Милорад Павич
Уникальный роман
МИЛОРАД ПАВИЋ
Уникат: роман-делта
Защиту интеллектуальной собственности и прав издательской группы «Амфора» осуществляет юридическая компания «Усков и Партнеры»
© Павиħ М., 2004
© Савельева Л., перевод на русский язык, 2006
© Оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2010
* * *Инструкция по чтению этой книги
Писатель послушался древней мудрости, которая гласит: конец – делу венец, он же делу конец. Поэтому этот роман не таков, как остальные книги. Для каждого читателя он кончается по-разному, каждого читателя ждет свой конец истории.
Чтобы убедиться, что это действительно так, достаточно взять экземпляр книги у друга или подруги. И тогда вы увидите, что исход будет не таким, как в вашем экземпляре. И так сто раз. Сто разных окончаний. Как сто дукатов, которые в одной сказке получил бедняк за волшебную птицу. Поэтому экземпляры этого романа-дельты пронумерованы, от 1 до 100. И что вам суждено, то и достанется. Как и в жизни.
Но учтите, для того чтобы прочитать и распутать интригу этой книги, вам вовсе не нужна чужая развязка. Удовлетворитесь собственным финалом, чужой вам ни к чему.
Разве что у вас есть кто-нибудь, с кем вы обычно обмениваетесь любимыми книгами.
I. Улыбка ценой в пятьдесят долларов
1. «Kenzo»
Александр – андрогин. Одни называют его именем Алекса, другие – Сандра. Итак, Алекса Клозевиц (alias[1] Сандра Клозевиц) в настоящий момент сидит в кофейне «Три кошки» и как раз заказывает красивой чернокожей официантке кофе с молоком и булочку из дрожжевого теста. У Алекса серьга в одной из бровей, на нем голубая рубашка и джинсы. И очень низкие черные мокасины на босу ногу. У него красивые усики, приклеенные не к верхней губе, а прямо к улыбке.
– Что на мне сегодня? – спрашивает его негритянка. Ее улыбка усиков не имеет. Ее улыбка – в стихах.
– Августа, Августа, я еще в дверях заметил, что сегодня ты переоделась. Проверим… Ну конечно, сегодня у тебя капля «Амслера» на запястье. И где-то еще. Неплохо. «Jean Luc Amsler»!
Алекса на полуслове прерывает свои наблюдения, потому что за его спиной в кофейню входят два прекрасно одетых парня. На каждом костюм ценой в 500 долларов, который сидит так, словно за него заплачена вся тысяча. Прежде чем Алекса видит их в зеркале напротив двери, его нюх идентифицирует их по запаху. У одного на голове стрижка борца сумо, которая стоит столько же, сколько и очень дорогие туфли на его ногах, пахнет от него «Kenzo». Второй – чернокожий, с улыбкой ценой не меньше 30 долларов за штуку, а вместо рубашки на нем золотая цепочка. Его запах – эликсир «Calvin Klein».
В тот же миг Алекса кричит официантке:
– Еще одну булочку, пожалуйста! – и шмыгает за дверь, на которой написано «WC».
Оба типа переглядываются и, сев, не сводят глаз с этой двери. За ней Алекса торопливо стягивает синюю рубашку, остается в красной женской блузке с пришитой изнутри поролоновой грудью, вытаскивает из сумки и надевает на голову черный парик, сумку выворачивает наизнанку, отчего она превращается в лакированную дамскую сумочку, куда он сует мокасины. Алекса остается босым, с кричаще накрашенными ногтями. Отдирает наклеенные усики, снимает с брови серьгу, подкрашивает губы и выскакивает наружу. На лету бросает на стойку купюру и с восклицанием «Августа, детка, сдачи не надо!» выбегает из кофейни, подняв руку, чтобы остановить такси…
Два парня ошарашенно наблюдают эту сцену. И только когда Августа разражается смехом, который тоже в стихах, они вскакивают как ошпаренные и несутся за Алексой, который теперь стал Сандрой. После короткой погони негр хватает его, срывает парик и говорит:
– Не создавай нам проблем, а то получишь две оплеухи. Одну черную и одну желтую. О’кей? А теперь слушай! Кое-кто хочет тебя видеть. Ты знаешь кто и знаешь зачем. В твоих интересах вести себя спокойно.
Они приводят его в букинистический магазин. В задней комнате пахнет сигарами. В этом запахе сидит огромный господин, он поигрывает машинкой для обрезания сигар. Он окружен полумраком, в котором поблескивают золотые надписи на хребтах стоящих по полкам книг. В городе все зовут его сэр Уинстон, известен он тем, что всегда заранее знает, кто когда будет убит.
– Выглядите вы не блестяще, господин Клозевиц, – произносит он спокойным голосом. Пальцами без ногтей вытаскивает из сияющей прозрачной тубы с надписью «Partagas» свой томпус, отрезает изрядную часть толстого конца, осторожно кладет тубу на стол и закуривает сигару. – Вы только посмотрите на себя, – добавляет он, махнув рукой в сторону Алексы, который стоит перед ним растрепанный, без парика, с грязными босыми ногами, с размазанными по лицу белилами и помадой. – К тому же вы мне должны, и должны, и должны, а все сроки прошли. Чем вы, в сущности, занимаетесь?
– Я занимаюсь торговлей, – отвечает Алекса застенчиво, достает из сумочки мокасины и обувается. – Вообще-то, – добавляет он, – в вашем зеркале видно, чем я занимаюсь. – И он подходит к большому зеркалу, которое висит на полках прямо поверх книг.
Все как по сигналу оборачиваются в его сторону. Там, в хрустальном стекле, вместо физиономии растерзанного Алексы отражается лицо прекрасной, тщательно ухоженной женщины в белом платье. Она из тех, кто сердцем способен раскалить печь. Ее собранные в пучок волосы скреплены развернутым веером, усыпанным звездами созвездия Рака…
Преодолев минутное изумление и замешательство, господин с сигарой первым приходит в себя. Он пытается улыбнуться, но вместо этого чихает и говорит:
– А, значит, фокусы. Ловко, очень ловко, господин Клозевиц. Но чем бы вы ни торговали, дела ваши идут неважно. Так вы никогда не сможете вернуть мне долг. Придется нам договариваться по-другому, в противном случае дело плохо. Вы согласны?
Алекса кивает головой, а господин с сигарой достает из выдвижного ящика две фотографии и один ключ. Через стол протягивает их Алексе. Затем говорит:
– Итак, предлагаю вам сделку. Имеются две персоны – вот эти, на фотографиях, – которые нам очень мешают. Одна дама и один господин. Вы должны их устранить. Причем раз и навсегда. Здесь их адреса и имена. Кстати, этот ключ от личного лифта интересующего нас господина, в его офисе. О’кей? Мы договорились? Лучше вы их, чем мы вас, господин Клозевиц. Чтобы быть уверенным, что вы меня поняли, я вам кое-что покажу…
С этими словами человек оборачивается к негру и спрашивает:
– Ты какой рукой стреляешь, Асур?
– Правой. Левой бросаю нож.
– А ты, Ишигуми?
По лицу Ишигуми разливается божественная улыбка ценой в 50 долларов. Он говорит:
– Я стреляю правой, хозяин. И попадаю с первого выстрела. Так что левая мне ни к чему.
– Вот и давай левую, чтобы дело не пострадало.
И как только Ишигуми протягивает левую руку, хозяин молниеносным движением машинки для обрезания сигар отхватывает ему первую фалангу мизинца и двумя пальцами поднимает ее, окровавленную, вверх.
Ишигуми извивается от боли, запах его «Kenzo» становится сильнее, он сует остаток мизинца в рот и поспешно выбирается из комнаты. Хозяин аккуратно опускает кусок мизинца Ишигуми в прозрачную тубу с надписью «Partagas», закрывает пробкой и протягивает Алексе:
– Это вам на память, господин Клозевиц, чтобы не забыли о нашем договоре. Как видите, в этой тубе хватит места еще и для двух ваших мизинцев или чего-нибудь другого, что засунет сюда господин Ишигуми, если вы не сделаете дело, в котором мы заинтересованы. Теперь можете идти. Желаю вам удачного дня…
Алекса выходит на улицу, освещенный солнцем проходит несколько шагов, сворачивает за угол, останавливает наконец-то такси и открывает тубу с мизинцем Ишигуми. С гадливостью нюхает его и выбрасывает через окно на улицу, пробормотав:
– Обычный резиновый палец. И на это он хотел меня поймать. Будто у меня нюха нет.
2. «Old Spice»
На фотографии мужчина среднего возраста, его лицо торчит над рубашкой «Armani» и словно говорит: «Не нужно думать. Стоит начать думать, как понимаешь, что ты глуп». На обороте написано: «Исайя Круз, управляющий букмекерской конторой, городской ипподром».
Фотографию и маленький ключ Алекса кладет в карман, цепляет на улыбку пару уже известных нам неотразимых усиков и отправляется на ипподром. Ознакомиться с местом действия. Потому что он знает: тип с сигарой не шутил. И придется его слушаться. По крайней мере некоторое время.
Административное здание ипподрома четырехэтажное, на четвертом расположен офис управляющего. В лифте три обычные кнопки, четвертой можно пользоваться только с помощью ключа. Алекса сует ключ в прорезь возле кнопки с номером четыре. Ключ подходит в точности, но Алекса не поворачивает его, потому что тогда лифт отвезет и высадит его прямо в кабинете господина с фотографии. Он сует ключ обратно в карман и направляется в сторону трибун.
Сейчас забегов нет. Несколько лошадей рысью скачут по дорожкам. Пахнет мужским п́отом жеребцов и резким запахом кобыл-однолеток… Алекса сворачивает в сторону, полный решимости искать дальше и, по возможности, увидеть господина Круза. Расследование приводит его на поле, где проходят собачьи бега. Там уже собралась публика. Сейчас здесь идет гонка английских борзых. Они несутся как заведенные за электрическим зайцем.
