Читать онлайн книгу «Бомба в Эшворд-холле» автора Энн Перри, книга из серии «Томас Питт»

Глава 1

Суперинтендант полиции Томас Питт посмотрел вниз – на тело мужчины, распростертое на вымощенной камнем улице. Стояли хмурые октябрьские сумерки. В нескольких ярдах отсюда, на Оксфорд-стрит, быстро мчались экипажи и кебы, по мокрой дороге шелестели колеса и цокали копыта лошадей. Фонари уже зажглись, но луна сияла в наступившей темноте намного ярче их.

– Да, это один из наших, сэр, – сказал он со сдержанным гневом. – По крайней мере, был. Я его знал. Потому и послал за вами лично, мистер Питт. Он шел по следу, точно. Не знаю только за кем. Но он хороший был мужик, Денби его звали. Могу поклясться, отличный.

Томас наклонился пониже, чтобы взглянуть на покойника повнимательнее. Этот Денби, как назвал его констебль, выглядел примерно лет на тридцать. Белокож, черноволос… Смерть не исказила его черты. Только вид у него был слегка удивленный.

Суперинтендант взял у констебля фонарь и медленно повел лучом света по телу. Брюки мертвеца были из обычного дешевого материала, рубашка простая, без воротничка, плохо сшитый пиджак… Его можно было принять за батрака, поденщика или фабричного рабочего, а то и просто за деревенского безработного, пришедшего в город в поисках места. На вид худощав, но руки чистые, ногти аккуратно подстрижены…

«Интересно, – подумал Питт, – есть у него жена, дети, родители, близкие, которые будут о нем горевать сердцем, полным боли и любви, а не только отдадут дань уважения, как стоящий рядом констебль?»

– Из какого он был участка? – спросил он вслух.

– Он работал в Бэттерси, сэр. Там я с ним и познакомился. Но это не обычное убийство. Его застрелили, а уличные грабители «огнестрела» с собой не носят. Они пускают в ход ножи да удавки.

Питт аккуратно проверил карманы убитого, стараясь дотрагиваться до его одежды только кончиками пальцев. Он нашел лишь чистый носовой платок, тщательно заштопанный на уголке, два шиллинга, девять пенсов и полупенсовик. Ни писем, ни документов – вообще ничего, что требуется для установления личности.

– Вы уверены, что это Денби? – спросил суперинтендант констебля.

– Да, сэр. Уверен. Я хорошо его знал. Правда, недолгое время, но я помню вот эту отметину на ухе. Такое нечасто встречается. Я хорошо запоминаю людей по ушам. Многое в своем обличье можно изменить, сэр, если хочешь, чтобы тебя не заметили, но люди почти всегда забывают, что уши-то у них остаются прежние. Единственно – можно их волосами закрыть. Хотел бы я ошибиться… да нет, это Денби, бедняга.

– Тогда вы правильно сделали, констебль, что вызвали меня. Убийство полицейского, даже в отставке, – дело очень серьезное. Начнем расследование сразу же, как только прибудет хирург и заберет тело. Сомневаюсь, что вам удастся найти свидетелей, но попытайтесь и опросите всех, кого можно. И повторите расспросы в это же самое время завтра. Некоторые регулярно ходят домой одной и той же дорогой. Порасспрашивайте уличных торговцев, кебменов, загляните в близлежащие пивные и опросите всех здешних обитателей, у которых окна выходят на улицу, в любом ее месте.

– А вы не знаете, на кого Денби мог работать в последнее время?

– Нет, сэр, но сдается мне, наверное, он был при каком-нибудь полицейском управлении или в охране.

С этими словами Томас сунул руки в карманы пальто. Стоя неподвижно, он замерз, и этот холод был особенным, он пробирал до костей – холод островка смерти, всего в нескольких ярдах от шума и суеты уличного движения.

В конце улицы показалась и неуклюже повернула в сторону места происшествия повозка из морга. Лошади тонко заржали и запрядали в страхе ушами, почуяв запах крови и общее тревожное настроение.

– Вам нужно будет также как следует осмотреть всю улицу – вдруг найдете что-нибудь важное для следствия, – добавил Питт. – Не думаю, чтобы вы нашли оружие, но все возможно… Пуля прошла насквозь?

– Поищите и пулю; может, найдете. Тогда мы, по крайней мере, будем знать, здесь его застрелили или же перенесли сюда уже мертвым.

Голос констебля все еще звучал резко – он был сердит и уязвлен тем, что погиб полицейский, а вид мертвого тела так неумолимо и наглядно подчеркивал реальность происшедшего…

У помощника комиссара полиции Джона Корнуоллиса вид был весьма несчастный. Резкие черты лица – длинный, нависающий нос и широкий рот – казалось, еще обострились, когда он услышал дурную весть.

– Да, он служил у нас, – вздохнул начальник Питта. – Точно сказать вам, чем он занимался, не могу – не знаю, – но он был как-то связан с ирландской проблемой. Знаете, есть множество организаций, которые борются за независимость Ирландии. Фении[1] – только одна из них, и, наверное, самая отвратительная, так как там особенно много людей исповедуют насилие. А Денби был ирландец. Он пробрался в самые недра организации, но его убили, прежде чем он смог рассказать нам, что ему удалось узнать. А это было что-то новое, еще не известное нам… во всяком случае, мы можем только предполагать это.

Корнуоллис снова вздохнул и процедил сквозь зубы:

– Это не обычное убийство, Питт. Возьмитесь за него собственноручно и используйте своих лучших людей. Я бы очень желал узнать, кто совершил это черное дело. Денби был хорошим человеком и очень храбрым.

– Да, сэр. Конечно, возьмусь, – пообещал ему суперинтендант.

Спустя четыре дня помощник комиссара сам посетил Томаса в его кабинете. Расследование подвигалось медленно. С Корнуоллисом прибыл также министр Эйнсли Гревилл.

– Понимаете, Питт, дело это крайней важности, хотя оно не должно выглядеть таковым в глазах публики, – сказал он полицейскому. – Однако ничто, по возможности, не должно отвлекать от него вашего внимания, вот почему мы приехали к вам сами.

Гревилл улыбнулся, и его улыбка была довольно обаятельной. Этого человека нельзя было назвать красивым, но не заметить его в толпе было бы невозможно. Это был высокий мужчина со слегка редеющими волнистыми волосами и длинным, узковатым, с правильными чертами лицом. Самым примечательным в нем было манера держаться и умный пристальный взгляд.

Питт тоже внимательно смотрел на него, все еще не совсем понимая причину визита.

Корнуоллис, сидевший в кресле, наклонился вперед. Выражение лица его было серьезным и мрачным. Он недавно занимал свою должность, но Томас уже достаточно хорошо узнал этого человека, чтобы понимать, как ему теперь было затруднительно выступать в не свойственной ему роли. Раньше Джон служил морским офицером, и политические экивоки были ему не по нутру. Он предпочитал действовать более открыто и прямо, но, подобно Гревиллу, нес ответственность перед кабинетом министров, и выбора у него не было.

– Мы можем надеяться на некоторый успех следствия, – выпалил он, – и должны оказать вам всемерную помощь. Вы находитесь просто в идеальном положении для расследования.

– Да, я занимаюсь сейчас только делом Денби, – ответил Питт. Он не собирался передавать его в другие руки, несмотря на появление влиятельного незнакомца.

– Лично я был бы очень признателен за вашу помощь, суперинтендант, и сейчас объясню, в силу каких причин.

– Я глубоко сожалею, что эти причины вообще возникли, но если мы сможем продвинуться вперед хоть по минимуму, правительство Ее Величества будет перед вами в долгу.

Томас подумал, что министр слегка перебарщивает. Словно прочитав его мысли, тот покачал головой:

– Должно состояться совещание. На нем будут высказаны мнения по поводу определенных реформ, касающихся земельных законов в Ирландии и связанной с этим дальнейшей католической эмансипацией. Полагаю, вы теперь понимаете важность целей, которых мы надеемся достичь, и необходимость тайны расследования?

Да, Питт понимал. Все было предельно ясно. Ирландский вопрос, как обычно называли эту проблему, преследовал каждое английское правительство со времен Елизаветы I. Из-за него несколько кабинетов министров в полном составе подали в отставку. Сам великий Уильям Юарт Гладстон[2] потерпел поражение в 1886 году в связи с законом о Гомруле[3] – это было всего четыре года назад. Тем не менее для Томаса убийство Денби было сейчас важнее ирландской проблемы. К тому же оно больше импонировало его сыщицким способностям.

– Да, понимаю, – ответил супеинтендант довольно холодно, – однако…

– Не совсем понимаете, – перебил его Гревилл. – Однако вам, несомненно, должно быть ясно, что все усилия по улаживанию нашей самой щекотливой внутренней проблемы должны быть незаметными для посторонних глаз. У нас нет желания трубить о своих неудачах так, чтобы о них услышали за границей. Давайте подождем да посмотрим, прежде чем решим, что именно о наших трудностях надо сообщать за рубежом.

Лицо министра слегка омрачилось, а в глазах появилось тревожное выражение, которое он не мог погасить.

– Есть еще одно обстоятельство, суперинтендант, – добавил он. – Очевидно, что ирландцы знают о предстоящем совещании. И если они не приедут, оно потеряет смысл. Во всяком случае, я сам извещу вас обо всем, что имеет отношение к будущим участникам конференции. Но мы не уверены, как много они знают и насколько широко распространились слухи. В известных нам кругах существуют еще другие, особые круги; там целая система предательств и тайных связей, все общество ими опутано. Мы стараемся делать все возможное, но никому не можем доверять абсолютно.

– Итак, в одно из тайных обществ мы внедрили своего человека в надежде иметь источник информации, – он медленно вдохнул, – но его убили.

– Думаю, это убийство вы и расследуете, – пристально взглянул министр ему в глаза. – Джеймс Денби. Хороший был человек.

– Я также получаю угрозы; некие люди покушаются на мою жизнь. И одна попытка имела место быть, примерно три недели назад, – признался Эйнсли. – Не удалась, как видите, но было очень не по себе.

Гревилл сказал это как бы между прочим, но суперинтендат заметил, как он весь напрягся. Одна его худая, длинная ладонь крепко сжала колено, другая – подлокотник кресла. Он хорошо держался, но Питт почувствовал его страх.

На этот раз Томас действительно все понимал.

– Поэтому вы желаете, чтобы на совещании незаметно для окружающих присутствовала полиция? – уточнил он.

– Очень незаметно, – подтвердил Гревилл. – Конференция состоится в Эшворд-холле…

Он заметил, что Питт, услышав это, словно оцепенел.

– Совершенно верно, – сказал министр с искрой сочувствия, – загородный дом вашей свояченицы, некогда виконтессы Эшворд, а сейчас миссис Джек Рэдли. Мистер Рэдли – один из наших самых ярких молодых парламентариев, и его ораторский талант очень пригодится в дискуссиях. А миссис Рэдли будет, конечно, идеальной хозяйкой. Но по этой причине ваше присутствие там – так же, как и вашей жены – никому не покажется неестественным: вы же родственники хозяев.

Эмили Эллисон вышла замуж за лорда Эшворда, человека, стоявшего гораздо выше ее на социальной лестнице. А ее сестра Шарлотта повергла в ужас все благородное общество, опустившись по этой лестнице так же низко. Молодые леди из хороших семейств не выходят замуж за полицейских. Питт тоже умел красиво говорить; он был сыном егеря в большом загородном поместье сэра Артура Десмонда, владельца усадьбы, который когда-то посчитал нужным учить его вместе со своим сыном, чтобы у Мэтью был товарищ, а кроме того, чтобы он получил возможность сравнивать свои успехи с чужими. Однако Томас не был джентльменом по рождению, не принадлежал к благородному сословию. Гревилл должен был это знать, несмотря на то что Питта повысили и он занимал теперь должность Мики Драммонда. Но точно ли министр об этом знал?

Суперинтендант не хотел, чтобы Эйнсли принимал его за человека одного с ним происхождения, только по той причине, что он, Томас, сидел сейчас за красивым столом с зеленой сафьяновой крышкой. Его предшественник Драммонд был джентльменом и военным в отставке. Корнуоллис, по всей вероятности, тоже бывший военный – может быть, только пониже чином, – и сделал карьеру, заслужив почести деятельной службой. Не думает ли Гревилл, что и Питт – монета той же чеканки? Конечно, лестно так полагать… но представление это обманчиво, иллюзорно. И министру надо только одно: чтобы суперинтендант взял на себя обязанности по обеспечению безопасности конференции, незаметно для посторонних глаз.

– Вы уверены в том, что опасность для вас проистекает из вашей работы по подготовке этого совещания? – громко спросил Питт.

– Я это знаю, – ответил Гревилл, по-прежнему пристально его разглядывая.

– Есть много людей, которые не желают, чтобы совещание прошло успешно. И убийство Денби показало это достаточно ясно, не так ли?

– Да. Время от времени. – Эйнсли едва заметно пожал плечами, словно хотел прекратить расспросы, но, высказав опасения, он уже, казалось, не чувствовал себя таким одиноким и немного расслабился. – Всегда существует возможность оппозиционных настроений и даже угроз. Обычно они не имеют никаких последствий. И если бы не случившееся покушение, я просто посчитал бы эти угрозы выражением раздражительности в самой ее неприглядной, хотя и непривычной, форме. Ирландская проблема, как вам известно, имеет насильственную подоплеку.

Это было чрезвычайным упрощением. Невозможно подсчитать, сколько людей уже погибли в битвах и восстаниях, а также от голода и убийств в связи с этой проблемой на протяжении истории. Питту были хорошо известны подробности мятежей Мерфи на севере Англии, когда сумасшедший протестант ездил по тамошним окрестностям, разжигая фанатичные антикатолические предрассудки, что привело к грабежам, пожарам, целым улицам разрушенных домов и смерти нескольких человек.

– Вы должны взять себе в помощь в высшей степени надежного человека, – с серьезным и хмурым видом вставил Корнуоллис. – Мы, разумеется, разместим своих людей вокруг усадьбы и в деревне, переодетых егерями, поденщиками и так далее, но кто-то надежный должен быть также внутри дома.

– Кто-нибудь из гостей? – удивился суперинтендант.

– Слуга. Совершенно в обычае брать с собой, отправляясь за город, двух-трех собственных слуг. Мы могли бы послать одного из наших лучших полицейских в качестве вашего камердинера. Кого вы можете предложить? Телмана? Я знаю, вы его недолюбливаете, но он умен, наблюдателен и довольно храбр, если того потребуют обстоятельства. Хотя дай бог, чтобы этого не потребовалось!

Питт предпочел бы иметь в качестве помощника кого-нибудь другого, но понимал, что родство с Рэдли ставит его в особое положение. Инспектор Телман – лучший сыщик в участке, и его можно было бы оставить на время своего отсутствия для дальнейшего расследования убийства Денби. Не то чтобы инспектор не нравился ему самому – наоборот, Томасу казалось, что это Телман все еще его не жалует. Подчиненный не скрывал, что его раздражает повышение Питта в должности. Суперинтендант был того же происхождения, что и прочие, в том числе и Телман. И по мнению инспектора, Томасу не надо было обезьянничать и подражать высшим чинам, не говоря уж о старании походить на них. Должности, одну из которых занимал прежде Мика Драммонд, а теперь – Питт, предназначены для джентльменов. Высшие чины должны, считал инспектор, занимать высшее положение в обществе. Должности – не награда за честолюбие, а Телман считал Питта человеком амбициозным.

Однако он ошибался. Его начальник был бы счастлив остаться на прежнем месте, если бы не семья, которая ждала от него осуществления всех его способностей. Но инспектора это соображение не трогало.

– Не могу представить, чтобы Телман согласился исполнять роль камердинера, – ответил Томас Корнуоллису, – даже одну неделю! Во всяком случае, моего камердинера… Я могу рассказать ему о деле Денби?

Смешливая искорка мелькнула в темных глазах Джона, но он подавил улыбку:

– Еще нет. Но уверен, когда мистер Гревилл объяснит ему всю важность вашей миссии, Телман будет счастлив вам служить как можно лучше. Вы, однако, должны будете мириться с его неопытностью в исполнении обязанностей камердинера.

Питт ничего не ответил на подобное замечание, а вместо этого спросил:

Министр откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. Ему не требовалось спрашивать, берется ли Томас за дело. У суперинтенданта не было выбора.

– Для того чтобы все выглядело как обычная загородная встреча в конце недели, со мной приедет жена, как подобает в таких случаях, – начал он. – Как вам, наверное, известно, трения в Ирландском движении существуют не только между католиками и протестантами, хотя это основные разногласия. Существуют и всегда существовали также классовые противоречия интересов, особенно между теми, кто владеет землей, и теми, кто нет.

Он сделал легкое движение, словно в знак того, что смиряется с этой ситуацией, но сожалеет о ней, и продолжил:

– Это имеет прямое отношение к религии. В течение нескольких десятков лет католикам запрещалось иметь собственность. Они могли только арендовать землю, и, как вы, должно быть, знаете, некоторые крупные землевладельцы осуществляли свою власть над арендаторами в самой грубой форме. Другие, разумеется, действовали совсем иначе. Кое-кто стал банкротом, пытаясь спасти от смерти зависящих от него людей во время «картофельного голода» в сороковые годы. Но память подвержена сильнейшим искажениям, даже без воздействия националистической пропаганды и фольклора, увековеченного в преданиях и песнях.

Питту очень хотелось перебить его. Все, что ему требовалось знать, – кого ожидают и сколько людей будет у него под наблюдением.

Но Гревилл никому не мог позволить прервать поток его красноречия, когда он командовал ситуацией.

– У всех точек зрения есть адепты – и умеренные, и радикалы, – которые иногда ненавидят друг друга сильнее, чем своих общих противников, – продолжал он. – И тех, чьи семьи в течение нескольких поколений были сторонниками доминирования протестантов и убедили себя, что такова Божья воля, труднее поколебать в их убеждениях, чем средневековых мучеников, поверьте мне. Думаю, что некоторые из них охотнее вошли бы в пещеру со львами и даже согласились бы сгореть заживо в раскаленной клетке.

Томас расслышал нотки отчаяния в голосе министра, мысленно представил себе годы его тщетного труда по умиротворению сторон и ощутил к нему сочувствие, удивившее его самого.

– Имеются четыре главных участника переговоров, – продолжал Эйнсли, – два католика и два протестанта. Особенности их взглядов не должны вас интересовать – по крайней мере, в данной ситуации, а может быть, и вообще. Будет присутствовать очень умеренный католик, Падрэг Дойл. Он многие годы борется за независимость своих единоверцев и за земельную реформу. Но это человек респектабельный и, насколько нам известно, не поддерживающий насильственные формы борьбы. Между прочим, он мне свояк – это брат моей жены. Однако я бы предпочел, чтобы на данной стадии отношений никто из участников переговоров об этом не знал. Они могут решить, что я непозволительно склонен поддерживать его, хотя я в этом нисколько не повинен.

Корнуоллис сложил указательные пальцы треугольником и тоже внимательно слушал Гревилла, хотя ему уже было известно все, о чем тот рассказывал.

– Он приедет один, – продолжил министр. – Второй представитель католиков – Лоркан Макгинли, человек помоложе и совсем другого склада. Он может быть обаятелен, если пожелает, но вообще живет в состоянии постоянного гнева. Во время картофельного голода погибла его семья, а протестанты отняли его землю, и Макгинли совершенно откровенно восхищается людьми типа Вульфа Тоуна и Дэниела О’Коннела. Он стоит за свободную и независимую Ирландию под властью католиков, и бог знает, что тогда может ожидать протестантов.

– Я не знаю, насколько крепки его связи с Римом. Опасность ответного преследования протестантов с его стороны может быть очень вероятна, хотя, возможно, он гораздо больше экстремист на словах, чем на деле. Это мы и должны выяснить во время совещания. Нам меньше всего нужна гражданская война, но уверяю вас, суперинтендант, она вполне вероятна.

Питту вдруг стало холодно. Он со школы помнил впечатление, которое на него произвели рассказы на уроках истории о гражданской войне в Англии, о смертях и горечи, пережитой в связи с нею. Потребовалось несколько поколений, чтобы раны зажили. Война по идеологическим причинам всегда бывает самой жестокой и кровавой из всех.

– С Макгинли приедет его жена, – продолжал Гревилл. – Я почти ничего о ней не знаю, за исключением того, что она поэтесса и пишет стихи на националистические темы. То есть можно предположить, что она романтик, а значит, представительница тех в высшей степени опасных людей, которые сочиняют поэмы о любви и предательстве, героических битвах и потрясающих смертях, которых в действительности никогда не было. Но эти поэты с таким искусством их описывают и кладут свои поэмы на такую впечатляющую музыку, что они становятся национальными легендами, и люди верят, что именно так все и случилось.

Он сморщился от раздражения – скорее всего еще и потому, что считал сочинение подобных поэм дурновкусием, и по его лицу опять скользнула тень отчаяния.

– Я видел сам, как множество взрослых мужчин плакали над смертью человека, который никогда не существовал, и покинули помещение, клянясь, что отомстят его убийцам. Если же вы попытаетесь сказать им, что вся эта история – выдумка, они вас линчуют за подобное кощунственное утверждение. А как же! Вы же посягаете на историю Ирландии…

Опять в голосе министра прозвучала горечь, и уголки его губ иронически опустились.

– Тогда миссис Макгинли действительно опасная женщина, – согласился Питт.

– Ее зовут Айона, а ее девичья фамилия – О’Лири, – тихо добавил Гревилл. – Да, она такова. И страстная ненависть ее мужа к протестантам питается как раз теми историями, что она сочиняет, хотя сомневаюсь, знают ли они оба настоящую истину. Эта поэзия так эмоциональна, что мало кто задается вопросом, насколько она правдива, потому что она трагична и повествует об очень реальных несправедливостях.

– Значит, у Макгинли нет никаких возражений против насилия? – спросил Корнуоллис.

– Никаких, – ответил Эйнсли. – Разве только опасения, что такие действия могут окончиться неудачей. Он готов и жить, и умереть во имя своих принципов, лишь бы достигнуть желанной свободы. Не знаю, имеют ли эти люди хоть малейшее представление о том, какую страну получат вследствие этого. Сомневаюсь даже, что они об этом задумываются.

– А кто протестанты? – поинтересовался Томас.

– Фергал Мойнихэн, – ответил министр. – Человек таких же крайних убеждений. Отец его был одним из тех протестантских проповедников, которые всегда угрожают пастве геенной огненной. И Фергал унаследовал отцовскую убежденность в том, что католицизм – дьявольские козни, а все католические священники – беззаконники и соблазнители и вообще чуть ли не людоеды.

– Еще один Мерфи, – сухо отметил суперинтендант.

– Да, из той же породы, – кивнул Гревилл. – Может, более образованный и ученый, по крайней мере внешне, но ненависть та же и та же несгибаемая, непоколебимая вера.

– Нет, вместе со своей сестрой, мисс Кезией Мойнихэн.

– И она, возможно, придерживается тех же убеждений?

– Да, в значительной степени. Я никогда с нею не встречался, но мне рассказывали люди, чьим впечатлениям я верю, что эта женщина – очень знающий политик, но, конечно, в своей особой манере. Будь мисс Кезия мужчиной, она была бы очень полезна своему народу. Ну а поскольку это не так, то дело обстоит по-другому. Она не замужем, иначе могла бы умно руководить каким-нибудь способным человеком. Но Кезия близка к брату и, возможно, оказывает на него действенное влияние.

– Это обнадеживает, – заметил Корнуоллис, но без особой радости: его лицо с длинным носом и большим ртом по-прежнему было довольно мрачным. Джон был среднего роста и несколько худощав, но плечи имел широкие и прямые. Он преждевременно облысел, но это выглядело так естественно и так шло ему, что можно было только удивляться.

– Последний – Карсон О’Дей, – закончил он рассказ. – Он происходит из очень известной, уважаемой протестантской семьи, и, наверное, это самый либеральный и разумный человек из всех. Думаю, если бы Дойл и О’Дей могли бы пойти на компромисс, то других, по крайней мере, можно было бы убедить прислушаться к ним.

