешь?» Но тот в ответ лишь повел рукой с выражением: «Ну что ж ты? Давай работай! Тебе деньги плачены». Не получив информации, Адвокату пришлось смолчать.

– Я говорил тогда Горбачеву: куда бежим? Давай осмотримся, подождем, перестанем накручивать один вопрос на другой, чтобы иметь возможность их осмыслить, да и силы и средства перестанем разбрасывать! – продолжил свидетель. – Но складывалось впечатление, что именно эта спешка и была самоцелью.

– Может быть, завалив политбюро суетой текучки, генсеку удавалось порой протащить решения, которые при спокойной голове вы бы заблокировали? – подсказала Прокурор.

Рыжков кивнул:

– Возможно. Мы почти всегда голосовали, не успев толком подумать.

– Да нас подкосил экономический кризис! – перебил Горбачев, ибо опять запахло жареным.

Судья отрезал:

– Экономические вопросы мы изучим на отдельном заседании.

– Повторяю: это было тяжелое наследие застоя! – упрямо настаивал Адвокат. – Умысел по завалу делами не доказан!

– Хорошо, хорошо. Обвинение не доказано, – признал Судья. – Нужен анализ конкретных ситуаций, детальная вычитка документов – сейчас все это неосуществимо. Свидетель, продолжайте.

Рыжков подумал немного.

– Добавлю как глава правительства. Нас тогда критиковал кто ни попадя, зачастую безграмотно и расхлыстанно, как на базаре. Пресса пестрела обвинениями в мой адрес и адрес министерств.

– Коля, так писали ж правду! – вставил подсудимый. – Вы ангелы, что ль, были?

– Сейчас не об этом, – отмахнулся Рыжков. – Не станем сейчас валить друг на дружку, кто был хуже! Конечно, проблемы имелись.

– Так что ж вы хотите сказать? – допытывался Адвокат.

– Вот что хочу сказать: безудержно ругали всех. И министров, и генсека, и ЦК, и Верховный Совет…

Горби хмыкнул:

– Чем же ты, Коля, недоволен? Все справедливо. Это гласность.

– Не совсем. Власть хаять мог каждый, но вот наши ответные статьи, с разъяснением причин происходящего, никто не печатал. Так что однобокая какая-то вышла гласность, в одну сторону – лишь на подрыв существующего строя[31].

– Тогда вы об этом заявляли? – спросил Судья.

– Многократно. И на политбюро, и Горбачеву лично.

– Каков итог?

– Ноль. Даже наоборот: критиков власти становилось еще больше. Как дракон в сказке: голову срубаешь – девять новых растут. А нам печататься так и не давали.

Бесспорно, столь осведомленный политик мог рассказать Трибуналу много любопытнейших подробностей. Весь зал настроился слушать его дальше. Наверное, обвинение от начала до конца можно было выстроить лишь на его показаниях – но Адвокат внезапно сообщил:

– Свидетель Рыжков отклоняется.

Публика возмущенно загалдела.

– Мы вызвали его по ошибке, – добавил защитник. – И имеем право отозвать.

– Обвинение не возражает? – для порядка осведомился Судья.

Прокурор ответила:

– На здоровье. Доказательств вины и так хватит.

И свидетель ушел.

А я вспомнил читанную где-то историю о нем.

Однажды вечером в декабре 1985-го генсек позвонил Рыжкову:

– Коля, заходи, разговор есть.

Рыжков, недавно ставший председателем Совмина, послушно отправился на третий этаж кремлевского здания.

Кабинет генсека был подавляюще велик, но мрачен и неудобен. Он тянулся вдоль окон, поскольку от коридора его отделяла несущая стена, и коренная перепланировка оказалась невозможной. Как знать, может, это добавочно подзуживало к перестройке? Не мне, так всем?

Мебель в кабинете стояла новая, итальянская; все отечественное лидера страны раздражало. Красивый темно-вишневый стол с полукруглой тумбой. Два кожаных кресла для гостей, нарочно низенькие – чтоб посетитель взирал на хозяина снизу вверх и проникался своим ничтожеством. Сбоку, ближе к двери – стол заседаний для «ближнего круга»: всего на шесть мест. И то много…

Имелся еще столик в углу, за которым Горбачев любил пить кофе, и небольшой книжный шкаф. Пол застилали дорогие ковры. А потолок был куполообразным, под ним сияли огромные хрустальные люстры[32]. Храм, да и только.

К кабинету примыкала комната отдыха, в которой генсек, по его словам, так никогда и не прилег, даже чувствуя себя неважно. О да. «Все-то ты в трудах, государь, все в трудах… аки пчела».

Рыжков прошел через сумрачную приемную, где сидела сумрачная охрана и личные секретари Горбачева. Оттуда можно было попасть и в «Ореховую» комнату, обшитую панелями этого дерева, где политбюро обычно решало вопросы, – но шеф вызвал лично к себе.

Предсовмина вошел беззвучно, и его не сразу заметили. Он решил на всякий случай воспользоваться этим и разведать обстановку: хоть пару фраз – о чем тут без него?

Горбачев и Лигачев сидели спиной к двери, и генсек втолковывал:

– Плановая экономика – это вчерашний день. Нужно перейти к свободному рынку, он сам себя организует, стихийно.

– Погодите, Михал Сергеич. Как же без планирования?! Да мы все в жизни планируем, без этого никак! Вот вы захотели стать юристом – и составили план: приехать в Москву, поступить в МГУ, окончить… А если б ждали, пока стихийно станете юристом?

– Это демагогия, – отрезал генсек. – Егор, ты что, против перестройки?

– Конечно нет, Михал Сергеич! Однако… меру надо знать. Помните, Ленин говорил: «У нас ужасно много охотников перестраивать на всяческий лад, и от этих перестроек получается такое бедствие, что я большего бедствия в своей жизни и не знал. Не перестраивать, а, наоборот, помочь надо исправить те многочисленные недостатки, которые имеются в советском строе и во всей системе управления, чтобы помочь десяткам и миллионам людей»[33].

Горбачев уважительно покачал головой и языком цокнул:

– Наизусть помнишь? Ну ты молодчик, Егор… Однако ты мне Ильича в нос не суй, тогда ситуация другая была. О, Коля пришел!

Он повернулся к Рыжкову, но вставать не стал, так руку протянул.

– Я что тебя звал-то: пора Гришина менять, засиделся. У тебя мысли есть?

Речь шла о Викторе Гришине, который руководил столичной парторганизацией (то есть всей Москвой) уже почти двадцать лет. Кадр он был старый, брежневский, и годами не юн – короче, в перестройку не вписывался. Это было ясно каждому.

Рыжков осторожно прозондировал почву, вопросом на вопрос:

– Я надеюсь, у вас уже есть предложения?

– Да. Туда нужен крепкий боевой товарищ. Наше мнение с Егором Кузьмичом, что это Ельцин. Твое мнение?

Рыжков кадровых вопросов не трогал, его поглощала экономика – но тут даже он изумился:

– Бориску на царство?!

Впрочем, нет, он сказал иначе:

– Ельцина? Да вы что?! Я считаю, он совершенно не годится.

– Это почему? – с прищуром спросил генсек.

– Москва ведь. Тонкое дело. Тут сосредоточена почти вся элита – и научная, и творческая, к ней подход нужен. А Борис Николаич… как бы выразиться, чтоб не обидеть… дуболом.

– Что ты, Николай, он же строитель! – удивился Лигачев.

Предсовмина возразил:

– По диплому – да. А по характеру – как раз наоборот. Думаю, из Свердловска его тоже зря перевели. Большая власть ему противопоказана.

– Спасибо за мнение, – сухо ответил Горбачев. Стало ясно, что уже все решено. Зачем звали?

– Я вас не убедил, и вы пожалеете о таком шаге. Когда-нибудь станете локти кусать, но будет поздно! – на прощание предрек Рыжков. И, как мы знаем, угадал. Конечно, если передача власти Ельцину не планировалась генсеком с самого начала…

– Истец, вы можете что-то добавить?

Задумавшись, я не сразу понял, что это адресовано мне.

К чему добавить? Вдруг я что-то упустил? Сколько времени я не слышал происходящего?

Я огляделся. Рыжков все еще двигался к двери. Ну надо же! Значит, всего на пару секунд отключился… Такое бывает, что целая картина выстраивается в разуме мгновенно, особенно во сне.

Я вышел на трибуну:

– У вас возникала надобность переломить стальную проволоку? Наверняка. Если вы будете тянуть ее изо всех сил – она лопнет? Да ни в жизнь! А вот если гнуть ее вправо-влево, сломается очень скоро. Не шумите, это не бред, сейчас поясню. Обвиняемый так же гнул страну в разные стороны: постоянно давал взаимоисключающие, противоречивые указания.