Алекса между скамьями проходит на газон вокруг поля. Под одним из солнечных зонтов он замечает огромную царскую борзую. Собака совершенно белая, она стоит возле стола, рядом с которым развалился в плетеном кресле знаменитый оперный певец Матеус Дистели. Его золотая грива сияет на солнце подобно ореолу, и выглядит он неотразимо, даже еще лучше, чем на сцене. На столе перед Дистели табакерка в форме золотого яйца. Дама средних лет, которая сидит рядом с ним, только что закончила есть пирожное. Сейчас она протягивает руку к борзой, которая кладет морду на ее ладонь, и дама, глядя в ее глаза, как в зеркало, подправляет помадой губы. Теперь они похожи на клубнику.
В этот момент до Алексы Клозевица долетает с их стороны дуновение ветра, он приносит запах нюхательного табака вместе с чем-то, напоминающим кокаин, собачей шерсти, сильно пропитанной духами «Bvlgary», а кроме того, имя дамы средних лет, к которой обратился сидящий рядом с ней красавец:
– Лемпицка! Надень туфли!
И только он успевает подумать, что на сцене голос Дистели звучит по-другому и что сегодня тот, кажется, немного охрип, как тот же самый ветер доносит до него вонь потной шерсти несущихся английских борзых и запах невероятно старомодного лосьона после бритья «Old Spice». Алекса оборачивается и ухватывает почти на лету образ того самого человека с фотографии. Исайя Круз ростом оказывается ниже, чем можно было бы предположить. Рубашка на нем из тех, что стоят бешеных денег, но сидит как ворованная…
Алекса решает, что на сегодняшний день, пожалуй, хватит. На выходе он оглядывается и ищет глазами тех троих: Матеуса, Лемпицку и русскую борзую. Борзая греет длинную, как бутылка шампанского, морду между ногами своего хозяина. Лемпицка снова сбросила туфли и под столом потирает одну ногу о другую. На бега она вообще не обращает внимания. В этот момент она слепа, как время.
3. «Poison»
Алекса Клозевиц и этим утром сталкивается с обычными сложностями процесса бритья. Его отражение в зеркале, по имени Сандра, опять вызывает у него затруднения. Ввиду того что любое зеркальное отражение должно повторять все движения, красавица в зеркале начала расчесывать свои прекрасные волосы темно-синего цвета – стоило ему взяться за бритье головы, а пока он наносит на лицо пену для бритья, она покрывает белилами щеки. Из-за нее Алексе в зеркале ничего не видно, и бреется он фактически вслепую. Тогда она говорит ему:
– Ты действительно собираешься сделать это?
– Как тебе известно, выбора у меня нет, наши проекты слишком дороги, – резко отвечает он.
– Это тебя не оправдывает. Я в этом участвовать не желаю. Ты, а не я решился пойти на такие долги.
– То, что ты говоришь, просто смешно, принимая во внимание, что мы с тобой одно, единое андрогинное существо.
– Именно поэтому ты прекрасно знаешь, что я могу сделать с тобой, если решу тебя сглазить.
– Ничего у тебя не выйдет, потому что я обрил голову. Любой твой сглаз теперь скользнет мимо меня…
Прежде чем выйти из комнаты, он прыскает себе за ухом и на запястье «Envergure» парижского производства «Bourjois», а Сандра в зеркале, подражая его движениям, наносит на те же места свой аромат – «Antracite».
После этого Алекса прилепляет усики и выходит. На фотографии, которая лежит у него в кармане сегодня, изображена женщина в лучшие годы жизни, с неотразимой улыбкой. Эта улыбка пробивает дырочки на щеках и проскальзывает в кольца серег. Ее имя Ливия Хехт, а рабочее место – на восемнадцатом этаже банка «Plusquam city». Она председатель совета директоров этого учреждения.
К зданию банка ее привозит «мерседес», и, прежде чем она влетает в холл своего финансового храма, Алексе удается отметить несколько деталей ее внешности. Улыбка леди Хехт прерывается, не достигнув полного воплощения, словно откушенная, ее остаток остается на ее лице, как вспоротая рыба. Глаза леди Хехт, цвета фиалки, приказывают без слов: «следуйте за моим взглядом» и переводят ее немецкое лицо на французский, а в ее духах «Poison» содержится примесь какого-то другого запаха, который не позволяет «Poison» выразить себя в чистом виде. Алексе пришлось бегом последовать за ней в холл, который походит на вывернутый наизнанку корпус огромного судна, и еще раз за спиной леди Хехт вдохнуть ее ароматный след, чтобы понять, в чем дело. Теперь он знает. К дамскому запаху этой леди примешан запах какого-то джентльмена. Запах довольно банальный – «Dolce&Gabbana».
Итак, поверх своих духов «Poison» леди Хехт носит мужской аромат «Dolce&Gabbana». Следовательно, сейчас нужно найти владельца этого второго запаха.
День за днем уходит у Алексы Клозевица на поиски в холле и на разных этажах банка «Plusquam city». В одной из очередей перед окошечком кассы он натыкается на пахучий след «Dolce&Gabbana», но им отмечена какая-то пожилая дама, которая в то утро по ошибке взяла флакон мужа вместо своего. В следующий раз запах «Dolce&Gabbana» окутывает Алексу Клозевица в лифте, но исходит он от некоего старого господина, который дышит с сипением, похожим на блеяние. Наконец Алекса попадает в отдел сейфов. Здесь, разговаривая со служащей, он обнаруживает в соседнем помещении зеленоглазого красавца с резиновым взглядом, это шеф особого отдела, где находятся сейфы высокой степени надежности. Алексу охватывает соблазн наброситься на него, но он вовремя берет себя в руки, почувствовав, что красавец, чье имя – Морис Эрланген – написано на табличке возле входа, пользуется ароматом «Dolce&Gabbana». Через стеклянную дверь видно, что в рабочем помещении господина Эрлангена трудится и его помощница, мулатка с египетским затылком, которого можно добиться, если, ложась спать, класть под шею вместо подушки металлический полумесяц.
В этот момент звонит телефон и служащая передает господину Эрлангену просьбу прибыть на этаж леди Хехт. С ним хотят проконсультироваться.
Зеленоглазый господин выходит из своего кабинета и быстрым шагом проходит мимо Алексы. Эрланген настоящий красавец с головой мраморной женской статуи на мускулистом теле. «Dolce&Gabbana» на коже господина, чье имя стоит на табличке, струится за ним божественной волной и вводит Алексу Клозевица в полубессознательное состояние. Но в этом запахе присутствует и что-то еще. Дело в том, что господин Эрланген в своем мужском аромате носит какой-то другой аромат, женский. Алекса с изумлением понимает, что это не «Poison» леди Хехт, которая пригласила господина Эрлангена в свой кабинет «на консультацию» и которая носит его запах поверх собственного. От господина советника, отвечающего за сейфы повышенной надежности, пахнет духами «Dune», то есть запахом какой-то другой женщины.
Алекса Клозевиц выходит, потирая руки. Операция с запахами дала математически точный результат. Леди Хехт проявляет великолепный вкус при выборе любовника. А у господина Эрлангена любовниц больше чем одна. Кроме леди Хехт с ее духами «Poison» есть еще кто-то, кто пользуется духами «Dune».
Перед банком Алекса Клозевиц поднимается на открытый верхний этаж городского автобуса и садится. Подносит к глазам свою руку и впивается взглядом в мизинец. Он сосредоточенно представляет себе боль при отрезании этого пальца. Когда воображаемая боль становится достаточно сильной, он начинает ее перемещать. Перебрасывает боль с мизинца на ухо, потом на колено, на левый глаз, сжимает ее на языке и наконец со всей силой выплевывает ее с языка на улицу, как жевательную резинку.
Потом с облегчением принимается напевать арию из оперы Мусоргского «Борис Годунов».
II. Золотое яйцо для нюхательного табака с кокаином
1. «Hugo Boss»
После спектакля, уставший и расстроенный звучанием голоса, который отдает хрипом и болезнью, хотя со сцены этого не слышно, Матеус Дистели возвращается домой. В квартире вошедшая вместе с ним борзая начинает лаять. Из глубины огромной грудной клетки животного доносятся звуки, похожие на раскаты грома. А затем события развиваются с такой скоростью, с какой, наверное, в период возникновения Земли стремительно сменялись годы.
Прежде чем певцу удается что-то предпринять, борзая нападает на неизвестную персону, которая в полумраке передвигается по комнате. Чтобы защититься от зверя, персона с криком: «Спаси меня! Спаси меня!» – повисает на шее Дистели, и он, чтобы защитить ее, поворачивается к борзой спиной. В его объятиях – красавица грабительница.
В знак благодарности ее синие глаза смотрят на него томно, ее руки, нежно обнимающие его шею, вовлекают его в мягкий поцелуй, верхняя губа горячая, нижняя – холодная, между ними – сладкий язык. Этим поцелуем она как опиум вдыхает в себя запах духов певца «Hugo Boss». Но певцы знают разницу между языком и сопрано, и альта, и баритона, и баса. Поэтому Дистели в этом страстном поцелуе распознает мужской язык тенора.
Он прерывает поцелуй и резким движением срывает с головы грабителя парик. Обнажается обритая мужская голова.
– Черт побери, кто вы такой и что вам нужно в моей квартире?
– Кто я такой? Один из ваших поклонников.
– Так может сказать каждый. Но это не повод грабить мою квартиру.
– Это не ограбление. Выслушайте меня.
И незнакомец начинает, причем великолепно, одну из арий, которую Дистели исполняет в опере как раз в этом сезоне. Причем со всеми особенностями его трактовки Мусоргского. Правда, у неизвестного грабителя не бас, а тенор. Это немного смешно, кроме того, Дистели ревнив к чужому хорошему пению и оно его раздражает. В середине арии он выхватывает у незнакомца женскую сумочку, открывает ее и извлекает оттуда свою золотую табакерку в виде яйца.