– Значит, будет четверо мужчин и две женщины, кроме вас, миссис Гревилл, и мистера и миссис Рэдли, – задумчиво подытожил Томас.

– А также вас и вашей жены, мистер Питт, – заметил Эйнсли.

Да, Шарлотта, конечно, тоже захочет поехать. Тут двух мнений быть не может. И Питта молниеносно пронзило чувство тревоги при мысли о том, какой опасности, какой невообразимой борьбе чувств и отношений может подвергнуться его супруга. Он также подумал о неприятных коллизиях, которые она, вместе с Эмили, может навлечь на себя, и едва не возразил Гревиллу.

– И, конечно, все приедут со своими слугами, – невозмутимо продолжал министр, не обращая на него внимания. – Думаю, каждый привезет по крайней мере одного для услуг в помещении, а возможно, и больше. Кроме того, у всех будут кучеры, грумы или лакеи.

В глазах Томаса все это принимало уже совсем непомерные масштабы.

– Но ведь это целая небольшая армия! – воскликнул он. – Надо будет встречать всех, кто приедет поездом, и приготовить для всех экипажи мистера Рэдли… Нет, чтобы держать присутствующих под наблюдением или защитить их, нужно, чтобы каждого мужчину и каждую женщину сопровождали только один кармердинер и одна горничная.

Эйнсли заколебался, но здравый смысл Питта одержал верх.

– Очень хорошо, – согласился министр. – Я все устрою. Но вы тоже приедете со своим собственным «камердинером».

Возразить было нечего. Выбора не предвиделось.

– Да, и еще, мистер Гревилл: если вы хотите, чтобы я был вам хоть сколько-нибудь полезен, должен вас просить прислушиваться ко всем моим советам, касающимся вашей безопасности, – заявил ему суперинтендант.

– Не выходя из рамок моих собственных обязательств, мистер Питт. Я мог бы сидеть дома с полицейским у порога и быть вне всякой досягаемости для злоумышленников, но при этом ничего не делать. Однако я буду сообразовывать опасность со своими возможностями и поступать соответственно.

– Вы говорили, что на вашу жизнь покушались, сэр, – быстро откликнулся Питт, видя, что его гость хочет встать. – А как именно?

– Я ехал из дома на железнодорожную станцию, – стал рассказывать Гревилл, стараясь говорить ровно, словно речь шла о ничем не примечательном обычном событии. – Первую милю дорога шла по открытой сельской местности, затем – две мили через небольшую рощу, а затем – опять по открытому пространству, через поля, к деревне. И когда я проезжал мимо деревьев, из-за поворота быстро выехал другой, гораздо более тяжелый экипаж и быстро помчался за мной. Я велел своему кучеру прибавить шаг, чтобы успеть отъехать в удобное место и пропустить эту вторую повозку, но возница этого экипажа пустил лошадей в галоп и преследовал меня по пятам.

Томас заметил, как его собеседник словно застыл, рассказывая о происшествии. Несмотря на усилия, которые он прикладывал, чтобы сохранять спокойствие, плечи его напряглись и рука уже не лежала на подлокотнике свободно и беззаботно. Питт вспомнил о Денби, вспомнил, как тот лежал мертвый на боковой улице, и понял, что министр имеет все основания испытывать страх.

– Мой кучер быстро подал влево с дороги, – продолжал Гревилл. – С некоторой опасностью перевернуть повозку, потому что после недавних дождей дорога была размыта и лошади могли продвигаться по ней только шагом. Однако второй экипаж мчался с безумной прытью, и, вместо того чтобы податься вправо, не желая нас задеть, он совершенно намеренно повернул так, что врезался в бок нашей повозки и едва ее не опрокинул. У нас сломалось колесо, и одна из лошадей получила ушиб, по счастью, не очень сильный. Через несколько минут после этого по дороге проехал сосед: он отвез меня в деревню, а кучер остался, чтобы помочь лошади. Я потом послал ему на подмогу людей.

Эйнсли с некоторым трудом сглотнул, словно во рту у него пересохло.

– Но если бы случайно – и как раз в это время – не проезжал соседский экипаж, я не знаю, чем бы все это кончилось. А так – наехавший на нас кучер прибавил шагу и скрылся, – закончил он свой рассказ.

– Вы не узнали, кто на вас наехал? – уточнил Томас.

– Нет, – отрезал министр, нахмурившись. – Я наводил справки, естественно, но никто не видел покушавшихся. В деревне они не появлялись. Видимо, стояли где-нибудь в роще. Но я видел лицо кучера, когда он промчался мимо. Он обернулся ко мне. Лошади ему полностью повиновались. Этот человек определенно хотел столкнуть нас с дороги. И я не смогу с легкостью забыть его взгляд.

– И никто другой не видел этот экипаж ни до, ни после наезда, что могло бы помочь установлению личности? – настаивал Питт, хотя не надеялся на успех – просто хотел показать Эйнсли, что воспринимает его слова серьезно. – Этот экипаж не могли взять из близлежащей конюшни, а может быть, даже украсть в деревне или в какой-нибудь усадьбе?

– Нет, – ответил Гревилл. – Нам не удалось узнать ничего, проливающего свет на событие. По этой дороге проезжает много народу – лудильщиков и торговцев – в разнообразных экипажах, а все экипажи без герба на дверцах похожи один на другой.

– А разве лудильщики и торговцы разъезжают не на телегах и в открытых повозках? – осведомился суперинтендант.

– Но ведь это был закрытый экипаж, вроде кеба, с кучером на козлах?

– Да, – ответил министр, пристально глядя полицейскому в лицо. – Я понимаю, что вы имеете в виду. Они мчались не издалека. Надо было бы расследовать этот случай, тогда, возможно, мы обнаружили бы, чьи это лошади, кто их владелец или кто использовал их в данном случае? – Он плотно сжал губы и добавил: – А теперь слишком поздно. Но если случится что-нибудь еще, вы уже сами сможете этим заняться, суперинтендант… – Он поднялся. – Спасибо, Корнуоллис. Я в долгу перед вами, потому что дал вам мало улик, а вы сделали все, что могло послужить к моей пользе.

Полицейские тоже встали, глядя, как Гревилл наклонил голову и, держась очень прямо, направился к двери и вышел.

– Извините, – заговорил он, прежде чем тот успел хоть что-то сказать. – Я сам обо всем узнал только сегодня утром. Сожалею, что вам придется передать дело Денби в другие руки, но тут ничего нельзя поделать. Вы явно единственный человек, который может отправиться в Эшворд-холл.

– Но я мог бы передать его Телману, – быстро вставил Питт, – а в камердинеры возьму кого-нибудь еще. Все равно хуже Телмана на эту роль вряд ли можно кого найти!

Подобие улыбки скользнуло по лицу Корнуоллиса.

– Вряд ли кому еще это так бы не понравилось, – поправил он суперинтенданта. – Но он отлично справится с этим. Вам потребуется здесь помощь самого лучшего сыщика, человека, которого вы хорошо знаете и который сможет сориентироваться в новой ситуации, примериться к ней и проявить мужество, если опять возникнет угроза жизни Гревилла. Передайте дело Денби Бирну. Он хороший, положительный человек и будет добросовестно им заниматься.

– Нет времени вводить в курс дела кого-то еще, – мрачно продолжал Корнуоллис. – Ради высших политических интересов нужны именно такие действия. И все это требует чрезвычайной осторожности, учитывая общую ситуацию с Ирландией.

Он внимательно посмотрел на Томаса, желая удостовериться, что тот его понимает, но, наверное, осознал, что подчиненный ничего не понял, потому что после минутного колебания продолжил:

– Вам известно, что Чарльз Стюарт Парнелл – самый влиятельный лидер и мощная объединяющая сила среди ирландцев уже в течение многих лет? Он завоевал уважение почти всех противоборствующих сторон. Многие верят, что если бы в Ирландии удалось достичь длительного мира, он был бы единственным вождем, которого приняла бы вся страна.

Питт медленно кивнул. Он уже догадался, что помощник комиссара скажет дальше. На него нахлынули воспоминания. Корнуоллис как будто бы несколько смутился, и выражение его лица стало натянутым. Этот человек не любил вдаваться в объяснение моральных проблем личного характера. Он вел очень замкнутый образ жизни и неловко держался с женщинами, потому что многие годы, проведенные на море, обходился без их общества и уважал их гораздо больше, чем другие, кто знал их лучше. Джон считал, что женщины благороднее и невиннее, чем они есть на самом деле, и гораздо беспомощнее, чем мужчины. И верил, как многие люди его возраста и общественного положения, что прекрасный пол эмоционально уязвимее и свободнее от страстей, которые пожирают мужчин и иногда оказывают на них деградирующее воздействие.

– Разрыв Парнелла и О’Ши, – сказал он за начальника. – Думаю, что слухи об этом в конце концов просочатся. Вы на это намекаете?

– Да, именно на это, – облегченно подтвердил Корнуоллис. – Все это в высшей степени неприятно, но, очевидно, они оба упорно продолжают стоять на своем.

– Вы, полагаю, имеете в виду капитана О’Ши? – спросил Питт.

Капитан был не очень порядочным человеком. В соответствии с более или менее распространившимися сведениями, он как будто извлекал выгоду из любовной связи своей жены и Парнелла, используя ее в интересах своего собственного продвижения. А когда Кэти О’Ши бесповоротно оставила мужа, он устроил громкий скандал и потребовал развода. Вскоре об этом узнают все, и можно только догадываться о том, как это скажется на парламентской и вообще политической судьбе Парнелла.

И как все это скажется на его поддержке в Ирландии – тоже неизвестно. Капитан происходил из англо-ирландской протестантской землевладельческой семьи, а миссис О’Ши родилась в очень культурной среде и воспитывалась в Англии. Ее мать написала и опубликовала несколько «трехпалубников» – романов в трех частях. К тому же Кэти была протестанткой. Однако сам капитан О’Ши, выглядевший и говоривший, как прирожденный англичанин, был ирландцем – и яростным, истовым католиком. Так что возможности для распрей на почве страсти, измен и мести были бесконечны. Об отношениях этой троицы слагались легенды.

Корнуоллиса это смущало. Игнорировать любовную связь Парнелла он не мог, но, по его мнению, все личные, постыдные слабости надо было скрывать, накинув на них покров приличий. Если мужчина дурно ведет себя в личной жизни, он может быть подвергнут остракизму со стороны своих коллег. С ним даже могут перестать здороваться на улице. А еще его могут попросить выйти из состава членов клуба, и если у него есть хоть немного порядочности, он предвосхитит такую возможность и сам откажется от членства. Но ни в коем случае он не должен выставлять свои грехи напоказ!

– А имеет какое-нибудь отношение дело О’Ши к совещанию в Эшворд-холле? – спросил Питт, возвращая собеседника к главной теме разговора.

– Естественно, – ответил Джон, сосредоточенно нахмурившись.

– Если Парнелла подвергнут поношению и обнаружатся подробности его связи с миссис О’Ши, он предстанет перед обществом в невыгодном свете, как человек, предательски злоупотребивший гостеприимством своего хозяина, а не как герой, влюбившийся в его несчастную жену, с которой муж дурно обращался. Тогда место главы в единственной сколько-нибудь способной к компромиссу ирландской партии может стать добычей любого честолюбца. Я понял со слов Гревилла, что оба – Мойнихэн и О’Дей – не постеснялись ухватиться за такую возможность. Вообще-то, О’Дей хотя бы лоялен по отношению к Парнеллу. А Мойнихэн гораздо более переменчив в своих симпатиях.

– А католики-националисты? – вздохнул помощник комиссара.

– Разве Парнелл не является тоже националистом? – спросил он неуверенно.

– Да, разумеется. Никто не смог бы повести за собой ирландское большинство, если бы не был при этом националистом. Но он все еще протестант. Католики тоже стоят за национальные интересы, но иначе – они гораздо ближе к римской церкви. И в этом практически суть противоречий: зависимость от Рима или религиозная свобода. Разжигание старых враждебных настроений, уходящих во времена Вильгельма Оранского и битвы на реке Бойн, и бог знает чего еще. Тут и несправедливые земельные законы, и «картофельный голод», и массовая эмиграция. Не уверен, что людьми не движет просто память о былых распрях и ненависти. А по словам Гревилла, есть еще один вопрос, по которому стороны не могут прийти к соглашению, – это требование католиков, чтобы государство обеспечило финансовой поддержкой отдельное обучение их детей. Ведь сейчас существует только одна католическая школа. Готов допустить, что я ничего в этом не понимаю. Но мне ясно, что угроза насилия вполне реальна. К несчастью, в прошлом история не раз оправдывала подобные ожидания.

Томас опять подумал о Денби. Он бы с гораздо большей готовностью остался в Лондоне, чтобы доискаться, кто его убил, а не отправлялся в Эшворд-холл охранять политиков.

Корнуоллис улыбнулся, одновременно иронически и понимающе.

– Возможно, новых покушений и не случится, – сухо сказал он. – И я бы предположил, что риск для участников совещания будет выше до их приезда и после отбытия. В самом Эшворд-холле они окажутся в большей безопасности. То же относится и к Гревиллу. У вас в деревне и вокруг дома будет много наших людей. Но я должен пойти навстречу министру, если он опасается за свою жизнь. Ведь если случится политическое убийство, пока представители Ирландии будут в особняке, из-за того, что мы недостаточно серьезно отнеслись к проблеме, то мне не нужно объяснять вам, какой это нанесет ущерб нашим отношениям? Это могло бы задержать установление мира в Ирландии на пятьдесят лет!

– Да, сэр, – неохотно согласился Питт, – да, я, конечно, все это понимаю.

Джон снова улыбнулся, и на этот раз в глазах промелькнула смешливая искорка:

– Тогда вам лучше сообщить Телману о его новых обязанностях. Они начнутся в ближайший уикенд.

– В этот уикенд! – Суперинтендант отшатнулся.

– Да, сожалею, это так. Я же говорил, что это все срочно. Однако уверен, что вы всё успеете.

Инспектор Телман был человеком угрюмым и нелегким в общении. Этот человек вырос в горькой бедности и все еще ожидал от жизни новых ударов. Он был очень трудолюбив, воинственен и принимал в штыки все, к чему не стремился сам. Как только он увидел серьезное лицо своего начальника, его взгляд сразу же стал подозрительным.

– Да, мистер Питт! – Инспектор никогда, если была хоть малейшая возможность, не называл шефа сэром, что странным образом свидетельствовало и о его самоуважении, и о чувстве собственной неполноценности.

– Доброе утро, Телман, – ответил Томас. Он нашел подчиненного в углу зала судебных заседаний, и они могли уединиться там для приватной беседы. Кроме них, в зале присутствовал только сержант, да и тот что-то сосредоточенно писал в большой тетради, занимаясь какими-то подсчетами.

– Приезжал мистер Корнуоллис. Для вас есть дело. Мы будем заняты в ближайший уикенд в одной загородной усадьбе, – сказал суперинтендант.

Телман удивленно раскрыл глаза. Внешность у него была мрачная – нос крючком, костлявая челюсть, – но все лицо этого мужчины было не лишено своеобразной выразительности.

– Да? – с сомнением переспросил инспектор. Он слишком хорошо знал Питта, чтобы обмануться его любезным тоном. Телман умел читать по глазам.

– Мы должны позаботиться о безопасности одного политика, который туда прибудет, – продолжал Томас.

– Неужели? – настороженно и заранее ощетиниваясь, переспросил его собеседник.

Питт понимал, что воображение Телмана уже рисует ему картины праздной жизни мужчин и женщин, жирующих за счет своих земельных владений и обслуживаемых людьми, которые нисколько не хуже, чем они сами, но поставлены обществом в зависимое положение и пребывают в нем из-за жадности и властолюбия лендлордов.

– Политика взяли на мушку, да? – усмехнулся инспектор.

– Да, – тихо подтвердил его шеф, – и на него уже было одно покушение.

– И это важнее для вас, чем «покушение» на беднягу Денби? Это что, уже не имеет значения? – хмыкнул он недовольно.

В зале стало так тихо, что было слышно, как сержант царапает пером по бумаге. Было холодно, хотя окна были закрыты, чтобы внутрь не доносился уличный шум. За дверью в коридоре разговаривали двое, но сквозь массивное дерево был слышен только неразборчивый гул их голосов.

– Это то же самое дело, – мрачно пояснил Питт, – только взятое с другого конца. Политик, о котором я говорю, связан с ирландскими делами и в этот уикенд на совещании будет искать решения проблемы. Чрезвычайно важно, чтобы дело обошлось без насилия.

Он улыбнулся ощетинившемуся Телману и продолжил:

– Что бы вы ни думали о нем лично, если этот человек сумеет хоть на шаг подвинуть Ирландию к спокойствию, он стоит усилий по охране его безопасности.

Некое подобие улыбки скользнуло и по лицу инспектора.

– Да, наверное, – ворчливо уступил он, – но почему мы? Почему его не охраняет местная полиция? Они бы гораздо лучше со всем справились, ведь они знают местность и тамошних жителей. Они сразу же, в отличие от нас, заметят чужого. Я силен по части расследования уже совершенных убийств и хочу поймать мерзавца, который прикончил Денби, но я не в состоянии предотвратить убийства на политических сборищах. И при всем моем к вам уважении, мистер Питт, вы тоже этого не сможете.

«Уважение» это заключалось лишь в его словах – в голосе Телмана оно не прозвучало. А следующий вопрос выдал его задние мысли:

– Полагаю, вы уже согласились? Сами не напрашивались, а?

– Нет, не напрашивался, и, между прочим, это приказ, – ответил Питт, улыбаясь, хотя уместнее было бы сказать – оскаливаясь. – Выбора у меня не было; это приказ начальства, точно такой же, какой вы слышите сейчас, Телман.

На этот раз инспектор удивился неподдельно:

– Бросить дело Денби и вместо этого рыскать в окрестностях дома какого-то лорда и выслеживать разносчиков, бродяг и прохожих, шарящих между цветочными клумбами? Это вроде бы ниже достоинства суперинтенданта с Боу-стрит, как вам кажется… сэр?

– Совершенно верно, – ответил Томас, – но совещание состоится в усадьбе моей свояченицы в Эшворд-холле. И меня можно пригласить в качестве гостя. Вот почему выбор пал на меня. Иначе бы я продолжал заниматься здесь делом Денби и послал кого-нибудь вместо себя.

Телман очень медленно оглядел с ног до головы долговязую, неаккуратную фигуру Питта, его сюртук, хорошо сшитый, но уже потерявший форму из-за вечно набитых самыми странными предметами карманов, его чистую белую рубашку с несколько криво завязанным галстуком и чересчур длинные кудрявые волосы. Лицо инспектора при этом хранило безразличие.

– А то, что вы поедете со мной в качестве моего камердинера, – отозвался его шеф.

Сержант выронил перо, залив чернилами страницу.

– Вы поедете со мной как мой камердинер, – повторил Томас, стараясь говорить совершенно бесстрастно.

Сначала Телман подумал, что начальник шутит, демонстрируя свое довольно невзыскательное остроумие.

– Вы, конечно, не думали, что мне потребуется камердинер? – улыбнулся ему суперинтендант.

– Вам нужна видимость, – отрезал инспектор, но по взгляду Питта понял, что тот говорит серьезно. – Вам нужен клоун, черт возьми!

Суперинтендант выпрямился и расправил лацканы сюртука, чтобы они были на одном уровне.

– К сожалению, мне придется обойтись вашими услугами, что будет большим неудобством, – заявил он. – Но вы можете оказаться полезнее и нужнее для упомянутого политика – по крайней мере, для спасения его жизни, если не его светского статуса.

Телман бросил на него яростный взгляд. Томас в ответ весело улыбнулся.

– И вы явитесь ко мне домой во вторник в семь утра в простой темной одежде. – Затем он взглянул на ноги инспектора и добавил: – И в новых ботинках, если эти у вас единственные. Возьмите также чистое белье, с запасом на шесть дней.

Телман выставил вперед угловатый подбородок:

Суперинтендант вздернул брови так высоко, как только мог.

– Господи боже, неужели вы думаете, что я взял бы вас по своей воле?!

– Когда? – переспросила мужа не верящая своим ушам Шарлотта, услышав от него новость. – Когда, ты сказал?

– В ближайшие выходные, – повторил слегка сконфуженный Питт.

Они стояли в гостиной своего дома на Кеппел-стрит, в Блумсбери, куда переехали вскоре после недавнего повышения Томаса в должности. До этого самого момента, во всяком случае для Шарлотты, этот день был самым обычным, ничем не отличавшимся от других. Известие ее ошеломило. Неужели супруг не понимает, сколько приготовлений потребует такой уикенд?! Ответ был прост. Нет, он, конечно, ничего не понимал. Он вырос в загородном поместье, но был знаком разве что с обязанностями целого штата слуг и, возможно, распорядком дня, когда приезжали гости. Однако Томас и понятия не имел, сколько одежды они должны были привозить с собой. Дамы переодевались раз шесть на дню и каждый вечер к обеду должны были блистать в туалете, не похожем на вчерашний.

– А кто еще приедет? – в панике спросила молодая женщина.

Выражение лица главы семейства явно говорило, что до него еще ничего как следует не дошло.

– Там будет жена Эйнсли Гревилла, сестра Мойнихэна и жена Макгинли, – ответил он. – Но ведь хозяйка – Эмили, и все обязанности падут на ее долю. Тебе не о чем беспокоиться. Ты будешь там только для того, чтобы мое присутствие казалось естественным, потому что ты ее сестра. Значит, то, что нас туда пригласили, – в порядке вещей.

– Ох, – воскликнула она, – Томас, как ты думаешь, что я буду там носить?! У меня всего семь-восемь осенне-зимних платьев, и большинство из них повседневные! Ну как мне занять или выпросить еще десяток до вторника?

Не говоря уже о том, что ей потребуются драгоценности, туфли, ботиночки, нарядная сумочка, шаль, шляпа для прогулок и десятки других мелочей, без которых в ней сразу заподозрят не гостью, а бедную родственницу. После чего мысль Корнуоллиса сделать уикенд похожим на светское увеселение будет подорвана в самом начале.

Но Шарлотта видела, каким задумчивым и растерянным стал ее муж, и пожалела, что не прикусила вовремя язык. Женщине неприятно было думать, что ее слова прозвучали как упрек из-за невозможности для него одевать ее так, как одевалась Эмили. Время от времени миссис Питт жаждала таких же красивых, нарядных вещей, блеска и роскоши, но сейчас она была очень далека от таких желаний.

– Я все устрою, – быстро сказала Шарлотта. – Позвоню тете Веспасии, и, думаю, Эмили тоже сможет кое-что мне одолжить. И завтра же заеду к маме. Сколько дней продлится совещание, говоришь? Мне взять с собой Грейси? Или оставить ее дома, присматривать за Дэниелом и Джемаймой? Мы ведь не возьмем детей с собой, да? Ты думаешь, там действительно может быть опасно?

Суперинтендант все еще выглядел немного растерянным, но тревога уже покинула его взгляд.

– Нам необходимо взять Грейси, – кивнул он, – тебе ведь нужна горничная. Твоя мать сейчас дома?

Кэролайн не так давно вышла замуж за актера, который был моложе ее на семнадцать лет, что казалось неприличным, однако она была очень счастлива, даже несмотря на то что некоторые из прежних друзей отказались поддерживать с ней отношения. Зато у матери Шарлотты и Эмили появились многочисленные новые знакомые, и теперь она много ездила по стране, так как этого требовала профессия ее мужа Джошуа.

– Да, – быстро ответила миссис Питт, вдруг осознав, что уже недели две не виделась с ней. – Думаю, что она в Лондоне.

– Нет, я не считаю, что есть какая-либо опасность, – серьезно ответил ее супруг, – но с уверенностью сказать не могу. Так что мы определенно не должны брать детей. Если твоя матушка не сможет за ними присмотреть, давай отправим их к детям Эмили в ее городской дом. А к тете Веспасии ты можешь заехать уже сегодня.