– Да бред! – бросил генсек.

Я возразил:

– Тогда объясните слова вашего ближайшего соратника Лигачева: «В сфере политики начались зигзаги, импровизации и расшатывания партии, государства, социальное и политическое перерождение… Страну все сильнее лихорадило, пока она не попала в разрушительный флаттер. Считаю, что этот специальный термин – флаттер – очень хорошо характеризует случившееся со страной. Он означает сильнейшую, вплоть до полного разрушения, вибрацию самолета при неверно выбранном режиме полета»[34]. Напомню: Егор Кузьмич окончил авиационный институт, так что подобные термины для него родные.

Горбачев начал отвечать:

– Страну лихорадило, потому что мы получили тяжелое наследие…

– …командно-административной системы. Понятно, – закончил за него Судья.

Генсек продолжил:

– Страна пребывала в тяжелейшем кризисе, унаследованном от периода застоя. Мы изучили все варианты расширения кризиса, однако…

Горби хотел сказать «разрешения». Но вышло то, что вышло. Он почувствовал, что из подсознания вырвалось нечто нежелательное, и примолк, пытаясь понять, что он такое сейчас ляпнул. Судья не стал дожидаться итогов его самоанализа и обратился ко мне:

– Истец, вы можете конкретизировать «флаттер»?

– Конечно. Начну с мелочи. Модным лозунгом было «ускорение», но одновременно с этим, в январе 1987-го, ввели госприемку, которая сильно замедлила выпуск продукции с предприятий. Работать предлагалось ускоренно, но на выходе результат труда тормозился. Что в итоге? Правильно, коллапс.

Горбачев улыбнулся мне, как дурачку:

– Молодой человек, вы не любите качество? Госприемка была нужна для его повышения.

Я ответил лишь одним словом:

– Помогло?

Тут улыбка с его губ сползла, он расцепил руки и снова их сцепил. И поведал:

– Позже мы поняли, что госприемка и не могла повысить качество, спасти могли только рынок и конкуренция.

– Ага, гладко, – качнул я головой, – только у нас теперь этот самый рынок, но нынешняя продукция гораздо хуже тогдашней… – В зале одобрительно загудели. – И я скажу почему: ведь реальный, невыдуманный рынок обернулся «обществом потребления». Покупатель теперь должен потреблять как можно больше, как можно чаще покупать – а значит, товары ни в коем случае не должны служить долго. Потому качество резко – и нарочно! – упало.

– У меня советский холодильник до сих пор пашет! – не сдержался кто-то в зале. – А нынешние дохнут за пять лет!

Я подтвердил:

– Вот именно! Некоторые советские устройства, от утюгов до автомобилей, до сих пор исправны; но любая продукция «демократических» времен ломается моментально.

– И не только наша. С импортом та же хрень, – подсказал тот же голос.

– Конечно, – согласился я. – Сейчас везде «общество потребления». Запад это первым начал.

– Какой Запад?! Сейчас все Китай штампует! – вмешался другой зритель.

Я парировал:

– А кто туда промышленность свою перевел? Не Запад? Их кто-то заставлял?

Судья негромко стукнул молотком:

– Господа, не отвлекайтесь.

– Да, извините, – опомнился я. – Коснемся темы бизнеса.

Тут зал аж заколыхался, заклокотал, и кто-то крикнул со смехом:

– Какой бизнес в СССР?!

– Такой, как и везде: частный, – объяснил я. – Тогда он назывался индивидуальной трудовой деятельностью. Был бизнес, был, не сомневайтесь… Итак, все мы знаем, что перестройка привела к полной свободе бизнеса, рынка, откатов, рэкета, заказных убийств – короче, к расцвету либерализма.

– Я просил бы вас не обобщать так бесцеремонно! – возмутился Адвокат.

Я примирительно поднял руки:

– Хорошо, не буду. Перестройка привела к расцвету бизнеса и рынка – спорить не станете? Однако в мае 1986-го вышел указ, растоптавший даже брежневские зачатки бизнеса.

На этих словах Горбачева передернуло. Видать, не ждал он, что эта тема когда-либо всплывет… А я рассказывал дальше:

– После указа по всей стране начали буйно закрывать мелкие ремонтные мастерские и системы частной медицинской помощи. Запретили сдавать жильцам квартиры и дома, особенно в столице и на курортах. Садоводам запретили строить дома и теплицы больше десяти квадратных метров.

– Что-то припоминаю… – подтвердил голос из зала.

А я шел дальше:

– Стали крушить уже построенные теплицы, хлева для скота, артезианские скважины. У садоводов сносили «лишние» этажи домов, ломали печи, отбирали так называемые «излишки» продукции. Новая продразверстка! На юге пострадало цветоводство, которое вели частники. В некоторых краснодарских колхозах прекрасные розарии распахали ради картофельного поля.

– Цветочки-то чем помешали? – ахнула зрительница.

Я одобрил ее реплику:

– Вот… – и вернулся к теме: – Полностью торговлю не убить, но стали жестко карать «спекуляцию», то есть перекупку товаров. Сам вырастил – сам и стой на базаре, продать торговцу нельзя. Никого не волновало, что у тебя времени нет торчать за прилавком или тебя от этого занятия воротит… Перекупку обозвали «нетрудовым доходом». В результате на севере страны базары вообще заглохли, на юге и в центре сильно захирели. Особенно активно размахнулись в Сталингр… Волгоградской области, гнобили «помидорных стяжателей». Печи, теплицы и «лишние этажи» крушили даже у ветеранов Отечественной войны, у многодетных семей и у всех, как тогда вещали, «охваченных вирусом помидорной лихорадки»[35]…

– Сталинизм какой-то… – буркнули в зале, а я возразил:

– Извините, но при Сталине мелкий бизнес развивался превосходно! Хоть об этом стараются не вспоминать… Однако сейчас речь о другом. Если бы Горбачев насовсем задавил предпринимателей, ввел казарменный социализм – это было бы понятно и последовательно. Однако в ноябре того же года вышел закон с противоположным смыслом! Чтоб не быть голословным… вы не могли бы? – обратился я к Секретарю.

Тот встал:

– Конечно. Сейчас я зачитаю документы. Истец любезно взял на себя труд их сократить и отредактировать, чтобы суть стала более понятной. Надеемся, что он не откажется от этой работы и впредь.

Указ Президиума Верховного Совета СССР об усилении борьбы с извлечением нетрудовых доходов

№ 4719-XI, 23 мая 1986 года

Оперативный документ № 1

1. Самовольное использование в корыстных целях транспортных средств, машин либо механизмов, принадлежащих предприятиям, учреждениям, организациям, влечет наложение штрафа.

2. Уклонение от подачи декларации о доходах от занятия индивидуальной трудовой деятельностью (далее ИТД. – А. К.) влечет наложение предупреждения или штрафа. Те же действия, совершенные после наложения административного взыскания, наказываются исправительными работами на срок до двух лет.

3. Нарушение порядка занятия кустарно-ремесленными промыслами и другой ИТД влечет наложение штрафа в размере до ста рублей с конфискацией изготовленной продукции, орудий производства и сырья.

4. Занятие ИТД, относительно которой имеется специальное запрещение, совершаемое в значительных размерах или с использованием наемного труда, а равно лицом, ранее судимым за те же действия, наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с конфискацией имущества.

5. Скармливание скоту и птице скупленных[36] в магазинах печеного хлеба, муки, крупы и других пищевых продуктов влечет наложение штрафа в размере до ста рублей.

6. Получение взятки наказывается лишением свободы на срок до десяти лет с конфискацией имущества.

Те же действия, совершенные должностным лицом, занимающим ответственное положение, либо ранее судившимся за взяточничество, либо получившим взятку в особо крупном размере, наказываются смертной казнью с конфискацией имущества.

Закон СССР об индивидуальной трудовой деятельности

19 ноября 1986 года

Оперативный документ № 2

1. В СССР допускается ИТД. Ею является общественно полезная деятельность граждан по производству товаров и оказанию платных услуг, не связанная с их трудовыми отношениями с государственными, кооперативными, другими общественными организациями.

Не допускается ИТД с привлечением наемного труда, с целью извлечения нетрудовых доходов или в ущерб другим общественным интересам.

2. Действие настоящего Закона не распространяется на творческую деятельность граждан в сфере науки, техники, литературы и искусства[37], а также на выполнение платных работ, носящих разовый характер, и работ, незначительных по объему и оплате труда[38].

3. ИТ деятельностью разрешается заниматься совершеннолетним гражданам, участвующим в общественном производстве, в свободное от основной работы время, домашним хозяйкам, инвалидам, пенсионерам, студентам и учащимся[39].