– Говорите, не ограбление? А это что?
– Просто я фетишист, – объясняет мужчина, – и мне хотелось иметь какой-нибудь принадлежащий вам предмет. Это первое, что попалось мне под руку. Дайте мне что-нибудь другое, если вам ее жалко. Все равно что. И вовсе не обязательно дорогое…
Борзая тем временем продолжает лаять, а Дистели со словами, что сейчас вызовет полицию, идет к телефону.
– Не надо, прошу вас. Я могу кое-что предложить вам взамен.
– И что же это такое?
– Номер одного телефона.
– Зачем он мне?
– Этот номер дороже золота, и узнать его хотел бы каждый. Это номер телефона торговца будущим. Он может продать вам несколько минут вашего будущего, причем переместив его в ваше настоящее… Почему бы вам не попробовать? А от полиции вам никакого проку не будет, я для них слишком мелкая рыбка, хотя, согласитесь, рыбка вполне ничего себе!
С этими словами незнакомец натягивает черный парик, с чарующей улыбкой диктует Дистели, записывающему на мобильный, обещанный номер и уходит.
Номер звучит так: 0389–430–23001.
2. «Addict Dior»
Ложу оперы захлестывает волна духов «Addict Dior», за ним появляется и сама мадам Маркезина Андросович-Лемпицка. На ее лице «умная» пудра, которая выравнивает блеск жирных и нежирных участков кожи, на ней платье от «Philosophy». Спектакль вот-вот начнется. Сегодня дают оперу Мусоргского «Борис Годунов». Мадам Лемпицка рассеянно садится, смотрит в программку, читает:
«Драма Пушкина „Борис Годунов“ написана в 1825 году на основе исторических сведений, вычитанных автором у Карамзина и в „Истории Петра Великого“, опубликованной анонимно в Венеции в 1772 году. Тема – XVII век, правление русского царя Бориса Годунова, который пришел к власти, убив малолетнего царевича Димитрия. Самозванец Гришка Отрепьев свергает Годунова, выдав себя за царевича Димитрия, которого Бог якобы спас от рук убийц. Взойдя на российский престол, самозванец женится на ясновельможной пани Марине Мнишек-Сандомирской.
Прочитав драму, русский царь Николай Первый, который после возвращения Пушкина из ссылки взял на себя роль цензора его произведений, предложил автору переработать ее в прозе и спросил, считает ли он ее комедией или трагедией. Поэт не согласился на переработку, и драма была запрещена.
Русский композитор Модест Мусоргский в 1868 году написал по драме Пушкина оперу „Борис Годунов“…»
В этот момент свет гаснет и начинается пролог, где действие происходит на монастырском кладбище. Лемпицка с трепетом ждет появления на сцене своего любовника Дистели, который сегодня вечером поет заглавную партию. Во время спектакля она с тревогой видит, что во время пения он пользуется магическими приемами: тайком целует ноготь своего большого пальца, держится за пуговицу расшитой золотом одежды. Поет он по-итальянски. Она кожей чувствует, как все завидуют Дистели и как ненавидят его коллеги-соперники. Она умеет в нюансах различать цвета всех этих разновидностей ненависти и с ужасом думает о том, что от ненависти, как и от попавшей в туфлю воды, никуда не денешься.
После окончания спектакля и нескольких выходов певца на авансцену она, видя, что Дистели перед слушателями больше не появляется, идет к нему в артистическую уборную. Это роскошные апартаменты, где перед зеркалом стоит бронзовая статуя певца в роли Фальстафа, на кушетке рекамье расположилась борзая, а через открытую дверь видна огромная ванная комната цвета кобальта, в которой рядом с ванной стоит мебель в стиле Людовика XVI. Заметно усталый, Дистели сидит, развалившись в кресле, перед ним на столике – стакан виски «Chivas Regal» и бокал игристого вина «Moёt». Он начал, но не закончил переодеваться, так что часть одежды на нем современная, а часть – костюм Бориса Годунова.
Мадам Лемпицка врывается в апартаменты, борзая прыгает, становится на задние лапы, целует ее в губы. Она на голову выше Лемпицкой. Лемпицка кричит:
– Хватит, Тамазар, хватит! – отпивает глоток виски из стакана Дистели, садится к нему на колени и с поцелуем возвращает ему виски. – Ты был великолепен, – шепчет она, – но не сиди так, одетым наполовину. Дьявол чаще всего нападает на человека, застигнутого на границе.
– На какой границе? – рассеянно спрашивает Дистели.
– На любой: на границе света и тьмы, на границе дня и ночи, одной ногой на своем, другой на чужом… Ты выглядишь усталым… Неужели так тяжело петь?
– Дело не в пении. Я не люблю эту роль. Кроме того, сегодня ночью я плохо спал, а несколько дней назад меня пытались ограбить. В квартиру залез вор.
– Ты сообщил куда следует?
– Нет.
– Нет? Почему?
– Я заключил с ним договор.
– Ради Всевышнего, как ты мог заключить договор с грабителем?
– Может, он и не грабитель. Может, просто хотел заполучить какую-нибудь мою вещь. И в знак благодарности сообщил мне один номер телефона. Это телефон торговца будущим.
– И ты собираешься позвонить этому шарлатану?
– Почему это тебя интересует?
– Потому что с тех пор, как мы знакомы, ты никогда еще не выглядел так плохо.
– Это всё мои ночные кошмары. Мне снится Пушкин, уже вторую ночь, сон с продолжением.
– Мне бы тоже Пушкин снился, если бы я отдавала столько времени и сил Мусоргскому, Борису Годунову и пушкинским паяцам… Перестань об этом думать, отвлекись, а я тебе помогу.
И Лемпицка начинает по очереди нежно посасывать пальцы Дистели. Закончив с одной рукой, прежде чем перейти к другой, она спрашивает его:
– А что тебе снилось? Говорят, когда сон расскажешь, весь его яд переходит в того, кому рассказал. Расскажи! Расскажи нам кусочек сна, мне и твоему псу, и мы с ним разделим этот яд…
– Мне снилась какая-то комната, возле окна стоял какой-то маленький, черный и очень кудрявый человек. Стоило мне там оказаться, как я понял, что это Пушкин. И все его называли Александр Сергеевич. Он смотрел на пургу и думал по-русски.
– Но ты же не знаешь русского.
– Не знаю ни слова, но во сне я понимал все, что он думал, а думал он стихами, звучными трохеями с ударением на конце каждого второго стиха. И все время думал о демонах. Как они кружат, словно хлопья снега…
Тут мадам Лемпицка перебивает его:
– Я знаю эти стихи наизусть:
Буря мглою небо кроет, Вихри снежные крутя, То как зверь она завоет, То заплачет, как дитя… – Откуда ты это знаешь?
– Знаю. Достоевский использовал их в эпиграфе своего романа «Бесы»… И что было потом?
– Сон сначала был мутным, и все виделось словно сквозь воду. Потом постепенно прояснилось и становилось все яснее и яснее. Тогда я увидел, что в окне было еще одно, совсем маленькое окно, которое называется «форточка», и Пушкин его открыл. В комнату повалил снег.
«Как заманить одного из этих демонов и злых духов к себе в комнату, – говорит Пушкин у меня во сне, – и как его узнать, если он войдет? Как заставить его отвечать на твои вопросы? Что представляет собой дьявол? Дьявол ест, так же как и люди, но не может ничего переварить. Это оттого, что один только дьявол не участвует в общем мировом круговороте материи… И если он выпьет бокал красного токайского, вместо мочи из него выльется то же самое красное токайское».
– Фу! – реагирует мадам Лемпицка, а борзая, подумав, что это относится к ней, лениво слезает с кушетки и ложится на ковер.
– И все это ты узнал во сне? – спрашивает мадам Лемпицка.
– Да. Но тут сон прервался, а потом продолжился в одну из следующих ночей и становился все страшнее и страшнее.
– Почему? – перебивает его Лемпицка. – Что тут страшного?
– Страшно то, что в моем сне рядом с Пушкиным на диване спит огромная белая борзая с золотой головой, а я во сне хожу на цыпочках, чтобы эту борзую не разбудить, потому что, если она проснется, она кого-нибудь загрызет, я знаю это наверняка… К тому же Пушкин все время только и думает, как бы заманить к себе дьявола. Ужас!
– Но почему тебя так волнуют эти сны с Пушкиным? Неужели это так важно?
– Потому что он ищет встречи с дьяволом для того, чтобы получить у него ответ на вопрос, который мучает и меня: когда и как окончится моя жизнь? Может быть, ответ дьявола будет иметь силу и для меня, потому-то мне и снится этот сон…
– Ангел мой, но это же всего лишь стихи.
– Какие стихи? – спрашивает хрипло Дистели.
– У Пушкина есть стихотворение «Дорожные жалобы», в котором он и задает все эти вопросы: когда и где, в каком овраге закончится его жизнь? Совершенно ерундовое стихотворение, поэтому оно мне и запомнилось. В Вене я дружила с детьми русских эмигрантов, и вместе с Эрвином (моя близость с ним распространялась на все, что выше пояса) и Диттером (а с ним я была близка ниже пояса) мы перевели эти стихи на немецкий и отдали их под видом стихотворения одного немецкого поэта Лизе – она была дочерью русского белогвардейца и полной дурой. Мы предложили ей перевести стихотворение на русский и пообещали, что Диттер опубликует его в журнале… Получилась настоящая комедия… А ты, ангел мой, все воспринимаешь слишком серьезно.
– Ты так думаешь потому, что тебе известно не всё. Есть кое-что еще, гораздо страшнее.
– И что же это такое?
– А то, что этот сон я купил.
– Ты покупаешь собственные сны? Не понимаю, как такое возможно?