Леди Веспасия Камминг-Гульд приходилась двоюродной бабушкой первому супругу Эмили, но она близко подружилась с обеими сестрами, а также с Томасом, часто принимая участие в тех его расследованиях, которые касались высшего общества или тех социальных движений, что представляли для нее интерес, как для поборницы справедливости. В молодости эта леди была одной из первых красавиц своего поколения. Теперь же, в преклонном возрасте, она сохраняла прежнюю элегантность, осанку и достоинство английской великосветской дамы. У нее был также острый язык, и она больше не испытывала необходимости сдерживать его, потому что ее репутацию ничто не могло пошатнуть, а ее вольный дух не признавал никаких искусственных ограничений.

– Да, я сейчас позвоню ей, – согласилась Шарлотта. – Прямо сейчас. Сколько дней, говоришь, мы будем в отъезде?

И миссис Питт выметнулась из гостиной с головой, полной идей, проблем, домашних забот, планов и нерешенных вопросов.

Она схватила телефонную трубку и вскоре без особого труда соединилась с лондонским домом Веспасии. Через три минуты они уже беседовали.

– Добрый вечер, Шарлотта, – приветливо ответила леди Камминг-Гульд, – как поживаешь? Все ли в порядке?

– О да, спасибо, тетя Веспасия, все замечательно. А вы как поживаете?

– Любопытствую, зачем трезвонишь, – ответила пожилая дама, и миссис Питт по голосу поняла, что та улыбается. Надо было проявить побольше такта и выдержки, не дать собеседнице почувствовать ее нетерпение. Да, Веспасия очень хорошо знала свою дальнюю родственницу.

– Что вы имеете в виду? – беспечно переспросила молодая женщина.

– Да еще точно не знаю. Однако, раз мы покончили с предварительными любезностями, ты, конечно, расскажешь, что случилось?

– У Томаса новое дело, – сказала она, – и оно требует, чтобы несколько дней мы провели в загородном поместье.

Она не уточнила, в каком именно поместье это будет, и не потому, что не доверяла Веспасии. Нет, она доверяла тетушке абсолютно, однако не была уверена, что телефонистка не подслушивает разговор.

– Понимаю, – сказала старая леди, – и тебе нужна небольшая консультация по части гардероба?

– Очень хорошо, дорогая. Я все как следует обдумаю, а ты можешь приехать ко мне завтра в одиннадцать утра.

– Спасибо, тетя Веспасия, – искренне поблагодарила Шарлотта.

– Не за что. В обществе сейчас очень скучно. Всё повторяется: люди заводят неудачные связи, а наблюдатели делают бессмысленные и никчемные замечания по этому поводу. Я буду рада отвлечься от всего этого.

– Я приеду, – жизнерадостно пообещала миссис Питт.

Затем она позвонила матери, которая с радостью согласилась взять к себе детей. Повесив трубку, Шарлотта быстро поднялась наверх и стала отбирать нижние юбки, чулки, панталоны и прочие необходимые вещи. А еще, разумеется, надо приготовить для Питта все, что он возьмет с собой. Он должен выглядеть так же хорошо и соответствующе моменту, как и она. Это очень и очень важно.

– Грейси! – крикнула хозяйка еще с лестничной площадки. – Грейси!

Придется объяснить служанке, по крайней мере, куда и когда они едут и как надо будет себя вести, если даже и не упоминать о причине поездки. И вообще предстоит куча дел. Надо упаковать детские вещи и привести в порядок дом…

– Да, мэм? – Грейси вышла из комнаты для игр, где наводила порядок, уложив детей спать.

Ей уже исполнилось двадцать, но ростом она все еще напоминала ребенка. Эта девушка была такой маленькой, что Шарлотте всегда приходилось укорачивать ей платья; но, по крайней мере, она немного пополнела и уже почти не походила на то истощенное создание, которое впервые явилось к ним в дом в возрасте тринадцати лет. Однако самой большой переменой в служанке была ее новая уверенность в себе. Теперь она умела читать и писать и уже оказала существенную помощь Питту в нескольких расследованиях. У Грейси были самые интересные хозяева на Кеппел-стрит, а может, и во всем Блумсбери, и она с большим удовлетворением сознавала этот факт.

– Грейси, мы все трое уезжаем из дома в ближайшие выходные. Дэниел и Джемайма отправятся к моей матери на Кэтер-стрит. Миссис Стэндиш будет кормить кошек. Ты поедешь как моя горничная.

Девушка широко раскрыла глаза. Для роли горничной она не очень-то подходила. Эта должность будет повыше той, что она занимает, тем более что начинала она как «служанка на все руки». Храбрости Грейси было, конечно, не занимать, но слова хозяйки ее взволновали, если не сказать больше.

– Я объясню, что тебе надо будет делать и как себя вести, – заверила ее Шарлотта, но, увидев обеспокоенный взгляд девушки, добавила: – Это в связи с новым делом хозяина.

– Ох! – Грейси застыла на месте. – Понимаю… Так, значицца, выбора у нас не предвидится, вот оно что.

– Тогда, сталбыть, надо приготовиться как следует.

Глава 2

Экипаж – тоже одолженный тетей Веспасией, как и туалеты, – прибыл в Эшворд-холл во вторник поздно вечером. Супруги Питт сидели на задних сиденьях, лицом вперед; Грейси и Телман – на передних, спиной по ходу движения.

Юная служанка никогда прежде не ездила в экипаже. Она, конечно, всегда пользовалась общедоступным омнибусом, если ей требовалось куда-то поехать, но это случалось очень редко. Еще никогда не мчалась она с такой скоростью, если не считать поездки в подземке, которая вызвала у нее изумление и ужас. Это было незабываемое путешествие, и если бы кто-нибудь поинтересовался ее мнением, Грейси сказала б, что ни за что не хотела бы повторить такое. Но ту поездку нельзя было считать за путешествие, потому что ехать пришлось в мрачном туннеле и в темноте ничего нельзя было рассмотреть. А вот сейчас, сидя на удобном, обитом кожей сиденье с пружинами, в экипаже, запряженном четверкой прекрасно подобранных в масть лошадей, мчаться по загородным дорогам было просто чудесно.

На Телмана Грейси не смотрела, но остро ощущала присутствие этого человека, сидевшего рядом с нею прямо, как доска, и всем своим существом источавшего неодобрение. Девушка в жизни не видела более кислой физиономии. Можно подумать, что он не едет в удобном экипаже по зеленым лугам, а сидит в доме с испорченной канализацией! За всю дорогу «камердинер» ее хозяина не проронил ни слова.

Они плавно сделали полукруг по длинной дорожке под кленами и остановились у парадного подъезда с величественной массивной дверью, гладкими, в классическом стиле, колоннами и несколькими ступенями. Лакей соскочил на землю и отворил дверцу экипажа. Из дома тут же появился другой лакей, чтобы помочь ему встретить гостей.

Даже Грейси, служанке, подали руку, чтобы она могла сойти на землю, не потеряв равновесия. Наверное, лакей подумал, что без поддержки девушка упадет. И это действительно могло случиться. Она забыла о том, как высок экипаж, и о том, что земля далеко внизу.

– Спасибо, – жеманно сказала Грейси и поправила платье. Теперь она горничная важной дамы, и к ней следует относиться соответственно. А она будет принимать такие любезности как должное… целый уикенд.

Телман что-то проворчал, вылезая из экипажа и глядя на ливрейного лакея со снисходительным презрением. Однако горничная заметила, что он невольно оглядел особняк, и в его взгляде, что бы он там ни думал, мелькнуло восхищение при виде нескольких этажей с окнами в георгианском стиле и стен из гладкого серого камня, увитых пурпурным плющом.

Мистера и миссис Питт с поклоном пригласили войти в дом.

Фальшивый камердинер собирался последовать за Томасом, но Грейси прошептала ему: «Через вход для слуг, мистер Телман».

Инспектор застыл на месте. Щеки его вспыхнули – девушка сначала подумала, что от смущения, но, увидев, как он напрягся и сжал кулаки, поняла, что это была ярость.

– Не выдавайте хозяина и не будьте дураком, помните свое место, – сказала она тихо.

– Он мне не хозяин! – огрызнулся Телман. – Он такой же полицейский, как и я.

С этими словами он повернулся и последовал за Грейси и лакеем, который повел их вокруг дома. Если учесть величину последнего, это был значительный крюк.

Слуга привел их к более скромному входу, остановился у двери и постучал. Откликнулся женский голос, после чего лакей открыл дверь и впустил своих спутников внутрь.

– Телман и Фиппс, личные слуги мистера и миссис Питт, миссис Ханнакер, – сказал он и ушел, оставив их в опрятной, хорошо обставленной гостиной с креслами, красивым ковром, двумя картинами на стенах и чистыми салфетками на спинках стульев. Над камином висели вышивки с назидательными изречениями, а в самом камине за железной решеткой и раскрашенным экраном горел яркий огонь.

Миссис Ханнакер было за пятьдесят. У нее был длинный прямой нос и густые седые, очень красивые волосы, придававшие ее лицу определенный шарм. Она напоминала благовоспитанную гувернантку.

– Я предполагала, что вы будете удивлены, – сказала женщина, пристально разглядывая вновь прибывших. – Мы рады вас приветствовать. Дженни покажет вам ваши комнаты. Слуги-мужчины пользуются задней лестницей, женщины – передней. Не забудьте об этом. – С этими словами она особенно внимательно взглянула на Телмана. – Завтрак в столовой для слуг в восемь утра. Овсянка и тосты. Вы, разумеется, будете есть с остальными слугами. Обед между двенадцатью и часом дня, а ужин – перед тем, как ужинают гости. Если в это время вы понадобитесь вашим господам, кухарка оставит для вас еду. Спрашивайте, но никогда ничего сами не берите. Точно так же, если ваши госпожа и господин захотят чашку чая или что-нибудь перекусить, попросите кухарку приготовить. Мы не можем позволить слугам приходить, когда им заблагорассудится, иначе никому никогда не удастся спокойно поесть. Прачки будут стирать и для вас, но вы сами будете гладить для своей леди. – Пожилая женщина взглянула на Грейси.

– Вы, несомненно, захватили с собой иголки, нитки, щетки и так далее, – сказала миссис Ханнакер утвердительно, – а если вам что-нибудь понадобится из погреба или кладовой, спросите у мистера Дилкса, он дворецкий. Не выходите за пределы усадьбы, разве только вас пошлют с поручением. Что касается других гостей, отвечайте, когда к вам обратятся, но не позволяйте никому загружать вас дополнительно. Если чего-то не найдете, осведомляйтесь у других слуг. Дом большой, и в нем легко заблудиться. Но, надеюсь, вам будет здесь очень удобно.

– Спасибо, мэм. – Мисс Фиппс полуприсела в поклоне.

Телман ничего не ответил, но тут Грейси незаметно, однако крепко, лягнула его. Он зашипел от боли и резко выдохнул:

Миссис Ханнакер потянула за шнурок от звонка, и в комнате почти немедленно появилась и присела в реверансе местная горничная.

– Дженни, это слуги мистера и миссис Питт, – сказала ей домоправительница. – Покажи им, где прачечная и кладовка для продуктов, кладовая мистера Дилкса и столовая для слуг. Потом проводи Фиппс в ее комнату, а кто-нибудь из лакеев пусть покажет Телману его помещение.

– Да, мэм. – Дженни опять послушно присела и повернулась к новым знакомым.

Еще никогда к Грейси не обращались по фамилии, но она поняла, что так, очевидно, принято в больших домах. Шарлотта предупредила ее также, что приезжих камердинеров и горничных часто называют по фамилиям их хозяев. Если кто-нибудь из старших слуг крикнет: «Питт!», это будет значить, что понадобилась она или Телман. Да, сколько времени надо, чтобы ко всему этому привыкнуть!.. Но все равно, поездка замечательная, а девушка всегда жадно стремилась к новым приключениям.

У инспектора, напротив, вид был такой, словно он отведал лимона.

Комната, в которую проводили девушку, была очень приятной. Разве что размером оказалась несколько меньше, чем ее собственная на Кеппел-стрит, и, уж конечно, это помещение было не таким уютным. В нем не было ничего индивидуального, но ведь здесь, очевидно, не очень часто останавливались и не задерживались больше чем на одну-две недели.

Грейси поставила на пол сумки и уже открыла одну из них, как вспомнила, что должна поскорее спуститься вниз и распаковать вещи Шарлотты. А еще надо все разложить по полкам в ее комнате, развесить платья и удостовериться, что все в порядке. Для этого горничные у важных дам и существуют. Грейси полюбопытствовала про себя, помнит ли Телман, что ему тоже надо все приготовить для хозяина. Но сказать ему об этом не было возможности: девушка не знала, где его комната.

Наведя справки у одной из горничных, она узнала, что комнаты Шарлотты и Питта находятся в главной части дома. Грейси постучала в дверь и вошла. Она оказалась в большой спальне с розовым ковром. Огромные окна выходили на просторную лужайку, окаймленную высокими голубыми елями, а слева рос кедр с плоской верхушкой, красивее которого она не видела ничего в жизни. Он изящно и широко простирал свои ветви и казался темно-зеленым, почти черным на фоне облачного неба. Занавеси, расцвеченные розами, падали чудесными складками, перехваченными темно-красными шнурами.

– Ну и бредятина! – выдохнула Грейси, но вовремя осеклась. Кто-то был рядом, в гардеробной.

Она прошла мимо круглого стола с вазой, в которой стояли хризантемы, и на цыпочках приблизилась к двери, уже собираясь постучать, но тут увидела Телмана, который стоял и смотрел, как Питт распаковывает чемодан и развешивает в шкафу одежду. Конечно, инспектор вряд ли когда видел такие вечерние костюмы, что носят джентльмены, не говоря уже о том, что ему неизвестно, как содержать их в порядке… И все же зрелище потрясло горничную: они в таком доме, а Питт сам должен заниматься своими вещами! Что подумают люди?

– Я сейчас все сделаю, сэр, – сказала она быстро, распахнув дверь. – А вы должны идти вниз и знакомиться с людьми, за которыми будете наблюдать.

С этими словами Грейси выразительно посмотрела на своего «коллегу»: пусть не думает, что ему она тоже позволяет удалиться.

Томас обернулся и с минуту поколебался, взглянув на Телмана, а потом опять на девушку.

– Спасибо, – согласился он, смущенно улыбнувшись, и, кивнув инспектору, вышел.

Мисс Фиппс повернулась к трем большим сундукам Шарлотты и открыла первый. Сверху лежал великолепный вечерний туалет из серебристого шелка, расшитый жемчугом и задрапированный прозрачным шифоном. Одного взгляда на его боковой шов было достаточно – платье очень быстро и очень искусно расставили. Несомненно, оно принадлежало леди Веспасии Камминг-Гульд. Грейси наизусть знала платья Шарлотты – их было всего несколько, – а этого она никогда не видела. Горничная очень осторожно вынула платье, и ее затопила теплая волна благодарности: какая леди Веспасия добрая, как она заботится, чтобы гордость Шарлотты не страдала в блестящем обществе, особенно перед родной сестрой, которая так удачно вышла замуж! Ну, во всяком случае, удачно, если говорить о деньгах. Зато хозяйке Грейси достался мистер Питт, а с ним никто не мог сравниться во всем мире!

Служанка нашла вешалку, расправила на ней платье и повернулась к шкафу. Телман глядел на нее, словно зачарованный.

– Что это с вами стряслось? – отрывисто спросила его мисс Фиппс. – Вы что, никогда не видали дамских платьев? Давайте, повесьте костюмы-то, а потом можете пойти и разузнать насчет утюгов. А еще спросите, где наверху плита, чтобы спроворить чай, и где ванная и все такое прочее. Наверное, вы и знать не знаете, как наладить ванну? – Грейси фыркнула. – Вы вообще ванну когда-нибудь принимаете? А где можно раздобыть горячую воду по утрам, знаете? И ваксу для хозяйских сапог? Их надо чистить каждый вечер.

Она с неприязнью взглянула в его лицо и продолжила:

– Ну, у вас-то не слишком много работы, не то что у меня. Джентльмены переодеваются раз или два на дню. А леди – по пять раз. Но вы должны посматривать, чтобы рубашка у хозяина завсегда была чистая! Я вам задам перцу, если вы его подведете и он выйдет в несвежей рубашке.

– Но он мне не хозяин, – процедил сквозь зубы Телман, – и я, черт возьми, не какая-нибудь дура-нянька.

– А вы не ведите себя по-дурацки, – отрезала Грейси. – Но мы с вами не будем выражаться тут, мистер Телман. Так не пойдет. Вы меня слышите?

Полицейский молчал и только удивленно глазел на нее.

– И если вы слишком гордый, чтобы хорошо делать свое дело, вы, значит, и есть самый настоящий дурак, – дерзко заявила Грейси, после чего повернулась к сундуку и вынула следующее платье, из тафты золотисто-осенних тонов. Этот наряд был попроще и принадлежал самой Шарлотте, но он очень шел к ее каштановым волосам.

– Подайте мне вешалку, – приказала девушка.

Инспектор с ворчанием выполнил ее требование.

– Послушайте, мистер Телман… – начала Грейси, расправляя платье на вешалке и вручая его «камердинеру», чтобы тот повесил его в шкаф.

Затем она наклонилась к другому одеянию – дневному платью из темно-синего габардина. Под ним было утреннее платье, и еще одно, и еще… В другом сундуке лежали три обеденных туалета, еще несколько утренних и дневных, а вдобавок – блузы, лифы и другое белье, а кроме того, конечно, множество нижних юбок. Впрочем, служанка не собиралась вынимать белье до тех пор, пока Телман не выйдет. Не его это дело – знать, что леди носят под платьями.

– Послушайте, – повторила Грейси, – мы с вами тута для того, чтобы помочь хозяину раскрыть тайну и защитить того, кто в опасности. И, чтобы помочь, мы должны и смотреть так, будто всегда приезжаем в такие вот дома и знаем свое дело.

Она подала инспектору следующее платье, сверля его строгим взглядом, и продолжила, доставая следующий наряд:

– Вы, конечно, считаете, что быть слугой вам не подходит, и вот кривите рот на сторону…

– Я не считаю справедливым, когда один человек служит другому, – ответил Телман надменно. – Не хочу вас оскорблять – не ваша вина, что вы родились в бедности, так же как и я, – но зачем вы принимаете все так, словно они лучше вас лишь потому, что у них есть деньги? Все эти поклоны и приседания – меня с души от них воротит. И меня удивляет, что вы считаете, будто так и надо.

– А я так считаю, что вы слишком зазнаетесь, – задумчиво ответила девушка. – У вас больше иголок, чем у тех зверьков, что живут в живых изгородях. И у вас один выбор. Или вы будете слуга исправный и со всем делом хорошо сладите, или же плохой – и все испортите. А о себе я так понимаю – ежели я изо всех сил стараюсь, то все у меня выходит хорошо.

Она еще что-то проворчала себе под нос, после чего опять подошла ко второму сундуку и стала выкладывать платья на кровать, а потом запаслась вешалками.

Телман немного поразмыслил над ее словами и, по-видимому, понял, что ничего другого ему не остается – во всяком случае, сейчас. Он с чувством долга убрал в шкаф остальную одежду Питта, а затем достал его головную щетку, косточки для воротничков и запонки, мыло для бритья, кисточку, бритву и ремень.

– Пойду пройдусь по дому – посмотрю, что и как, – сказал он Грейси натянуто, окончив эти дела. – Мне надо хорошо справляться с моим настоящим делом. Мистер Корнуоллис послал меня сюда для этого.

Полицейский несколько свысока взглянул на горничную, что не составляло труда, так как он был почти на фут выше ее. Кроме того, он был на четырнадцать лет старше девушки и не собирался терпеть разные вольности со стороны этой двадцатилетней замухрышки только потому, что она умела распаковывать сундуки.

– Мысль хорошая, – процедила Грейси. – Раз вы всё, что надо, сделали, – она кивнула в сторону пустого чемодана Питта, – можете уходить. Вам не годится видеть то, что я сейчас буду вынимать. Но потом можете опять прийти, ведь все сундуки надо будет снести в чулан. И не напускайте на себя важный вид, когда будете ходить по дому, – прибавила она, когда инспектор уже взялся на ручку двери. – Недостало только, чтобы вас приняли не за камердинера, а еще за кого-то, хотя камердинер меж слуг шишка очень важная. Не забудьте об этом и познакомьтесь поближе с лакеями и другими слугами.

– И откуда ты все это знаешь? – спросил полицейский с большим удивлением. – Ведь ты только что сюда приехала, как я сам.

– Я давно в услужении, – отвечала Грейси раздраженно. Не его дело, что свои знания она почерпнула на службе у Шарлотты и кое-что узнала из подслушанных урывками разговоров или во время какого-нибудь случайного визита, а если уж совсем по-честному, то о многом она и вовсе просто догадывалась.

– И сколько вы будете здесь торчать, словно подставка, куда джентльмены суют зонтики?

– В услужении… – повторил тот мрачно и повернулся, чтобы выйти.

– И ничего в этом зазорного нет, в услужении-то, – сказала Грейси вслед его удаляющейся спине. – Я сплю в тепле и удобстве каждую ночь и ем каждый день, а многие этого о себе сказать не могут. И имею я дело с порядочными людьми, не с такими, как вы!

Грейси закончила распаковывать и раскладывать вещи Шарлотты, наслаждаясь прикосновением к одолженным платьям и их красивыми оттенками. Она тщательно их развесила и разгладила все юбки, чтобы на них не было ни морщинки, с осторожностью касаясь жемчужного шитья, кружев и легчайшего шифона, такого прозрачного, что через него можно было читать книгу.

Она уже заканчивала раскладывать нижнее белье, когда в дверь постучали. Девушка была готова встретить Телмана лицом к лицу и опять задать ему взбучку, если он остался все таким же несговорчивым и упрямым, но это был не Телман, а темноволосая, довольно красивая женщина лет тридцати, в платье горничной, но с очень самоуверенным видом. Грейси сразу же догадалась, что она тоже состоит в услужении. Только служанки знатных дам и гувернантки держат себя с таким видом превосходства, но гувернантки вряд ли оказались бы в доме, где в тот момент не было детей.

– Приветствую, – сдержанно сказала эта женщина. – Я Гвен. Горничная миссис Рэдли. Добро пожаловать в Эшворд-холл.

– Доброе утро, – ответила, неуверенно улыбаясь, Грейси.

Ее новая знакомая достигла положения, о котором сама она только мечтала. И ей понадобится помощь этой женщины и ее сноровка, если она только не унизит Шарлотту каким-нибудь замечанием.

– Большое вам спасибо, – сказала мисс Фиппс.

– Миссис Рэдли сказала, что, может быть, миссис Питт понадобятся кое-какие вещи, по случаю визита. Если вы пойдете со мной, то я покажу вам их и помогу развесить.

– Спасибо. Очень хорошо, – приняла ее предложение Грейси.

Сначала она хотела как-то объяснить Гвен, почему Шарлотте надо занять несколько платьев у сестры, но потом передумала. Наверное, горничная Эмили и так прекрасно знает почему. Мало кто из дам не делится своими секретами с горничными. Грейси послушно последовала за Гвен, и та показала ей с десяток красивых платьев, утренних, послеполуденных и вечерних, цвета бордо и розовых. По личному мнению Грейси, они совсем не пошли бы миссис Рэдли, у которой был такой нежный фарфоровый цвет лица. Или она плохо выбирала платья, когда покупала их, или специально приобрела эти наряды с намерением подарить их когда-нибудь Шарлотте.

– Очень красивые, – заметила девушка, пытаясь хотя бы отчасти скрыть свое восхищение. Ей не хотелось выглядеть в глазах горничной хозяйки дома совсем ни в чем не разбирающейся.

– Уверена, что они очень пойдут миссис Питт, – великодушно заметила Гвен. – А потом, если хотите, я проведу вас наверх и познакомлю с другими горничными.

– Большое спасибо, – снова согласилась Грейси. Ведь это было очень важно – разузнать все, что можно. Никто не ведает, где что может пригодиться. И если кому-то в этом особняке действительно грозит опасность и даже смерть, она должна знать устройство дома, людей, их характеры и привязанности.