4. ИТД осуществляется гражданами с использованием сырья и иного имущества, принадлежащего им на праве личной собственности либо переданного заказчиком, а также имущества, полученного по договорам имущественного найма с предприятиями, учреждениями и организациями[40].

5. Исполнительные комитеты местных Советов народных депутатов, предприятия, учреждения и организации оказывают гражданам, занимающимся ИТД, содействие[41] в приобретении сырья, материалов, инструментов и иного имущества, в сбыте произведенной продукции.

6. Граждане, изъявившие желание заниматься ИТД, обязаны получить разрешение. Решение об отказе в выдаче разрешения может быть обжаловано[42].

8. Граждане, занимающиеся ИТД, обязаны соблюдать установленный порядок, обеспечивать надлежащее качество товаров и услуг, соблюдать санитарные, противопожарные правила и нормы[43].

9. Граждане, имеющие патенты на право занятия ИТД, освобождаются от уплаты подоходного налога[44].

12. В сфере кустарно-ремесленных промыслов допускается изготовление:

1) одежды, обуви, головных уборов, меховых, швейных и галантерейных изделий;

2) пряжи, тканых материалов, вязаных и вышитых изделий;

3) мебели, других столярных изделий;

4) ковров и ковровых изделий;

5) гончарных и керамических изделий;

6) игрушек и сувениров;

7) предметов хозяйственной утвари, садово-огородного инвентаря;

8) рыболовных снастей (кроме снастей, использование которых запрещено);

9) изделий из дерева, бумаги, кости, камыша, лозы, соломы, тростника и иных материалов.

13. В сфере кустарно-ремесленных промыслов запрещается изготовление:

1) изделий из шкурок ценных пушных зверей, добытых охотой и подлежащих обязательной сдаче государству, не имеющих государственного клейма (штампа), а также из шкурок плотоядных пушных зверей, содержание которых гражданам запрещено;

2) химических и парфюмерно-косметических изделий;

3) ядовитых и наркотических веществ, а также лекарственных средств;

4) изделий из драгоценных металлов, драгоценных камней и янтаря;

5) любых видов оружия, боевых припасов, взрывчатых веществ и пиротехнических изделий;

6) множительных и копировальных аппаратов, штампов, штемпелей, печатей, шрифтов.

15. В сфере бытового обслуживания населения допускается:

1) строительство, ремонт и благоустройство жилищ, садовых домиков, гаражей и других построек;

2) благоустройство земельных участков, предоставленных гражданам;

3) пастьба скота;

4) техническое обслуживание и ремонт личных автомобилей и других транспортных средств;

5) ремонт металлоизделий, бытовых машин и приборов, радиотелевизионной аппаратуры;

6) ремонт одежды, обуви, головных уборов, меховых, швейных и галантерейных изделий;

7) ремонт мебели, других столярных изделий, садово-огородного инвентаря;

8) ремонт ковров и ковровых изделий;

9) фотографирование и другие фотоработы по заказам граждан;

10) парикмахерские, а также косметические услуги, не связанные с лечебной или хирургической деятельностью;

11) стенографические, машинописные и переплетные работы;

12) транспортное обслуживание граждан владельцами личных автомобилей;

13) обслуживание одиноких, престарелых, инвалидов и других нетрудоспособных граждан;

14) пансионное обслуживание туристов, экскурсантов и других граждан по договорам с предприятиями, учреждениями и организациями (размещение, бытовое обслуживание и т. п.).

16. В сфере бытового обслуживания населения запрещается:

1) ремонт и переделка изделий из драгоценных металлов, драгоценных камней и янтаря;

2) содержание игорных заведений, аттракционов, бань, организация азартных игр, принятие ставок на спортивных и иных состязаниях;

3) ремонт любых видов оружия.

17. Занятие ИТД, связанной с обучением отдельным профессиям и навыкам, разрешается гражданам, имеющим необходимую подготовку.

18. В социально-культурной сфере допускается:

1) обучение кройке и шитью, вязанию;

2) обучение игре на музыкальных инструментах, хореографии;

3) обучение стенографии и машинописи;

4) репетиторство;

5) перевод текстов с иностранных языков;

6) занятие медицинской деятельностью.

19. В социально-культурной сфере гражданам запрещается:

1) занятие медицинской деятельностью по отдельным специальностям, определяемым в соответствии с законодательством Союза ССР о здравоохранении;

2) проведение занятий по предметам, не входящим в программу учебных заведений СССР;

3) организация зрелищных мероприятий.

23. Лицам, нарушившим порядок занятия ИТД, может быть запрещено заниматься такой деятельностью. Запрещение может быть обжаловано[45].

* * *

Я поблагодарил Секретаря за чтение и продолжил:

– По сути, первый закон запрещает все, второй – все разрешает. Сам тон их сравните: первый – короткий и жесткий, как полицейская дубинка. Шаг влево-вправо – расстрел на месте! Второй же цветет и переливается красочными подробностями того, что и как отныне можно.

– Тогда появились частные парикмахерские, фотоателье, даже кафе, – добавила Прокурор. – И хотя закон разрешил предпринимательство лишь в свободное от основной работы время, по факту для многих бизнес и стал основной работой[46].

Я слегка поклонился ей:

– Спасибо. Совершенно верно. Однако эти взаимоисключающие постановления вышли с интервалом лишь в полгода! Я и называю это – ломать страну, как проволоку.

Горбачев встрепенулся:

– Нет, ну это несерьезно, я вам скажу! Что ж вы на меня все валите? Майский указ протащила мимо меня та часть аппарата, которая не принимала линию руководства! А я просто недоглядел. Потом исправлять пришлось[47].

Я укоризненно покачал головой:

– Михаил Сергеевич, вы хотите нас убедить, будто в 86-м году можно было что-то крупное в стране провернуть против воли генсека? Неловко, право… Адвокат, вы ведь сами сообщили нам о рабской покорности аппарата ЦК! В других сферах происходило то же самое.

Подзащитный злобно глянул на своего юриста и был вынужден замолчать.

– Ну а теперь главное: идеология, – вышел я на финишную прямую. – Горбачев и здесь гнул страну в разные стороны. В январе 1987-го на экраны запустили антисталинский фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Так началась десталинизация. Однако чуть раньше, в апреле 1985-го, Горбачев сказал на политбюро: «Когда Хрущев довел критику действий Сталина до невероятных размеров, это принесло только ущерб, после которого мы до сих пор не можем собрать черепки»[48].

– Не «чуть раньше», а за два года! – возмущенно вставил генсек. – Затем я переосмыслил, узнал правду о репрессиях – это нормальный процесс!

Я согласился:

– Допустим. Однако и в ноябре 87-го, одновременно с потоком хулы на Сталина, вы сказали – причем в Кремлевском дворце съездов, официально: «В достижении Победы сыграли свою роль огромная политическая воля, целеустремленность и настойчивость, умение организовать и дисциплинировать людей, проявленные в годы войны И. В. Сталиным»[49]. Кстати, после этой фразы зал устроил бурную овацию. Видать, уже наелся перестроечным бардаком и предательством…

– Это домыслы! Причина оваций нам неизвестна, – не замедлил вмешаться Адвокат.

Судья признал:

– Возражение принято.

– Ладно, – согласился я. – Как бы то ни было, вы одновременно Сталина и хаяли, и хвалили, чем вызывали тот самый флаттер, о котором писал Лигачев. Впрочем, клеветнической хулы на Сталина тогда излили несравненно больше, чем справедливых похвал. Вам позарез нужно было изобразить его чудовищем. Потому что десталинизация – лишь первый шаг десоветизации, отказа от социализма вообще.

Горбачев проворчал:

– Это с какой стати?

– С такой. Всем очевидно, что сталинский период – вершина всего «советского проекта», – начал объяснять я. – Тогда был самый впечатляющий рост, самые яркие победы, наивысший энтузиазм. Так что если этот период преступен, то сносу подлежит и весь социализм. И об этом горделиво писал ваш главный идеолог Яковлев. Сейчас зачитаю.

Признание А. Яковлева

Оперативный документ № 3

После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды «идей» позднего Ленина… без устали говорили о «гениальности» позднего Ленина, о необходимости возврата к ленинскому «плану строительства социализма» через кооперацию, через государственный капитализм и т. д.

Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом[50] и «нравственным социализмом» – по революционаризму вообще.

Начался новый виток разоблачения «культа личности Сталина». Но не эмоциональным выкриком, как это сделал Хрущев, а с четким подтекстом: преступник не только Сталин, но и сама система преступна.

Советский тоталитарный режим можно было разрушить только через гласность и тоталитарную дисциплину партии, прикрываясь при этом интересами совершенствования социализма… Оглядываясь назад, могу с гордостью сказать, что хитроумная, но весьма простая тактика сработала[51].