– Этот сон я не должен был увидеть сейчас. Он должен был присниться мне только через три недели. Но я заплатил, чтобы это случилось еще прошлой ночью, то есть раньше времени.
– Что ты такое говоришь, ангел мой? Ну-ка посмотри на меня, на дне глаз, как на дне стакана с виски, всегда есть немного правды… Проверим… Знаешь что, я уверена, ты регулярно бываешь у этого торговца будущим, у этого шарлатана, который пятницу продает за вторник. И скрываешь это. Признавайся, ты звонил по телефону, который оставил тебе тот грабитель!
– А что, если это и так?
– Если ты ходишь туда, я пойду с тобой. Хочу посмотреть, что ему от тебя нужно. Это что, какая-то женщина?
– Нет. Но я должен приходить один. Это одно из условий.
– Одно из условий? Значит, есть и другие условия? То есть он тебя шантажирует! И наверняка требует денег. Только не говори мне, что он продал тебе твой же сон и что ты был настолько глуп, что ему за это заплатил! Завтра пойдем вместе. Я хочу на него посмотреть.
– Завтра мы можем пойти вместе, но не к нему, а в больницу. Я записан к онкологу. Он будет смотреть мое горло.
– Онколог? – вскрикивает мадам Лемпицка, с ужасом глядя на Дистели. Она пытается проникнуть в тайну, которая кроется за этой страшной истиной. Она знает, что тайна всегда старше истины.
3. «Magnum»
Дорогая Лемпицка!
Не удивляйся, что пишу тебе электронное письмо, вместо того чтобы позвонить по телефону, но голос мне совсем отказал, поэтому я и отказался от мобильного. Можно было бы послать тебе SMS, но, как ты знаешь, я этого не умею. Поэтому мобильный я оставил дома. Это письмо я пишу тебе из больницы с помощью лэптопа, который взял с собой, потому что мне придется здесь задержаться. Я отменил все свои выступления на этот оперный сезон и вчера вечером снова лег в больницу, причем теперь надолго. Вообще-то, роль Бориса Годунова мне никогда особенно не нравилась. Анализы у меня плохие, но есть некто, кто облегчает мое положение. Это мой «торговец снами», как ты его назвала. И хотя тебе очень не нравится, что я с ним вижусь и время от времени говорю по телефону, он научил меня, как обращаться с болью, которая становится все сильнее. Ее, как круг сыра, нужно поделить на небольшие части: таким образом, кусочек за кусочком, я смогу ее легче переварить. Он сказал, что болезнь имеет собственную душу. Она в нас работает на себя и борется с нашей душой. Тебе нужно доказательство того, что у болезни есть душа? Пожалуйста, оно лежит на поверхности: из всех клеток человеческого организма не поддается уничтожению только раковая клетка… То есть она вечна. Ночью у меня опять были страшные сны, мне опять снится Пушкин.
Он сидит у меня во сне, удобно устроившись в кресле XIX века, и смотрит на портрет своего прадеда, относящийся к XVIII веку. Перед ним какая-то шкатулка, наполненная старыми монетами, там же лежат несколько африканских игл. Пушкин задумчив, но на этот раз он думает не стихами и не по-русски. Представляешь, он думает по-французски! Вот уж не ожидал, что он во сне так хорошо знает французский. Хотя я все понял, мне осталось совершенно неясно, что же все-таки вертелось у него в голове.
«Немного африканской магии моего деда Ганнибала, – думал он, – и немного балканской магии графа Рагузинского не помешает…»
Вдруг Пушкин выкрикивает какое-то имя, да так громко, что чуть не будит меня.
– Арина Родионовна! Няня!
Появляется старушка, и он просит ее принести из кухни трех кукол, она приносит трех прекрасно сшитых тряпочных теток в широченных юбках, которыми во время еды накрывают чайник, миску с пирожками или вареными яйцами, чтобы они не остыли…
Как раз на этом месте сон прерывается, он вообще всегда прерывается на семьдесят первой секунде от начала. Но мне не жалко, что я проснулся, уж лучше пусть мои сны прерывает «торговец будущим», чем боль.
Собственно, из-за боли я и пишу тебе это письмо. Может случиться, что скоро боль станет невыносимой, и в таком случае мне понадобится твоя помощь! Пойди ко мне домой (ключи у тебя есть) и возьми из выдвижного ящика бара то, что завернуто в фиолетовый платок. И принеси мне. Будем надеяться, что мне это не понадобится, но на крайний случай хорошо иметь под рукой что-нибудь, что может положить конец боли. Я договорился с врачами, что послезавтра они отпустят меня на один час, поэтому прошу тебя, давай встретимся около пяти в кафе «Счастье начинается с Т», где мы с тобой обычно пьем чай. Ты передашь мне то, что завернуто в фиолетовый платок, а я открою тебе важную новость, которую берегу для тебя уже несколько дней. Это наконец-то хорошая новость, и связана она с моим здоровьем!
Люблю тебя. Навести Тамазара. Он живет сейчас у известной тебе немой Селины.
Твой Дистели * * *Со странным чувством, что время может остановиться и потом потечь в какую-то такую сторону, куда никогда не текло, мадам Маркезина Андросович-Лемпицка в назначенный день отправляется в квартиру Дистели, заходит к соседке – немой госпоже Селине поцеловать Тамазара, потом, как в незнакомую пещеру, входит в спальню певца, где в свое время провела немало прекрасных часов. На столе она обнаруживает раскрытую книгу «Du bon usage de la lenteur», присаживается перед баром на стеклянный бочонок, который служит табуретом, и из глубины выдвижного ящика достает нечто такое, отчего у нее прерывается дыхание. Дорогой револьвер «Combat Magnum», причем заряженный. В нем ровно шесть патронов. Он завернут в платок фиолетового цвета.
Волосы на ее ногах под чулками стоят дыбом, когда под огромной черной шляпой, полной волос и страха, входит она в тот послеполуденный час в полупустое и мрачное кафе «Счастье начинается с Т», заказывает капучино, бросает взгляд на свои часы «Chopard» и почему-то не может понять не только который час, но и чему служит этот предмет у нее на запястье.
«Что же с этим делают?» – спрашивает она саму себя, удивленно уставившись на циферблат и одновременно прикасаясь рукой к деревянному сиденью стула и безошибочно, только через прикосновение, понимая, что сделано оно из древесины тиса. Потом, положив руку рядом со своей чашкой, она обнаруживает, что ей известно, из чего изготовлена столешница – из белого ясеня. Едва бросив взгляд, видит, что стены обшиты панелями из можжевельника. Они и пахнут можжевельником… Лемпицка не успевает удивиться своему неожиданно обострившемуся нюху, потому что в кафе входит Дистели. Торопливо обнимает ее и целует сначала в один висок, потом в другой, шепча изменившимся, хриплым голосом:
– Принесла?
Она протягивает ему фиолетовый сверток, и они садятся.
– Будешь что-нибудь пить? – спрашивает она, а он отрицательно мотает головой. Дистели бледен, смотрит как сквозь три ночи, но он красив, может быть, даже еще красивей, чем раньше, только уши у него стали прозрачными, через них видны его золотые волосы.
– Ты выглядишь невыспавшимся. Тебя опять мучают сны?
Он кивает головой.
– Прошу тебя, не спеши воспользоваться «магнумом». Даже если анализы совсем плохие… А какие они? – сама себя перебивает Лемпицка, на что Дистели наклоняется совсем близко к ее уху и шепчет:
– Хочу сообщить тебе важную новость. Я заполучил от торговца снами кусочек своего сна, который будет сниться мне только через три недели. А я его увидел уже сейчас. И он тоже о Пушкине; там, в том сне, женщина-демон отвечает на его вопрос, как он умрет. Из этого следует, что теперь и мне известно, как умру я. Важнее всего то, что я умру не от горла! От этой болезни, которая меня мучает и удерживает в больнице, я вылечусь! Потому что предсказание, которое принес мне сон из моего будущего, говорит, что я умру от живота, а не от горла! Мне пора возвращаться. Приходи послезавтра ко мне в больницу. Может быть, я уже буду знать, когда меня выпишут!
– Давай я довезу тебя до больницы, – безуспешно пытается уговорить его мадам Лемпицка.
Дистели отвозит Лемпицку к ее сестре, там они прощаются, и он продолжает путь в одиночестве.
На небе мерцают звезды. Дистели мчится к ипподрому и там останавливается. Выходя из машины, он чувствует, что вдыхает мудрость осени, задерживает взгляд на дереве, уже поседевшем, а потом, воспользовавшись ключом для особой кнопки, поднимается лифтом прямо в кабинет управляющего букмекерской конторой господина Исайи Круза. Он застает господина Круза бодрствующим над счетами и убивает его, выпустив ему в шею три пули из «магнума». После того как лифт достигает первого этажа, Дистели вытаскивает ключ из замочной скважины и бросает его на пол лифта. В это время суток на ипподроме никого из персонала нет, но Дистели у выхода сталкивается с негритянкой в красной блузке и джинсах. Он торопливо удаляется, а она поднимает с пола ключ и едет на четвертый этаж.
Дистели опять в больнице. Револьвер с тремя оставшимися в барабане патронами он кладет в сейф своих больничных апартаментов и ложится в постель. Лежащий в постели в ожидании того, когда сны убьют в нем боль, он похож на бокал, в котором недопитое вино испарилось, ссохлось и превратилось в цветное стекло… После него в мире остаются одна царская борзая и одно совершенное преступление.
Когда мадам Маркезина Андросович-Лемпицка утром одного из следующих дней приходит в больницу навестить своего любовника, ее пропускают к нему очень неохотно. Они ненадолго остаются наедине. Дистели выглядит плохо, мадам Лемпицка с ужасом замечает, что он экономит взгляды, словно это деньги, которые могут истратиться.
И тут ей в голову через шляпу как молния ударяет страшная мысль: «А ведь действительно взгляды могут истратиться».