– Я бы очень этого хотела, – прибавила мисс Фиппс, улыбнувшись.

Гвен оказалась очень приятной женщиной. Возможно, миссис Рэдли кое-что рассказала ей об истинном характере предстоящего уикенда. Грейси эта горничная понравилась, и девушка осталась очень довольна тем, как та ознакомила ее с верхними этажами дома, проведя по всем лестницам, показав ближайший путь к кухням, прачечной, гладильной и кладовке и посоветовав лучше не сталкиваться по дороге с лакеями, посыльными и дворецким, чья власть была непререкаемой, а характер – довольно непредсказуемым.

Шарлотта кое-что рассказала своей служанке об ожидавшихся гостях. Так Грейси познакомилась с горничной мисс Мойнихэн, очень любезной француженкой с хорошим чувством юмора, горничной миссис Макгинли, оказавшейся женщиной постарше, у которой была привычка покачивать головой, словно предупреждая о грядущем несчастье, и с Долл Эванс, очень красивой девушкой лет двадцати пяти, служащей миссис Гревилл. Долл была высокой, на целых шесть дюймов выше Грейси. И еще у нее была красивая фигура. Мисс Фиппс подумала, что она как раз такая, какой должна быть служанка важной дамы. Правда, мисс Эванс была несколько печальна, а может быть, просто держалась чересчур сдержанно. Чтобы понять, почему она так себя ведет, надо будет узнать ее поближе…

Расставшись с Гвен, Грейси уже поднималась наверх, когда увидела, как по лестнице спускается молодой человек. Первым, что пришло ей в голову, была мысль: «Какое у него привлекательное лицо!» Волосы у этого мужчины были очень темными и казались почти черными в неярком внутреннем освещении дома, а складка губ выглядела мягкой и нежной, словно он о чем-то мечтал.

А потом девушка подумала, что ошиблась лестницей, и остановилась, сильно покраснев от смущения. Да, конечно, она глупо перепутала лестницы, отчего и произошла эта встреча с молодым человеком! Однако, взглянув вверх на площадку, служанка убедилась, что лестница была той же самой, по которой она сошла вниз. На площадке, возле стены, оклеенной бело-зелеными обоями, стоял маленький столик с белыми хризантемами в зеленой вазе. И газовый фонарь был тем же, из матового, словно покрытого изморозью, стекла – она приметила его, спускаясь по лестнице. Право, очень сбивает с толку, когда лестницы такие похожие!

– Прошу вашего прощения, – произнес он с мягким ирландским акцентом, совсем не таким, как у горничной мисс Мойнихэн. Он, наверное, из другой части страны, решила Грейси. Молодой человек посторонился, чтобы дать ей пройти, и улыбнулся, встретив ее взгляд. Глаза у него тоже были очень темными – темнее она в жизни не видела.

– Я… я, наверное, пошла не по той лестнице. Извините, – сказала девушка.

– Я… должно быть, я пошла по той, где ходят мужчины-слуги, а не по женской, – пояснила Грейси, чувствуя, как у нее запылали щеки.

– Нет, – быстро сказал красавец. – Нет, это я, конечно, спутал. Я даже не подумал, по какой идти. Вы, наверное, тоже приехали сюда в гости, как я, иначе знали бы дорогу наверняка.

– Да-да, я тут с миссис Питт. Я горничная этой леди.

– А я камердинер мистера Макгинли. Меня зовут Финн Хеннесси, и я приехал из графства Даун.

Она происходила с задворков Клеркенуэлла, но упоминать об этом не собиралась.

– Я из Блумсбери, – добавила юная горничная. Теперь она там жила, так что имела право так заявить.

– Здравствуйте, Грейси Фиппс. – Финн едва заметно поклонился. – Думаю, в эти выходные будет очень весело, особенно если продержится хорошая погода. Никогда не видел такого парка и так много больших деревьев. Прекрасная местность!

– Вы прежде никогда не приезжали в Англию? – спросила Грейси.

– Нет, никогда. И она мало похожа на то, что я представлял.

– В чем же другой? – настойчиво расспрашивала его мисс Фиппс.

– Не знаю даже, как сказать, – признался он. – Не такой, как Ирландия, наверное. Но, по крайности, из-за этого места она похожа на Ирландию – со всеми этими деревьями, травой и цветами.

Лицо молодого человека смягчилось, он уже не стоял навытяжку. Финн откинулся на перила; во всей его фигуре появилась какая-то легкость и раскованность, а глаза заблестели.

– Наша страна печальна, Грейси Фиппс, но она самая прекрасная из всех, что сотворил Господь, – объявил он. – В ней есть что-то дикое, и она такая яркая, и ветер у нас такой сладкий – вы не можете это представить, пока сами не понюхали. Это очень старая земля, где раньше жили герои, святые и ученые, и сейчас все напоминает о них – цвет нашей земли, и скалы, и высокие деревья, растущие до неба, и шум ветра. Но покоя и мира у нас больше нет. Дети мерзнут и голодают, а земля принадлежит чужакам.

– Это ужасно, – ответила девушка. Она не понимала, почему он так говорит, ведь бедность и лишения есть повсюду, независимо от того, о какой стране идет речь, но ее живо растрогала боль, звучащая в голосе молодого ирландца, а его слова рисовали в ее воображении что-то драгоценное и утраченное. Горничную всегда возмущала несправедливость, особенно с тех пор, как Грейси стала жить у Питта, потому что там она видела, как он сражается против этой несправедливости.

– Конечно, ужасно, – ответил Хеннесси, улыбнувшись и слегка покачав головой. – Но, может быть, на этот раз удастся это как-то изменить. И однажды мы победим, я вам это обещаю.

Ответить ей помешала горничная миссис Мойнихэн, которая шла по верхнему коридору к лестнице.

– Это я зашел в неположенное место, – извинился перед ней Финн. – В таком большом доме легко заблудиться. Простите, мэм.

Кинув быстрый взгляд на Грейси, он взбежал наверх и исчез. Она продолжила свой путь, но в голове у нее была такая сумятица, что минут через пять девушка повернула не в ту сторону и сама не поняла, где очутилась.

Почти сразу после приезда Питт отправился к Джеку Рэдли переговорить о сложившейся ситуации и сообщить Эйнсли Гревиллу, что он прибыл на место, и Телман тоже. Суперинтендант должен был также узнать, какие меры предосторожности предпринимает местная полиция и собственно мужская половина слуг Эшворд-холла, а также что министр рассказал им о положении дел и об опасности, которой оно грозило гостям.

А Шарлотта направилась прямо к Эмили, в ее верхний будуар, где та с нетерпением ожидала приезда старшей сестры и жаждала обо всем с нею поболтать.

– Как я рада, что ты приехала! – воскликнула хозяйка дома, заключая сестру в крепкие объятия. – Это мой первый, действительно очень важный политический уикенд, и он обещает быть очень страшным! Да оно уже так и есть.

Эмили выпрямилась, а лицо ее выразило острое беспокойство.

– Ты сама скоро почувствуешь, какая здесь напряженная обстановка, – сказала она. – Если все эти люди – типичные ирландцы, то я не представляю, как можно думать, что они стремятся к установлению мира даже между собой. Даже все эти женщины не любят друг друга!

– Ну, они же не менее ирландки, чем их мужчины – ирландцы, – улыбнувшись, возразила Шарлотта. – И возможно, они к тому же, будучи католиками или протестантами, потеряли или боятся потерять то, что имеют и что заработали своим трудом.

На ней было утреннее платье бедно-зеленого цвета, которое замечательно шло к ее светлым волосам и коже, и сама она, несмотря на беспокойство, выглядела просто красавицей.

– Только то, о чем мне рассказал Томас, а это немного, – ответила Шарлотта. – Он ведь, естественно, должен был объяснить, зачем мы едем сюда.

– Но почему именно вы? – Эмили села в большое кресло, обитое шелком с цветочным узором, и указала миссис Питт на второе такое же. – Разумеется, вам всегда здесь очень рады. Надеюсь, мои слова не показались тебе невежливыми? Но мне хотелось бы знать, почему все считают, что присутствие полиции обязательно? Ведь они вряд ли взорвут себя, эти ирландцы, правда?

Она посмотрела на Шарлотту с легкой улыбкой, однако в голосе ее прозвучало неподдельное беспокойство.

– Сомневаюсь, – искренне ответила ее сестра. – Я думаю, что никакой опасности не существует, но были угрозы, и на жизнь мистера Гревилла покушались, поэтому им и приходится принять все меры предосторожности.

– Но ведь угрозы исходят не от наших гостей! – в ужасе сказала миссис Рэдли.

– Я не хотела бы так думать, но ведь неизвестно, кто источник угрозы. Нет, думаю, что всем нам просто надо вести себя осторожно, вот и всё.

– Ну, как бы то ни было, а я рада, что ты приехала, – немного успокоилась Эмили. – Эти выходные потребуют очень много сил и энергии, и мне будет гораздо легче все устроить с твоей помощью, чем обходиться только своими силами. У меня и прежде часто здесь гостили люди, конечно, но это были те, кого я сама приглашала, и те, кто симпатизирует друг другу. И, умоляю, ради всего святого, постарайся, пожалуйста, быть тактичной, хорошо?

– А ты считаешь, что из моих стараний выйдет какая-нибудь польза? – усмехнулась Шарлотта.

– Да! Пожалуйста, не заводи разговоров о религии, парламентских правах, реформах или образовании… и о землевладении, а также об аренде и картофеле… или о разводах…

– О картофеле или разводах? – не веря своим ушам, переспросила миссис Питт. – Да с какой стати я заведу речь о картошке или о семейных драмах?

– Обо всем остальном. О модах… хотя ты, наверное, ничего о них не знаешь. О театре… но в театры ты не ходишь, разве что с мамой, посмотреть, как играет Джошуа, – и лучше тебе не вспоминать, что наша матушка вышла замуж за актера, да к тому же еврея. Имей в виду, я считаю, что католики слишком ненавидят протестантов, и наоборот, чтобы обращать внимание еще и на иудеев. И все они, наверное, думают, что на сцене выступают только дурные и порочные люди… Так что беседуй о погоде и своем саде.

– Ладно, – согласилась она. – Уикенд будет тяжелый, правда?

Все встретились в большой столовой за длинным столом, за которым вполне разместились бы двадцать человек. Накрыто, однако, было только на двенадцать персон. Джек Рэдли приветствовал свояченицу и затем представил ее – и, конечно, ее мужа Томаса – всем присутствующим, после чего все сели за стол. Внесли первое блюдо.

Место Шарлотты оказалось между Фергалом Мойнихэном слева и Карсоном О’Дэем справа. Фергал был человеком чрезвычайно примечательной внешности – немного выше среднего роста, с четким орлиным профилем; но миссис Питт его лицо показалось чересчур серьезным. Ей он не слишком понравился, хотя, возможно, против него несправедливо настраивало ее представление о яростных и неистовых протестантах.

Карсон О’Дэй был пониже, почти совсем седым и по крайней мере на пятнадцать-двадцать лет старше, чем Мойнихэн, но достаточно было взглянуть на него только раз, чтобы понять, какой это сильный человек. Он держался снисходительно и мягко, хотя под его любезной манерой вести себя было легко различить его очень серьезное отношение к происходящему и понять, что он ни на мгновение не забывает о цели данной встречи.

Напротив Шарлотты сидел Падрэг Дойл, тоже пожилой человек, лет пятидесяти пяти. У него было честное выражение лица, хотя само лицо вряд ли можно было назвать красивым – слишком уж оно было неправильным. Нос у него, в частности, оказался не только длинным, но и кривоватым. Однако чувствовались в этой физиономии юмор и воображение, и еще прежде, чем Дойл заговорил, миссис Питт уже знала, что его общество очень занимательно.

Несмотря на то что Эмили была хозяйкой, она, удостоверившись, что все расселись и всем поданы кушанья, явно дала понять, что не против того, чтобы бразды правления взял в свои руки Эйнсли Гревилл. И министр очень естественно начал выполнять эти обязанности. Его жена Юдора была замечательно красивой женщиной, выглядящей на несколько лет моложе его. У нее были большие карие глаза, высокие скулы и прелестный рот, а весь ее наряд был подобран в насыщенных утонченно-золотистых тонах. Держалась она скромно, однако это лишь придавало ей дополнительное очарование.

Двух других женщин Шарлотте было не так удобно разглядеть, но при первой же возможности она незаметно на них посматривала. Кезия Мойнихэн внешне была похожа на брата: тоже блондинка, с очень светлыми, почти прозрачными, как вода, глазами и густыми волосами, которые так легко можно уложить в любую прическу – предмет зависти многих женщин. Но, в отличие от Фергала, в лице ее была живость: она легко смеялась, хотя, очевидно, и рассердиться могла тоже легко. Миссис Питт она внешне понравилась больше.

Айона Макгинли была ее прямой противоположностью. Ее хрупкие руки беспокойно сновали по белой скатерти. Волосы у этой дамы были почти черными, а темно-голубые, широко расставленные глаза исполнены мечтаний и потаенных мыслей, и видно было, что она очень ранима. Она почти все время молчала, а когда говорила, то голос ее был мягким и звучал, словно музыка.

Последний из присутствующих гостей, Лоркан Макгинли, светловолосый, с длинным узким лицом и большеротый, имел ярко-синие глаза. Цвет этот был удивительный – почти небесная синева; и смотрел Лоркан очень прямо и пристально, что производило неприятное впечатление.

Разговор начался с нескольких замечаний, совершенно безобидных и абсолютно банальных, особенно для людей, которые приехали накануне после полудня и, следовательно, уже два раза встречались за общим столом.

– Да, погода очень мягкая, – сказала, улыбаясь, Кезия. – Я заметила множество цветущих роз.

– Мы иногда ухитряемся заставить их цвести вплоть до Рождества, – ответила Эмили.

– А разве они не вянут от дождя? – удивилась Айона. – У нас дома они быстро увядают.

– А у нас на востоке не так сыро, – вставил Карсон О’Дэй.

Внезапно повисло молчание, как будто в этом замечании было осуждение.

– Да, иногда они вянут и загнивают от влаги, – ответила она, не обращаясь ни к кому в особенности, – и я считаю, это дело везения. И на жимолости в этом году множество ягод.

– Говорят, это к холодной зиме, – заметил Лоркан, глядя в тарелку.

– Бабушки иногда правы, – произнес ее неулыбчивый брат. Он посмотрел на Айону и быстро отвел глаза, но они успели обменяться взглядом, после чего Фергал опять сосредоточил все свое внимание на супе.

Эмили попыталась пустить в обиход другую тему. На этот раз она обратилась к Юдоре Гревилл:

– Я слышала, леди Кромби собирается посетить Грецию этой зимой. Вы там бывали?

– Да, лет десять назад, но весной, – ответила Юдора, воспользовавшаяся возможностью помочь хозяйке и поддержать общий разговор. – Прекрасная страна!

Она стала расписывать красоты Греции, но ее практически никто не слушал, и, очевидно, миссис Гревилл тоже было безразлично, обращают на нее внимание или нет. Предмет разговора был безопасен, и напряжение за столом ослабло.

Шарлотте тоже хотелось бы внести свою лепту в застольную беседу, но в голове у нее вертелись мысли лишь о политике, разводах и картофеле. И все пути разговора, которые она придумывала, так или иначе должны были привести к обсуждению одной из этих тем.

Ей нравилось выглядеть приятной дамой и выказывать большой интерес к путешествию, задавая вопросы каждый раз, когда обсуждение могло замереть, но у нее уже создавалось впечатление, что уикенд затянется очень надолго. Пять-шесть дней – и ежедневно по крайней мере три трапезы, не считая чаепития в пять вечера! Да он будет тянуться, словно год!..

Пока одна перемена блюд уступала место другой, миссис Питт внимательно наблюдала за присутствующими. Эйнсли Гревилл на первый взгляд держался легко и свободно, но она заметила, что когда он не ел, его руки не лежали спокойно на столе. Он тихонько постукивал одним пальцем по скатерти, и время от времени его улыбка казалась застывшей и натянутой. Ответственность за предстоящие переговоры явно лежала на министре тяжким бременем, и хотя он был человеком с большим опытом и, конечно, не раз бывал награжден, Шарлотте на минуту стало его жалко.

Юдора, напротив, казалось, чувствовала себя совершенно спокойно и уютно. Значит ли это, что она хорошая актриса и умеет лучше притворяться, чем ее муж? Или же она мало представляет себе, в чем смысл этого уикенда?

Падрэг Дойл, по-видимому, находил истинное удовлетворение в еде. Он поглощал ее с наслаждением и даже попросил Эмили передать его лестный отзыв повару. Однако он представлял собой интересы большого общественного движения и вряд ли забывал о предстоящей задаче и трудностях, с которыми ему придется столкнуться при ее решении. Этот человек был просто великолепным актером. Поглядывая на него после того, как убрали остатки главного блюда и подали десерт, Шарлотта подумала, что в его лице заметны оживление и пафос, свойственные артисту, когда он находится на сцене. Кроме того, Дойл был еще и весьма искусным и остроумным рассказчиком. Он очень живо, в лицах, поведал о своих путешествиях в Турцию, подражая разговору выходцев из разных слоев общества и описывая одеяния местных жителей и их внешний вид в весьма поэтическом тоне. Несколько раз Падрэг заставил всех смеяться.

Миссис Питт обратила внимание на то, что он очень запросто держится с Юдорой, словно они давние знакомые.

Почувствовала она и взаимную неприязнь Лоркана Макгинли и Фергала Мойнихэна, словно им трудно было согласиться друг с другом даже в самых незначительных мелочах – таких, как, например, чрезмерные цены за приличные условия проживания в зарубежных гостиницах или неудобства путешествия в ненастную погоду.

Кезия как будто во всем разделяла мнение брата, о чем бы он ни говорил, и в то же время никогда прямо не соглашалась с О’Дэем, хотя и не спорила с ним.

С другой стороны, Айона Макгинли держалась очень самоуверенно – в разговоре с Фергалом Мойнихэном и просто высказывая суждения по поводу того, что он говорил другим.

Несколько раз Шарлотта встречала взгляд Томаса и улавливала в нем искру беспокойства, с которым он тоже наблюдал за присутствующими. Кроме того, она видела, как переглядываются со взаимным пониманием и симпатией Джек и Эмили.

Ланч приближался к желанному концу, когда к хозяину дома подошел лакей. Он сказал, что прибыл мистер Пирс Гревилл, и спросил, можно ли пригласить его войти.

Джек заколебался лишь на мгновение. «Да, разумеется», – ответил он, после чего посмотрел на Эйнсли, а потом на Юдору и заметил, что они чрезвычайно удивлены.

– Вот неожиданность, – сказала миссис Гревилл. – А я думала, что он еще в Кэмбридже. Надеюсь, все в порядке!

– Ну, разумеется, дорогая, – заверил ее министр, хотя выражение его лица явно противоречило словам. – Предполагаю, что он поехал в Оукфилд-хауз, домой, ведь до него отсюда только одиннадцать миль, и когда ему сказали, что мы здесь, он решил завернуть сюда и повидаться с нами. Он и понятия не имеет, что это может быть некстати.

– Извините, миссис Рэдли, надеюсь, это не причинит вам какого-нибудь неудобства?

– Конечно, нет. Мы будем ему очень рады, – ответила хозяйка.

Впрочем, что еще она могла ответить в создавшейся ситуации? В высшем обществе часто бывает, когда люди приезжают на загородные увеселения, не будучи приглашенными. Им всегда в таких случаях оказывается гостеприимство. В свою очередь, хозяин может вернуть визит при таких же обстоятельствах, и ему будет оказан столь же доброжелательный прием. Люди приезжают и уезжают, когда им удобно, тем более теперь, когда по всей стране проложены железные дороги. А в прежние времена гость порой вынужден был задерживаться у хозяев на месяц-два, просто из-за физических трудностей, вызываемых путешествием, особенно по ужасающе скверным дорогам, сильно изрытым дождем, а зимой иногда и совсем непроезжим.

– Так приятно будет с ним встретиться, – прибавила Эмили.

Шарлотта взглянула на мужа, сидевшего напротив. Тот натянуто улыбнулся. Из-за этого неожиданного визита могут возникнуть непредусмотренные ситуации, но, разумеется, его мнения никто не спросил, поскольку иначе выяснилось бы, как важен его собственный приезд сюда, и он сразу потерял бы все преимущества своего инкогнито.

Лакей поклонился и пошел исполнять поручение.

Через минуту в столовую вошел Пирс Гревилл. Он был не так высок, как его отец, а цвет волос и лица, правильность черт и обаяние явно унаследовал от матери. Сейчас все его существо было пронизано взволнованным ожиданием, щеки горели, а серо-голубые глаза сверкали.

– Здравствуйте, миссис Рэдли. С вашей стороны в высшей степени любезно позволить мне вот так неожиданно к вам нагрянуть. Я в высшей степени благодарен вам и обещаю причинять вам как можно меньше хлопот!

После этого Пирс, все еще улыбаясь, повернулся к Джеку:

– И вам тоже, сэр. Я заранее глубоко благодарен вам.

Затем молодой человек быстро оглядел собравшихся за столом и поклонился всем сразу, не имея и понятия о том, кем являются присутствующие.

Все улыбнулись в ответ. Некоторые – явно тепло, как Кезия Мойнихэн, другие – просто из любезности, как ее брат и Лоркан Макгинли.

– Папа, я приехал потому, что мне представилась только одна возможность, и на этой неделе, иначе пришлось бы ждать два месяца, а моя новость не терпит отлагательств. – Он посмотрел на мать: – Мама…

– Какая новость? – спросил бесстрастно и ровно Эйнсли.

У Юдоры же был удивленный вид. Она, очевидно, не ожидала того, что хотел сказать ее сын. И это было явно нечто, не имеющее отношения к его занятиям и предстоящим экзаменам.

– Итак? – спросил министр, удивленно вздернув брови.

– Я обручился, – ответил Гревилл-младший радостным голосом, весь вспыхнув от счастья. – И она самая неповторимая и прекрасная особа из всех, кого я когда-либо встречал. Она очень красива и вам, конечно, понравится.

– Я даже не знала, что ты с кем-то познакомился, – ответила Юдора одновременно с удивлением и беспокойством.

Она заставила себя улыбнуться, но в этой улыбке была уязвленность, и, наблюдая за ней, Шарлотта вдруг подумала о своем сыне, Дэниеле, и о том, что она почувствует, если он вот так же, неведомо для нее, влюбится и, не будучи с нею в доверительных отношениях, не признается задолго до того, как сделает предложение женщине. Миссис Питт ощутила мгновенную острую боль при мысли, как много потеряла супруга министра.

Эйнсли же проявил более практический подход к делу:

– Вот как. Значит, полагаю, будут уместны поздравления. Мы обсудим необходимые приготовления в более подходящее время и, разумеется, хотели бы встретиться с твоей избранницей и ее родителями. Твоей матери захочется о многом порасспросить ее матушку и, в свою очередь, о многом рассказать.

Тень омрачила лицо Пирса. Теперь он выглядел очень юным и уязвимым.

– У нее нет родителей, папа. Они умерли от лихорадки, когда она была еще ребенком. Ее вырастили бабушка и дедушка, которые, к несчастью, тоже уже умерли.

– Как ты сказал – действительно, к несчастью, – согласился Гревилл-старший, – но, очевидно, тут ничем не поможешь. И впереди еще много времени. Вряд ли ты хочешь вступить в брак, прежде чем кончишь учение, получишь степень и купишь себе практику. И даже тогда лучше всего будет создавать семью лишь год-два спустя.

Лицо у его сына вытянулось, а взгляд померк. Мысль о столь долгом ожидании была бы тяжела для каждого влюбленного юноши, а Пирс явно любил эту девушку.

– А когда мы могли бы с нею познакомиться? – поинтересовалась его мать. – Она тоже из Кембриджа? Впрочем, это излишний вопрос.