* * *

Чтению документа зал внимал не дыша. Столь циничные, наглые, уверенные в своей безнаказанности откровения преступников не часто встретишь…

– Несомненно, Яковлев высказал здесь ваши общие идеи: ведь он был вашим ближайшим подельником во время всей перестройки, – напомнил я. И добавил: – Так что, надеюсь, Трибунал займется и им персонально… И за десталинизацией последовал ваш самый страшный шаг к развалу: вы позволили отменить шестую статью Конституции СССР. Она звучала так: «Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу».

Горбачев воскликнул:

– Да партия себя изжила! Ни в одной цивилизованной стране такого нет; управлять надо по государственным каналам!

– Допустим. Но объясните, Михаил Сергеевич, как могла спасти страну другая система управления – Советы или президентская, – если руководили ею те же партийные бонзы? Начиная с вас, между прочим! Те же люди, те же цели… Откуда обновление возьмется?!

Генсек хотел ответить: «Это, я вам скажу, инсинуации», – но вновь повторять эту фразу стало уж вовсе неприлично. И он промолчал с видом оскорбленной добродетели.

Я вел свое выступление к финалу:

– В 1988-м на XIX партконференции Горбачев вбросил лозунг «Вся власть Советам!». Двух зайцев убил: и перенес управление в неработающую, фиктивную структуру, и раздул настроение «все крушить». Ведь для советских людей этот лозунг тащил за собой цепочку образов: матрос, пулемет, разруха. Этой красивой фразочкой нас зомбировали, внушали тягу к кромешному хаосу.

– Думаете, лозунг был нужен именно для этого? – удивился Судья.

– Разумеется. Простой вопрос: где теперь Советы? Ельцин расстрелял их в 1993-м, и такой структуры в России больше нет. Никто и не собирался передавать им власть.

– Ну уж преступления Бориса на меня валить – это ни в какие ворота! – сообщил подсудимый. – Он все извратил и опошлил, власть мою отобрал…

– Да, – авторитетно подтвердил Адвокат.

Но я не сдавался:

– Надеюсь, Трибуналу удастся доказать, что Ельцин полностью выполнял волю Горбачева и их «вражда» была театральной.

– Мы посвятим этой теме отдельное заседание, – кивнул Судья.

Тут Адвокат попытался пойти конем и изрек с глубокой скорбной укоризной:

– Вот вы обвиняете моего клиента в убийстве социализма, а между тем даже в 1988 году он писал: «Мы собираемся социализм укреплять, а не заменять другим строем. Среди ныне живущих в СССР каждые четырнадцать из пятнадцати родились после революции. А нас призывают отказаться от социализма. Почему это вдруг советские люди должны от своего строя отказаться? Мы будем всемерно социализм развивать и укреплять. Думаю, раскрыты еще только самые минимальные возможности нового строя. Вот почему странно для нас звучит, когда нам предлагают – некоторые даже искренне – изменить общественную систему, обратиться к методам и формам, характерным для другого социального строя. Этим людям невдомек, что такое просто невозможно, даже если бы кто и захотел повернуть Советский Союз к капитализму»[52]. Что скажете на это?

Я ответил:

– Скажу спасибо за блестящий пример горбачевского лицемерия. Ведь когда он это писал, он уже сделал львиную долю работы по развалу строя!

– Можно реплику? – поднялся какой-то зритель-бородач. – По НЛП эта фраза четко вскрывает тайные намерения говорившего. Вы знаете, конечно, что частицу «не» подсознание отбрасывает? И смотрите, что вышло: да, дважды сказано «укреплять социализм». Зато все остальное: «отказаться от социализма» (тоже дважды), «заменять другим строем», «изменить общественную систему», «обратиться к формам другого строя», «повернуть к капитализму»… Текст аж искрит от затаенной страсти!

– Благодарим, любопытно, – одобрил Судья.

– И обратите внимание, – добавила Прокурор, – на внушение, что поворот к капитализму якобы невозможен. Так людей убаюкивали, снимали чувство опасности. Если невозможен, то и сопротивляться глупо; спи спокойно, дорогой товарищ…

– Спасибо, абсолютно согласен, – поклонился ей я. – А завершить хочу таким фактом. Едва став генсеком, Горбачев вытащил из Тбилиси и поставил министром иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе.

– Великое историческое открытие! – съязвил подсудимый.

Но я не смутился:

– Не все знают, что Горби и Шеви дружили много лет, еще со времен комсомольской работы. Планы у них были общие – потому генсек его выдвинул и включил в свой ближайший круг. Так вот, в 1981 году историк Г. Шарадзе предложил Шеварднадзе купить в США архив грузинского меньшевистского правительства, срок хранения которого истекал в 2000 году. А тот ответил, что к тому времени советской власти в Грузии не будет[53].

Зал ахнул.

– Повторяю: уже в 81-м году ближайший соратник Горбачева знал, что Союз распадется. Следовательно, уже тогда существовал план по развалу, что подтверждает и признание Яковлева. Мне кажется, дальше доказывать умысел нет необходимости.

– Спасибо, истец, – сказал Судья. И все исчезло.

День третий

Империя зла

Ударил гонг, и я опять не понял, как очутился в зале. Те же стены, те же окна, мрак по ту сторону витражей…

Прокурор взяла слово:

– Вчерашнее заседание доказало, что подсудимый рушил страну намеренно. Возражений нет?

Адвокат встал:

– Мой клиент никогда этого и не скрывал.

По залу прокатился ропот, Адвокат постарался его не замечать.

– Дело в том, что это государство следовало уничтожить, поскольку оно являлось империей зла, – сообщил он. – Так что умышленное убийство тоталитарного монстра – величайшее деяние моего подзащитного! И сейчас мы это докажем. Вызываем свидетеля Новодворскую!

Горбачев шепнул ему:

– Может, не надо?

Но было поздно. Она уже вкатилась на кафедру, ничуть не смущаясь – прическа под горшок, два донышка от пивных бутылок, а снизу кусок теста, который забыли испечь. Выражение там было: «какое вы все говно».

Полился ее гнусавый басок:

– Не понимаю, как я вообще оказалась под одной крышей с этим коммунистическим функционером. Он, конечно, развалил этот позорный совок, но сначала сделал в нем максимальную карьеру.

– Валерия Ильинична, не могли бы вы показать нам, почему СССР был империей зла и его следовало разрушить? – задал вопрос Адвокат.

– Если страной правят коммуняки, она империя зла по определению, – уверенно заявила Московская Дева.

Я не сдержался:

– Поясните, пожалуйста: это определение из какого словаря?

Новодворская, разумеется, мою реплику не заметила и гнала дальше:

– Все, кто помнит советскую власть, должны уйти с лица Земли[54] – лишь тогда эта страна начнет нормализовываться.

Ага, «эта страна»… Почему-то либералы именуют Россию исключительно так. Это ярлычок, по которому их сразу можно опознать.

– Всех старше двадцати лет вы предлагаете убить? – невинно спросила Прокурор.

– Я этого не говорила, не приписывайте мне! – возмутилась Новодворская. – Однако какой-нибудь цивилизованный способ массовой эвтаназии помог бы этой стране наконец вырваться из многовекового болота.

– Простите – многовекового? – уточнил я. – Значит, не только в коммуняках поганых дело?

– Разумеется, – не задумываясь ответила свидетель. – Так называемый русский народ – это историческое недоразумение, генетический шлак.

– Почему вы так думаете, можно полюбопытствовать? – вставил Судья.

– Хотя бы потому, что он отвергает либеральную модель. Мы тридцать лет втолковывали этим существам общечеловеческие ценности либерализма и свободы, но большинство русских предпочло остаться тупыми совками.

Зал возмущенно зашумел. Видимо, он состоял в основном из тупых совков.

– Не хотят радоваться, когда их грабят олигархи? Действительно, странно, – очень серьезно покачала головой Прокурор. – Послушайте, а может быть, если большинство не приемлет некую схему, то эта схема неверна?

– Чушь, – отрезала Новодворская. – Если народ не выберет либеральную модель, то либеральная модель будет существовать, а народ не будет[55].

– Итак, вы считаете, что весь русский народ подлежит уничтожению? – навел справку Судья.

– Если он отвергает либеральную модель, то конечно.

Публика зашумела сильнее. Не каждому нравится, когда его убивают за то, что он не хочет принимать навязанные чуждые идеи.

Тут мне захотелось конкретики.

– А кто будет уничтожать? Вы уже готовите зондеркоманды?

На эмоцию сорвался, потому что вопрос вообще-то глупый. Народ ведь истребляют давно и успешно, и методы всем известны: спаивание, реклама контрацепции и педерастии, вывоз детей, ГМО… И без зондеркоманд чудно обходятся.

Неудобный вопрос Дева не услышала и продолжала твердить:

– Русскому народу место в тюрьме, причем не где-нибудь, а именно у тюремной параши. Русская нация – раковая опухоль человечества!