Собрав последние силы, с закрытыми глазами, Дистели протягивает ей «магнум», замотанный в фиолетовый платок. Она быстро сует его в свою сумку-рюкзак, сначала обрадовавшись, но тут же поняв, что эта вещь больше не имеет значения в жизни Дистели. Так же как и в смерти. Ужаснувшись, она зовет врачей. Ей сообщают, что у Дистели метастазы в животе.
Тут Дистели в последний раз открывает глаза и умирает со словами:
– Мне опять снился тот сон. Я был в будущем. В том будущем, которое наступит через четыре месяца и до которого я не доживу. Это было неописуемо! Семьдесят одна секунда вечности… Какое просветление! В конце одиночества начинается смерть!
Уже мертвый, Дистели выглядит нахмурившимся, словно по ту сторону он встретился с чем-то, что не вызывает у него одобрения. Он делает несколько движений бровями и совершенно неожиданно немного подвигается в своей больничной кровати, словно освобождая кому-то место рядом с собой.
III. Седьмая пуля
1. «Must Du Cartier»
Сотрудник отдела убийств, который выходит к госпоже Маркезине Андросович-Лемпицкой, невысок ростом, на нем рубашка, сбрызнутая туалетной водой «Must du Cartier», и один глаз быстрее другого. Не сводя с него взгляда сквозь тень своей тяжелой шляпы, госпожа Лемпицка делает вывод: этому никакая вода мокрой не покажется.
– Господин старший инспектор, я попросила вас о встрече из-за того, что мне не все ясно в связи с кончиной дорогого для меня человека, господина Дистели, который, как вам, видимо, известно из газет, недавно похоронен.
– Интересно, – шуршит господин старший следователь сквозь двухцветную бороду и жестом предлагает дамочке присесть.
Она тут же выкладывает ему всё:
– Мне известно, что за несколько месяцев до смерти кто-то влез к Дистели в квартиру. Дистели сам рассказывал мне, что при весьма странных обстоятельствах он заключил с этим человеком сделку и получил от него номер телефона какого-то «торговца будущим», с которым позже неоднократно виделся. Даже его сны подвергались воздействию этой персоны, о которой, со слов Дистели, я знаю только то, что это не женщина. У меня есть ключ от квартиры господина Дистели, куда я хожу, чтобы кормить его собаку, и я нашла там его мобильный, а в нем – тот самый номер телефона, который продиктовал ему тот, кто проник в его квартиру. Вот этот номер: 0389–430–23001… Таким образом, мне кажется, что здесь что-то кроется, потому что я не верю, что смерть Дистели наступила просто от рака. Все гораздо сложнее…
– Но, госпожа Лемпицка, медицинское заключение совершенно недвусмысленно утверждает, что смерть господина Дистели наступила в результате рака пищевода с метастазами в области брюшной полости.
– Дорогой мой господин старший следователь, все это так, однако тайна всего старее истины. Почему бы нам с вами не заглянуть к этому «торговцу», чтобы и вы смогли бросить на него взгляд ваших опасных глаз, вызывающих сглаз?
Тут на лице господина старшего следователя появляется его известная женская улыбка, и он встает.
* * *– Кто здесь лицо, отвечающее за это помещение? – представившись, задает вопрос в домофон при входе в красное кирпичное здание господин старший следователь Эуген Строс несколько минут спустя. Открывается дверь с табличкой, на которой написано:
SYMPTOM HOUSEА. & S. К. Сделки с движимостью Мадам Лемпицка и господин Строс поднимаются по лестнице и неожиданно оказываются в крохотной, карманной церквушке протестантского типа с минимумом самых необходимых украшений. Их принимает и предлагает сесть на скамью с доской для коленопреклонения, стоящую в этом «храме», довольно красивая женщина с большими мечтательными глазами, которые поминутно словно перемещаются из чужого сна в ее собственный. Ее волосы скреплены развернутым черным лакированным веером, по которому рассыпаны звезды из созвездия Рака.
Господин Строс сообщает ей, что собирает материал для отчета об обстоятельствах кончины оперного певца Дистели и представляет госпожу Лемпицку.
– Вы не родственница художницы с той же фамилией?
– Нет, я родственница покойного господина Дистели, – лжет Лемпицка.
– Это церковь? – спрашивает господин старший следователь.
Пока дамы были заняты разговором, он улучил момент, чтобы выдвинуть ящичек в своей скамье и тут же быстро закрыть его. Там было практически пусто, если не считать какого-то прозрачного поблескивающего продолговатого предмета. Следователю удалось разглядеть часть написанного на нем слова – «…tagas».
– Нет, это не церковь, это торговая фирма.
– А, вот оно что. Прекрасно. Не будете ли вы так любезны помочь нам разрешить некоторые неясности, связанные с покойным господином оперным певцом Дистели? Но, кажется, я забегаю вперед. Прежде всего, мне не вполне ясно, с кем я имею честь разговаривать.
– Сандра. Сандра Клозевиц. Владелица фирмы «Symptom House». Я астролог, лицензия у меня имеется.
– Скажите, покойный Дистели был вашим клиентом?
– Да.
– Что вы ему продали?
– Небольшой фрагмент его будущего, но я уверена, что от будущего нельзя умереть.
– А от чего, по вашему мнению, умер Дистели?
– Его диагноз – рак.
– Вы правы, мадемуазель Клозевиц, – примирительно отвечает Строс, и как раз в этот момент в разговор вступает мадам Лемпицка:
– Чем, в сущности, вы здесь торгуете?
– Я продаю сны. Хорошо вымешанный хлеб и хорошо вымешанный сон дорогого стоят. И отлично продаются.
– Это все равно как если бы вы заявили, что торгуете туманом.
– То, что вы сказали, госпожа Лемпицка, намного точнее, чем вы можете предположить. Ведь в снах всегда много тумана, но еще больше в тумане – снов.
– Как это?
– Воздух всегда был и остается наполнен снами. Сны окружают нас, они повсюду. Не только наши, человеческие сны, но и сны животных, растений и камней, сны воды, которые вечны, потому что вода никогда ничего не забывает, она запоминает всё и навсегда. Мир вокруг нас полон снов, уже приснившихся и еще не приснившихся, наяву мы вдыхаем их, не замечая, так же как вдыхаем воздух, если он есть, а ночами они некоторое время пребывают в нас, питая то, что не могут напитать ни наши мысли, ни еда, ни питье. Есть книга, в которой можно прочитать, что все сны, которые заполняют воздушную оболочку Земли и магнитные бури над ней вплоть до границы с космосом, составляют поддающуюся познанию форму или даже огромное тело, но для нас, торговцев снами, это не имеет значения. Мы принадлежим к малоизвестной, но одной из древнейших областей торговли. Это почти каста. Но нас ни в коем случае не следует считать религиозной сектой, мы просто торговый цех, который занимается продажами и рынком снов в целом…
Пока мадемуазель Клозевиц говорит, старший следователь Строс молчит, но молчит так, что его мысли слышны на расстоянии трех метров за ним. И вот как звучат эти мысли:
– Откуда вы получаете ваш товар?
– Из вневременной части космоса, где парят в вечности, как на лугу, уже приснившиеся и неприснившиеся сны, все вместе. И они принадлежат всем, кто вписывается в рамки соответствующего знака зодиака.
– Приснившиеся и неприснившиеся сны? – удивляется господин Строс.
– Да, именно так. Приснившиеся сны, к примеру, играют огромную историческую роль, хотя они не имеют той рыночной стоимости, которую заслуживают. Они парят во вневременье и предоставлены в распоряжение тех, кто умеет сделать на них деньги. Приведу вам лишь один пример.
Предположим, что некая женщина две или три сотни лет спустя после того века, в котором жил греческий мудрец Пифагор, видела во сне, где-то в Пенджабе, некую математическую операцию, некую теорему. Она была неграмотной и не поняла свой сон, поэтому тут же его забыла. Этот сон, подобно всем другим снам, продолжал парить во вневременном космосе. За несколько лет до того, как Пифагор сформулировал свою теорему, получившую известность позже, какой-то торговец снами случайно раздобыл и передал, или уступил, или обменял, или – кто его знает, возможно и такое, – продал Пифагору сон этой женщины (которая жила несколькими столетиями позже Пифагора), и таким образом Пифагор получил во сне «откровение», то есть ключ к решению, и смог «прочитать» и «открыть» свою теорему.
Итак, чтобы вас не утомлять, скажу только, что издавна существуют люди, которые могут заметить и схватить сон, если так можно выразиться, «на границе». После этого они выносят его на рынок и продают. И я одна из них. Налоги плачу аккуратно. Вот, собственно, всё… Кроме того, у меня есть определенные обязанности, и я прошу вас отнестись к этому с пониманием.
На выходе старший следователь господин Эуген Строс кажется мадам Лемпицкой менее мрачным, более приятным (видимо, вследствие утомления после лекции по метафизике) и довольно некрасивым. Прощаясь с ним, мадам Лемпицка думает: «Боже милостивый, этому бедняге приходится одной и той же женщине платить каждый следующий раз на сто долларов больше».
2. «Antracite»
Двадцать третьего июля в 14 часов 35 минут, не зная ни какой сейчас день, ни который час, некая дама среднего возраста перед входом в здание, выстроенное из красного кирпича, нетерпеливо нажимает клавишу звонка на двери с надписью:
SYMPTOM HOUSEА. & S. К. Сделки с движимостью Пока она ждет, чтобы открылась дверь, тень от шляпы падает ей на глаза и они становятся разного цвета. Глаза у нее такие красивые, что любой не отказался бы купить, пусть даже поштучно, как яйца на рынке. Ее груди пахнут. Одна айвой, другая грушей. Дама любит, когда на улице кто-нибудь ущипнет ее за грудь, но такое бывает редко, хотя многим этого хочется. Иногда даже случайным прохожим. По ночам она надевает пурпурного цвета маску для сна и спит под фразой, которую как-то бросили в ее адрес: «Такая в имени не нуждается!»
– Кто здесь? – спрашивает голос из-под черной клавиши.
– Маркезина Андросович-Лемпицка.
– Снова вы? И опять с вами полиция?
– Нет. На этот раз я одна.
– Что вам надо? Это не церковь, я же вам сказала.
– Сегодня я пришла в качестве покупателя.
И мадам Лемпицка поднимается в «храм», где находит мадемуазель Сандру. Садясь на скамью с доской для коленопреклонения, она говорит:
– А что у вас найдется для продажи мне?
Мадемуазель Сандра опускается перед ней на колени. От нее веет духами «Antracite».
– Я могу продать вам ретроспективу ваших же снов из прошлого века – самых прекрасных или же самых страшных; вы сможете увидеть их снова за весьма умеренную цену. Но зачем вам это нужно? Вы все их уже видели, все они вам уже приснились. И я могу предложить вам и кое-что получше.
– Что же это такое, мадемуазель Сандра?
– Тысячелетия нашего опыта и рыночного спроса и предложения свидетельствуют о том, что лишь немногих покупателей привлекают, подобно Фрейду или Юнгу, уже приснившиеся сны, большинство интересуется не товаром «second hand», а снами, которые еще не снились, то есть своими или чужими снами из будущего, которые в некотором смысле походят на окна, открытые в завтрашний день, потому что через них его можно увидеть, не прибегая к услугам колдунов, шаманов или докторов.
Такие, еще не приснившиеся, сны конкретной персоны очень трудно обнаружить и выловить в бесчисленном множестве других снов, и они тем более драгоценны. Для того, кому такой сон приснится, он обладает особой ценностью, при том что для остальных покупателей он почти ничего не значит. Между тем, покупая такой сон, вы, в сущности, покупаете фрагмент своей будущей жизни.
– А как вы можете узнать, кому именно принадлежит тот или иной сон, если он парит среди всего того множества, о котором вы говорите?
– Это известно благодаря тому, что ваш сон представляет собой уникум. Ни одного точно такого же сна не существует. Нам только нужно взять у вас что-нибудь, что поможет нам распознать ваш сон среди других, подобно тому как розыскной собаке нужно понюхать какую-нибудь вещь, принадлежащую тому, кого ей предстоит искать. Это самая трудная часть нашей работы. Она напоминает охоту на тигра, когда нужно заполучить конкретного зверя, который живет на ограниченной территории, причем под кличкой, хорошо известной местному населению, которое к тому же помнит, где, когда и кого он разорвал на куски…
– Вы столько всего наговорили, а я по-прежнему толком не знаю, что же вы все-таки предлагаете мне купить?
– Ваше будущее. Я могу продать вам фрагмент вашего будущего. Продолжительностью не более одной минуты. Ну, может быть, плюс к этому еще секунд десять. Но, согласитесь, неплохо получить уже сегодня кусочек сна, который вам приснится только через три года, – другими словами, когда вам будет лет пятьдесят.
– Это дорого?
– Дорого, но не в денежном выражении. Аналогичным образом такой специфический товар выражен не в виде яви. Это не день из вашего будущего, а ночь, причем ночь, которую вам предстоит проспать в будущем. Итак, я повторю. Мой товар – это, в сущности, доставленный в настоящее время сон, который еще только будет вам сниться в будущем.
– И на каких условиях с вами можно заключить такую торговую сделку?
– Имеются три условия, которые необходимо выполнить. Начнем с более легкого. Во-первых, вы платите мне тысячу долларов. Во-вторых, оформляете в одном банке сейф на свое имя. Я сообщу вам адрес этого банка и фамилию лица, к которому следует обратиться. Придется заранее договориться по телефону о встрече. Что именно вы положите в сейф, вообще не имеет значения. Хоть свой носовой платок. Важно, чтобы, когда вы снова придете ко мне, у вас был номер сейфа, оформленного на ваше имя, и тогда я сообщу вам третье, самое трудное условие.
Мадемуазель Сандра протягивает мадам Лемпицкой сине-золотую визитную карточку. Та берет ее, рассматривает и смущенно опускает в карманчик на ободе своего зонтика от солнца.
Прощаясь, мадемуазель Сандра добавляет:
– Чуть не забыла, вы должны сообщить мне, под каким знаком родились. Знать это крайне важно, потому что ваши сны, уже приснившиеся и еще не приснившиеся, парят во вневременном пространстве созвездия вашего знака. Сейчас стоит ясная погода, так что можете хоть сегодня ночью невооруженным глазом посмотреть, где они располагаются.
Лемпицка протягивает свою визитку, на которой вместо адреса изображены звезды созвездия Водолей, знака, под которым она родилась:
На следующий день одна из служащих банка «Plusquam city» сообщает госпоже Лемпицкой:
– Господин Эрланген сейчас примет вас.
Эрланген протягивает руку, не отрывая своего резинового взгляда от мадам Лемпицкой. На ней экзотическое платье «Balkanica» из шелковистой кожи, сшитое у «Моне», лечебные чулки «Sanpellegrini», которые пахнут водорослями и чаем, и говорящие часы. Пахнув на нее голосом и походкой с призвуком «Dolce&Gabbana», Эрланген ведет ее в салон с двумя креслами, обитыми розовой кожей, в которые они и садятся. Их разделяет тонкая струйка фонтанчика, замкнутого в стекле и темно-синем свете, что делает ее похожей на стебель гладиолуса. Эрланген предлагает мадам Лемпицкой кофе по-каирски, приготовленный собственноручно на каменной плите, расположенной рядом с черного цвета стеной. Затем он садится в кресло и включает музыку. Это Моцарт. В глубине салона находится закругленная сверху серебряная дверь огромного сейфового зала. Она закрыта.
– Чем хорошим занимается госпожа Маркезина Андросович-Лемпицка, если позволено будет узнать? Из чистого любопытства. Прошу вас не считать это официальным вопросом. Мы здесь такими правами не обладаем.
– Как вам сказать… Ничем особенным. Я любила читать книги. Но с тех пор как мы вступили в двадцать первый век, а точнее говоря, в эпоху Водолея, я больше не могу читать то, что написано в двадцатом веке. Мне кажется, что все герои из этих книг куда-то эмигрировали, а книги опустели. Кроме того, я никак не могу сообразить, что написано для читательницы-самки, а что – для читателя-самца… А вы? Вас зовут, я полагаю, господин Эрланген?
– Да, госпожа Лемпицка. Морис Эрланген. Я люблю после обеда слушать здесь музыку. Это опера Моцарта «Волшебная флейта». Вы тоже любите музыку?
– О да! Я люблю музыку «Gotan project» и часто слушаю диск, который называется «Хазарская дорога», или композицию «Буда бар».
– Значит, в этом у нас родственные души. А как насчет кино? Какие фильмы вы любите?
– Точно не знаю. Слишком их много, и я не могу что-то выбрать и сориентироваться. И мне никогда не удается угадать, какой мог бы мне понравиться, так что самые лучшие проходят мимо меня.
– Но, дорогая госпожа Лемпицка, как раз с фильмами все гораздо проще. Прошлое и будущее – это две слепые и немые вечности, одна из которых позади нас, а другая – перед нами. С тех пор как изобретены фильмы, звуковые и видеозаписи, они представляют собой исключения, которые сохраняют ту вечность, что за нами. Так что фильмы пропускать нельзя. Надеюсь, вы как-нибудь заглянете ко мне и мы посмотрим на жидкокристаллическом экране лучшие из существующих фильмов. Они все у меня есть. И если после третьего фильма вы со мной не согласитесь, можете больше ничего никогда не смотреть. Однако я разговорился и мешаю вам слушать Моцарта…
Господин Эрланген встает, чтобы налить еще кофе, и тут мадам Лемпицка замечает под его пиджаком нечто такое, что всегда вызывает у нее дрожь, – «Combat Magnum», такой же точно дорогой револьвер, какой был у ее покойного любовника Матеуса Дистели. Она судорожно сжимает свой рюкзачок и спрашивает:
– Неужели ваша работа позволяет вам проводить столько времени, слушая музыку?
– Дело в том, госпожа Лемпицка, что это весьма существенная часть моих служебных обязанностей. На самом деле мы с вами сейчас ждем, когда откроется дверь в зал с сейфовыми ячейками самого высокого уровня безопасности.
– Если я вас правильно поняла, мы ждем ключа от этого зала, то есть от этой закругленной двери?
– Нет. Ключом от этой двери является то, что мы слушаем. «Волшебная флейта» Моцарта – это и есть код к замку; необходимо ровно четырнадцать минут слушать музыку, после чего замок откроется и мы сможем войти. Каждый день я меняю музыкальный пароль и выбираю нового композитора… Ну, вот дверь как раз и открылась. Когда мы войдем, я помогу вам отыскать вашу ячейку, а затем оставлю вас наедине с вашими драгоценностями…
Наконец-то мадам Лемпицка «внутри» и одна. Она смущена. Озирается вокруг, словно надеясь найти, где тут ангел обронил свое перышко. Затем спохватывается, торопливо извлекает из рюкзачка и кладет в свою ячейку револьвер «Combat Magnum» покойного Матеуса Дистели, завернутый в фиолетовый платок.
Уходя и унося с собой номер сейфа, мадам Лемпицка, несмотря на тоску по своему любимому певцу, тоску, которая сдавливает ее грудь, как тесный лифчик, чувствует какое-то облегчение, какую-то бесстыдную свободу, оттого что на свете больше нет ни ее любовника, ни связанных с ним забот…
* * *– Каково третье условие? – такой неизбежный вопрос задает Лемпицка при новой встрече с мадемуазель Сандрой.
– Оральный секс.
Лемпицка смеется:
– Почему вы думаете, что я соглашусь? Я не лесбиянка.
– А я не женщина, – ледяным тоном отвечает мадемуазель Сандра.
– Не женщина? А кто же ты тогда? – мадам Лемпицка переходит на «ты».
– Я – андрогин.
– Это еще что такое?
– Я могу быть и тем и другим. Но должна сказать тебе, что в эротическом смысле ты вообще не кажешься мне привлекательной.
– Да?
– Да. В данном случае другие обстоятельства гораздо важнее любого эротического влечения. Это единственный способ проверить, действительно ли тот сон, который я собираюсь тебе продать, и есть твой сон.
– Дистели тоже должен был пройти через все это, чтобы получить свой сон?
– Нет, нет! – смеется мадемуазель Сандра. – У него были совсем другие проверки. Кстати, проверки я не выдумываю, их диктует тот сон, о котором идет речь.
– Если я соглашусь, как будет выглядеть этот оральный секс? Я же понятия не имею, что у тебя между ног.
– Почитай Юнга, у него ясно написано, что андрогинные существа не следует путать с гермафродитами. Но оставим науку в стороне. Приходи сюда завтра на ужин. Тогда все и произойдет, прямо за столом. Как это произойдет, зависит только от тебя. Не придешь – нестрашно. Подвешенный на какую-нибудь ветку или звезду, твой сон останется висеть и ждать тебя дальше, в одном из твоих будущих. И имей в виду, я тебя не уговариваю. Сама пришла, сама и решай… Но если ты придешь опять и если все получится, то уже на следующий день тебе приснится отрывок из твоего будущего, а говоря точнее, ты увидишь во сне то, что должна была бы увидеть только несколько месяцев спустя.
3. «Envergure» pour homme
В глубине комнаты, возле стены, стоит высокий шкаф в популярном в Германии XIX века стиле бидермайер с семью выдвижными ящиками, по одному для каждого дня, из-за чего его называют «Семь дней». Перед ним стол, накрытый на одну персону. В помещении всего один стул. Войдя, мадам Маркезина Андросович-Лемпицка видит, что на стуле сидит и увлеченно ужинает мадемуазель Сандра. На столе суши с имбирем, салат из морских водорослей и зеленый чай. Блики, отбрасываемые поверхностью зеленого чая, дрожат на потолке.
Мадемуазель Сандра не сводит глаз с гостьи, хотя при этом и не прерывает ужина. Ее волосы сияют, пальцы нежно сжимают палочки из слоновой кости, которыми она берет комочки риса. Но эти пальцы в перчатках. И не в каких-нибудь обычных. Одна перчатка рассчитана на семь пальцев, другая на пять. Судя по перчаткам, у мадемуазель Сандры дюжина пальцев. Ровно столько, сколько месяцев в году. По пальцу на каждый месяц.
Ни приветствия, ни какого-нибудь знака, намекающего на то, что следует делать гостье. Лемпицка, переступая с ноги на ногу, ждет некоторое время, потом резким движением швыряет в угол свою шляпу с пестрой тенью и сбрасывает одну за другой туфли с хрустальным каблучком от «Swarovsky». При этом в ее памяти всплывают слова Дистели:
– Маркезина, надень туфли!
Глаза ее текут на полной скорости, ее мини-юбка из стекла ей не мешает, она опускается на четвереньки и залезает под стол. Там ее изумляют два обстоятельства: во-первых, пахнет не духами «Antracite», которые она в первый же день обнаружила на мадемуазель Сандре, а мужской туалетной водой «Envergure». А второе обстоятельство, от которого она чуть не падает в обморок, это мужской член длиной в 7 инчей, который она видит между ног мадемуазель Сандры. Сандра отставляет в сторону чай и рукой в перчатке с семью пальцами подносит к губам тонкую сигару. Она зажала ее между сентябрем и октябрем. Так каждая из них держит в губах свое. Мадемуазель Сандра над столом, а мадам Лемпицка внизу, под столом…
После окончания сеанса мадам Лемпицка выпрямляется и ошеломленно смотрит на прекрасный женский лик мадемуазель Сандры, а та говорит ей:
– Завтра ночью тебе приснится сон, который ты должна была бы увидеть через семь месяцев, то есть в марте следующего года. Сначала ты его не распознаешь. Он будет казаться тебе таким же, как и любой другой. Но это не должно тебя смущать. Ты все поймешь, после того как на будущий год увидишь продолжение, потому что, как я тебе уже сказала, не в моих силах представить тебе что-то более длинное, чем очень короткий отрывок. Имей в виду, когда собираешься увидеть сон из будущего: нужно лечь спать не в ту кровать, где ночуешь обычно. Выбери какое-нибудь другое место. И поверни голову не в ту сторону, куда поворачиваешь ее в своей постели…
* * *На следующий день мадам Лемпицка покупает для своего «сна из будущего» гондолу. Настоящую венецианскую гондолу из лакированного черного дерева, способную плыть по воде. Продавец подвешивает ее на цепях к потолку спальни, а Лемпицка бросает в нее несколько разноцветных подушек. Вечером принимает ванну из пены, надевает новую ночную рубашку, душится духами «Addict Dior», которые сегодня почему-то пахнут арбузом, что ей совершенно не нравится, и забирается в свое «плавучее гнездо». Все, что она когда-либо слышала о сновидениях, свелось сейчас к одному, и она, засыпая, повторяла про себя фразу: «Во сне нельзя быть глухим. Нужно запомнить все, что там будут говорить…»
Как только мадам Лемпицка заснула, она превратилась в мальчика. Мальчик жил в большом доме своих родителей. Он спал на втором этаже, в комнате, которая находилась в другой комнате, большей по размерам, – столовой. То есть это была комната в комнате. В ней имелось два окна с красивыми шторами, через которые можно было рассмотреть домашних и гостей, если они сидели в столовой, а мать могла вечером заглянуть к мальчику, чтобы узнать, заснул ли он.
Мальчик засыпал не всегда. Он зажмуривал глаза и слушал. Всегда одно и то же. Возле той стены, на которой не было окон, стоял огромный шкаф. Словно третья комната в комнате. И из него иногда доносились звуки шагов. Кто-то расхаживал внутри шкафа в детской комнате. Правда, не всегда. Но слышно было хорошо… Иногда эти шаги за двустворчатой дверью деревянной громады были частыми и торопливыми, однажды они стали постепенно удаляться, а потом где-то вдалеке перешли в бег. Мальчик перепугался и напряженно вытянулся в своей кровати…
На этом месте сон мадам Лемпицкой прерывается, и она, разочарованная, отправляется утром к «торговцу будущим» – узнать, что все это значит. Мадемуазель Сандры в храме «Symptom House» нет. Мадам Лемпицка застает там молодого господина с гладко выбритой головой и усиками, в лакированных черных мокасинах, голубой рубашке и джинсах. От него пахнет «Envergure», и он подбрасывает на ладони золотую табакерку-яйцо покойного Матеуса Дистели. На брови он носит серьгу. Лемпицка прямо с порога обрушивает на него свой гнев:
– Так, значит, вы – это мадемуазель Сандра? И почему я должна верить, что вы меня не обманули? Это был совершенно ни с чем не связанный и очень короткий фрагмент сна!
– Разумеется, но это была ровно семьдесят одна секунда вашего будущего. Самое начало того сна, который приснится вам через семь месяцев, в марте следующего года. Тогда вы увидите продолжение.
Мадам Лемпицка настолько взволнована, что не замечает, что торговец снами ведет себя так, словно они встретились впервые, словно он никогда не был мадемуазель Сандрой, с коленями, разведенными в стороны под столом, словно всего день назад они не обращались другу к другу на «ты».
– Что означает этот сон?
– Об этом меня не спрашивайте. Специалисты сказали бы вам, что все можно истолковать с помощью ассоциаций, которые ведут ко сну (Юнг) или уводят ото сна (Фрейд)… Но вам следует знать, что я не психиатр, я никого не лечу, в том числе и вас, я не истолковываю сны, я просто их продаю. Если вы хотите получить продолжение того сна из будущего, который вам уже частично приснился, если это продолжение нужно вам прямо сейчас, то необходимо заключить новый контракт. В таком случае вам придется оплатить следующие семьдесят одну секунду из вашего будущего, а процедура будет точно такой же, как и была.
– Да мне и в голову бы не пришло продолжать все это. Я считаю, что стала жертвой. И передам дело адвокатам. Да кто вы, в сущности, такой? Торгуете якобы снами, причем на погонные метры, а сами украли вот это золотое яйцо у оперного певца Дистели, когда влезли в его квартиру!
При этих словах мадам Лемпицкой Алекса Клозевиц, он же Сандра, начинает напевать Мусоргского, открывает табакерку-яйцо и из нее пудрит себе нос. Золотое яйцо, в котором Дистели держал нюхательный табак с кокаином, служит Алексе Клозевицу пудреницей.
4. «Addict Dior» + «Dolce&Gabbana»
Маркезина Андросович-Лемпицка применяет средство «antiage» – на основе икры осетровых рыб, и наносит на ногти «умный лак», который меняет цвет, как только у нее подскакивает или падает температура. Подготовившись таким образом, она вместе со своим новым любовником, господином Морисом Эрлангеном, отправляется в Каир. Когда самолет приземляется, ее фиолетовые ногти приобретают цвет белых роз, а господин Эрланген отвозит ее в отель «Mena House». Когда они у себя в номере открывают дверь на террасу, огромная пирамида Хеопса оказывается совсем рядом с их кроватью. До пирамиды цвета красного песка, кажется, можно дотянуться рукой. С запахом пирамиды мешается запах их тел, дамских духов «Addict Dior» и мужских «Dolce&Gabbana».
– Сколько лет этому чудовищу, которое заглядывает к нам под одеяло? – спрашивает Лемпицка.
– На самом деле с пирамиды содрана кожа, и сейчас мы видим только ее мясо. Через миллион ночей после своего рождения она выглядела по-другому. И спустя десять миллионов ночей она все еще не была такого цвета. Потом над ней пронеслось еще несколько сотен миллионов ночей, и тогда, после нескольких приступов старения, она постепенно начала приобретать нынешний вид и цвет. Таким образом, она стареет и седеет.
– Ты меня пугаешь, – говорит мадам Лемпицка. Господин Эрланген обнимает ее, чтобы утешить, и обещает отвести на старый каирский «сук», где пьют обжаренный арабский чай…
Эрланген – неотразимый соблазнитель, и они как безумные целуются среди бедуинов с верблюдами, взгляды которых словно стегают их. По вечерам он шлепает по соскам ее груди и лижет позвоночник, а днем у нее наконец-то есть кто-то, кто прямо на улице, среди коз и корзин с египетскими лепешками, щиплет ее за грудь. В коптской части города господину Эрлангену подают кальян, и он курит через воду ароматизированный табак «Два яблока», пока старуха при помощи палочек красит Лемпицкой глаза в древнеегипетском стиле: теперь они такие, какие были в моде в 1350 году до Рождества Христова, и Лемпицка с ними похожа на бога Ра. Сейчас ее глаза – это восточная и западная область души… Правый представляет Солнце, бровь над ним черная, так же как и черта, обводящая глаз, а веки светло-зеленые. Левый глаз представляет Луну, его бровь и черта вокруг него темно-синего цвета, а веки темно-желтые, как песок. Этот глаз – глаз ночного света…
Закончив работу, старуха говорит:
– Теперь слушай, дитя мое, что скажет тебе старая Зоида. У тебя глаза красного цвета, словно ты богиня. Скажи своему мужчине, чтобы купил тебе красный драгоценный камень, и вставь его в пупок. Богини так носят.
Эрланген восхищен, в первой же ювелирной лавке он покупает рубин, который Лемпицка вставляет себе в пупок. Эрланген берет ее в самых невероятных местах, на людях. В такси, в лифте, в одной из малых пирамид, полумертвую от страха, в мужском туалете Египетского музея, на старом каирском кладбище, где живут живые…
За завтраком Лемпицка говорит своему любовнику:
– И ты, и я в Африке выглядим гораздо лучше, чем в Европе!
– Не верь зеркалам, – отвечает он, – арабские зеркала устроены так, что показывают тебя более стройным, чем на самом деле.
– Неправда. Цветы, известные мне по Европе, здесь огромны, они выше меня, а запах у них в три раза сильнее. В Египте и люди, и ослы, и козы постоянно подвергаются действию благодати фитотерапии и целебных испарений. Здесь в тени март, а на солнце июль…
На старом «суке» они с трудом находят место на улочке, заставленной столиками и стульями, где сидят люди со всех четырех сторон света, смеются одновременно на ста языках и пьют чай. Какой-то бельгиец взбирается на стол и с высоты более двух метров из заварного чайника наливает чай точно в свой стакан, стоящий на тротуаре. Маркезина и Эрланген аплодируют ему, он берет стакан и садится прямо на землю возле их ног. Представляется как Вим Ван де Кебус и спрашивает:
– Вы слышали притчу о траве? Если нет, то я расскажу. Находясь в Каире, нельзя не услышать ее!
Лемпицка, сидя на коленях у Эрлангена с его пальцем в себе, в полудреме пьет обжаренный чай и слушает, что нашептывает бельгиец…
Каир, окружающий Лемпицку и Эрлангена, дышит, вздымая и опуская свою огромную грудную клетку, принимая каждую ночь два миллиона человек и теряя столько же каждым утром. Глаза Лемпицкой подернуты дымкой, они не видят, где север, где юг, что слева, что справа. Март в этих краях – прекраснейший месяц в году, но мадам Лемпицка не знает, какое число, и не смотрит на часы. И так до тех пор, пока однажды ночью здесь, в Каире, не снится ей один сон. Да это и не сон, это продолжение того сна, который она хорошо помнит.
Каирский сон госпожи ЛемпицкойСтоит ей погрузиться в сон, мадам Лемпицка превращается в мальчика, который сидит в своей комнате и прислушивается к таинственным шагам в шкафу. Одним словом, она даже так, во сне, узнает, что этот сон уже когда-то ей снился и что он повторяется. Но в тот момент, когда мальчик от страха старается проснуться, сон продолжается!
В этом продолжении сна мальчик сидит за столом, за спиной у него шкаф, из которого время от времени доносится журчание воды, а в комнату входит Охараска, его двоюродная сестра. Ей четырнадцать лет, он примерно вполовину моложе ее, но, сколько им лет, во сне он не знает. Миновал полдень, время течет, то и дело останавливаясь, как на железнодорожных станциях. Все в доме родителей мальчика наслаждаются послеобеденным отдыхом, а Охараска вносит на подносе стакан малинового сока и миску с манной кашей на молоке. Девочка сварила ее сама, и, прежде чем поставить стакан и миску перед мальчиком, она улыбается широкой улыбкой, полной зубов и языка.
Мальчик хорошо понимает, что означает эта улыбка, и в ужасе кричит: «Нет! Нет! Нет!» – но, словно заколдованный, не может оторваться от стула, на котором сидит.
В этот момент у Лемпицкой, которой снится, что она мальчик, первый раз в жизни происходит эрекция. Тогда Охараска приказывает:
– Ешь!
Мальчик испуганно сует ложку с кашей в рот и запивает ее соком, а Охараска залезает под стол, головой раздвигает ему колени, расстегивает его, берет в рот и начинает сосать, как конфету. Спустя некоторое время он перестает пить то, что пьет, а она начинает пить то, что получает, чтобы пить…
В тот момент, когда из мальчика начинает течь нечто густое и сладкое, сон прерывается, и мадам Лемпицка с криком просыпается.
Впечатление от сна такое, что Лемпицка тормошит спящего Эрлангена и заявляет:
– Я должна немедленно вернуться в Европу.
Он смотрит на нее своим резиновым взглядом и смеется, не говоря ни слова. Наконец целует ее и говорит:
– Красавица моя, мы завтра и так возвращаемся. Отпуск кончился, пора в банк…
* * *Стоит подслеповатое утро весны, ничуть не ставшей мудрее в тот день, когда мадам Лемпицка бог знает в который раз нажимает на черную пластинку звонка на двери с табличкой:
SYMPTOM HOUSEА. & S. К. Сделки с движимостью – Твою мать… ты оказался прав! Да кто же ты такой? – кричит Лемпицка прямо с порога и без колебаний требует у торговца снами, чтобы он продал ей следующий отрывок из ее будущей жизни.
Ус у Алексы Клозевица смеется, он разводит руками:
– Постольку поскольку вы видели сон, вы убедились, что мне незачем кого-либо обманывать, в том числе и вас. Если бы в тот вечер вы подошли к столу, на котором стоял ужин, как-то иначе, ну, например, с другой стороны, я бы узнал, что этот сон не ваш. Но, предупреждаю вас сразу, если вы заинтересованы в новом контракте, то то, что я могу вам предложить, будет стоить дороже.
– И что же это такое, что вы мне можете предложить, и почему дороже?
– На этот раз вы можете приобрести кусочек вечности. Поэтому и дороже. Кроме того, это связано с некоторой опасностью. Но в это нам лучше не вдаваться, потому что таким образом мы можем растревожить настоящее осиное гнездо, да я и не уверен, что вам понравится то, что я вынужден буду сообщить вам, если мы продолжим разговор о новом контракте.
– Не бойтесь, говорите. Я пуглива, но только в малом. Что вы мне приготовили?
– Это сон, который мог бы присниться вам в возрасте тридцати семи лет. То есть через два года. Ровно семьдесят одна секунда вашего будущего, которого у вас никогда не будет.
– В чем тут разница с предыдущим сном?
– Я могу обеспечить вам любой сон, который вам предстоит увидеть в вашей жизни. Но в данном случае речь идет о другом. Это такой сон, который вы не увидите никогда, потому что не доживете до тридцати семи лет. Это сон из вечности. Загробный сон. Но это ваш сон. Мне очень жаль, что приходится сообщать вам такое, но без этой информации мы не сможем продвигаться дальше в процессе переговоров относительно купли-продажи.
– Откуда вы знаете, что я не доживу до тридцати семи лет?
– Дорогая госпожа Лемпицка, вычислять такие вещи совсем не трудно. Если уж мне с точностью до дня известно, когда умру я сам, почему бы мне не знать и дату вашей смерти? До тридцати семи лет вы не доживете. И из того года от вашего рождения вы можете получить от меня только кусочек сна, который могли бы увидеть в том возрасте, если бы были живы.
– Неужели это возможно? И как?
– Если вы поймаете птицу, то это всегда будет целая птица, а не ее половина или четверть, причем независимо от того, маленькая она или большая. Так же происходит и со снами: я могу поймать или целый ваш сон, или ничего, и на это не повлияет длина этого сна. Вот и представьте себе, что во вневременности парит и тот самый кусочек вашего сна, его продолжение, которое вы никогда не увидите, но которое вот оно, здесь, так же как лапка или хвост птицы. Или другой пример. Волосы и ногти продолжают расти и после смерти, но точно так же продолжаются после смерти и сны, которые не успели присниться при жизни.
– В том сне, который снился Дистели, содержались какие-то сведения о том, как он умрет? То есть я хотела спросить, могу ли я увидеть тот его сон, который вы поймали и не смогли продать ему, потому что он умер, так и не узнав его конца?
– Это невозможно. Прежде всего, потому, что ему был продан сон в полном виде, и он его увидел целиком, до конца. В том числе и ту часть, которая относится ко времени после его смерти. Кроме того, для него условия сделки были совсем другими. Все, что я могу вам сказать, так это то, что ваш сон, который мне удалось поймать, примерно на сто лет младше сна вашего покойного любовника господина Дистели. Его сон относится к началу девятнадцатого века, а происходит в начале двадцатого. Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги. Сноски
1
При другом случае (лат.).
|