– Нет… нет, она живет в Лондоне, – быстро ответил Пирс, – но она завтра тоже приедет сюда. – Он повернулся к Эмили: – Конечно, с вашего позволения, миссис Рэдли… Я понимаю, это ужасная смелость с моей стороны, но мне так хочется познакомить ее с родителями, и это мой единственный шанс в ближайшие два месяца.

– Ну, разумеется. – Она по-прежнему могла дать только один ответ. – Мы будем ей очень рады. Мои поздравления, мистер Гревилл.

– Спасибо, миссис Рэдли. Вы чрезвычайно добры!

После ланча мужчины собрались все вместе, чтобы начать свою дискуссию, а Эмили направилась к домоправительнице, сообщить, что надо приготовить комнату еще для одного гостя и что на следующий день ожидается прибытие молодой леди. После этого она присоединилась к другим женщинам, неспешно прогуливающимся по саду в мягком свете клонящегося к закату дня, и продемонстрировала им оранжерею, продолговатую лужайку, окаймленную бордюром из хризантем и поздних астр, пруды с белыми лилиями и лесную тропинку, заросшую мхами и дикими белыми колокольчиками. Затем по березовой аллее хозяйка провела всех в розарий.

Пятичасовой чай в зеленой гостиной предоставил женщинам первую возможность для разговора. До этих пор они обходились общими замечаниями о цветах и деревьях. Миссис Рэдли шла с Юдорой и Айоной, а Шарлотта, отстав от них на шаг или два, прогуливалась с Кезией. Тогда было очень приятно и мило.

Но теперь в гостиной, с ее французскими окнами, выходящими на террасу, вьющимися растениями, спускающимися прямо к куртинам, и веселым огнем, потрескивающим в камине, сидя у серебряного подноса с горячими булочками с маслом, крошечными сэндвичами и маленькими глазированными пирожными, удержаться от более глубокого разговора было уже невозможно.

Горничная подала чайные чашки и удалилась. После прогулки Шарлотта проголодалась, а булки оказались превосходными, и их было не очень-то легко поедать с изяществом, подобающим леди, не капая горячим маслом на лиф платья. Это занятие требовало сосредоточенности.

– Миссис Рэдли, как вы думаете, завтра можно будет купить газету в деревне? Вы не против, если я пошлю за ней кого-нибудь из лакеев?

– Но мы каждый день получаем «Таймс», – ответила хозяйка. – И, мне кажется, уже договорились о присылке нескольких экземпляров. Однако я еще раз удостоверюсь.

– Не думаю, что там будет много новостей об Ирландии, – заметила Айона Макгинли, широко раскрыв глаза. – Будут только обсуждаться английские дела, светские английские новости, театральные постановки и финансовые сделки. И, конечно, будет немного сообщений о том, что происходит в других странах.

Кезия обменялась с ней пристальным взглядом.

– Но ведь Ирландией управляет английский парламент, вы позабыли об этом, – заметила она холодно.

– Я об этом помню даже во сне, – ответила Айона, – как помнят все истинные ирландцы – и мужчины, и женщины. Это только вы хотите оставаться в кармане у англичан и позволять себе не помнить, что это означает – стыд и горечь, голод, бедность и несправедливость…

– Да, конечно, вся Англия едет верхом на Ирландии, мне это хорошо известно, – съязвила ее оппонентка. – И католическая Ирландия так мала, что это бремя ей непосильно! И нам всем надо работать, как рабам с галеры, чтобы дело хоть как-то двигалось.

Эмили наклонилась вперед и хотела что-то сказать, но ее опередила Юдора.

– Но ведь голод случился из-за неурожая картофеля, – решительно сказала она. – И к этому не причастны ни католики, ни протестанты. То свершилось по воле Бога.

– Который ни католик, ни протестант… – вставила Эмили.

– «Чума на оба ваши дома»[4], – процитировала Шарлотта – и сразу же пожалела, что вовремя не прикусила язык.

– Вы атеистка, миссис Питт? – недоверчиво спросила супруга министра. – И, случайно, не последовательница Дарвина, нет?

– Нет, я не атеистка, – поспешила ответить Шарлотта с загоревшимися от смущения щеками. – Но я подумала, что, глядя, как два предположительно христианских сообщества ненавидят друг друга за характер своих верований, Бог должен прийти в неописуемую ярость и отчаяться при виде всех нас. Это же просто смешно!

– Вы бы не стали так говорить, если бы хоть немного понимали, в чем заключается разница между нашими верованиями! – Кезия тоже подалась вперед с взволнованным лицом, сцепив руки на юбках своего темно-бордового платья. – Сейчас многие сеют великое зло, учат нетерпимости, гордыне, безответственности и аморализму всякого рода; они ниспровергают великие и прекрасные истины Господни: чистоту, усердие и веру! Может ли существовать на свете большее зло? Может ли быть цель достойнее, чем бороться против этого? Если вы способны о чем-то заботиться, миссис Питт, то, уж конечно, позаботитесь о том, что на земле важнее и ценнее, ради чего стоило бы жить и работать. Если проиграть эту битву, что же тогда останется ценного?

– Вера и честь. И преданность своему долгу, – с глубоким чувством, охрипнув от волнения, сказала миссис Макгинли. – Сочувствие всем беднякам, сила прощать и любовь к истинной церкви. Все то, чего вы не понимаете с вашим нечутким сердцем и самоуверенностью, с которой беретесь осуждать других. Если потребуется найти человека, который будет спокойно смотреть, как бедняки голодают, и скажет, что это их собственная вина, – значит, это протестант, и, скорее всего, протестантский проповедник. Он станет говорить об адском пламени и своими словами раздувать огонь. Самая приятная для него мысль за воскресным обедом, что какой-нибудь католический ребенок голодает, и спит он всего слаще, думая, что все мы замерзнем в канаве, когда он выгонит нас из наших домов и завладеет землей, которая принадлежала нашим отцам и отцам наших отцов с незапамятных времен.

– Но ведь это все романтическая чушь, вы прекрасно об этом знаете, – ответила Кезия, сверкая глазами, которые потемнели и стали почти зелеными. – Многие землевладельцы-протестанты разорились, стараясь прокормить своих арендаторов-католиков во время голода. Мне это доподлинно известно, потому что мой дедушка был одним из таких лендлордов, и когда голод кончился, у него не осталось в кармане и полупенса. Да и голод был уже полвека назад. И в этом все дело – вы живете в прошлом. Вы лелеете старые печали, словно боитесь с ними расстаться. Вы носитесь со своими горестями, как с маленькими детьми! Но нельзя же отрицать, что сейчас католики получили многие права!

– Но Ирландией все еще правит протестантский парламент, заседающий в Лондоне.

Айона обращалась только к мисс Мойнихэн, словно в комнате, кроме них, никого больше не было.

– А вы кого бы хотели? – выпалила та. – Римскую курию? Вот это вам и надо, правда? Чтобы все мы опять стали подвластны папе? Вы хотите насадить папизм на всей земле и подчинить ему всех, не только тех, кто исповедует эту веру. В этом суть дела! Но я скорее умру, чем поступлюсь своим правом на свободу вероисповедания.

Глаза миссис Макгинли загорелись уничтожающим огнем:

– Значит, вы боитесь, что если мы добьемся власти, то станем преследовать вас, как вы сейчас преследуете нас. И вам тогда придется сражаться за свободу и право владеть землей, которой веками владели лендлорды, лишая тем самым большинство людей избирательных прав и мешая им заниматься делом по душе. Вот это вас и пугает, да? Но, Бог свидетель, мы-то знаем, что такое угнетение, у нас были хорошие учителя!

Однако тут в спор вмешалась Юдора. Она побледнела, и речь ее была прерывистой:

– Неужели вы навсегда хотите остаться в прошлом? Вы хотите уничтожить даже возможность, которая нам представилась теперь, – покончить с ненавистью и кровопролитием и сделать Ирландию настоящей, приличной страной, под защитой вашего собственного закона?

– То есть под управлением Парнелла? – резко возразила Кезия. – Вы полагаете, он удержится на плаву? Но Кэти О’Ши положила конец его карьере!

– Не будьте такой ханжой, – съязвила Айона. – Хотя он, конечно, виноват, и она тоже. Один лишь капитан О’Ши в этом деле чист.

– Но я читала, – вмешалась Шарлотта, – что это сам капитан толкал их друг к другу в интересах своего собственного политического возвышения. И это делает его столь же виновным, как и остальных двоих, но по гораздо более бесчестной причине.

– Но он не повинен в прелюбодеянии, – отрезала мисс Мойнихэн, вспыхнув от негодования. – А это такой же смертный грех, как убийство.

– А манипулировать чувствами другого человека так, что он влюбился в твою жену, и продать ее ему за политическую выгоду, а потом ее же за это публично опозорить – это что, в порядке вещей? – спросила миссис Питт в изумлении.

А ее сестре вдруг захотелось рассмеяться. Вся эта сцена была абсурдна. Но если бы она позволила себе смех, ее бы сочли рехнувшейся. Хотя, может быть, оно было бы не так уж плохо. Все лучше, чем эта невменяемая злоба.

– Хотите еще булочку? – спросила Шарлотта у Кезии. – Они просто чудесны. А разговор – ужасен. Все мы вели себя непозволительно грубо и попали в неловкое положение, из которого нельзя выйти, сохраняя достоинство.

Все опять воззрились на нее, словно она говорила на незнакомом языке.

– И единственное, что нам остается, – это сделать вид, будто ничего не произошло, и не начинать спор сначала. Скажите, мисс Мойнихэн, если бы у вас была достаточная сумма денег и время, чтобы тратить его на удовольствия, куда вы больше всего захотели отправиться в путешествие?

Огонь в камине рассыпался снопом искр. Через минуту-две Эмили позвонит лакею и попросит снова раздуть угли.

– В Египет, – наконец ответила мисс Мойнихэн. – Мне бы хотелось проплыть по Нилу, посетить Великие Пирамиды и храмы Луксора и Карнака. А вы бы куда поехали, миссис Питт?

– В Венецию, – не подумав, сразу ответила Шарлотта, – или, – она собиралась сказать «в Рим» – но прикусила язык, – или во Флоренцию. – В душе у нее поднималось какое-то истерическое веселье. – Да, съездить во Флоренцию было бы чудесно.

Миссис Рэдли облегченно вздохнула и дернула шнур колокольчика.

Грейси была очень занята всю вторую половину дня. Гвен во всем старалась ей помогать, но маленькую служанку кое-чему научила Долл Эванс, горничная Юдоры Гревилл. Она показала Грейси, как придавать шелковым чулкам телесный цвет, подбавляя в воду при стирке лосьон из лепестков розы и жидкое мыло, а затем вытирая их почти досуха чистой фланелевой тряпочкой. Результат был великолепен.

– Спасибо огромное! – пылко сказала Грейси.

– Да, есть кое-какие штуки, которые стоит знать. У тебя найдется, наверное, синяя оберточная бумага? Синяя ткань тоже подойдет.

– Всегда заворачивай белую одежду в синюю бумагу или клади в ящик комода, обитый синей тканью, – и белые вещи никогда не пожелтеют. А ведь нет ничего хуже пожелтевшего белого цвета! И, кстати говоря, ты знаешь, как ухаживать за жемчугом?

По лицу Грейси ее новая приятельница поняла, что это ей невдомек.

– Это нетрудно, если все знаешь как следует, но если сделаешь что-то не так, жемчуг можно погубить, потерять его навсегда. Как, например, если опустить его в уксус! – Она слегка насмешливо улыбнулась и продолжила: – Вскипяти в воде шелуху от пшеницы, затем процеди, добавь немного соуса «тартар» и поташ – и следи, чтобы вода была очень горячая, как только можешь терпеть. Потом опусти жемчуг и три его руками, пока тот не побелеет. Затем сполосни жемчуг в прохладной воде, разложи его на белой бумаге и спрячь в ящик комода, чтобы он там, в темноте, обсох. Будет как новенький.

Этот совет произвел на Грейси большое впечатление. За несколько дней, проведенных в Эшворд-холле, она сильно поднатореет в искусстве быть настоящей горничной, если ко всему отнесется внимательно. А ведь она уже научилась читать и писать!

– Спасибо, – сказал Грейси, немного вздернув подбородок, – с вашей стороны очень любезно меня поучить.

Долл снова усмехнулась. Она уже не держалась так настороженно, как раньше.

Грейси болтала бы с ней и дальше, и еще чему-нибудь научилась бы, но, выказывая свою неопытность, она могла вызвать у новой знакомой сомнение: а почему это у Шарлотты такая неопытная и ничего не знающая служанка?

– Да, я попомню ваш совет, – сказала Грейси с апломбом, – если наши жемчуга потускнеют или выцветут.

Она извинилась и ушла. Однако вскоре ей стало скучно, и так как заняться было нечем, девушка решила исследовать остальную часть помещения для слуг. В прачечной она увидела хихикающих горничных – они отдыхали после тяжкого утреннего труда с горячими влажными простынями и полотенцами. Одна из них гладила. Другие, как узнала мисс Фиппс, относили уголь для каминов в туалетных комнатах, чтобы разжечь огонь и дамам было бы не холодно переодеваться к обеду.

Грейси увидела, как Телман, насупившись, идет через двор. Ей стало его жалко. Он был не в своей тарелке и явно не знал, как ему управляться со всеми своими новыми обязанностями. И, конечно, другие, натасканные в своем деле камердинеры просто обязательно все это заметят! Да, она должна немножко ему помочь. Сейчас полицейский был похож на избалованного ребенка, который вот-вот закатит скандал. Ухаживая за детьми Шарлотты, уже миновавшими трехлетний трудный возраст, девушка помнила, что они всегда капризничали, когда считали, что на них не обращают внимание или они не нужны.

– Начинаете осваиваться, мистер Телман? – жизнерадостно спросила Грейси, подойдя к поддельному камердинеру. – А я в первый раз в таком большом доме нахожусь, и мне даже выскочить некогда.

– Ну а мне приходится, – огрызнулся инспектор с кислым выражением лица. – Если у нас что-нибудь стрясется, они не поблагодарят меня за то, что я чистил сапоги и носил уголь!

– Но вам не надо растапливать камин, – поспешно сказала девушка. – Вы слуга с верхней половины, а не с нижней. Вы же в первой десятке, так что не позволяйте никому над вами верховодить!

Телману стало так противно, что даже лицо у него перекосилось.

– Первая десятка! Не смеши меня. Если приходится исполнять приказы других, значит, ты – слуга, и дело с концом.

– Как бы не так! – негодующе возразила Грейси. – Это все равно что констебль говорит, будто суперинтендант, который умный и дело свое знает; все равно что простой смотритель с фонарем – ходит и понимать ничего не понимает, священника от грабителя не отличит, разве только кто закричит: «Держи вора!»

Инспектор стал было возражать, но, встретив искренний, честный взгляд служанки, решил не продолжать эту тему.

– А если вы не знаете, что и как вам надо делать, так я вам покажу, – пообещала девушка великодушно. – У вас не должно быть такого вида, будто вы своего дела не знаете. Я вам покажу, как надо чистить сюртук для джентльмена и как выводить пятна. Вы знаете, как сводить жирные пятна? Надо взять горячий утюг и толстую оберточную бумагу, но утюг не должен палить. Сначала попробуйте его на листке белой бумаги, и если она не потемнеет, значит, все в порядке. Если пятно сойдет не все, на чистую тряпочку налейте винного спирта и потрите. Ну а если и это не поможет, приходите и у меня спросите. Пусть только другие слуги не видят, что вы вроде как не знаете. Я для вас все устрою.

По лицу мужчины Грейси видела, что все это ему совершенно не нравится, но что он все-таки оценил по достоинству уместность ее замечаний.

– Спасибо, – процедил инспектор сквозь зубы, после чего повернулся и ушел в дом, не оглядываясь.

Грейси покачала головой и продолжила обследование дома. Она шла из кладовой, когда опять встретилась с Финном Хеннесси, безошибочно узнав его по темноволосой голове и худощавой фигуре. Он держался с изяществом, которого она не замечала у других слуг.

– Здравствуйте, Грейси Фиппс. Кого-нибудь ищете? – поинтересовался молодой человек.

– Да нет, просто осматриваю дом, чтобы знать, где что есть, если потребуется, – ответила горничная радостно – от того, что встретилась с ним, и вместе с тем не зная, что бы сказать такое умное.

– Очень мудро, – согласился Финн, – и я занят тем же самым. Чудно́, правда, как мы изо всех сил стараемся, чтобы подготовиться к такой вот поездке, а приехали – и, по крайней мере сегодня, нам почти нечем заняться до самого обеда.

– Ну, дома-то мне надо еще и за детьми присматривать, – ответила Грейси и внезапно поняла, что этими словами рекомендует себя как «служанку на все руки», а не дамскую горничную, и пожалела, что сболтнула лишнее.

– И вам нравится такая работа? – поинтересовался ее новый знакомый.

– Ага. Дети очень послушные и всегда такие умненькие и сообразительные.

– Ага, – удивленно повторила Фиппс, заметив, что лицо у Хеннесси омрачилось. – А разве там, откуда вы приехали, дети больные?

– Откуда я приехал? – повторил Финн. – Деревня, где жила моя мать, а до нее – моя бабушка, теперь разорена. Раньше там жили почти сто человек мужчин, женщин и детей. А теперь она похожа на кладбище – все, словно какой-то древний народ, покинули эту землю.

– Но это ведь ужас какой-то. Так ваша мамка переехала? А братьев-сестер у нее в деревне не осталось?

– У нее было три брата. Двоих согнали с наделов, когда землю продали новым хозяевам, а они пустили ее под пастбище. А третьего брата – младшего – повесили англичане, потому что приняли его за фения.

В голосе Финна звучала боль, но девушка не все поняла из его рассказа. Она прекрасно знала, что такое бедность. Некоторые лондонские улицы были не лучше ирландских трущоб. Грейси видела детей, умирающих с голоду и замерзших до смерти. Она сама слишком часто мерзла, голодала и болела, прежде чем поступила на службу к Питту.

– За фения, – стал объяснять Хеннесси. – Это такое тайное ирландское общество, которое хочет свободы для своей страны, чтобы у нас было самоуправление, чтобы мы шли во всем своей дорогой и все делали по-своему. Этого хотят все ирландцы, еще оставшиеся в живых, но одному Богу лишь известно, сколько нас. Там, где жадные лендлорды выгнали нас со своих земель, там, на западе и юге страны, остались только призрачные деревни.

Грейси пыталась представить себе эту картину, но не могла: эта часть рассказа не укладывалась в рамки ее собственного опыта.

– В Америку, Канаду – они повсюду, где нас захотели принять, где можно было найти честную работу, еду и кров.

На это горничной было нечего ответить. Все так трагично и несправедливо! Ей был понятен гнев молодого человека.

Он увидел по ее лицу, что она ему сочувствует, и тихо, почти шепотом, спросил:

– Ты можешь все это вообразить, Грейси? У целых деревень отняли землю и дома, где люди родились и всю жизнь трудились, где они что-то наладили. Всех выгнали в никуда. Выгоняли даже зимой. Стариков и женщин с младенцами на руках, с детьми постарше, вцепившимися ручонками в их юбки, – всех выбросили в ненастье, под дождь и ветер, чтобы они отправились куда глаза глядят. Какими надо быть людьми, чтобы так поступать с себе подобными?!

– Не знаю, – тихо ответила мисс Фиппс. – Я таких еще не встречала. Но знаю, что иногда лендлорды и у нас прогоняют арендаторов и их семьи. Это не по-человечески.

– Верно, Грейси. И поверь мне, если бы я сейчас стал рассказывать, сколько горя терпит Ирландия, мы бы тут с тобой говорили еще много дней, после того как уикенд кончится и все политики вернутся в Лондон, Дублин или Белфаст. И это еще только начало! Бедность есть всюду, я это знаю. Но у нас просто медленно убивают целый народ. Неудивительно, что в Ирландии все время дождь, так что у нас вся земля изнутри стала зеленая. Это, наверное, ангелы Господни плачут от жалости при виде наших страданий.

Его собеседница все еще пыталась нарисовать в своем воображении скорбную картину этих страданий и как-то справиться с нахлынувшей печалью, когда их разговор прервала Гвен, шедшая в кладовую за какими-то ингредиентами для помады «Медок леди Конингэм».

– А как ты ее делаешь? – с любопытством спросила Грейси, всегда охочая до новых полезных сведений.

– Возьми две унции меда, одну унцию очищенного воска, пол-унции серебряной обманки и столько же мирра. Все смешай на медленном огне и добавь любых духов. Я использую розовый сироп. Он должен быть вон на той полке.

И она кивнула на полку как раз над головой Фиппс, после чего улыбнулась Финну Хеннесси. Тот быстро открыл буфет и передал ей бутылку.

Горничная одарила его теплым взглядом, словно стараясь задержаться рядом подольше. Грейси тоже хотела остаться, но подумала, что это будет похоже на какую-то игру, извинилась и ушла, однако ей было бы очень интересно знать, смотрит ли молодой ирландец ей вслед или он уже целиком поглощен разговором с Гвен.

Заворачивая за угол коридора, Грейси, не совладав с собой, повернула голову, и сердце у нее подпрыгнуло: она встретилась глазами с Финном и поняла, что он все еще думает о ней.

Обед проходил в очень натянутой обстановке. Женщины не забыли о своих острых разногласиях во время послеполуденного чая, и Шарлотта с Эмили с ужасом ожидали повторения той сцены.

Фергал Мойнихэн вышел к обеду мрачный, но держался в высшей степени ровно со всеми без исключения, хотя это давалось ему с явным усилием.

Айона Макгинли выглядела в этот вечер особенно красивой. На ней было очень выразительного сине-фиолетового цвета платье, подчеркивавшее белизну и хрупкость ее шеи и плеч. Шарлотте было известно, что Айона – поэтесса, и теперь, глядя на эту женщину, она вполне могла в это поверить. Миссис Макгинли казалась романтическим видением, а на ее губах порхала странная, какая-то отвлеченная улыбка, словно она грезила наяву и совсем забыла о необходимости проявлять обычную любезную вежливость к своим сотрапезникам.

Пирс Гревилл пребывал на своем собственном крошечном островке счастья в море житейской повседневности. Его родители были полностью сосредоточены на том, чтобы вести себя свободно и легко, делая вид, что вся остальная компания именно так себя и чувствует, и время от времени делали замечания о ничего не значащих вещах.

Кезия тоже выглядела великолепно, но как-то совсем по-иному. Трудно было бы представить себе двух женщин, столь не похожих друг на друга, чем она и Айона Макгинли. На мисс Мойнихэн было блестящее платье цвета морской волны с тонкой асимметричной вышивкой – только сбоку слева. У нее были полные, молочной белизны, гладкие плечи и очень красивая грудь. Волосы Кезии блестели под светом люстры, и вся она словно светилась богатством своих природных красок. Миссис Питт заметила одобрительный короткий взгляд, брошенный на нее Эйнсли Гревиллом, а также и Падрэгом Дойлом, и это ее не удивляло.

Сама Шарлотта оделась с помощью Грейси. На ней было одно из платьев тети Веспасии. Не то, самое прекрасное, серебристо-устричного шелка – его она берегла для более важных случаев, – а другое, тоже очень красивое, темно-зеленое, с очень строгим вырезом, что придавало ему еще больше пикантности. Все зависело от чудесного покроя лифа, подчеркивающего талию, и от фасона юбки, свободными волнами ниспадавшей с бедер и имеющей небольшой, по моде, турнюр. Миссис Питт увидела в мужских глазах восхищение, но еще больше удовольствия ей доставили быстрые завистливые взгляды со стороны женщин.

Фергал говорил с Айоной – ничего особенного, тривиальные любезности, – а затем в разговор вмешался Лоркан. Падрэг Дойл смягчил неловкость, рассказав анекдотический случай из своих приключений на американском Диком Западе и всех рассмешил, хотя порой это был довольно нервный смех.

Подали следующее блюдо. Эмили заговорила на какую-то безобидную тему, но с ее стороны потребовались немалые усилия, чтобы удержать разговор в этих безопасных рамках. Шарлотта изо всех сил старалась помочь сестре.