Вспомнилось читанное где-то признание диссидента:

«Я взял себе за правило и прививал его своим единомышленникам: вставая утром, планировать, что я сделаю вредного для советской власти, а вечером подводить итоги, чтобы „недаром“ прожить день. Когда день ничего не приносил, я рекомендовал хоть плюнуть на портрет в газете кого-либо из руководителей»[56].

Жизнь свою посвятить ненависти к Родине! Как же больны эти люди…

– А верно ли, что госпожа Новодворская проходила психиатрическое лечение? – почему-то спросила Прокурор.

Секретарь немедленно оповестил:

– Да, ее неоднократно помещали в спецбольницы с диагнозом «вялотекущая шизофрения, параноидальное развитие личности».

– Надо же, как неожиданно… – сказала Прокурор.

А свидетель прогнусила:

– Поганые коммуняки сунули меня в дурдом, чтоб заткнуть мне рот. Население совдепии делилось на идиотов, которых оболванил режим, и на нормальных людей, которые сидели по психушкам.

– Психиатрический диагноз Валерии Ильиничны был сфальсифицирован, – заявил Адвокат с полувопросительной интонацией.

Судья тихо бросил в пространство:

– Вы уверены?…

– Что вы сказали? – переспросил Адвокат.

– Нет, ничего. Попробуем вернуться к теме. Свидетель, не могли бы вы пояснить, в чем заключались преступления тех, кого вы называете «коммуняками»?

– Да во всем! Их власть была преступной от начала до конца!

– А конкретно? Трибуналу нужны юридически доказанные факты.

Тут Новодворская немного замялась. И вмочила:

– Катынский расстрел!

Я переспросил:

– Это когда нацистские оккупанты убили несколько тысяч польских пленных?

– Нет, их расстрелял перед войной проклятый НКВД!

Я встал:

– Позвольте огласить некоторые факты. Первое: по пулям и гильзам четко видно, что поляков убили из немецкого оружия. Второе: энкавэдэшники порой расстреливали, не спорю, – но исключительно из револьверов. В Катыни же применялись и крупнокалиберные пулеметы[57]. Третье: сами немцы заявили в 1943 году, что опознали убитых по знакам различия польской армии. Однако по советскому «Положению о военнопленных»[58], действовавшему с 1931 года вплоть до войны, пленные не могли носить знаков различия. В немецком плену они могли их носить, а в нашем нет.

– Прошу также учесть: Европейский суд по правам человека в апреле 2012 года установил, что СССР в катынском расстреле польских пленных невиновен[59], – вставил Секретарь.

– Правда?! Я не знал… Спасибо! – кивнул я ему.

Судья спросил:

– Свидетель, как вы можете это прокомментировать?

– Все это бред, – заявила Новодворская. И убедительно доказала свою правоту: – В двадцатом веке не было никого омерзительнее, чем проклятые коммуняки. А значит, все наихудшие преступления – на их кровавых по локоть руках. А Европейский суд лег под кровавого мерзавца Путина.

– Спасибо. Ваша логика понятна, – поклонился Судья.

А Прокурор задала следующий вопрос:

– Скажите, вот вы называете СССР империей зла. Но не уместнее называть так НАТО, и конкретно США, которые вторгаются в любую страну, которую сочтут достаточно беззащитной?

Московская Дева отрезала:

– НАТОбоязнь – это как водобоязнь, разновидность бешенства.

– А когда НАТО безо всяких оснований бомбит иракцев или сербов – это не достаточная причина для боязни? – спросил я.

Новодворская сообщила, ничуть не колеблясь:

– Иракцы и сербы оказались недостойны демократии. Они не вписались в цивилизованное общество, и для их же блага им гораздо лучше передохнуть.

Тут даже терпение Судьи лопнуло.

– Пацие… простите, свидетель Новодворская отклоняется ввиду ее невменяемости, – решил он. – Будьте любезны покинуть зал.

Но не тут-то было. Она отбивалась, что-то выкрикивала о поганых коммуняках и поганых русских, о том, что Трибунал недемократичен, подстроен погаными русскими коммуняками – и вывести ее удалось лишь под усиленной охраной. Минут десять из зала выветривалась атмосфера скандала, внесенная туда этой экзальтированной особой; сразу продолжать работу было нельзя.

– У защиты есть кто-нибудь… поприличнее? – поинтересовался наконец Судья, переведя дух и не сдержав некоторую эмоцию.

Адвокат пошептался с клиентом и ответил:

– Приглашается свидетель Сахаров Андрей Дмитриевич.

По залу пронесся вздох благоговения. Сейчас явится совесть нации! Тот самый, который… что-то там, точно не помним… но телевизор говорит – совесть нации.

Сейчас очистим душу прикосновением к прекрасному.

Сахаров

На трибуну поднялся сутулый, пришибленный какой-то человечек в очках и с седыми пучками по бокам странно скошенного назад лысого черепа.

Судьба ему выпала пестрая.

Несмотря на дворянское происхождение Андрея Сахарова, злобный сталинизм позволил ему окончить МГУ и аспирантуру и уже в 27 лет зачислил в элитную группу по разработке термоядерного оружия. Режим тотального подавления, что тут скажешь…

Кстати, зря его величают «отцом водородной бомбы». Ведь работал он в составе целой команды первоклассных физиков; его вклад заметен – но каков именно, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Например, считается, что он изобрел саму конструкцию бомбы, «слойку Сахарова», – но есть информация, что идея «слойки» на самом деле принадлежит В. Адамскому[60].

Так что если он и отец бомбы, то бомба – сын полка… Причем командовал полком Лаврентий Берия: именно он организовал работы по созданию ядерного оружия, чем спас страну от вторжения США. За что либералы его люто ненавидят, за что и вылили на него потоки клеветы.

Как бы то ни было, 12 августа 1953 года сверхсекретное устройство РДС-6с успешно рвануло на Семипалатинском полигоне. Четыреста килотонн, не шутка… Важнее всего то, что это была первая в мире именно бомба: американский аналог испытали годом раньше, но он представлял собой целый дом, с места не сдвинешь. А РДС-6с помещалась в бомбардировщик.

Эта работа была крайне важна – для предотвращения ядерной агрессии США. Не будь у нас ответа, Штаты разбомбили бы СССР непременно: такие планы составлялись.

За это полезное дело тридцатидвухлетний кандидат наук Андрей Сахаров получил Сталинскую премию (сто тысяч рублей, сумма гигантская), звание Героя Соцтруда, сразу стал доктором и одновременно академиком – перепрыгнув ступень член-корреспондента. В 32 года! Еще раз оцените, как зверски при Сталине ущемлялись права личности.

Дальше Сахаров работал над усилением мощи бомб, за что получил еще две «Звезды» Героя и Ленинскую премию. На тот момент он был настоящим патриотом и нужным для страны человеком. Остановись, мгновенье, ты прекрасно…

В середине 60-х у него начались колебания. К людям его профессии и ранга всегда подбирается неприятельская разведка; возможно, кому-то удалось с ним поговорить и внушить первые сомнения в правоте социализма. А в 1969-м пришла беда: умерла его жена Клавдия, осталось трое детей. Сахаров переживал мучительно; по сути, это была его первая потеря. Так в 48 лет он внезапно осознал ценность человеческой жизни – и ужаснулся разрушительной мощи того, что создавал.

Человеколюбие проснулось действительно внезапно. Ведь еще в 1961-м он предлагал окружить США подводными 100-мегатонными зарядами и «в случае чего» их взорвать[61]. Это вызвало бы колоссальные цунами и гибель миллионов мирных людей, но тогда это его ничуть не смущало. Смутило даже Хрущева…

Сахаров начал требовать прекращения ядерных испытаний. Не испытывать – значит разоружить себя. Обращался он, конечно, лишь к руководству СССР; американцы сворачивать гонку вооружений не собирались. Так «отец бомбы» сделался весьма полезным для нашего врага. Его следовало всячески поддерживать и раскручивать.

А если б вдобавок удалось заставить его критиковать советское руководство! Полная бы победа настала! Ядерщики тогда вошли в моду, и слово увенчанного академика звучало весомо… Если такой человек ругает – значит, власть вправду ужасна.

Ведь международный авторитет СССР по сталинской инерции был еще заоблачным; врагу срочно требовалось его снижать. Попытки влиять на Сахарова резко усилились.

В общественной жизни он ничего не понимал, поскольку с детства занимался лишь наукой и пребывал в виртуальном мирке секретных лабораторий. Но вообразил, что физика гораздо сложнее человеческих отношений, а поскольку он ее знает, то автоматически знает все. Некоторые ученые в такой иллюзии пребывают… И врагам без труда удалось внушить ему некоторые идейки. Главная из них: свободная страна – это та, из которой могут свободно выезжать евреи (диссидентов прежде всего волновало именно это: своя рубашка ближе к телу).