Но вот с последней переменой блюд было покончено, и леди направились в гостиную, куда очень вскоре пришли и мужчины. Кто-то предложил немного послушать музыку. Возможно, чтобы сделать приятное Айоне.

Оказалось, что она действительно прекрасно поет. У нее был завораживающий голос, гораздо более сильный и грудной, чем можно было предположить, глядя на ее хрупкую фигуру. Юдора аккомпанировала ей на рояле с удивительным лиризмом и, по-видимому, без всяких затруднений вторя необычным каденциям старых ирландских народных песен, совершенно непривычных для английской музыки.

Сначала Шарлотта наслаждалась пением и через полчаса почувствовала, как испытываемое ею напряжение ослабевает. Она посмотрела на Питта, поймав его взгляд. Суперинтендант улыбнулся жене, но она заметила, как прямо он сидит, и от нее не укрылось, что его глаза обшаривали лица слушателей, словно он ожидал какого-то неприятного сюрприза.

И сюрприз случился. Песни Айоны становились все эмоциональнее, все более трагическими по содержанию. Она пела о трагедии Ирландии, об утраченном мире, о влюбленных, которых разлучили измена и смерть, и о героях, павших на поле битвы.

Эйнсли от неловкости зашевелился в кресле, крепко сжав зубы.

Кезия все больше краснела, и губы у нее тоже сжались в тонкую линию.

Фергал не сводил с Айоны глаз, словно красота этих песен западала ему в самое сердце и терзала его, так что ему хотелось что-то крикнуть, возразить, но сильные чувства парализовали его протест.

Затем Эмили наклонилась вперед, словно хотела что-то сказать, но Юдора все играла, а Лоркан Макгинли стоял неподвижно между ней и певицей, слушая с искаженным лицом эти старые песни о поруганной любви и смерти от рук англичан.

В конце концов ситуацию взял в свои руки Падрэг Дойл.

– Да, это, конечно, прекрасная и печальная песня, – сказал он, улыбнувшись, – и все это о моей родственнице. Героиня песни Нисса Дойл была моей тетей с материнской стороны.

И он посмотрел на Карсона О’Дэя, который пока еще не промолвил ни слова и сидел с непроницаемым выражением лица:

– А бедняга, герой, возлюбленный – из вашей родни, могу поклясться!

– Да, Дристан О’Дэй, – подтвердил мрачно Карсон. – Это лишь одна трагедия из многих, но она увековечена в музыке и поэзии.

– И прекрасно увековечена, – подтвердил Падрэг. – Но, может быть, нам показать наш широкий репертуар, которым мы всегда славились, и спеть какие-нибудь наши застольные песни, а? И, может быть, несколько песенок о счастливой любви? Не стоит нам отправляться в постель со слезами на глазах. Жалость к себе никогда не относилась к числу похвальных чувств.

– А вы считаете, что горести Ирландии продиктованы жалостью к себе? – задал опасный вопрос Лоркан.

– Нет, старина, наши горести вызваны реальными причинами. Богу и миру это известно. Но смелым людям знакомы веселые песни, а не только печальные. Как, например, насчет «Пары блестящих глаз»? Разве это не замечательная песня?

И миссис Гревилл заиграла прелестную, радостную мелодию, а ее брат стал подпевать приятным лирическим тенором, ничуть не фальшивя. Голос его был исполнен веселья. Эмили невольно тоже стала подпевать ему, а Падрэг услышал это и благодарно всплеснул руками.

Через десять минут уже все пели песенку из оперетты Гилберта и Салливана – веселую песенку с танцующими ритмами, – и им волей-неволей пришлось забыть о гневе и трагедии – по крайней мере, на этот час.

Шарлотта заснула, совершенно истощенная эмоционально, и сон ее был беспокоен. Молодую женщину мучили тревожные сновидения; в какой-то момент ей показалось, что это во сне она слышит громкие крики.

Она еще только продиралась сквозь паутину сна, но Томас уже выскочил из постели и быстро зашагал к двери.

Крики продолжались, пронзительные и гневные. В них не было страха – лишь неконтролируемая, истеричная ярость.

Шарлотта почти упала, выбираясь из постели и едва не запутавшись в широких юбках ночной рубашки. Волосы ее наполовину выбились из сетки.

Томас остановился на лестничной площадке, устремив неотрывный взгляд на распахнутую дверь напротив. На пороге комнаты, сверкая глазами, стояла Кезия. Лицо у нее было бледным как мел, и только на щеках краснели два лихорадочных пятна.

Из западного крыла показалась Эмили в бледно-зеленом халате, наброшенном на ночную рубашку. Волосы у нее были распущены по плечам, а лицо посерело от страха. Джек, очевидно, вскочил раньше ее и уже бежал по лестнице вверх.

Из двери, расположенной чуть дальше, показался Падрэг Дойл, а через секунду к нему присоединился Лоркан Макгинли.

– Ради бога, что случилось?! – воскликнул хозяин дома, оглядывая всех поочередно.

Шарлотта проследила за взглядом мужа – он заглядывал за дверь, которую, широко распахнув, придерживала Кезия. Миссис Питт увидела огромную кровать с металлическими шишечками, на которой лежало смятое одеяло. Под ним полусидела Айона Макгинли. По ее обнаженным плечам рассыпались черные волосы. Около нее, в полосатой, вздернутой кверху ночной рубашке, сидел Фергал Мойнихэн. Айона пыталась натянуть одеяло на себя.

Зрелище не допускало никаких благоприличных объяснений.

Глава 3

Первой нарушила всеобщее оцепенение Эмили. Опровергнуть смысл представшей перед всеми сцены не было никакой возможности. Объяснение тут могло быть только одно. Миссис Рэдли шагнула вперед, взяла Кезию за руку, резко дернула к себе с порога, и дверь захлопнулась на замок.

Шарлотта тоже почувствовала возможность двигаться и повернулась лицом к собравшимся на лестничной площадке.

– Что случилось? – спросил Карсон О’Дей тревожно и, пожалуй, со страхом.

Миссис Питт вдруг дико захотелось расхохотаться. Она понимала, что Карсон думал, будто случилось какое-то нападение, и что все остальные тоже опасались акта насилия, чем и объяснялось присутствие в доме Томаса. Шарлотта видела отражение этого страха в глазах мужа. А произошло нечто совершенно противоположное, нечто банальное, некий домашний трагифарс, нередкий в подобных обстоятельствах.

– Все совершенно невредимы, – сказала миссис Питт, отчеканивая слова несколько громче, чем было необходимо. – Никто не пострадал.

Тут она увидела белое лицо Лоркана Макгинли и пожалела, что выразилась именно так, а не иначе, но извиняться значило бы только усугубить происшедшее.

Эмили обняла мисс Мойнихэн рукой за талию и попыталась сдвинуть ее с места и проводить в ее комнату, но ей это не удалось.

Питт заметил старания родственницы и подошел к Кезии с другой стороны.

– Пойдемте, – твердо сказал он, взяв ее за другую руку и вложив в это движение всю свою силу. – Вы простудитесь.

Замечание было бессмысленным. На мисс Мойнихэн был халат, наброшенный поверх ночной рубашки, да и в доме было не холодно, но слова полицейского произвели желанный эффект, на мгновение успокоив гнев и ярость женщины. После этого Томас, вместе с Эмили, взяв Кезию под руки, увели ее прочь.

Но теперь Шарлотта чувствовала необходимость что-то сказать присутствующим вместо хозяйки. Джек уже поднялся наверх и стоял рядом с остальными, но он пока понятия не имел, что произошло.

– Прошу извинить за беспокойство, – сказала миссис Питт, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее. – Случилось нечто очень расстроившее мисс Мойнихэн и, полагаю, других присутствующих. Но сейчас нам нечего предпринять, и будет лучше, если мы все вернемся к себе и оденемся. Здесь мы помочь ничем не можем и только простуду схватим.

Все это было верно. Юдора Гревилл успела только накинуть халат на плечи, услышав крики Кезии, а другие и вовсе прибежали в ночных рубашках.

– Спасибо, миссис Питт, – сказал Эйнсли, облегченно вздохнув. – Совет ваш очень разумен, и я предлагаю всем ему последовать.

И с мрачной улыбкой, бледный, он повернулся и зашагал к себе в спальню. Через минуту колебаний и неуверенности Юдора последовала за ним.

Падрэг Дойл с беспокойством посмотрел на Шарлотту, но понял, что в подобной ситуации лучше все оставить, как оно есть, и тоже удалился. Ушли и другие, и только Лоркан стоял, неотрывно глядя на миссис Питт.

– Сожалею, мистер Макгинли, – сказала она очень тихо и сама удивилась глубине сочувствия, которое испытывала к этому мужчине. Он не был человеком, который мог бы ей безотчетно понравиться, но ей действительно было обидно за него. В лице Лоркана не было и тени подозрения, что жена способна ему изменить. Он был в шоке. Его бледность и безумный взгляд говорили о том, что он никак не может поверить в случившееся, – и вместе с тем выражали ужас понимания и просто невыносимый стыд при мысли, что теперь эта тайна обнаружилась перед всеми гостями.

Однако что бы ни скрывалось за выражением лица Макгинли, сказать ему было нечего: слова бы только еще больше все испортили.

Он ничего не ответил, а Шарлотта вдруг почувствовала страх, таким диким у него стал взгляд.

Завтрак прошел в отвратительной обстановке. Эмили чуть с ума не сошла, придумывая, что бы сказать и как поддержать хотя бы видимость цивилизованного общения. Разумеется, адюльтер в загородной усадьбе не был из ряда вон выходящим событием. По правде говоря, такие случаи совсем не редки. Но существуют два условия: большинство любовников ведут себя достаточно скрытно и осторожно, чтобы никто ничего не знал наверняка, а если кто и узнавал о чем-то неподобающем, то делал вид, что ничего такого не видел. И, уж конечно, никто, застукав любовников, не издавал пронзительные хриплые вопли негодования и не будил весь дом. Впрочем, обычно хозяева очень старались не приглашать в гости людей, не ладящих между собой. Это было главным достоинством искусной хозяйки – знать, кто с кем в каких отношениях находится, кто кому нравится, а кто, наоборот, не нравится.

Когда Джек впервые баллотировался в члены Парламента, Эмили понятия не имела, как трудоемко умение развлекать людей. Да, она была прекрасно осведомлена обо всех обычных светских сложностях: о том, например, как трудно найти и удержать хорошего повара и остальных слуг, выбрать именно тот туалет, что подходит к случаю, помнить все степени знатности и то, какой аристократический титул имеет преимущество перед другим; составить меню, достаточно интересное, однако не эксцентричное, и выбрать развлечения, заманчивые и одновременно не вызывающие. Но религиозные и национальные распри и ненависть были для миссис Рэдли внове. Она просто не понимала, как можно кого-то ненавидеть за его или ее убеждения. Вчерашний день раз или два балансировал на грани краха, а сегодняшний скандал казался и вовсе непоправимым. Хозяйка ждала в конце стола, сервированного для завтрака, а гости входили один за другим, приближались к буфету, уставленному блюдами с устрицами, почками под острым соусом, яйцами всмятку и «в мешочек», беконом, сосисками, копченой финской селедкой, лососем и жареными грибами.

Падрэг Дойл щедро отведал каждого блюда. Эмили правильно оценила его как человека, который наслаждается своим хорошим самочувствием и очень бережет силы.

Эйнсли Гревилл тоже не игнорировал еду, хотя, по-видимому, она доставляла ему мало удовольствия. Он был задумчив и как-то необычно тих; на лице его застыло напряженное выражение.

О’Дэй ел мало и привередливо, а Макгинли едва притронулся к еде: он больше ковырял ее вилкой. Вид у Лоркана был подавленный. Через десять минут он встал, извинился и ушел. Завтракая, Макгинли никому не сказал ни слова.

Фергал Мойнихэн чувствовал себя ужасно, однако остался за столом, хотя вряд ли произнес хоть единое слово. Айона маленькими глотками пила чай и ничего не ела, но казалась не такой потерянной, как он, словно ей давала силу какая-то внутренняя убежденность.

Пирс, единственный из всех, кто не знал о случившемся, пытался завести какой-то общий разговор, и Эмили с радостным облегчением стала расспрашивать юношу о его занятиях в Кембридже, узнав, таким образом, что он оканчивает медицинский факультет и вскоре надеется успешно сдать экзамены. Разумеется, пройдет время, прежде чем он обзаведется собственной практикой, но он смотрит в будущее с надеждой.

Иногда миссис Рэдли казалось, что Юдора чему-то удивляется. Она, очевидно, не подозревала о глубине чувств своего сына. Дома он, наверное, не рассказывал обо всем откровенно, полагая, что мать и так все понимает.

Остальные присутствующие силились поддерживать какой-никакой, пусть и отрывочный, разговор о разных банальностях. Кезия же вообще не сошла вниз к завтраку, и спустя полчаса Шарлотта, обменявшись с сестрой взглядом, извинилась, встала и исчезла. Эмили почти не сомневалась, что она отправилась на поиски мисс Мойнихэн, но не была уверена, нужно ли это. Хотя, может статься, как раз это и было необходимо, поэтому хозяйка дома улыбнулась сестре мимолетной благодарной улыбкой.

И не напрасно: Шарлотта вышла из-за стола отчасти из-за беспокойства о Кезии, которая ей нравилась, но гораздо больше заботясь об Эмили и о миссии Томаса. Если никто не попытается успокоить расстроенную гостью и удержать ее от истерики, то она может потерять над собой всякий контроль и повести себя с еще более разрушительными последствиями. Она ведь так сильно потрясена…

Наверху, у лестницы, миссис Питт увидела очень красивую девушку с золотистыми, словно мед, волосами и прекрасной фигурой. Сперва она решила, что это, видимо, горничная при гостиной, назначенная на эту должность благодаря своей красоте – и это отнюдь не было преувеличением. Однако на девушке не было чепчика, а кроме того, горничной из парадных комнат не полагалось быть наверху. Надо полагать, она состоит при какой-нибудь даме, подумала Шарлотта.

– Извините, – спросила она, – вы не знаете, где комната мисс Мойнихэн?

– Да, мэм, – с готовностью отвечала красавица. У нее было приятное лицо, но в ней чувствовалась какая-то серьезность, а в выражении глаз и складке рта была заметна почти печаль, словно она очень редко улыбалась. – Вторая дверь налево, за углом; надо пройти мимо вазы с плющом и… – Поколебавшись, она добавила: – Я вам покажу.

– Спасибо, – приняла ее предложение миссис Питт. – А вы не ее горничная, нет?

И красавица пошла вперед, а Шарлотта – за ней.

– А вы не знаете, где горничная мисс Мойнихэн? – спросила она по дороге. – Хорошо бы заручиться ее помощью, ведь она, конечно, очень хорошо знает привычки своей хозяйки.

– Да, мэм, знаю. Она сейчас в прачечной, варит рис.

– Простите? – Ответ показался Шарлотте лишенным всякого смысла. – Вы хотите сказать – она в кухне?

– Нет, мэм, ей нужен рисовый отвар. – По лицу горничной миссис Гревилл скользнуло лукавое выражение; впрочем, она была вполне дружелюбной. – Рисовый отвар, мэм, нужен, чтобы постирать в нем муслин – тогда он станет попышнее. Но сначала надо его приготовить, и мы держим для этого рис в прачечной, потому что кухарка не позволяет нам отваривать его в кухне. По крайней мере, у нас дома повариха этого не разрешает.

– Да, конечно, – согласилась миссис Питт. – Понимаю. Благодарю вас.

Они как раз подошли к спальне Кезии. Теперь Шарлотта уже могла обойтись своими силами.

Ответа не было, но она почти и не ожидала его и уже решила, что делать дальше. Постучав еще раз, миссис Питт поступила так, как сделала бы на ее месте горничная – просто вошла и притворила за собой дверь.

Это была прекрасная комната, обитая ярким шелком, в пятнах желтого, как нарциссы, зеленовато-яблочного и местами голубого цвета. На столе красовалась ваза с белыми хризантемами и синими астрами и лежала груда газет. И тут Шарлотта вспомнила, что Кезия вроде бы так же сильно вовлечена в политические дела, как и Фергал, и, по крайней мере, столь же талантлива, как ее брат. Дело было только в том, что она женщина и не замужем: это мешало ей оказывать влияние на политику в полной мере.

Мисс Мойнихэн стояла перед высоким, длинным столом и глядела в сад. Она даже не уложила волосы в прическу, и они свободно рассыпались у нее по спине. Очевидно, Кезия намеренно отослала горничную прочь.

Когда Шарлотта вошла, она не повернулась посмотреть, кто это, хотя должна была слышать стук отворяемой двери, даже если не слышала звука шагов по мягкому ковру.

– Мисс Мойнихэн! – позвала незваная гостья.

Очень медленно Кезия повернулась. Лицо у нее опухло, а глаза покраснели. Она взглянула на Шарлотту немного удивленно и с некоторой неприязнью.

Миссис Питт ожидала этого – в конце концов, она вторглась сюда без разрешения.

– Мне надо с вами поговорить. – Шарлотта едва заметно улыбнулась.

Мисс Мойнихэн глядела на нее, словно не веря ушам своим. Тем не менее супруга полицейского храбро направилась к ней.

– Я не могла заставить себя спокойно завтракать, словно все в порядке. Вы, должно быть, чувствуете себя просто ужасно.

Кезия очень глубоко вздохнула. Видно было, как высоко поднялась и потом опала ее грудь. Лицо ее выражало смешанные чувства: злобу, безумное желание истерически расхохотаться и даже желание ударить кого-нибудь, только бы дать выход накопившейся ярости, гневному возмущению из-за беззастенчивой назойливости Шарлотты и ее, очевидно, абсолютного непонимания происходящего.

– Вы и понятия не имеете о том, что произошло, – хрипло ответила она.

– Нет, конечно, не имею, – согласилась миссис Питт.

На самом деле она очень даже понимала, что такое потрясение, неловкость и стыд. Разумеется, она бы поняла, если б мисс Мойнихэн просто рассердилась, но ей казался странным такой сильный взрыв ярости, который все еще душил эту женщину. Даже сейчас, когда она стояла перед Шарлоттой в своем прекрасном белом пеньюаре, отороченном кружевами, ее всю трясло.

– Как он мог?! – вырвалось у Кезии, и глаза ее сверкнули жестким, ярким светом, как бриллианты.

– Его поступок достоин презрения, для него нет никакого оправдания и прощения, – согласилась ее собеседница.

Горло у ирландки перехватило, но она сдавленно продолжала:

– Я думала, что знаю его. Все эти годы мы вместе боролись за наше общее дело, у нас были одни и те же мечты, мы страдали от одних и тех же утрат… И вот он совершил такое! – Последнее слово она почти выкрикнула.

Шарлотта поняла, что Кезия вновь вот-вот потеряет контроль над собою. Надо было что-то сказать, что угодно, лишь бы смягчить ее невыносимую, душераздирающую боль. Пусть она ощутит, что по крайней мере хоть один человек относится к ней дружески.

– Когда люди влюбляются, они совершают столько глупостей, – начала миссис Питт, – они поступают иногда совершенно несообразно со своим характером.

– Влюбляются?! – выкрикнула мисс Мойнихэн, словно не понимая смысла сказанных слов. – Люди? Фергал не относится к числу обычных людей! Он сын одного из величайших проповедников, которые когда-либо несли людям слово Божье. Сын справедливого и праведного человека, который жил, строго соблюдая все заповеди Господни, был светочем и надеждой для всего Ольстера. Он всю жизнь посвятил тому, чтобы религия и свобода Ирландии были вне досягаемости для растленного папизма!

Она взмахнула рукой, словно проклиная кого-то:

– Вы живете в Англии. Вы не испытываете угрозу папизма уже несколько веков. Вы что, не знаете своей истории? Вы не знаете, сколько человек Кровавая Мэри[5] сожгла на кострах только потому, что они не захотели отказаться от Реформации церкви? Потому, что они отказались от суеверий, индульгенций и греховности, которая пронизала всю католическую церковь, снизу доверху?

Мисс Мойнихэн говорила, не переводя дыхания. Лицо ее вспыхнуло от ненависти и стало некрасивым.

– Начиная с невежественного папы, который мнит, что его устами глаголет сам Бог, до самых низовых адептов, включая инквизиторов, которые уморили до смерти многих людей, желавших читать Священное Писание по-своему, и сластолюбивых католиков, поклоняющихся идолам в виде гипсовых статуй и полагающих, что все их грехи могут быть прощены, если они заплатят церкви и пробормочут несколько молитв, ведя им счет на четках!..

– Кезия… – начала было Шарлотта, но та не слушала ее.

– И ведь Фергал не только лег в постель с католической шлюхой, – продолжала она все более пронзительным голосом. – Она не только развратница, она еще и разрывает Ирландию на части своими лживыми стихотворениями, она разжигает страсти неумных, необразованных людей, засоряя их воображение, их душу сентиментальными, плаксивыми песнями о героях, которые никогда не существовали, и битвах, которых никогда не было!

– А вы хотите, чтобы я отнеслась с пониманием к тому, что он сделал, махнуть на это рукой?! Вы хотите, чтобы я…

Она осеклась из-за подступивших рыданий и потом с усилием произнесла:

– Вы хотите, чтобы я все это приняла как должное, оправдала? Сказала, что это просто человеческая слабость, которую надлежит прощать? Никогда!

Мисс Мойнихэн сжала кулаки перед собой, и белая кожа ее рук натянулась так, что под ней заблестели суставы.

– Но если раскаешься в грехе, разве он все равно непростителен? – тихо спросила Шарлотта.

– Предательство простить нельзя. – Кезия высокомерно вздернула голову, но ей опять стало трудно говорить, и она с трудом прохрипела: – А он предал все. Он – отъявленный лицемер. Он совсем не тот, каким я его считала, каким он мне представлялся, каким хотел мне казаться. Он так же не лишен слабостей, как все остальные.

– Разумеется, он поступил дурно, но мне кажется, его грех один из самых понятных…

Золотые волосы Кезии казались на свету сияющим нимбом вокруг ее головы.

– Лицемерие? Обман? Ложь? Предательство всего, что он прежде защищал, и всех, кто ему верил?! – воскликнула она. – Нет, нет, это грех непростительный, это невозможно простить. Я, во всяком случае, не прощу.

Она отвернулась и снова стала смотреть в окно. Вся ее фигура была пронизана напряжением и дышала жаждой протеста и отмщения.

В споре с этой женщиной не было смысла. Дальнейшие увещевания только утвердили бы ее в непримиримости. И Шарлотта начала понимать всю глубину ненависти, на которой была замешена ирландская проблема. Эта ненависть жила в крови людей, в самом их естестве, и она не шла ни на какие уступки, не желала никаких исключений. Это чувство было сильнее семейных уз и естественного желания сохранять тепло и прелесть глубочайших связей и дружеских отношений.

Но миссис Питт все еще помнила боль разочарования, которую испытала много лет назад, узнав, как несовершенен Доминик. Ведь тогда произошла такая же история. Он был мужем ее старшей сестры Сары, и Шарлотта обожала его до безрассудства. Утрата иллюзий казалась ей в то время невыносимой, но затем она стала судить о Доминике более реально, и между ними установилось нечто вроде дружбы, основанной на нежности и прощении обид, и эти новые отношения оказались гораздо более чистыми и крепкими.

– Если вы хотите погулять в одиночестве, то вряд ли встретите кого-нибудь, кроме садовника, если пойдете в луга, – произнесла вслух миссис Питт.

Кезия даже не кивнула ей в ответ. Она стояла, плотно запахнувшись в пеньюар, словно хотела защититься от происков врагов, готовых сорвать с нее одежды.