И русский дворянин Сахаров начал вырождаться в диссидента.

В 1968-м спецслужбам удалось спровоцировать беспорядки в Чехословакии, так называемую Пражскую весну. Цель – отколоть страну от соцлагеря и втащить в НАТО, на худой конец хотя бы вынудить СССР вмешаться. И войска стран Варшавского договора действительно пришлось ввести в Прагу, погибло около семидесяти[62] человек[63]. Тут же на весь мир завизжали об «агрессивности Москвы».

Это авторитету США ничто не может повредить, поскольку он и так давным-давно нулевой и держится лишь на насилии. Советский авторитет был настоящим, искренним. Многие поверили в «агрессивность» и разочаровались.

Тогда же Сахаров написал свою первую политическую статью «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». В ней он злобно шельмовал советское руководство (особенно сталинское) и призывал к созданию мирового правительства, то есть именно того, к чему веками стремилась финансовая «элита». Естественно, статью с ликованием массово издали на Западе и у нас – в самиздате. Сахаров получил скандальную славу.

Но, как русский человек, он мог внезапно одуматься и взбрыкнуть. Следовало накинуть на него узду, взять под контроль – такой, однако, который он сам будет считать добровольным и желанным. И в 1970 году с ним «случайно» познакомилась опытная диссидентка Елена Боннэр. Спустя два года она его на себе женила.

Внешне Боннэр была весьма неприятной, даже уродливой – но ядерщик искренне уверовал в ее красоту. Тут повторилась история Маяковского и Лили Брик. Есть у некоторых женщин способность зачаровывать мужчину (особенно знаменитого и влиятельного), мороком застилать его глаза. Это практикуют с библейских времен…

Он был безвольным, слабым – и Боннэр без труда окрутила его, навязала собственные представления о мире. Сахаров изменил всему, что раньше было его жизнью: Родине, науке, даже семье (своих троих детей он бросил). Из физики он окончательно ушел, чем изрядно ослабил обороноспособность страны; а его «правозащитная» деятельность била по авторитету СССР очень чувствительно. Ведь его международный вес начали энергично накручивать, целая пиар-кампания развернулась.

Вот один из ходов пиара: в 1975-м ему дали Нобелевскую премию мира. Престижно, солидно!

Эта премия никогда не была объективной, хоть и принято считать иначе. Доказать? Легко! Вот список некоторых западных писателей-лауреатов 1901–1945 годов: Перл Бак, Карл Гьеллеруп, Эрик Карлфельдт, Габриэла Мистраль, Генрик Понтопиддан, Грация Деледда, Арман Сюлли-Прюдом, Йоханнес Йенсен, Карл Шпиттелер, Сигрит Унсет…

Вам известны эти имена? Просто зачитываетесь ими вечерами? Вот почему-то сомневаюсь…

А этим писателям (их современникам) Нобелевку не дали: Поль Валери, Бертольт Брехт, Федерико Гарсия Лорка, Франц Кафка, Эмиль Золя, Марсель Пруст, Генрик Ибсен, Марк Твен, Герберт Уэллс, Джордж Оруэлл… Доказал?

Кроме того, Нобелевка всегда выполняла политический заказ. Из русских и советских писателей ее получили Бунин, Пастернак, Солженицын, Бродский. Что между ними общего? Правильно: все они находились в конфликте с советской властью, за что и были награждены. (Получил также и Шолохов, властью обласканный, – но лишь для того, чтоб предвзятость премии не сразу бросалась в глаза.)[64]

Итак, Сахаров получил Нобелевку мира[65] – мы уже понимаем за что. Из страны его не выпускали, поскольку его знания все еще имели стратегическую ценность, так что за деньгами ездила Боннэр. По сути, поощрил Запад именно ее – за успешную спецоперацию.

И дальше Сахаров бодро работал на врага: с 1972 по 1979 год подготовил 1200 передач для иностранного радио[66]. Вот характерный кусочек его выступления: «Я считаю необходимым давление на советские власти для обеспечения того минимума гражданских и политических свобод в СССР, без которых не может быть и речи об идеологической разрядке, не может быть международного доверия. Я никак не могу считать ошибкой принятие конгрессом Соединенных Штатов поправки Джексона-Вэника к закону о торговле и не могу считать ошибкой публичную критику нарушения гуманитарных статей Хельсинкского соглашения. Право на свободный выбор страны проживания действительно первое среди равных в числе других прав»[67]. Холодная война в разгаре, а он воспевает действия противника!

Руководство страны его не наказывало. Во-первых, ему накрутили мировое имя, и арест вызвал бы океаны вони. Во-вторых, в КГБ окопался один серьезнейший предатель – и блокировал многие необходимые для безопасности страны шаги.

В 1979-м Брежнева вынудили войти в Афганистан – с помощью спецоперации, руководимой советником президента США З. Бжезинским[68]. Янки вооружали и финансировали моджахедов, изо всех сил распаляя гражданскую войну; творилось это прямо на нашей границе и не могло не тревожить. (Вот на каком основании сами американцы вторглись в Афганистан в 2001-м, до сих пор никто не знает. Как азиатская страна могла угрожать Америке?!)

Ну да, второй раз (как и с Прагой) Леонида Ильича переиграли. Удалось. Мужик он был неглупый – но все ж далеко не Сталин…

Тут вой поднялся до небес, и Сахаров тоже буйно клял генсека за «необоснованную агрессию», это взахлеб печатали западные газеты. Вдобавок он предложил Западу бойкотировать московскую Олимпиаду.

Это было уж чересчур. Кремлю поневоле пришлось реагировать, и диссидента подвергли страшным репрессиям: выслали в областной центр Горький, где он (вдвоем с Боннэр) абсолютно свободно[69] жил в большой четырехкомнатной квартире[70]. То есть его, барина, приравняли к 1 300 000 жителей этого города (хоть и сомневаюсь почему-то, что каждый горьковчанин имел по две комнаты…) Жуткое унижение.

В 1986-м Горбачев вернул Сахарова в Москву, где тот стал народным депутатом Союза.

Умер он в 1989-м, слегка не дотянув до воплощения своей мечты: убийства СССР. Его лицо от этого навсегда сохранило гримасу презрения и обиды. Давно замечено: ненависть к Родине всегда делает из людей уродов.

На ранних фото, «физического» периода, Сахаров – симпатичный дядька с обаятельной улыбкой. Но чем дальше погрязал в диссиду, тем омерзительнее становился. И сейчас перед нами стояло существо, чье лицо отражало все пороки: злобу, мстительность, гордыню…

Кстати, мне попадалось и детское фото Новодворской – вполне себе миленькая девочка. Любила бы Россию и не стала бы тем, чем стала.

Урок каждому.

– Война в Афганистане была преступной… преступной авантюрой, предпринятой… э… предпринятой неизвестно кем[71], – гнусаво закартавил Сахаров, хотя никто его ни о чем не спросил. – Неизвестно… неизвестно, кто несет ответственность за это огромное преступление нашей родины[72]. Миллион человек погиб[73], и это то, что… э… что на нас лежит страшным гре… грехом, страшным упреком. Мы должны смыть с себя именно этот позор, этот страшный позор, который лежит на… нашем руководстве, вопреки народу, вопреки армии совершившем этот акт агрессии.

Говорил он, постоянно спотыкаясь и проглатывая «р» – но самоуверенно, как бронепоезд. Остановить его было невозможно… Оторопевший Адвокат наконец осмелился вставить слово:

– Андрей Дмитриевич, можно задать вам вопрос?

Сахаров вскинул руку и возгласил:

– Я должен сказать, что мое положение все-таки несколько исключительное[74], так что я сам решаю, что мне говорить, а что нет!

Изъяснялся он дальше столь же косноязычно, но не буду мучить читателя передачей особенностей его речи.

– Позвольте узнать: в чем ваша исключительность? – полюбопытствовал я.

– Я постладал за плавду! – воскликнул Сахаров картаво, но чрезвычайно пафосно.

Я уточнил:

– То есть много лет гадили стране, за что были наказаны наимягчайшим образом: ссылкой в крупный город?

– Я устраивал в Горьком голодовки! – горделиво сообщил бывший физик.

Я согласился:

– Ну, кто ж этого не знает – раструбили на весь мир… Однако какие глобальные проблемы вы решали таким образом? Во имя чего голодали?

Тут Сахаров осекся. Дело в том, что первый раз он голодал за право выезда за рубеж подруги сына Боннэр, два других – чтобы за рубеж выпустили ее саму… Так она проворачивала свои делишки за счет подкаблучника.