Леди провели утро в написании писем, беседах и замечаниях о разнообразных привлекательных или интересных объектах искусства в доме, или в ленивом рассматривании альбомов, лежащих на столах в гостиной и будуарах. Это были собрания рисунков, картин, гравюр, силуэтов, образчиков кружев и тому подобных предметов, вызывавших восхищение или хотя бы интерес. Все эти шедевры рукоделия дам, обладавших досугом, было принято демонстрировать гостям, что давало возможность сравнить свое мастерство с умением других, получить удовольствие от этого или позаимствовать идею. Сама Эмили таким мастерством похвастаться не могла. Она просто ненавидела рукоделие и старалась заполнить свое время более полезными делами, а все эти образцы кружев и прочего были подарены ей многочисленными гостьями. Теперь же она с радостью показывала их всем желающим.

Отсутствие Кезии доставляло меньше хлопот, чем если бы она тоже явилась в гостиную. Если бы это произошло, обстановка там стала бы невыносимой. Сегодня ссора вышла бы еще скандальней.

Джентльмены возобновили обмен мнениями под умелым руководством Эйнсли. Атмосфера казалось наэлектризованной, что было неудивительно, но все же О’Дэй и Падрэг Дойл чему-то натянуто посмеялись, направляясь через холл к библиотеке. А Джек, шагая за ними с Фергалом Мойнихэном, беседовали – и, по-видимому, вполне дружелюбно.

Питт увидел Телмана, когда тот тащился через конюшенный двор. Вид у «камердинера» был угрюмый.

– Слишком много народу вокруг, – сказал он, как только подошел на безопасное расстояние к своему начальнику, так что его не могли слышать грумы и кучеры. – Я не знаю добрую половину. Это может быть кто угодно.

– Ну, большинство – это слуги, давно живущие в Эшворд-холле, – ответил Томас. Он был не в настроении потакать придирчивому Телману. – Они живут здесь годами и никакого отношения к ирландской политике не имеют. Мы должны следить за пришлыми.

– Чего вы ожидаете? – Инспектор саркастически вздернул брови. – Целую армию фениев, марширующую по аллее, с ружьями и взрывчаткой? Судя по атмосфере в доме, они только даром потеряют время. Его обитатели перестреляют друг друга без посторонней помощи.

– Так слуги болтают, да? – уточнил суперинтендант.

– Не имеет никакого смысла нападать друг на друга в самом доме, – как можно спокойнее объяснил ему Питт. – Это было бы слишком явно. Они только сделали бы из жертвы мученика и опозорили свое имя, не говоря уж о том, что угодили бы на виселицу. Ни один из присутствующих не настолько фанатичен, чтобы пойти на такой бессмысленный шаг.

– Вы так думаете? – упрямо опустив голову и сунув руки в карманы, спросил шагающий рядом фальшивый слуга.

Томас увидел в сотне футов от них садовника, идущего по тропинке на пастбище.

– Идите как следует, – быстро сказал он своему спутнику. – И выньте руки из карманов.

– Предполагается, что вы камердинер, – сурово напомнил ему Питт, – так что ходите, как подобает камердинеру. Выньте руки из карманов.

– Все это никчемная трата времени, – с горечью заметил он. – Нам следовало бы вернуться в Лондон и найти убийцу бедняги Денби. Вот что действительно важно. А с этими одна морока. Они все друг друга ненавидят, и даже их проклятые слуги не могут говорить друг с другом вежливо.

Он повернулся, чтобы взглянуть на шефа, и нахмурился.

– Вы знаете, что слуги еще придирчивее соблюдают положение и статус, чем их господа? – Инспектор вздохнул. – У каждого есть свои определенные обязанности; скорее все в доме полетит вверх тормашками, чем кто-то выполнит дело за кого-то другого, даже если надо всего-навсего на несколько ярдов отнести ящик с углем. Лакеи ни за что не унизятся до этого – ведь то обязанность горничной. И они будут стоять и смотреть, как бедная девушка, надрываясь, тащит ящик! И слуг так много, что просто диву даешься, как при этом соблюдается хоть какой-то порядок.

Худое, тонкогубое лицо инспектора выражало презрение.

– Мы все едим в столовой для слуг, но затем первая десятка несет свой пудинг в гостиную домоправительницы, – добавил он. – Надеюсь, вы оцените по достоинству, суперинтендант, что вас здесь считают самым нижестоящим джентльменом, поэтому я следую за другими камердинерами, строго соблюдая табель о рангах.

– Я понимаю, что это вас раздражает, – ответил Питт, сунув руки в карманы, – но прошу вас помнить, для чего мы здесь. Вы, может быть, и неважный камердинер, но главное то, что вы хороший полицейский.

Они как раз обходили кругом здание, оглядывая подходы и укрытия, обеспечиваемые выступающими его частями и кустарником.

– Они все запираются на ночь, – инспектор резко дернул головой в сторону фасада с рядами окон, – но разницы тут большой нет. Хороший резак с алмазом – и в одну минуту можно забраться внутрь.

– Вот по этой-то причине дом каждую ночь сторожит егерь с собаками, – ответил Томас. – И местная полиция зорко следит за дорогами, а также за близлежащими полями. А штат обслуги в Эшворд-холле знает окрестности гораздо лучше, чем любой чужак.

– Вы говорили с садовником? – спросил Телман.

– Да, а также с лакеями и кучерами, грумами и мальчиками на посылках – на всякий случай, если кто-нибудь захочет войти через черный ход.

– Да, больше ничего для безопасности придумать нельзя, – согласился инспектор и искоса взглянул на своего «господина». – Но вы не думаете, что они уже пришли к какому-то соглашению?

– Не знаю, но я питаю уважение к способностям Эйнсли Гревилла. Он умеет заставить их разговаривать вежливо, а если учесть сегодняшнее утро, это большое достижение.

– А что случилось сегодня утром? Ваша Грейси сошла вниз, сказав, что наверху стоит ужасный крик, но не объяснила почему. Любопытная особа…

Он отвернулся, поглядывая на гравий, по которому они теперь шли, громко шаркая ногами, и продолжил:

– То мягкая, как масло, а в следующий момент появляется такое чувство, словно ты сунул руку в осиное гнездо. Очень самолюбива и чувствительна. Не могу понять, что она за человек. Но характер у нее есть, и служанка она хорошая.

– Не ошибитесь насчет Грейси, – с некоторым ядом в голосе и в то же время забавляясь, предупредил его Питт. Он знал, что его подчиненный думает о профессии слуг. – Она по-своему очень умна. А еще у нее гораздо больше практицизма, чем у вас, и уж во всяком случае, в людях она разбирается не хуже.

– Ну, не знаю, – возразил Телман. – Она сказала, что умеет читать и писать, но…

Суперинтендант не счел необходимым возразить на это и начал подниматься по ступенькам подъезда.

– Так о чем был крик? – настойчиво вопросил инспектор, нагоняя его.

– Мисс Мойнихэн застала своего брата в постели с миссис Макгинли.

– Что?! – Телман оступился и едва не упал. – Что вы сказали?

Его «камердинеру» ничего не оставалось, как выругаться еще раз.

На ланч подали холодного фаршированного лосося, а также, на выбор, фазана в мясном соусе или зайчатину в горшочке. Кроме того, на столе была мясная запеканка, свежие овощи и молодой картофель. Скромно вошел дворецкий, который тихо сообщил Эмили, что прибыла мисс Джастина Беринг, и спросил, должен ли он пригласить ее в столовую или попросить подождать в гостиной и подать туда закуску.

– О, пожалуйста, пригласите ее к нам, – быстро ответила миссис Рэдли и оглядела сидящих за столом – удостовериться, что все ее слышали.

Лицо Пирса просветлело, и он встал из-за стола.

Юдора сжалась от ожидания. Все обернулись к двери – одни из любопытства, другие из вежливости.

Вошла молодая девушка среднего роста и очень худенькая, с точки зрения очень многих – даже слишком. У нее не было роскошных линий, которые были сейчас в моде и какими, например, отличалась Кезия, уже сидевшая в числе других за столом, но все еще очень бледная и явно расстроенная. Но что обращало на себя внимание в вошедшей, так это ее лицо. Она была темноволоса, как Айона, но черты ее лица были совсем другими. В ней не было ничего романтического, кельтского. Скорее, она походила на жительницу Средиземноморья. Лоб гладкий, линия волос надо лбом образовала совершенную дугу, глаза, опушенные густыми ресницами, выдающиеся скулы, нежный рот… И только когда она поворачивалась в профиль, становилось заметно, что нос у нее очень длинный и явно крючковатый. Это была единственная черта, которая казалась чуждой и странной, хотя в то же время она придавала всему лицу новой гостьи неповторимость и характе´рность.

– Добро пожаловать в Эшворд-холл, мисс Беринг, – тепло поприветствовала ее хозяйка. – Не хотите ли присоединиться к нам, если вы еще не ели? А может быть, вы хотите десерт? Или, по крайней мере, стакан вина?

Джастина улыбнулась, не отводя взгляда от Эмили:

– Спасибо, миссис Рэдли. Я была бы очень благодарна, если это не доставит много хлопот…

– Ну разумеется, нет. – Хозяйка кивнула дворецкому, который уже стоял у сервировочного стола с приготовленным серебряным прибором. Тот выступил вперед и накрыл стол для Джастины рядом с Юдорой и напротив Пирса.

– Могу я представить вас? – спросила Эмили. – Вы, наверное, еще не знакомы с родителями вашего будущего мужа. Мистер Эйнсли Гревилл…

Джастина повернулась к Эйнсли и вся напряглась под своим в высшей степени модным платьем из тонкой розовой шерсти. У нее могло не быть семьи, но денег и вкуса было в достатке. Платье она надела великолепное. Юная леди сделала глубокий вдох и незаметно выдохнула, словно делая неимоверное усилие над собой. Лицо у нее было бледным, хотя кожей она обладала от природы смугловатой. Наверное, Джастина устала с дороги. Для девушки, которая не может похвастаться родословной и у которой нет никаких связей в светском обществе, очевидно, вот так, внезапно встретиться с родителями жениха было немалым испытанием. Тем более что они были родовиты и богаты, а его отец еще и занимал высокое положение в правительстве. Эмили не завидовала новой гостье. Она припомнила первую встречу с кузинами и тетками своего первого мужа Джорджа, которая прошла довольно неудачно. Родители его к тому времени умерли, но это лишь затрудняло положение.

– Здравствуйте, мисс Беринг, – сказал Эйнсли после довольно длительной паузы. Он говорил медленно, почти небрежно. – Мы очень рады с вами познакомиться. Разрешите представить мою жену.

Он легонько тронул Юдору за локоть, не отводя взгляда от Джастины.

– Здравствуйте, миссис Гревилл, – ответила девушка, слегка охрипнув от волнения и закашлявшись.

Супруга министра улыбнулась. Она нервничала не меньше вновь прибывшей.

– Здравствуйте, мисс Беринг, – сказала она. – Я очень рада с вами познакомиться. Надеюсь, вы сможете задержаться подольше, чтобы мы могли получше узнать вас.

– Ну, это, дорогая, больше зависит от миссис Рэдли, – поспешно заметил Эйнсли.

Юдора довольно сильно покраснела, и Эмили рассердилась на Гревилла. Он поставил ее в такое неловкое положение! По ее разумению, дипломату, каким она его считала, это не делало чести.

– Я уже сказала, что мы очень рады приезду мисс Беринг, – решительно вступила она в разговор. – Она будет очаровательным дополнением ко всем присутствующим, и так долго, как только пожелает.

– Нам как раз не хватает двух дам… да нет, по сути дела, даже трех. И вы нам очень поможете. А теперь позвольте познакомить вас с другими гостями…

И она назвала всех сидящих за столом. Фергал был любезен, хотя и холоден. Кезия вымучила из себя улыбку. Падрэг был само обаяние, а Лоркан слегка наклонил голову и сказал: «Добро пожаловать». Даже Карсон О’Дэй выразил удовольствие по поводу знакомства.

Пирс, конечно, и не думал скрывать своих чувств, и когда девушка встретилась с ним взглядом, стало ясно, что она полностью их разделяет.

Он вскочил и подставил своей избраннице стул, мягко коснувшись ее плеча, помогая ей сесть, а затем вернулся на свое место.

Все остальные гости – пожалуй, за исключением Кезии – делали над собой усилия, чтобы скрыть взаимные антипатии. Возможно, это было способом самозащиты против тех, кто понятия не имел, кто они и почему собрались вместе, а не объяснялось самым обычным побуждением сохранять видимость согласия, как это всегда бывает во время загородной светской встречи в загородной усадьбе во время долгих выходных. Если Джастина и обратила внимание на необычное множество ирландских имен, то виду не подала.

– А как вы познакомились? – вежливо осведомилась Эмили у влюбленной пары.

– Совершенно случайно, – радостно ответил Пирс.

Молодой человек явно готов был с удовольствием обсуждать все, что касается его любимой. Он не мог удержаться, чтобы все время не посматривать на нее, и каждый раз, когда это происходило, девушка слегка розовела и опускала глаза. У миссис Рэдли было, однако, отчетливое чувство, что она не смущается и что это не обычное тщеславное удовлетворение: больше было похоже, что девушка словно бы робеет перед своими будущими свекром и свекровью, сидящими рядом. Такая скромность была уместна, подобного поведения от девушки и ожидали, и она поступала так же, как любая молодая женщина на ее месте.

Все собравшиеся тем временем сделали вид, что внимательно слушают рассказ Пирса.

– Мы с друзьями выходили из театра, – воодушевленно повествовал тот. – Не помню теперь даже, что мы там смотрели – наверное, какую-нибудь пьесу Пинеро, – но у меня из головы сразу все выветрилось, как только я увидел Джастину. Она тоже уходила, с одним из моих профессоров – он блестящий ученый, читает прекрасные лекции, особенно по болезням сердца и кровообращения. Было совершенно естественно с ним заговорить, и я ухватился за эту возможность быть представленным Джастине.

Он улыбнулся, словно посмеиваясь над самим собой, и добавил:

– Я знал, что она не может быть его женой, но боялся, что это его родственница. Он мог не одобрить того, что ее знакомства ищет какой-то там студент.

Джастина посмотрела на Эйнсли, который тоже не сводил с нее глаз. Тот сразу же опустил взгляд, а ей, казалось, стало неловко.

– И что же, они оказались родственниками? – полюбопытствовала Юдора.

– Нет! – воскликнул Пирс с явным облегчением. – Мисс Беринг оказалась просто его приятельницей. Он сказал, что она дочь его друга студенческих лет, с которым он поддерживал отношения вплоть до его безвременной смерти в молодых годах.

– Как печально, – отозвалась миссис Гревилл. – И ты решил, что этим представлением ваше знакомство не окончится?

– Ну, конечно, он так решил. – Падрэг поочередно взглянул на всех присутствующих. – Ни один стоящий молодой человек не упустит такую возможность. Если он встретил свою единственную в мире женщину, то пойдет за нею на край света, через города и веси, через горы и бурное море, если потребуется. Разве не так? – обратился он ко всем сидящим за столом.

– Да, куда бы ни потребовалось, – внезапно поддакнул Фергал, взглянув на Падрэга, а потом на Пирса.

– Опояшьтесь мужеством, и к черту все страхи, – внезапно подала голос Кезия, воткнув вилку в последний кусок картофельной запеканки с мясом. – К черту небо и преисподнюю, честь и позор, – произнесла она очень отчетливо. – Иди, хватай, что потребуется, и никогда не стой за ценой, и неважно, кто за это расплачивается полной мерой!

Пирс растерялся. Он, единственный из всех, не знал, что случилось утром, однако юноша был не настолько ослеплен своим собственным счастьем, чтобы не услышать горечь, с какой она это сказала. А гнев ее услышали и все остальные.

– Я ничего дурного не имел в виду, мисс Мойнихэн, – ответил сын министра. – Я, разумеется, не стал бы преследовать Джастину с бесчестными целями, что было бы одинаково позорно и для нее, и для меня. Но, слава богу, она так же свободна, как и я, – и как будто отвечает мне взаимностью.

– Поздравляю, мой мальчик! – искренно обрадовался Дойл.

Дворецкий подал новой гостье немного холодной семги, нарезанный огурец и картофель с зеленью, а также предложил охлажденное белое вино.

Кто-то что-то сказал об опере, которую недавно давали в Лондоне. Кто-то заметил, что уже слышал ее в Дублине. Падрэг обратил внимание на то, как трудна в этой опере партия сопрано, и О’Дэй с ним согласился.

Эмили взглянула на Джека, и тот слегка улыбнулся.

Дворецкий и лакеи, а также два камердинера приготовились сервировать следующее блюдо. Одним из камердинеров был Финн Хеннесси. Телман в столовой не присутствовал, и это было очень хорошо.

Мужчины вновь приступили к политической дискуссии, и – по крайней мере, внешне – все шло как будто бы гладко. Если даже у них возникал спор по какому-то вопросу, потом на это никто даже не намекал.

Дамы решили отправиться на прогулку в лес. Стояла ясная послеполуденная погода, по небу плыли редкие облачка, и дул мягкий ветерок, хотя рассчитывать на то, что он не усилится, не приходилось. Вечером могло внезапно задождить или же похолодать, а назавтра и вовсе задует шквальный ветер, сопровождаемый заморозками или, наоборот, слякотью. Однако погода могла сохраниться и такой же ясной, как сегодня.

Шесть дам двинулись через лужайку. Эмили с Кезией двигались первыми. Хозяйка попыталась завязать разговор, но очень скоро поняла, что ее спутница этого не желает, и вежливо замолчала.

Юдора выбрала себе в пару Джастину, и они шли, отставая на несколько шагов и представляя разительный констраст: миссис Гревилл – хорошо сложенная, с блеском в каштановых волосах и с гордо вскинутой головой, а мисс Беринг – очень худенькая, с черными, как вороново крыло, волосами, удивительно грациозная. Правда, когда она поворачивалась в профиль, сразу бросался в глаза ее необычный нос.

Шарлотте пришлось идти с Айоной. Ей не очень хотелось такого общества, но к этому обязывали правила приличия, а долг перед сестрой делал подобную компанию необходимостью, так что миссис Питт оставалось только желать большего знания деревьев и растений, чтобы было о чем поговорить. Она помнила предупреждения Эмили: не обсуждать политику, религию, разводы или картофель. Однако почти все приходящее ей на ум так или иначе неминуемо вело к запретным темам. Лучше уж было гулять в молчании, чем ограничиваться замечаниями о погоде!

Шарлотта видела, что Юдора разговаривает с Джастиной. Наверное, она расспрашивает девушку об их отношениях с Пирсом. Очевидно, жаждет узнать побольше о том, как завязалось их знакомство, и о его поведении. Интересно, почему сын ничего не рассказывал ей раньше?

Миссис Питт уже хотела что-то сказать об этой молодой парочке, но смолчала, вдруг подумав, что тема романтической любви теперь тоже может быть под запретом. Да и что можно сказать замужней женщине, застигнутой в постели с другим мужчиной не далее как сегодня утром? Об этом не найдешь совета ни в одной книжке правил хорошего тона! Очевидно, предполагается, что с благовоспитанными леди ничего подобного произойти не может. А если найдется среди них такая злосчастная или неосторожная, то все должны притвориться, что ничего не видели. Однако в данном случае увидевшая это дама закричала во все горло.

Когда они с Айоной достигли конца лужайки и вступили в аллею рододендронов, перед ними пролетела сорока.

– Одна – к несчастью, – ответила ее спутница.

– Это к несчастью – увидеть одну сороку, – пояснила миссис Макгинли. – Нужно обязательно увидеть пару или не видеть их вообще.

Миссис Питт постаралась говорить очень вежливо и заинтересованно:

– К несчастью для кого? Так считают фермеры или орнитологи?

– Понимаю! Извините, как я сразу не догадалась… Я думала, что вы пошутили.

Айона Макгинли нахмурилась, но промолчала, и Шарлотта поняла, что она говорит совершенно серьезно. Возможно, эта женщина одновременно и христианкой является, и разделяет языческие предания кельтов. В ее поведении была какая-то романтическая бравада, безрассудство, очарованность, словно за внешним материальным, физическим миром ее взгляду был открыт еще какой-то другой, мистический. Наверное, именно это ее качество привлекало столь трезвомыслящего Фергала. Она должна была казаться ему средоточием волшебных видений, грез и мыслей, никогда не посещавших его голову. В каком-то смысле слова он черпал в ней обновление. Миссис Питт подумала также о том, что он может дать Айоне. Этот мужчина казался несколько твердокаменным. В нем чувствовался вызов. А может быть, миссис Макгинли в своем воображении наделила его качествами, которых в действительности не было?

Молчание становилось неловким, и Шарлотта мучительно подыскивала слова для беседы. Они вошли в лес, и миссис Питт обратила внимание на большое количество плодов на шиповнике.

– Грядет суровая зима, – ответила Айона и вдруг ослепительно улыбнулась. – Но это известная народная примета, не суеверие!

Шарлотта рассмеялась, и внезапно они обе почувствовали, что им стало легче друг с другом.

– Да, я тоже об этом слышала, но давно не видела шиповник и забыла об этой примете, – отозвалась миссис Питт.

– Да, и я тоже, – подтвердила миссис Макгинли, – но надеюсь, что примета не подтвердится.

Они шли под гладкими ветвями березы, которые шевелил ветер, а под ногами у них шуршала ржаво-золотистая палая листва.

– Здесь весной цветут колокольчики, – продолжала Шарлотта. – Они расцветают, прежде чем распускаются деревья.

– Да, знаю, – быстро отозвалась Айона. – Тогда кажется, что небо не только над головой, но и под ногами.

Остаток пути они делились познаниями в области природных явлений, и Макгинли рассказала своей спутнице несколько ирландских легенд о камнях и деревьях, посвященных горьким и трагическим событиям таинственного прошлого.

Вернулись они в другом порядке, за исключением Юдоры, которая все еще шла с Джастиной, расспрашивая ее о Пирсе. Эмили бросила на сестру быстрый благодарный взгляд и заговорила с Айоной, а Шарлотта взяла в спутницы Кезию.

На пути они заметили фазанов с ярким оперением, клюющих опавшее зерно на краю поля у кромки леса, и миссис Питт что-то сказала о них. Мисс Мойнихэн ответила односложно.

Солнце уже низко склонилось к закату, и горизонт был багрово-золотистым. На поле, протянувшемся к лесу, удлинились тени, нежно подчеркивая изгибы земли. Усилился ветер, и по небу мчались рваные облака, все сильнее его заволакивая.

Закат стал даже ярче, а в промежутках между облаками небо окрасилось в зеленый цвет, и мысль о горячих булочках в гостиной возле камина начала казаться очень привлекательной.

Грейси трудилась изо всех сил. Она помогала Шарлотте облачиться в серебристое шелковое платье.

– Какое оно красивое, мэм, – искренно восторгалась девушка, и взгляд ее выражал беспредельное восхищение.

– Я узнала кое-что, узнала, зачем все эти люди здесь собрались. Надеюсь, они установят мир и дадут Ирландии свободу. Там ужасть какие несправедливости творятся! И я не очень горжусь, что я англичанка, когда слышу, что они рассказывают.

Девушка в последний раз прикоснулась к прическе Шарлотты и поправила унизанную жемчугом диадему, чтобы та держалась поровнее.

– Не то чтобы я им во всем верила, но если хоть что-то из того, что они сказали, верно, то, значит, в Ирландии есть ужасно жестокие и нехорошие люди, – объявила она.

– Они есть, я полагаю, с обеих сторон, – ответила миссис Питт.

Она осторожно рассматривала свое отражение в зеркале, но мысли ее – по крайней мере, наполовину – были заняты тем, о чем говорила горничная, и Шарлотта взглянула в ее лицо, несколько обострившееся от тревоги и сочувствия.

– Все собравшиеся стараются изо всех сил, чтобы прийти к соглашению, – заверила она свою служанку, – и думаю, что мистер Гревилл – очень искусный дипломат. Он не отступит.

– Да уж лучше бы не поддавался! – Грейси уже перестала притворяться, что очень занята шалью, которую держала в руках. – Там так ужасно поступают со всеми людьми – даже старухами и детьми, не только с мужчинами, которые могут и сдачи дать… Может статься, фении нехорошо делают, но они бы ничего этого делать не стали, если бы мы не полезли в Ирландию, где нам перво-наперво делать было нечего.

– Грейси, не будем говорить о том, что там было в самом начале, – сухо ответила Шарлотта. – Если так рассуждать, то тогда и в Англию нам незачем было приходить. А кому было надо? Норманнам, викингам, датчанам? Или, может быть, римлянам? И, между прочим, шотландцы тоже пришли из Ирландии.

– Нет, мэм, шотландцы – это те, кто в Шотландии живет, – поправила ее Грейси.

– Да, я знаю, что сейчас они живут в Шотландии, однако перед ними там жили пикты. Но из Ирландии пришли шотландцы и выгнали пиктов с родной земли.

– Не знаю. Думаю, что их, наверное, всех поубивали.

– Ну, если шотландцы пришли из Ирландии и стали править в Шотландии, то кто же в Ирландии остался – одни ирландцы? И почему они не уживаются друг с другом, как мы здесь?

– Потому что часть шотландцев опять вернулась в Ирландию, но к тому времени они уже стали протестантами, а остальные были католиками. И все они очень изменились за это время.

– Ну, значит, шотландцам не надо было возвращаться назад, в Ирландию.

– Да, наверное, не стоило бы, но теперь уже слишком поздно. И вперед можно двинуться только с того места, на котором мы сейчас стоим.

Грейси довольно долго думала над этим, прежде чем согласилась со своей госпожой, которая уже собиралась выйти.

Шарлотта встретилась с Томасом у подножия лестницы и даже удивилась, какое удовольствие она почувствовала, встретив его восхищенный взгляд. От радости у нее вспыхнули щеки. Муж предложил ей руку, а она приняла ее и вплыла вместе с ним в гостиную.

За обедом все опять чувствовали себя не в своей тарелке, но все же не так, как прежде. Теперь, когда гостей стало больше за счет Пирса и Джастины, появилась возможность поговорить о чем-то еще, кроме собственных интересов или ничего не значащих пустяков.

Раньше за столом сидело слишком мало людей, чтобы трения между некоторыми из них были незаметны, и для хозяйки это был просто кошмар. Во-первых, рассаживая гостей, надо было соблюдать преимущества в социальном положении, так как, отдав предпочтение кому-то одному, можно было случайно оскорбить сразу нескольких. Если первенство не было продиктовано титулом или официальным положением, то следовало принимать во внимание возраст. И тем не менее нельзя же сажать Фергала рядом с Лорканом Макгинли или напротив него! Да и рядом с Айоной посадить его тоже невозможно в силу обстоятельств, которые мучительно ясны для одних и совершенно непонятны для других. Наконец, совершенно очевидно, что нельзя было также посадить рядом с братом Кезию. Она все еще кипела от негодования и в любую минуту могла взорваться.

Спасал положение Карсон О’Дэй. Он, по-видимому, был способен – и согласен – вести любезные разговоры с любым из присутствующих. К тому же у него имелось в запасе большое разнообразие безобидных тем – от кованых рисунков на грузинском серебре до извержения Везувия.

Падрэг Дойл рассказал забавную историю об ирландском лудильщике и приходском священнике, и все дружно рассмеялись, за исключением Кезии, но он не обратил на это внимания.

Юдора выглядела немного печальной, словно от понимания, что утратила нечто, считавшееся своим, а у Эйнсли вид был скучающий. Время от времени в его глазах мелькало тревожное выражение, иногда казалось, что ему трудно глотать, а иногда у него вздрагивали руки. Министр порой не слышал обращенных к нему слов, как будто мысль его бродила где-то еще, и ему приходилось просить повторить сказанное. Да, это, наверное, настоящая пытка – быть ответственным за подобное совещание! Ярмо борьбы с невозможным сокрушало людей и посильнее его.

Если Гревилл чего-то опасался, у него были на это свои основания. Угроза безопасности все еще существовала, и это прекрасно понимали и он, и Питт.

Никто не заговаривал о разводе, в котором были замешаны Парнелл и Кэти О’Ши. Если что-то и сообщалось в газетах, никто об этом не упоминал.

Все собравшиеся уже наполовину справились с холодными закусками – лопатка ягненка, шпигованное мясо в кляре и холодная маринованная оленина с огурцами и луком, – когда за столом разгорелась ссора. Начала ее Кезия. Весь вечер она старалась подавлять свой гнев и довольно вежливо переговаривалась то с одним, то с другим соседом по столу, а присутствия Айоны просто-напросто не замечала. Но в конце концов ее гнев взял верх, причем был он направлен исключительно на брата.

Фергал сделал довольно небрежное замечание о протестантском кодексе морали.

– В нем очень много субъективного, – сказал Мойнихэн Джастине и немного наклонился вперед над столом. – Он больше опирается на индивидуальное чувство ответственности, на прямое общение человека и Бога, не прибегая к посредничеству священника, который, в конце концов, смертен, как и все остальные, и так же не чужд человеческих слабостей.

– Но некоторые не чужды их больше, чем другие, – с горечью заметила Кезия.

Ее брат слегка покраснел, но никак не отозвался на это замечание.

– Протестантский пастор – это вожак своей паствы, и только, – продолжал он, не отрывая взгляда от мисс Беринг. – Нужна, в высшей степени нужна и необходима вера, но не в чудеса и магию, а в непреложную силу Христа – Спасителя наших душ.

– Мы веруем также в усердный труд и послушание, в чистый и праведный образ жизни, – сказала его сестра, тоже устремив пристальный взгляд на Джастину. – По крайней мере, верующие так думают и говорят.

– А как ты полагаешь, дорогой брат мой? Чистота почти священна. Ни один нечистый не войдет в Царство Небесное. Мы отличаемся в этом от адептов римской церкви, которые могут грешить с понедельника до субботы, при условии, что в воскресенье исповедуются своему священнику, сидящему в маленькой темной комнатушке за решетчатым окошком. А он выслушает все твои грязные маленькие тайны и скажет, сколько молитв должно прочитать, и отмоет тем самым твои грехи – до следующего раза, когда все повторится с самого начала. Уверена, что все так и будет, ведь он выслушивал подобные исповеди столько раз…

Но эта женщина по-прежнему не обращала на него никакого внимания, сверля Джастину горящим взглядом, а на щеках ее пламенели два пятна. Руки, в которых она держала вилку и нож, сильно дрожали.

– Но мы, протестанты, совсем не такие, – заявила она. – Мы никому не рассказываем о своих грехах, одному только Богу… хотя Ему все и так ведомо! Как будто от Него можно скрыть в своем грешном, грязном сердце хоть единственный, самый мелкий грешок! Как будто Он не обоняет зловоние лицемерия и за тысячу миль от Него…

За столом воцарилось жгучее молчание. Падрэг откашлялся, но, похоже, не смог собраться с мыслями, чтобы ответить.

Но тут Джастина улыбнулась, глядя прямо в глаза Кезии:

– Мне кажется, единственное, что имеет значение, – жалеете ли вы о случившемся или нет. А кому вы поверяете свои сожаления – неважно, – говорила девушка очень тихо. – Если вы понимаете, что поступили дурно, и не хотите так поступать в дальнейшем, тогда вы должны измениться, и, мне кажется, лишь это и имеет значение, не правда ли?

Однако Фергал все испортил. На лице его вспыхнул румянец смущения и в то же время оскорбленного самолюбия.

– Мысль, что ты подотчетен кому-то еще, кроме Бога, что любой человек имеет право тебя судить, прощать или проклинать… – заговорил он раздраженно.

– Тебе это не нравится, не так ли? – Она хрипло и несколько визгливо рассмеялась. – Никто не вправе тебя судить, не так ли? Господи Боже, за кого ты, Фергал, себя принимаешь?! Мы – да, мы – тебя судим! Я тебя сужу и объявляю тебя виновным. Ты – лицемер!

– Кезия, иди в свою комнату и успокойся, – процедил ее брат сквозь зубы. – Ты в истерике. Это…

Но он не успел докончить фразу. Мисс Мойнихэн откинулась на спинку стула, схватила свой наполовину выпитый стакан и выплеснула остатки ему прямо в лицо. После этого она вскочила с места и выбежала из столовой, чуть не налетев на горничную, которая несла соусник с подливкой и едва успела отскочить в сторону.

– Извините, – выдавил из себя подавленный Фергал. – Моя сестра… в настоящее время находится… в очень нервном состоянии. Я уверен, что завтра она будет глубоко в этом раскаиваться. Прошу ее извинить, миссис Рэдли… дамы…

– Наверное, надо пойти взглянуть, все ли с нею в порядке. Мне кажется, она очень взбудоражена.

– Да-да, это хорошая мысль, – согласилась миссис Рэдли, и Шарлотте показалось по глазам сестры, что та завидует ее возможности скрыться.

Супруга полицейского вышла из столовой, окинула взглядом пустой коридор и стала подниматься по лестнице. Единственным убежищем для Кезии могла быть только ее спальня. Сама Шарлотта тоже поспешила бы в укрыться в своей комнате, если б закатила такую сцену. Она точно не рискнула бы спрятаться в более доступном для других месте, вроде оранжереи или гостиной.

На лестничной площадке Шарлотта увидела служанку – девочку-подростка, примерно в том возрасте, в каком была Грейси, когда впервые пришла к ним в дом.

– Мисс Мойнихэн здесь не проходила? – спросила она девочку.

Та кивнула, вытаращив глаза. Пряди волос торчали у нее из-под кружевного чепца.

– Спасибо. – Шарлотта уже знала, где находится комната Кезии, и, как и в первый раз, открыла дверь, не ожидая разрешения.

Ирландка, свернувшись в клубок, лежала на постели в ворохе своих пышных юбок.

Незваная гостья закрыла дверь, подошла к ней и села на край постели.

Шарлотта не могла сделать так, чтобы мисс Мойнихэн перестала мысленно видеть ту страшную сцену или изменила свое мнение об увиденном. Изменить можно было только отношение Кезии к этой сцене.

– Вы чувствуете себя сейчас страшно несчастной, да? – начала миссис Питт тихо и совершенно бесстрастно.

Несколько минут ирландка лежала совершенно неподвижно. Затем она медленно повернулась, села, опираясь на подушки, и посмотрела на Шарлотту уничтожающим презрительным взглядом.

– Я не несчастна, – чеканя слова, произнесла она, – как вы соблаговолили деликатно выразиться. Не знаю, каковы ваши моральные убеждения, миссис Питт. Возможно, прелюбодействовать с чужой женой совершенно допустимо в вашем кругу, хотя я предпочла бы думать иначе.

Она сгорбилась, словно от холода, хотя в комнате было тепло, и продолжила:

– Для меня же это отвратительно. И для любого порядочного человека это грех. А для такого, как мой брат, который знает, что есть добро, а что – зло, который был воспитан в Божьем страхе одним из самых почтенных, справедливых, мужественных проповедников своего времени, – это грех непростительный.

Ее лицо при этих словах исказилось от гнева, а светлые глаза, с покрасневшими от горьких слез веками, вспыхнули яростным огнем.

Шарлотта пристально посмотрела на собеседницу, стараясь найти слова, которые дошли бы до ее разгоряченного, возбужденного сознания.

– У меня нет брата, – ответила она задумчиво, – но если бы такое сделала моя сестра, я была бы уязвлена и сожалела об этом больше всего на свете. Разумеется, я бы стала с нею ссориться и допытываться, зачем она так многим пожертвовала, чтобы получить так мало. Но не думаю, что я прекратила бы с нею отношения. Ведь она младше меня. Я считаю, что защищать ее – моя обязанность. Фергал ведь тоже моложе вас?

Кезия поглядела на нее так, словно этот вопрос был бессмысленным.

– Вы не понимаете. – Она быстро теряла терпение. – Я стараюсь быть с вами достаточно вежливой, но вы являетесь ко мне без приглашения и сидите здесь, проповедуя всякие банальности о том, что бы вы стали делать на моем месте. Но вы не имеете и малейшего представления, в чем суть дела! И вы не на моем месте и не понимаете, что я испытываю. У вас нет политических амбиций, нет даже вкуса к политике. И вы не можете знать, что это такое, если вы женщина. Вы очень удачно и удобно устроились в жизни – хороший муж, дети есть, наверное… Вы, по-видимому, очень любите своего мужа, а он – вас. Поэтому, пожалуйста, уйдите и оставьте меня одну!

Снисходительный тон и пренебрежение, которые проявила эта женщина, бесили Шарлотту, но она сделала над собой огромное усилие и заговорила все так же сдержанно:

– Я пришла потому, что не могла беззаботно обедать, когда вы в таком горе. И не будем обсуждать, что бы я стала делать, будь я на вашем месте. Это неважно. Я просто хочу вас убедить, что, отказываясь разговаривать со своим братом, вы раните этим прежде всего себя. – Она нахмурилась. – И потом, если вдуматься, каков будет результат вашего отчуждения от него?

– Не понимаю, что вы имеете в виду. – Мисс Мойнихэн, прищурившись, откинулась на подушки.

– Вы полагаете, что он из-за этого перестанет видеться с миссис Макгинли? – спросила Шарлотта. – Неужели вы думаете, что он поймет, как это недостойно, что это противоречит всем его жизненным убеждениям и, разумеется, неумно с политической точки зрения, если он собирается представлять интересы своего народа? Да, Господи Боже, разве ситуация мистера Парнелла не является достаточным доказательством, что для мужчин важнее?

Вид у Кезии стал слегка удивленным, словно она и не думала о таком повороте событий. Однако мисс Мойнихэн должна была знать о бракоразводном процессе, который шел сейчас в Лондоне и на котором капитан О’Ши поносил Чарльза Стюарта Парнелла, лидера ирландской национальной партии, своего ответчика по суду. Мисс Мойнихэн, очевидно, не вполне отдавала себе отчет, что означает победа О’Ши.

– Я ко всему этому отношусь не так, – продолжала миссис Питт. – Когда люди влюбляются – безумно, неудержимо, исступленно, – их часто не останавливает соображение, что будет, чем они поплатятся, если все выйдет наружу. И если вашего брата не останавливает даже понимание того, что он потеряет, то что ему ваше неудовольствие?

– Да, конечно! – хрипло рассмеялась Кезия, словно эта мучительная мысль казалась ей забавной. – Нет, разумеется, его это не остановит. И я гневаюсь не потому, что рассчитываю на его понимание или раскаяние. Я просто в ярости на него и ничего не могу с этим поделать. И дело даже не в том, что он изменяет своим убеждениям, что он портит себе карьеру, что предает людей, веривших в него. Я не смогу ему простить – и никогда не прощу – его откровенное, его проклятое лицемерие!

– Не сможете? – слегка удивленно спросила ее собеседница. – Да, когда любимые вами люди падают так низко, попирая собственную честь, это ужасно больно…

От промелькнувшего воспоминания у нее снова болезненно сжалось сердце. Сначала боль внезапного открытия, которого лучше бы не делать, затем – медленное примирение и постепенное забвение самого худшего, и – спасительная нежность, которая позволяет сохранить в памяти только самое ценное и прекрасное из пережитого.

– Иногда сердишься, потому что случилось то, чего не должно было случиться. Но кто знает, может быть, так было нужно? – продолжала Шарлотта. – Может быть, вашему брату необходимо было поддаться слабости, чтобы потом ее преодолеть. И со временем он уже не станет так безоговорочно осуждать других. Он…

– О, ради бога, замолчите! Вы не понимаете, о чем речь! – Она повернулась и подтянула к подбородку колени, словно защищаясь. – Вы несете какую-то возвышенную чепуху. Я бы легко простила его, если бы он проявил только слабость. Видит Бог, мы все слабы! – Ее лицо, обычно такое мягкое и доброе, ожесточилось от боли и горестных воспоминаний. – Но когда я полюбила католика, полюбила всей душой и сердцем – вскоре после смерти отца, – Фергал даже слушать меня не захотел! Он запретил мне с ним видеться. Он даже не дал мне самой ему об этом сказать.

Голос у нее совсем охрип от вновь нахлынувшей горечи, и говорила она с трудом, очень неразборчиво:

– Он сам ему все сказал… он сказал Кэйзалу, что никогда не позволит мне выйти за него замуж. Это было бы кощунством по отношению к моим религиозным верованиям. И то же самое он сказал и мне. Я была слишком юна, чтобы выйти замуж без разрешения. А он по закону был моим опекуном. Я не могла бежать с Кэйзалом и обвенчаться без благословения нашей церкви. Я выслушала Фергала и покорилась его воле. Я рассталась с Кэйзалом.

Слезы покатились по ее щекам, но теперь это не были слезы гнева и ярости. Женщина плакала, вспоминая сладость первой любви и вновь переживая утрату.

– А теперь он мертв. И я никогда больше с ним не встречусь, – закончила она свой рассказ.

– Вот почему я не могу простить Фергала за то, что он спит с католичкой, да к тому же с чужой женой. Когда я снова принесу цветы на могилу Кэйзала, как я смогу ему все объяснить?!

– Да, я, наверное, тоже не смогла бы такое простить, – призналась Шарлотта, застыв на месте. – Извините меня за поспешное суждение.

Мисс Мойнихэн пожала плечами и начала искать носовой платок. Миссис Питт выдвинула ящик прикроватного шкафчика, вынула платок и подала ей. Та яростно высморкалась.

– Но то, что я вам сказала, тоже верно, – извиняющимся тоном добавила Шарлотта. – Он ваш брат, не так ли? Вы действительно хотите разорвать все узы между вами? Разве вы не будете от этого страдать, причем не меньше, чем он? Да, он совершил ужасный поступок. Но рано или поздно он за это поплатится.

– Справедливое воздаяние Господне? – усмехнулась Кезия. – Не уверена, что я верю в возмездие свыше.

Она поджала губы, но, скорее, не от горечи, а от насмешки над собой:

– Как бы то ни было, я не собираюсь ждать до Божьего суда.

– Да нет, это обыкновенный человеческий грех, – поправила ее миссис Питт, – и в таких случаях возмездие не заставляет себя долго ждать, даже если он сейчас и не раскаивается.

– Вы действительно хотите, чтобы между вами легла непреодолимая пропасть? – спросила Шарлотта. – Непреодолимая для вас?

– Нет, – неохотно сказала она наконец и еле заметно улыбнулась, – теперь все мне кажется не таким пропащим, как вначале. Прошу меня извинить.

– Ну и хорошо. Судить окончательно и бесповоротно – это такая глупость и такая мужская черта, правда?

Остаток вечера прошел напряженно. Кезия не вернулась в столовую, что, возможно, было и неплохо. Тем не менее одно присутствие Лоркана уже заставляло всех опасаться несчастья. Все старательно избегали упоминания о бракоразводном судилище Парнелла и О’Ши, а это означало, что следует избегать разговоров и на многие другие политические темы. Беседа свелась к сугубым тривиальностям, и в конце концов все удалились к себе пораньше, облегченно вздыхая.

Шарлотта сидела на туалетном пуфе в самом сокровенном месте своей спальни.

– Это же просто ужасно, – сказала она, растирая волосы шелковым шарфом, чтобы они были гладкими и блестящими. – В такой взрывной обстановке вряд ли стоит опасаться фениев-динамитчиков и террористов извне.

– Что тебе сказала Кезия Мойнихэн? – поинтересовался он. – Она и дальше собирается устраивать сцены, до самого конца встречи?

– Она во многом права, – вздохнула Шарлотта и повторила рассказ Кезии.

– Наверное, мне надо и его охранять, – сухо ответил Питт, – от Кезии и Лоркана Макгинли, который еще больше прав, чем она. А еще от Айоны, если они поссорятся, или он разорвет с ней отношения, или она захочет их разорвать, а он будет против… И от Карсона О’Дэя, за то, что он вредит делу протестантской борьбы.

– Или – от Эмили, – добавила Шарлотта, – за то, что он превратил и без того неудачное увеселение в ее доме в сплошной кошмар.

Молодая женщина положила шарф и погасила газовую лампочку над туалетным столиком. Теперь темноту освещал только догорающий огонь в камине. Она скользнула в постель и уютно устроилась рядом с мужем.

И опять утром их разбудил громкий, душераздирающий вопль.

Питт выругался, немного поерзал в кровати и глубже зарылся головой в подушку.

Суперинтендант неохотно вылез из постели и, спотыкаясь, двинулся за халатом. Он отворил дверь и вышел на лестничную площадку. В двадцати шагах от него, на пороге ванной комнаты Гревилла, стояла красивая горничная, Долл, посеревшая от ужаса. Она прижала руки к горлу, словно ее душили.

Томас подошел к девушке и, положив обе руки ей на плечи, отодвинул ее в сторону и заглянул внутрь.

Обнаженный Эйнсли Гревилл лежал в ванне – его лицо, плечи и грудь оставались под водой. Сомнений быть не могло. Он был мертв.

Глава 4

Питт круто повернулся, загородив собой вход в ванную.

– Уведи ее и позаботься о ней, – сказал он Шарлотте, вышедшей на лестничную площадку. Было ясно, что полицейский имеет в виду Долл, которая стояла, слегка пошатываясь и ловя ртом воздух. Томас встретился с женой взглядом. – Гревилл мертв.

Миссис Питт, немного помедлив, обняла за талию несопротивляющуюся служанку и повела ее прочь.

Теперь на площадку вышло уже несколько человек, только что проснувшихся, встревоженных, но все еще помнящих о конфузном происшествии накануне.

– Что стряслось на этот раз? – Падрэг Дойл прошел мимо испуганного, взлохмаченного Пирса, стоящего около перил. Позади него стояла Юдора, обеспокоенная, но как будто ничего не опасающаяся.

Мистер Мойнихэн как раз выходил из своей спальни, расположенной напротив комнаты Питтов. Он мигал, а волосы его были взлохмачены, словно он только что проснулся. Фергал оставил дверь распахнутой, и все могли убедиться, что Айоны в его комнате нет.

– Что стряслось? – спросил и Падрэг, взглянув на Томаса, потом на Шарлотту, а потом снова на Питта.

– Боюсь, несчастный случай, – тихо ответил суперинтендант. – Незачем пока высказывать иные предположения. И в настоящий момент помочь уже ничем нельзя.

– Вы хотите сказать… случай фатальный? – На какое-то мгновение Дойл, по-видимому, испугался, но это был не такой человек, чтобы запаниковать и потерять над собой контроль. – Эйнсли?..

– Да, боюсь, что так. – Томас протянул руку, чтобы закрыть дверь в ванную.

– Понимаю. – Падрэг, весь внимание и мягкость, повернулся к Юдоре. Он обнял ее за плечи, и нежность этого жеста сразу взволновала его сестру.

– Что случилось?! – Она вырвалась и повернулась к нему так, чтобы видеть его лицо.

– Эйнсли, – ответил Дойл, глядя на нее в упор. – И ты не в состоянии ничем помочь. Давай уйдем. Я провожу тебя в твою комнату и посижу с тобой.

Примечания

1

Фении (англ. Fenians) – ирландские мелкобуржуазные революционеры-республиканцы 2-й половины XIX – начала XX в., члены тайных организаций «Ирландского революционного братства» (ИРБ), основанного в 1858 г.

2

Уильям Юарт Гладстон (1809–1898), английский государственный деятель и писатель, лидер Либеральной партии Великобритании, 41-й (1868–1874), 43-й (1880–1885), 45-й (1886) и 47-й (1892–1894) премьер-министр Великобритании.

3

Гомруль (англ. Home Rule, «самоуправление») – движение за автономию Ирландии на рубеже XIX–XX вв. Предполагало собственный парламент и органы самоуправления при сохранении над островом британского суверенитета, то есть статус, аналогичный статусу доминиона.

4

Уильям Шекспир, «Ромео и Джульетта».

5

Прозвище английской королевы Марии I Тюдор (1516–1558).

«Бомба в Эшворд-холле» » Энн Перри » серия «Томас Питт #17» » Классический детектив

Энн Перри
Бомба в Эшворд-холле

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Примечания

1

2

3

4

5

«Бомба в Эшворд-холле» » Энн Перри » серия «Томас Питт #17» » Классический детектив

Энн Перри Бомба в Эшворд-холле

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Примечания

1

2

3

4

5

Энн Перри
Бомба в Эшворд-холле