От ответа он решил уклониться и заявил так:

– Мы должны пойти на односторонний долгосрочный мораторий в прекращении ядерных испытаний. Необходимо прекратить испытания советского ядерного оружия!

– Простите – советского?! – изумленно переспросил Судья.

– Конечно. Эсэсэр[75] должен показать пример остальному человечеству.

Зрители начали переглядываться и шептаться.

– Второе: наш шаг должен быть дополнен крупным односторонним сокращением обычных вооружений, – не умолкал Сахаров. – Эсэсэр находится сейчас в таком положении, что ему ничто не угрожает.

– Но… СССР нет… – робко намекнул Адвокат.

Свидетель не понял:

– В каком смысле?

Стало ясно, что после смерти Сахаров ничуть не интересовался делами России, плевал он на нее. Как, впрочем, и при жизни.

Адвокат счел за лучшее поберечь хрупкую психику гостя и выкрутился:

– Ну… это была фигура речи. Андрей Дмитриевич, как вы считаете: Советский Союз был… то есть он есть… он империя зла?

Совсем запутался, бедный. Любой бы заметил проговорки и ложь, но Сахаров был настолько рассеян (то есть занят самим собой), что не обратил на эти выкрутасы никакого внимания.

– Только империя зла могла ввести войска в Афганистан! – заявил он.

Тут Секретарь подал голос:

– Вынужден сообщить, что уже тринадцать лет, как в Афганистане находятся войска США.

– Этого не может быть, – отрезал Сахаров абсолютно уверенно.

Я аж заморгал. Вот так: хоть кол на голове теши! Если факты противоречат теории – тем хуже для фактов…

Но Секретарь не сбился и продолжил невозмутимо, будто робот, запрограммированный до конца сообщать правдивые сведения:

– Причем их главная цель – поднять производство наркотиков. Посевы опийного мака там в 2001 году составляли 8 тысяч гектаров, а к 2013 году выросли до 209 тысяч, или в 26 раз. За время американской оккупации от афганского героина в Евразии погибло свыше миллиона человек, из которых половина – граждане России.

А наркодоллары стали базисом современной финансовой системы[76].

Эта информация не умещалась в картину мира Сахарова, потому он ее просто проигнорировал и вернулся к своей теме:

– Только империя зла могла ввести войска в Афганистан! При этом, когда какая-то советская воинская часть оказывалась перед угрозой пленения афганскими борцами за независимость своей родины, эту часть свои же расстреливали с вертолетов[77].

Прокурор не выдержала:

– Простите, но это же ложь! И вы снова ее повторяете… У вас же нет ни единого доказательства!

– Это у вас нет доказательства, что я лгу! Докажите, что такого никогда не случалось! Пока вы этого не доказали, ваши нападки, что я лгу, являются преступлением, клеветой, нарушением моей презумпции невиновности!

От такой «логики» даже Судья оторопел.

– Спасибо, Андрей Дмитриевич, ваша точка зрения нам понятна. Вы свободны, – предельно мягко попытался остановить его Адвокат. Ну ясно уже стало каждому, что ничего путного из этого свидетеля не выжать!

Однако, как и Новодворская, Сахаров упрямо продолжал картавить:

– Необходима срочная реформа в деревне, значительная часть земли должна перейти в частные руки. Это должно быть владение с правом наследования. Такая система единственная, которая способна обеспечить заинтересованность людей в сохранении земли и в получении реального эффекта от земли.

– Это давно сделано, эффект обратный, – устало вставила Прокурор.

Оратор не обратил на нее ни малейшего внимания и продолжал, точно так же спотыкаясь на каждом слове, что страшно всех утомляло:

– Только ча… только частная собственность… собственность на землю способна… э… способна вывести наш… нашу экономику из кризиса. Единственный реальный… единственным реальным ре… реальным регулятором экономической… э… жизни может быть рынок и конкуренция.

– Ваш рынок в нищету страну вогнал! – крикнул зритель.

Зал нетерпеливо и возмущенно шумел, ибо дальше выслушивать это бессмысленное словотолчение становилось невмоготу.

– Только рынок и ко… и конкуренция! – Сахаров повысил голос и вскинул руку в сторону. – Это выработано… выработано опытом… э… человечества… всего человечества, и только так экономика… экономика может развиваться!

– Уберите уже этого клоуна! – в отчаянии взмолилась какая-то зрительница.

Зал поддержал ее аплодисментами.

– Дайте мне го… э… дайте мне говорить!! Я молчал много лет!! – надрывался картавый человечек.

Зрители начали вскакивать и махать руками, некоторые в панике бросились к дверям. Заглушаемый аплодисментами Сахаров надрывно и бессвязно восклицал о частной собственности, жутких преступлениях сталинизма, о необходимости разоружения – все то же и то же, бесконечно повторяя одни и те же обрывки слов. Настал кромешный ужас; казалось, даже мрак сгустился. Судья не раз стучал молотком и вежливо просил оратора заканчивать, но тот слышал только себя.

Скандал разразился похуже, чем с Новодворской, – и длился этот кошмар минут двадцать. Изнемогли все. Я окончательно уверился в том, что умер и попал в ад…

Наконец Судья кивнул Секретарю, тот щелкнул чем-то, и Сахаров испарился. Исчез – и все.

Настала блаженная тишина.

Насладившись ею в течение пары минут, зал устроил Секретарю бурную благодарную овацию.

После перерыва Адвокат вновь поднялся:

– Защита приглашает свидетеля…

– Простите, пожалуйста, – перебил его Судья. – Что-то вам сегодня со свидетелями не везет; пожалейте нас. Пусть истец поговорит.

Так мы и не узнали, кем еще нас планировали душить в этот день. Я вышел на трибуну:

– Господин Адвокат заявил, что СССР был империей зла и его следовало разрушить. Однако для подтверждения вызвал диссидентов, которые изначально ненавидели и советскую власть, и Россию в целом. Поправьте меня, если что, но, по-моему, такие свидетели крайне пристрастны и потому никуда не годятся.

– Ну… пожалуй, – признал Судья.

Но Горбачев вмешался:

– Да что диссиденты! Уже и вся партия этим гудела. Уничтожая тоталитаризм, я выражал волю всей партии. Это, понимаете, назрело, процесс пошел.

Я задумался:

– Хм… Всей партии, говорите? Тогда как вы объясните следующий документ?

Статья Н. Андреевой «Не могу поступаться принципами»[78]

Газета «Советская Россия», 13 марта 1988 года

Оперативный документ № 4

Недавно в одном из студенческих общежитии нашей «Техноложки» проходила встреча с Героем Советского Союза полковником В. Ф. Молозевым. Среди прочих ему был задан и вопрос о политических репрессиях в армии. Ветеран ответил, что с репрессиями не сталкивался… Некоторые были разочарованы.

Словотолчение о «терроризме», «политическом раболепии народа», «бескрылом социальном прозябании», «духовном рабстве», «всеобщем страхе», «засильем хамов у власти»… Не приходится удивляться, что у части студентов усиливаются нигилистические настроения. Что могут дать молодежи, кроме дезориентации, откровения «о контрреволюции в СССР на рубеже 30-х годов»[79], о «вине» Сталина за приход к власти в Германии фашизма и Гитлера?

С именем И. В. Сталина связана вся одержимость критических атак. В формулу «культа личности» насильственно втискиваются индустриализация, коллективизация, культурная революция, которые вывели нашу страну в разряд великих мировых держав. Все это ставится под сомнение. Дело дошло до того, что от «сталинистов» стали настойчиво требовать «покаяния»… Взахлеб расхваливаются романы и фильмы, где линчуется эпоха бури и натиска, подаваемая как «трагедия народов».

Слов нет, время то было суровым. Но скромность еще не стыдилась самой себя, потенциальные советские миллионеры еще опасались проклевываться в тиши заштатных контор и торговых баз. Мы готовили молодежь не к тонкостям потребления заработанных родителями благ, а к Труду и Обороне, не сокрушая духовный мир молодых чуждыми шедеврами из-за «бугра» и доморощенными поделками масскультуры.

Атаки на тогдашних лидеров нашей страны имеют социальную подпочву. Наряду с профессиональными антикоммунистами, избравшими якобы демократический лозунг «антисталинизма», живы потомки свергнутых Октябрьской революцией классов, которые не смогли забыть материальные и социальные утраты своих предков. Сюда же следует отнести духовных наследников Дана и Мартова, Троцкого или Ягоды, обиженных социализмом потомков нэпманов, басмачей и кулаков.

Недавно одна студентка озадачила меня откровением, что-де классовая борьба – устаревшее понятие. Ладно бы такое утверждала одна она. Яростный спор, например, вызвало недавнее утверждение уважаемого академика о том, что-де нынешние отношения государств двух различных социально-экономических систем лишены классового содержания. Академик не счел нужным объяснить, почему он несколько десятилетий писал о противоположном – что ж, взгляды, бывает, меняются. Однако долг ведущего философа все же повелевает ему объяснить: что, разве сегодня международный рабочий класс уже не противостоит мировому капиталу[80]?

В центре многих нынешних дискуссий стоит вопрос – какой слой общества является руководящей силой перестройки? Об этом говорилось и в интервью писателя А. Проханова газете «Ленинградский рабочий». Проханов исходит из того, что нынешнее общественное сознание характеризуется наличием двух идеологических потоков, или, как он говорит, «альтернативных башен», которые с разных направлений пытаются преодолеть в нашей стране «построенный в боях социализм». Преувеличивая остроту противоборства между этими «башнями», писатель тем не менее справедливо подчеркивает, что «сходятся они лишь в избиении социалистических ценностей». Но обе, как уверяют их идеологи, стоят «за перестройку»[81].

Первый поток претендует на модель леволиберального интеллигентского социализма, якобы выразителя «чистого» от классовых наслоений гуманизма. Его сторонники противопоставляют пролетарскому коллективизму «самоценность личности». Утверждают, что мы, дескать, построили не тот социализм. Миллионы людей на нашей планете гибнут от голода, эпидемий и военных авантюр империализма, а они требуют разработки «кодекса защиты прав животных»[82], наделяют сверхъестественным разумом природу и утверждают, что интеллигентность – не социальное, а биологическое качество, генетически передаваемое от родителей к детям. Объясните мне, что все это значит?

Именно сторонники «леволиберального социализма» фальсифицируют историю. Они внушают нам, что в прошлом страны реальны лишь преступления и ошибки, замалчивая при этом величайшие достижения. Кому и зачем нужно, чтобы каждый руководитель Советского правительства после оставления поста был скомпрометирован? Откуда взялась страсть к расточительству авторитета руководителей первой в мире страны социализма?

Другая особенность «леволибералов» – некий «интернационализм». Когда после революции к Троцкому «как к еврею» пришла делегация купцов и фабрикантов с жалобами на притеснения красногвардейцев, тот заявил, что он «не еврей, а интернационалист», чем весьма озадачил просителей[83].

Понятие «национального» у Троцкого означало некую неполноценность в сравнении с «интернациональным». И потому он подчеркивал «национальную традицию» Октября, писал о «национальном в Ленине», утверждал, что русский народ «никакого культурного наследства не получил», и т. п. Мы как-то стесняемся говорить, что именно русский пролетариат, который троцкисты третировали как «отсталый и некультурный», совершил три русские революции[84], что в авангарде битв человечества с фашизмом шли славянские народы.

Сказанное не умаляет вклада других наций. Это лишь обеспечивает полноту исторической правды… И еще я убеждена: из умаления значимости исторического сознания проистекает пацифистское размывание оборонного и патриотического сознания, а также стремление малейшие проявления национальной гордости великороссов записывать в графу великодержавного шовинизма[85].

Если «неолибералы» ориентируются на Запад, то другая «альтернативная башня» – «охранители и традиционалисты» – стремятся «преодолеть социализм за счет движения вспять», возвратиться к общественным формам досоциалистической России. По их мнению, сто лет назад произошла утрата нравственных ценностей, накопленных в туманной мгле столетий крестьянской общиной.

«Традиционалисты» имеют несомненные заслуги в разоблачении коррупции, в решении экологических проблем, в борьбе против алкоголизма, в защите исторических памятников, в противоборстве с засильем масскультуры, которую справедливо оценивают как психоз потребительства. Вместе с тем в их взглядах имеет место непонимание исторического значения Октября, оценка коллективизации как «страшного произвола по отношению к крестьянству»[86], некритические воззрения на религиозно-мистическую русскую философию, нежелание видеть послереволюционное расслоение крестьянства.

Например, выпячиваются «деревенские» комиссары, которые «стреляли в спину середняков». В огромной стране были, конечно, всякие комиссары. Но основной фарватер нашей жизни определяли те комиссары, в которых стреляли. Им вырезали звезды на спинах, сжигали живьем. Расплачиваться «атакующему классу» приходилось не только жизнями комиссаров, чекистов, деревенских большевиков, комбедовцев, «двадцатитысячников», но и первых трактористов, селькоров, девчонок-учительниц, сельских комсомольцев, жизнями десятков тысяч других безвестных борцов за социализм.

Вопрос об идеологии принял весьма острую форму. Авторы конъюнктурных поделок размывают критерии научной идеологии, манипулируя гласностью, насаждают внесоциалистический плюрализм. Особенно болезненно это отражается на молодежи.

М. С. Горбачев говорил на февральском пленуме ЦК КПСС: «Мы должны и в духовной сфере действовать, руководствуясь марксистско-ленинскими принципами. Принципами, товарищи, мы не должны поступаться». На этом стоим и будем стоять. Принципы не подарены нам, а выстраданы нами на крутых поворотах истории Отечества.

* * *

Горбачев усмехнулся:

– Я же говорю, что выражал волю партии, а тут частное мнение какой-то бабы! Главное, мной закончила ни с того ни с сего… Что вы надеетесь доказать?

Уверенности в его голосе не звучало, поскольку до сего момента мне удавалось доказать каждое свое утверждение. В этот раз удалось так:

– Тут вовсе не «мнение бабы». Появилось оно в крупнейшей газете, на целую полосу, без примечания, что «материал публикуется в порядке обсуждения». Такие вещи делались только согласованно с Центром. Есть серьезные основания утверждать, что статью курировал лично Егор Лигачев, крупнейший партийный чиновник[87].

– И что это значит, по-вашему?

– Это значит, что даже верхушка партии далеко не вся стремилась убить социализм – не говоря уж о рядовых членах. Многие видели, к какому ужасу ведет ваша деятельность, и пытались ее остановить.

– Возможна и другая версия. – Прокурор сделала паузу для нарастания интереса. – Версия, что Лигачев действовал по указанию Горбачева. То есть статья инспирирована лично генсеком.

Я изумился:

– Зачем?!

– Чтоб ускорить развал.

– Но как? – спросил теперь уже Судья.

Прокурор объяснила:

– Возможно, так: на Сталина яростно гадили уже год, многие в клевету поверили. И появление сталинистской статьи испугало поверивших: ну как вернется «кошмар репрессий» и «тотальное подавление»? В реальности их никогда не было, но миф о них уже укоренился – для испуга достаточно. Горбачев терял доверие народа, но тут за ним снова охотно пошли, чтоб избежать «возврата ужасов сталинизма».

– Как это не было репрессий?!! Вы хоть Солженицына читали?! – завопил кто-то предельно возмущенный.

Прокурор улыбнулась:

– На это пусть истец ответит, он знает.

Я встал:

– Кто же в России Солженицына не читал? Нам его вкручивали, как Библию… Вот только писал он сказочки. Выдумывая «ГУЛАГ», доступа к архивам не мог иметь в принципе; а его личный лагерный опыт ко всем этим ужасам и близко не лежал. Его не били, не пытали, он отирался по шарашкам, и ему даже в лагере рак вылечили…

– Истец написал о сталинском периоде книгу, приведя массу документов и проверенных фактов, – напомнила Прокурор.

Я согласился:

– Верно. Но приводить оттуда данные сейчас вряд ли уместно: мы обсуждаем совсем другое. Так что желающие могут ознакомиться с книгой[88] сами… Давайте вернемся к теме. Вообще любопытно. Ведь, если не ошибаюсь, в момент выхода статьи Нины Андреевой генсека не было в стране?

– Не ошибаетесь, – поведал знающий все Секретарь. – Именно в то утро Михаил Горбачев улетел в Югославию.

– Интересно… Будто алиби себе создавал… – Я задумался ненадолго. – Послушайте, а ведь этим приемом он пользовался не раз: исчезал во время какого-то поворотного события! Тут он отчасти схож с Николаем Вторым. Тот тоже сливался из столицы накануне важнейших дат: девятого января, Февральского переворота…

– Ну вот, уже с царем меня сравнил, – ухмыльнулся Горбачев, плохо скрывая гордость.

Я согласился:

– Да, сходство приблизительное. Николай-то в алиби не нуждался, хотел лишь ответственности избежать… У вас, похоже, случай другой. Впрочем, опять мы заблудились. Мы говорили об империи зла. Сейчас я приведу один списочек, а вы сами решайте, к какой стране уместно применять это название.

Военные преступления США[89]

Оперативный документ № 5

(Список сильно сокращен, чтобы не загромождать книгу)

1622 – первое нападение на индейцев в Джеймстауне, после чего их истребление продолжалось до 1900 года (убито около ста миллионов).

1661–1774 – из Африки в Америку вывезли около десяти миллионов рабов, ⁹/₁₀ из них погибло в дороге.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания