Владимир Михановский

Прыжок над бездной

Пролог

Тропинка в космос

Ночь казалась бесконечной. Что греха таить – Андрей волновался перед завтрашним испытанием. Он понимал всю ответственность задания, которое получил от начальника Главного управления Воздушного флота РККА.

А тут еще духотища в комнате – сил никаких нет. Он приоткрыл форточку, в которую хлынул одуряющий запах только-только начавшей расцветать сирени.

Андрей наугад пошарил по стене, щелкнул выключателем, однако лампочка не вспыхнула. «Снова перебои с электричеством», – подумал он с досадой. Чиркнул спичкой, зажег никогда далеко не убиравшуюся керосиновую лампу, подкрутил фитиль. Тень Андрея, переломившись, легла на стену.

На стареньком письменном столе лежали груды бумаг. Все в части знали о его увлечении, несколько необычном для неспокойного времени, которое властно диктовало свои задачи, – Андрей увлекался историей и отдавал ей весь досуг. На столе лежали выписки из старинных летописей, книг, документов. Все они относились к одной эпохе – началу XVII века. Это время историки назвали Смутным. Полчища польских и литовских захватчиков двинулись тогда с запада на Русь, пытаясь захватить и поработить ее…

Детство Андрея Балабанова прошло в Сергиевском посаде, где он еще мальчишкой слышал рассказы о героической обороне Троице-Сергиевой лавры. Она так и не сдалась врагу, несмотря на его, казалось бы, подавляющее превосходство в людях и вооружении. Быть может, тогда-то и зародился у Андрея интерес к истории родного города. В цепкой памяти оседали, как бы впрок, рассказы стариков. Позже начал он собирать и письменные свидетельства давно прошедшего времени. И только много позже возникла мечта написать когда-нибудь повесть об осаде лавры.

Пришло время службы в Красной армии, и наступили для Андрея беспокойная кочевая жизнь, напряженная военная учеба.

Пытался ли он хотя бы приступить к повести, о которой мечтал? И да и нет.

Нет – потому что так и не решился положить на бумагу первую главу. Да – потому что десятки раз мысленно «прокручивал» эту повесть и успел сжиться с ее героями, ставшими ему родными. Во время затишья на привале, в передышке между занятиями беседовал с ними, слышал их живые голоса. Своих героев Андрей, конечно же, придумал, таких людей не существовало, но они жили, трудились, боролись в те времена, которые были известны и интересны не только историкам. Вот и получалось, что в его, в общем-то фантастической, повести присутствовала история, присутствовал дух того смутного времени. В мыслях он создавал людей, которые сумели чуть ли не голыми руками отразить напор до зубов вооруженного, наглого врага. Долгими ночами он придумывал имена своим героям, характеры. Иногда молодой красноармеец представлял себя среди действующих лиц будущей повести.

…Враг прихлынул к монастырю внезапно, и Андрей вместе со своими будущими героями с елико возможной поспешностью учился военному делу: поражал из лука цель, скакал на коне, плавал в полноводной Разине, старался маскироваться в кустарнике так, чтобы не обнаружил ворог лютый. Вместе с малоопытными пушкарями обучался пищаль на цель наводить да палить так, чтобы с первого ядра поразить недруга…

Впрочем, служил красноармеец исправно, не хуже других, и даже получил несколько благодарностей от командования, которое отличалось строгостью и зря поощрениями не разбрасывалось.

Балабанов не только метко стрелял и хорошо держался в седле, он отменно знал самолет. У Андрея была, как говорили приятели, светлая голова: он придумал несколько удачных приспособлений для старого, латаного-перелатаного самолета, который был придан их военной части, гордо именовавшейся авиационной. Новинки получили одобрение, причем единодушное, у дотошных и въедливых механиков, после чего были опробованы в деле, то есть в многочисленных полетах.

Красноармеец Андрей Балабанов, будучи замечен и отмечен командованием, находился в части, можно сказать, на особом положении. Балабанову даже выделили – неслыханное дело! – отдельное помещение, чтобы он мог в свободное время заниматься изобретениями. Здесь же Андрей хранил и немногочисленные книги, в основном связанные с историей родного города. Собирал он их где только мог – покупал, выменивал, просто отыскивал в разоренных бесхозных библиотеках. Однако увлечение историей не помешало основному делу Андрея Балабанова: как-то незаметно он стал в своей части главным специалистом по парашютам – делу новому, которое только начинало набирать силу. Парашюты с каждым годом привлекали все большее внимание военных специалистов как в нашей стране, так и за рубежом. Андрей до последней ниточки изучил это удивительное приспособление, с помощью которого, несмотря на кажущуюся его хрупкость, можно прыгать с самолета в воздушную бездну и невредимым опускаться на землю.

Часто Балабанов думал о будущем авиации, неотъемлемой частью которой, он понимал это, станет парашютное дело. На рубеже тридцатых годов нетрудно понять, что с каждым годом самолеты будут летать все выше, быстрее и дальше и прыгать с них парашютисту будет все труднее. Об этом необходимо думать уже сейчас.

– Учиться тебе необходимо, Балабанов, – сказал ему как-то командир части. – Светлая у тебя голова. Вот станет немного полегче в республике – направим тебя в Москву либо в Ленинград. Красной армии, сам понимаешь, очень нужны грамотные специалисты.

Между тем жизнь в части шла своим чередом.

Недалеко от казармы соорудили вышку, с которой можно было прыгать с парашютом. Энтузиасты парашютного дела учились довольно хитрому искусству укладывать парашют, изучали материальную часть, теорию прыжка, аэродинамику.

А недавно произошло знаменательное событие – часть получила новый самолет, бомбардировщик, с которого, собственно, и должен был завтра прыгать Балабанов.

…Андрей присел к столу, передвинул поближе лампу, и тут его пронзила мгновенная мысль: а что, если это последняя ночь в его жизни? Страх? Нет, не о страхе речь. Просто мало ли что может случиться, когда прыгаешь с парашютом с высоты в несколько сот метров! Что бы там ни было, не худо сейчас привести бумаги в порядок. Сортируя их, раскладывая по аккуратным стопкам, Андрей новым взглядом просматривал знакомые страницы, и давно прошедшие события оживали перед его мысленным взором.

«Обязательно начну писать повесть. Завтра, сразу же после прыжка. Не зря говорят: лиха беда начало», – подумал Балабанов, сложив бумаги в папку и завязывая тесемки. Однако тут же рассудил, что это почти неосуществимая задача, по крайней мере в обозримом будущем. Изучив материальную часть самолета, он осваивает профессию пилота. Литературная работа требует времени, а откуда оно у него возьмется?

Наведя относительный порядок на столе, Балабанов устало потянулся. Взгляд упал на книгу, любовно обернутую в чертежный ватман. Книга была старая, еще дореволюционного издания, с ятями.

Андрей раскрыл наугад книгу, которую знал почти наизусть. Ныне забытая, полтора столетия назад она пользовалась шумной славой. Титульный лист экземпляра, который имелся у Балабанова, был вырван, что не давало возможности определить год издания.

Бросив взгляд на отчеркнутые кем-то строки, Балабанов прочел:

«Троицкая лавра святого Сергия, эта священная для всех русских обитель, показавшая неслыханный пример верности, самоотвержения и любви к отечеству, была во время междуцарствия первым по богатству и великолепию своему монастырем в России… Троицкая лавра походила более на укрепленный замок, чем на тихое убежище миролюбивых иноков. Расставленные по стенам и башням пушки, множество людей ратных, вооруженные слуги монастырские, а более всего поврежденные ядрами стены и обширные пепелища, покрытые развалинами домов, находившихся вне ограды, напоминали каждому, что этот монастырь в недавнем времени выдержал осаду, которая останется навсегда в летописях нашего отечества непостижимой загадкою…» Андрей бережно закрыл книгу, повторив:

– Непостижимой загадкою…

Да, эту загадку предстоит еще разгадать. И путеводной нитью здесь должны послужить не только исторические факты, зафиксированные в летописях и свидетельствах современников, которые дошли до историков. В равной мере необходима еще интуиция, дающая возможность постигнуть самую сердцевину, душу эпохи. На ватмане, в который обернули книгу, было тщательно выведено: «М.Н. Загоскин». Ниже шло название: «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году».

Время перевалило за полночь, когда Балабанов поднялся из-за стола. Толкнув дверь, он вышел на крыльцо, в сырую ночь. Щеки коснулась ветка сирени, он бережно отвел ее. Затем по поскрипывающим ступеням сошел с крылечка в запущенный сад.

Небо затянули тучи, поглотившие звезды. А с вечера было ясно, и синоптики обещали летную погоду. Неужели в очередной раз ошиблись? Похоже на то. Только бы полет не отменили…

Незаметно подошло время, которого все они с нетерпением ждали. Вчера утром у Балабанова был долгий разговор с начальником Главного управления Воздушного флота РККА. Спускаясь безмолвным садом к реке, Андрей мысленно вновь и вновь возвращался к этому разговору. Вокруг чутко, сторожко спал городок.

Балабанов понимал, что его завтрашний, вернее уже сегодняшний, экспериментальный прыжок очень важен. Дело в том, что командование приняло решение подготовить и провести групповой прыжок парашютистов с военного самолета. Такого еще никто не совершал в нашей стране, а может быть, и в мире. Первым этапом подготовки к групповому десанту и должен был послужить индивидуальный прыжок Андрея Балабанова.

Выброска воздушного десанта с оружием в тыл противника, пусть пока условного… Даже дух захватывает от дерзости и необычности такого замысла. Безусловно, это новая страница в военном деле, в военной истории.

Балабанов посмотрел вверх, на неясные контуры облаков, подумал: откуда у человека это извечное стремление в небо, к полетам? Чем манят его звезды? Не может быть, чтобы это была просто прихоть. Не зря человечество издревле мечтало подняться в зенит, взлететь к солнцу. Достаточно вспомнить бесчисленные мифы и легенды, сложенные народами мира. Дедал и Икар, ковер-самолет…

А может, и впрямь люди когда-то давно умели летать, как он вычитал в затрепанной книжке, которую ему давал военком? Позже, утверждал автор книги, человек, увы, утратил эту способность, но остались тоска и память о ней… В такую ночь можно поверить во что угодно, даже в самое невероятное.

Недавно один курсант рассказывал ему поразительно интересную историю. Живет в Калуге рядовой школьный учитель, который открыл человечеству путь сквозь воздушный океан в космос, к непостижимо далеким звездным мирам. Зовут этого человека Константин Эдуардович Циолковский. Курсант пояснил, что летательным аппаратом, по мысли Циолковского, должен послужить не самолет, которому для полета необходим воздух, а реактивный снаряд, ракета. Ведь она, образно говоря, движется в пространстве за счет отбрасывания огня, точнее, продуктов сгорания, а потому может лететь в безвоздушных просторах.

Полет к звездам! Дух захватывает. Хотя до этого, по всей видимости, еще далеко. Может, сотни лет. А может, и тысячи. Кто знает? Но это будет, это обязательно свершится! А пока… пока ему предстоит прыгнуть с самолета на высоте около пятисот метров, полагаясь только на легкий матерчатый купол, который, когда дернешь кольцо, раскроется над твоей головой. А вдруг не раскроется? Бывает ведь и такое. Однако, как известно, без риска нет победы. Нужно научиться приземляться в заданном районе, в заданном месте, чтобы не угодить в руки врага. Придет время, и вслед за Андреем пойдут тысячи и тысячи. «Крылатая пехота»… Очень точно сказано.

В уме Балабанова сами собой сложились слова: «С неба – на землю и в бой». Он подумал, что это может быть строкой из будущего стихотворения о десантниках, хотя самое слово «десантник» еще не имело реального прообраза, он впервые услышал его только вчера.

– Крылатая мы пехота, от нас не уйти врагу, – с чувством продекламировал Балабанов, и неведомая ночная птица, напуганная его голосом, с жалобным криком взметнулась из-под ног и порхнула в высоту.

Петляющая тропинка наконец вывела его к Разине.

От реки веяло влажной прохладой, полночной свежестью. Андрей решил было искупаться, но тут же отбросил сумасбродную мысль – вода наверняка очень холодная. Нужно возвращаться и попытаться отдохнуть перед прыжком.

Однако дома, вместо того чтобы лечь, он зажег лампу и сел к столу. Хотелось поразмыслить о том, как начать первую главу повести о Смутном времени, о героической обороне Троице-Сергиевой лавры, но на бумагу вдруг начали ложиться строки стихотворения об отважных десантниках:

Стоит, ожидая старта,

До времени спящий гром…

Десант – это значит карта,

Тревожный аэродром.

Десант – это труд без счета

В метели, в дожди, в пургу,

Крылатая мы пехота,

От нас не уйти врагу.

Десант – это значит ветры,

Открытый сверху простор…

Да пешие километры,

Усталости наперекор.

Десант – это значит дымка,

Багряный расцвет росы,

Кустарник вокруг в обнимку

Да сердце, словно часы.

Если опасность маячит —

Рядом товарищ с тобой…

Словом, десант – это значит:

С неба – на землю и в бой!..

Постель Андрея так и осталась нетронутой. На рассвете он поехал на аэродром. Солнце пока не взошло. Небо было сплошь затянуто полупрозрачным слоем туч. На молодых, еще не пошедших в рост травах серебряными каплями лежала тяжелая роса.

– Распогодится, Паша? Как думаешь? – спросил Балабанов сопровождавшего его красноармейца.

Тот пожал плечами:

– Руководитель полета полчаса назад звонил в уездный центр.

– Ну?

– Синоптики мнутся. Ничего хорошего не обещают.

Внезапно налетевший порыв ветра, казалось, подтвердил слова красноармейца. Где-то в отдалении недовольно проворчал гром.

– Вдруг зря едем? – полуобернулся красноармеец.

– Где начальство? – вместо ответа спросил Андрей.

– На запасном. Здесь только руководитель полета.

Хмурый пилот стоял у приземистого самолета, напомнившего Андрею коренастого, крепко сколоченного человека. Пилот поглаживал ладонью пропеллер. На аэродроме, несмотря на ранний час, царило необычное оживление.

– Привет будущему герою! – улыбнулся механик, который первым встретил Балабанова. Они поздоровались, и Андрей спросил:

– Самолет в порядке?

– Самолет в порядке, погода не очень, – еще шире улыбнулся механик.

– С погодой сами разберемся, – произнес Балабанов и, прихватив сумку с парашютом, направился к самолету.

…Руководитель полета долго смотрел на небо. Необходимо принять правильное, отвечающее интересам дела решение. Конечно, проще всего отложить полет до более благоприятных метеорологических условий. Никто бы его за это не осудил, кроме, может быть, собственной совести. Да и потом следовало учесть ряд обстоятельств. Во-первых, у сегодняшнего прыжка были противники, считавшие его преждевременным. Где гарантия, что они, воспользовавшись каким-либо предлогом, не добьются полного запрещения эксперимента? Далее, Балабанов прав: представляется возможность произвести прыжок в условиях более сложных, чем обычно. Ведь будущим десантникам выбирать для прыжка подходящие погодные условия не придется… Ну а в-третьих, руководитель полета только что получил от синоптиков очередную сводку, вселяющую определенные надежды: метеоусловия должны улучшиться. Быстро просуммировав все соображения, он пришел к выводу, что можно рискнуть. Без риска нет победы – кто это сказал? Не Суворов ли?

– Давай, Андрей, – махнув рукой, произнес руководитель полета.

– Лезь, Семеныч, в кабину, – обратился Балабанов к пилоту. – Выводи да поднимай в воздух свой драндулет. Славу, так и быть, разделим пополам.

– И ответственность тоже, – проворчал пилот и поставил ногу на ступеньку.

– Само собой, и ответственность, – подтвердил Балабанов.

– Объясни мне толком: что за прихоть – прыгать в такую погоду? – остановившись на лесенке, повернулся к Андрею пилот.

– Не прихоть это, Семеныч, – покачал головой Балабанов. – Согласен, в такую погоду еще никто не прыгал. Но кто-то же должен быть первым!

– Эх, бедовая ты башка, Андрюха, – окончательно сдался пилот.

Механик молча слушал их разговор. Затем, повинуясь команде, запустил двигатель.

Самолет коротко разогнался по неровной, комковатой взлетной полосе и взмыл в хмурое небо. Облачность была довольно низкой, и земля, словно ватой, окуталась туманом, который, правда, уже начали пронизывать солнечные лучи.

Пробив слой облаков, пилот направил самолет в сторону запасного аэродрома. Балабанов сидел сзади, во второй кабине, приготовившись к прыжку. Несколько раз прогрохотал гром, лететь было зябко и неуютно.

Когда, по расчетам пилота, цель была близко, он спланировал вниз. Однако, хотя аппарат шел теперь почти на бреющем полете, знакомых контуров запасного аэродрома видно не было.

«В чем в чем, а в смелости Андрею не откажешь», – подумал пилот, продолжая напряженно, до рези в глазах вглядываться вниз.

Наконец показался аэродром. Семеныч сделал знак Балабанову, чтобы тот приготовился к прыжку. Приглушив мотор, пилот описал круг над аэродромом, обернулся к Балабанову, что-то крикнул.

– Прыгай, – скорее прочел по его губам, чем услышал Андрей.

Он выбрался из кабины на плоскость крыла, внимательно посмотрел вниз. Где же люди, которые должны наблюдать за его прыжком? Испугались непогоды и попрятались в ангар? Странно. На аэродроме виднелась только одинокая человеческая фигурка, которой явно не было дела до кружащегося над ней самолета. Балабанов понял, что пилот ошибся и прилетел на незнакомый аэродром, совсем не тот, который нужен. Объясняться с Семенычем было бесполезно – из-за моторного гула они бы все равно не услышали друг друга.

Андрей решил забраться обратно в кабину, но в это мгновение сильный порыв ветра качнул самолет и парашютист больно ударился головой о бортик. Не удержавшись, он полетел вниз.

Пилот, занятый выравниванием самолета, ничего этого не видел.

Балабанов ударился о край кабины так сильно, что на несколько мгновений потерял сознание. Только в последний момент, придя в себя, он почти инстинктивным движением, отработанным на тренировках, дернул кольцо парашюта. Больше в его памяти ничего не отпечаталось.

Глава первая

Рыбалка

У Александра Чайкина и вообще-то в последнее время, в силу многих причин, со сном стало неважно, а в эту ночь он и вовсе спал скверно. Правда, поначалу задремал, но потом, проснувшись словно от толчка, никак не мог уснуть снова. Быть может, мешала духота, которая скопилась в комнате.

Несколько раз он вставал, стараясь не разбудить Сережку, который сладко посапывал, набегавшись за день, пил теплую воду из ведра, подходил к окну и долго смотрел на тихую, совсем деревенскую улицу, скудно освещенную луной. Окно было высокое, «веницейское», как называла его Алла Кондратьевна, их соседка по коммунальной квартире, особа вздорная и легкомысленная, но с характером, в сущности, добрым.

В последние дни Александру Христофоровичу начало казаться, что в связи с несчастьем, которое обрушилось на него, у Аллы появились определенные виды. Впрочем, возможно, Чайкин и ошибался, обычное женское сочувствие принимая за нечто большее.

Не так-то уж дотошно изучил он характеры всех своих соседей, да оно и немудрено, если в коммунальной квартире, занимающей бывший барский особняк, проживает добрых два десятка семей.

Собственно, раньше ему удавалось пребывать в стороне от всех коридорных и кухонных проблем, однако после того как погибла жена… Стоп, он ведь запретил себе думать об этом. Иначе, чего доброго, и свихнуться недолго.

Встав попить в очередной раз, Чайкин, осторожно переступая босыми ногами, подошел к стрельчатому окну и решился приоткрыть его – немного, самую малость, чтобы не простыл Сергей, склонный к простудам.

Снаружи явно похолодало. Луна исчезла, затянутая траурным крепом облаков, и слышался ровный, монотонный шорох дождя. На несколько минут, словно не веря, он высунул ладонь под тяжелые капли. Затем сокрушенно покачал головой, прикрыл поплотнее створки и прислонился лбом к прохладному стеклу.

В памяти снова ожило происшествие, свидетелем и невольным участником которого он оказался несколько месяцев назад. Именно после того он и стал заниматься столь мучительным и непривычным для себя делом как сочинительство, копание в исторических документах городского архива и прочее…

Это произошло на летном поле их части. Чайкин заехал на аэродром до службы. Дел, собственно, не было: просто хотелось побыть одному – после трагической гибели жены он никак не мог прийти в себя.

Было холодно. На открытом месте вовсю разгулялся сильный весенний ветер, и Чайкин быстро продрог. Где-то громыхала гроза, однако сюда она так и не пришла, ограничившись безобидным, вскоре прекратившимся дождиком.

Внезапно послышался отдаленный гул самолета. Чайкин мог определить по звуку любой авиационный мотор, мог отличить с завязанными глазами «Фарман» от «Ньюпора», но этот тип мотора был ему неизвестен. Чувствовалось только, что мотор мощный и работает без перебоев. Но вот самолет показался в разрыве облаков, и Чайкин увидел, как с его крыла сорвался человек. Парашютист? Но почему он так долго не раскрывает парашют?

В самый последний момент над падающей фигуркой вспыхнуло спасительное парашютное облачко, и она резко, не успев полностью погасить скорость падения, опустилась на траву. Чайкин подбежал к парашютисту. Тот лежал неподвижно, глаза его были закрыты. Видно, удар оказался слишком сильным.

По счастью, у Чайкина была с собой фляжка с водой – не зря же бойцы прозвали его водохлебом. Чайкин осторожно похлопал парашютиста по щекам, но тот в сознание не пришел, лишь натужно постанывал. Но когда Чайкин разжал ему плотно сцепленные зубы и влил в рот немного воды, парень сделал судорожный глоток и открыл глаза. Рядом с ним, подобно огромной послушной собаке, распластался на летном поле парашют. Опытным взглядом Чайкин определил, что это «Жюкмес». Гроза, прошедшая стороной, обронила на плотный шелк только несколько запоздалых капель.

– Где я? – еле слышно спросил парашютист, глядя на Чайкина лихорадочно блестевшими глазами.

– Летное поле, – лаконично ответил Александр Христофорович.

Парень застонал.

– Почему так поздно кольцо дернул? – нахмурившись, спросил Чайкин.

– Так получилось.

– Ты что, первый раз в жизни прыгаешь?

Парашютист ничего не ответил. «Возможно, получил сотрясение мозга. Крепко же ему досталось», – подумал Чайкин.

– Какое это место? – с усилием проговорил парашютист, нарушив короткую паузу.

– Крутоярск. А тебе куда нужно было? – ответил Чайкин, которому все меньше нравились вопросы незнакомца.

– Крутоярск?.. – удивился парашютист. – Здорово же нас занесло. – Он сделал неловкое движение и вскрикнул: – Послушай, товарищ, это ведь совсем недалеко от Троице-Сергиевой лавры, верно?

– А ты откуда?

– Воды, воды… – вместо ответа прохрипел незнакомец. На этот раз он выпил всю фляжку до дна. На лбу его выступил обильный пот.

– Так откуда прилетел самолет, с которого ты прыгал? – настойчиво повторил Чайкин свой вопрос.

– Наши парашютисты… должны прыгать при любой погоде… – прохрипел незнакомец.

– Верно, – согласился Чайкин. – А кто это – «наши парашютисты»? Кто вел самолет, с которого ты прыгнул?

Лицо незнакомца пошло красными пятнами. На какой-то миг Чайкину показалось, что сознание возвратилось к нему.

– Семеныч… Семеныч вел…

– Николай Семенович? – переспросил Чайкин. – Шилохвостов?

– Ну да.

– Так ты знаешь его? Что же сразу-то не сказал, дурья башка? А я уже подумал…

Весь разговор с неудачно приземлившимся парашютистом занял несколько коротких минут. Чайкин решительно поднялся.

– Ты куда? – схватил его за руку незнакомец.

– К врачу тебя надо.

Стараясь на всякий случай не терять незнакомца из виду, Чайкин выскочил на проселочную дорогу, проходившую рядом с аэродромом. Ему повезло: вскоре он остановил ехавшего на двуколке мужичка, который, хотя и без особой радости, свернул по его просьбе на летное поле. Вдвоем они осторожно перенесли незнакомца и парашют на телегу. Чайкин сел рядом и положил его голову себе на колени, чтобы уберечь ее хоть немного от немилосердной тряски.

Едва телега тронулась, парашютист пришел в себя.

– Слышь, друг, худо мне, – с трудом произнес он. – Наверно, все косточки переломаны. Надо же, судьба. Так о здешних местах и не написал. Никак не думал, что здесь умереть придется.

– Выживешь, – сказал Чайкин. – У нас врач хороший.

– Ты слушай меня, – продолжал парашютист. – У меня в части всякие бумаги остались. Больше ничего нет. А бумаги возьми. А? Или передай кому. Интересно же. Какую книгу можно написать.

И он заговорил, лихорадочно быстро, о давно минувших временах, о событиях, происходивших неподалеку, в Троице-Сергиевой лавре.

Двуколка свернула на центральную улицу Крутоярска и затарахтела по булыжной мостовой – единственной проезжей части городка, которая была вымощена.

– Так возьмешь бумаги? – снова повторил парашютист. – Ребятам скажешь, тебя Андрей Балабанов просил. Семенычу поклон не забудь…

Незнакомцу стало хуже.

Врач только поцокал, оглядев парашютиста, который оказался в крайне тяжелом состоянии.

– Живей, живей! – поторапливал хирург медсестер. – Каждая секунда дорога.

– Навестишь меня? – спросил Чайкина Андрей, когда его везли на каталке по коридору в операционную.

– Непременно.

Чайкин приостановил врача за рукав халата у двери операционной:

– Он выживет?

– Может быть. Организм сильный и молодой, – ответил доктор, но в голосе его не было уверенности.

Чайкин несколько раз навещал Андрея Балабанова, но тот каждый раз был без сознания. А однажды, придя в палату, он застал пустую койку, и сердце его захолонуло.

– В Ленинград отправили вашего друга. В клинику хирургическую, – сказала медсестра, заглянувшая в приоткрытую дверь.

…Вся эта история припомнилась теперь Чайкину, пока он стоял у «веницейского» окна, наблюдая за созревающим ненастьем. Он прислушался к легкому дыханию сына. Сергей спал, сладко посапывая. Затем вдруг заворочался и тяжело вздохнул. «Приснилось что-то», – подумал Чайкин. Он подошел к дивану, на котором, разметавшись, спал Сережка, и осторожно подоткнул край свесившейся простыни.

Нужно бы отдохнуть, но сон не приходит. Мысли, заботы, а главное – воспоминания: куда от них денешься? И по службе, как на грех, сплошные неприятности. Одно, как говорится, к одному. Местное начальство все его идеи, связанные с развитием парашютного дела, особенно с замыслом затяжного прыжка и воздушного десанта, считает малообоснованными, в лучшем случае – преждевременными. И потому о том, чтобы отпустить его в Ленинград «поднабраться опыта», как говорит Чайкин, и слушать не желает. И четыре рапорта, которые Александр Христофорович отправил руководству отрасли, остались без ответа.

Под утро Чайкину все-таки удалось забыться тревожным сном. Разбудил его Сережа:

– Пап, так мы идем на рыбалку?

– Как договорились.

– Тогда вставай, а то проспишь.

Чайкин подмигнул:

– А насчет чайку?

– Я уже примус разжег и полный чайник поставил, – деловито сообщил Сережа.

– Молодчина ты у меня, – похвалил Александр Христофорович. – Стоп, а погода-то как? – спохватился он, опуская ноги на прохладный пол. – Ночью вроде дождик начинался.

Мальчик промолчал.

Чайкин глянул в окно: небо хмурилось. Дождь, начавшийся ночью, прекратился, но в любой момент мог хлынуть вновь.

– Видишь, брат, какие дела… – протянул он.

– Пап, ну послушай… – в голосе мальчика зазвучали с трудом сдерживаемые слезы. – Мы с тобой почти целый месяц собираемся на рыбалку, и все никак не получается. То у тебя командировка срочная, то работаешь в воскресенье. А теперь, когда свободный денек выдался…

– Сынок, на небо глянь.

Сережа упрямо тряхнул головой:

– Ну и что? Мы же не сахарные с тобой, не растаем.

– Не сахарные, это верно, – с улыбкой согласился отец. – А, ладно, рискнем. Плащ прихватим на всякий случай… Удочки-то готовы?

– Сам знаешь, еще с вечера, – радостно блеснул глазами Сережа и помчался на кухню за чайником.

Из коридора послышался резкий голос Аллы Кондратьевны, которая о чем-то спорила с соседкой. «Утренний концерт», – подумал Чайкин.

Через минуту Сережа вошел в комнату с закопченным чайником, источающим пар. Они наскоро почаевничали и, прихватив снаряжение, двинулись в путь.

…Речушка Разиня рассекала надвое весь Крутоярск, подобно кривому мечу, и уходила в поля. Летом она почти целиком пересыхала, зато весной, во время паводка, вовсю проявляла свой буйный норов: выходила из берегов и затопляла прибрежные улицы, заливала подвалы и первые этажи.

Миновав центр, Александр Христофорович и Сережа вышли на окраину, которая напоминала деревенскую околицу. Да и сам городок представлял собой, в сущности, большое село. Покосившиеся, потемневшие от непогоды бревенчатые избы, трудолюбиво вскопанные, покрытые первой зеленью огороды, высокие заборы, старательный собачий лай.

Хмурое воскресное утро медленно вступало в свои права. По сравнению со вчерашним днем заметно похолодало, и рыбаки поеживались. Несколько раз принимался накрапывать дождик. Еще минут пятнадцать торопливого ходу – и они вышли к реке.

Скользя по крутому глинистому склону, влажному от ночного дождя, спустились к воде. Сережа расставил немудрящую рыболовную снасть – это была его привилегия. Александр Христофорович стоял в сторонке, покуривал, глядя, как старается сын.

Курить Чайкин начал недавно, после гибели Лиды. Дымок едкой махры, кажется, немного притуплял чувство острой боли и невосполнимой утраты, никогда не покидающее его.

Дождь продолжал рядиться, словно дразнил, раздумывая: хлынуть либо погодить? Внезапно из-за тучи выглянуло солнышко, и тут же усилился дождь.

– Придвигайся поближе, сынок, – сказал Александр Христофорович, накидывая сверху на головы предусмотрительно захваченный плащ.

Задумчиво глядя на пузырьки, плывущие по воде, Сережа сказал:

– Дождь и солнце. Разве так бывает?

– Такой дождь называют цыганским, – произнес отец.

– Почему?

– «Цыганский дождик – плач сквозь смех, цыганский дождик – смех сквозь слезы», – вместо ответа продекламировал Александр Христофорович.

Они немного помолчали, глядя на неподвижные поплавки.

– Опять ночью не спал? – нарушил тишину Сережа.

– Не спится, сынок, – виновато произнес Чайкин и поправил край плаща, с которого стекала вода.

– Сочинял снова?

– Нет, и не пишется мне, сын.

– Пап, я хотел тебя спросить: а про что ты пишешь? – задал Сережа вопрос, который очень интересовал его.

Мальчик знал о недавнем увлечении отца. Все свободное время – которого, правда, было совсем немного – он пропадал то в городском архиве, то в библиотеке, разыскивал какие-то исторические документы.

Кроме Сергея, об этом тайном увлечении знали еще несколько друзей отца.

– Повесть пишу, сынок.

– О чем?

– Про предков наших. Как они жили-поживали, как с врагом сражались, который напал на землю Русскую.

– И много написал?

– Первую главу. Как-нибудь вечерком соберемся, почитаю, – улыбнулся отец.

– Сегодня?

– Посмотрим.

Дождь усилился. Капли его дружно барабанили по прорезиненной ткани плаща, вода невесть как просачивалась внутрь.

– Зря я послушал тебя, непоседу, – проворчал отец. – Сидели бы сейчас дома, в тепле, чаек попивали да в шахматы играли. Чего еще человеку нужно в выходной?

– Да еще ругань из кухни и коридора слушали, – в тон отцу добавил мальчик.

– Тесно пока живем, верно говоришь, – согласился Чайкин. – Но это временно. Ты уже большой, книжки, газеты читаешь, сам должен понимать.

Издалека послышалось гудение, звук постепенно приближался.

– Самолет! – воскликнул Сережа и, выскочив из-под плаща, помчался по откосу, размахивая руками, словно пилот мог увидеть его.

– Простудишься, ступай назад, – крикнул отец.

– Папа, это же твой «Фарман», – сказал Сережа, остановившись. Оба проводили самолет взглядом, пока он не нырнул в ближайшую тучу.

Мальчик вернулся в укрытие.

– Пап, а когда ты теперь снова будешь с парашютом прыгать? – спросил он, усаживаясь поудобнее.

– Думаю, на днях.

– Позовешь меня?

– Конечно.

Июньский дождик наконец-то пошел на убыль. Чистые голубые проемы среди облаков становились все больше, а сами облака истончались, и солнце безжалостно расправлялось с их остатками.

– Пап, нам в школе говорили, что землю окутывает воздушная оболочка, и высота ее несколько сот километров.

– И что?

– Ты же сам говорил, что аэропланы могут летать в воздушной среде, – продолжал Сережа. – Почему же «Фарман» так низко летает?

– И не только «Фарман», сынок. Все самолеты в мире. Видишь ли, авиация только делает первые шаги. Можно сказать, учится ходить.

– Как ребенок?

– Примерно.

– Ну, а когда научится?

– Тогда, естественно, аэропланы станут летать повыше, – улыбнулся отец, доставая кисет с махоркой.

– Нет, я не про то, – не отставал Сережа. – Ведь как бы хорошо ни летали самолеты, они не смогут подняться выше воздушной оболочки… Верно?

– В безвоздушном пространстве пропеллеру делать нечего.

– Значит, человек никогда не сможет долететь до звезд, до других планет? – в голосе мальчика послышалось неподдельное огорчение.

– Ну, с космосом дело обстоит вовсе не так безнадежно, – произнес отец. – Тут есть ряд задумок, готовятся испытания. А может, где-то их уже и проводят.

– Но ты же сам говоришь, что самолет…

– Кроме самолета, Сережа, есть и другие летательные аппараты, – перебил отец, – которым окружающая атмосфера не нужна, более того, она только мешает… На них-то человек и двинется осваивать открытое пространство. Я-то, наверное, не доживу. А ты полетишь в космос. – Чайкин свернул толстую козью ножку и запалил ее.

– Пап! – решился наконец Сергей и тихонько коснулся отцовой руки.

– Да? – рассеянно ответил отец. Он глядел куда-то за реку, на заливные луга, с щемящим чувством вдыхая знакомые запахи мокрой лозы, влажной глины, зацветающей полыни.

– Я хочу прыгнуть с парашютом.

– Ты? – отец поперхнулся от неожиданности.

– Я.

– Не побоишься?

– Нет! – глаза Сережи заблестели.

– А что, если он в воздухе не раскроется?

– Раскроется, – уверенно парировал Сережа. – Ты же сам показывал мне, как в воздухе нужно дергать кольцо, чтобы он раскрылся. И устройство его я знаю, как свои пять пальцев. Хочешь, перечислю основные части парашюта?

– Ох и настыра, – покачал головой отец. – Мал ты еще прыгать, неужели не понимаешь? Подрасти немного. Парашютизм, брат, дело трудное, опасное.

Чайкин сунул окурок во влажную землю.

– Пап, а зачем нужно прыгать с аэроплана? Чтобы спасаться, если мотор откажет, да? Или в аппарате поломка случится?

– Верно, – сказал отец. – Но главное даже не в этом.

– А в чем?

– Ну вот представь себе. Идет бой. Бандиты засели в неприступном районе, где-нибудь посреди болота, на далеком островке, и делают оттуда набеги на город.

Мальчик сдвинул брови:

– Белые?

– Хотя бы. Наша боевая задача – выбить их оттуда. Как действовать?

– Подкрасться к островку и пострелять всех! – воскликнул Сережа.

– Подкрасться незаметно невозможно, – покачал головой Александр Христофорович. – Трясина чавкает под ногами, осока да камыши шуршат. К тому же у них боевые посты выставлены, чуть что – поднимут тревогу. А тут, брат, самолет. Поднимается в воздух, а на нем десант – группа вооруженных бойцов с парашютами. Прыгают бойцы, приземляются – и бандитам каюк!

– Пап, да как же они прыгают, если у вас в части только один парашют! – разочарованно произнес Сережа. – По очереди, что ли?

– Зачем по очереди? Сегодня у нас один парашют, верно. А завтра их много будет. Наладим производство. И бойцы прыгать научатся…

– Я хочу быть парашютистом! – воскликнул мальчик. – И научусь прыгать с неба, как ты.

Некоторое время они наблюдали за поплавками, но клева сегодня решительно не было. Чтобы немного размяться, Чайкин с сыном прохаживались по влажному берегу, нет-нет да и поглядывая на удочки.

– Пап, а ведь внезапного нападения все равно не получится, – вдруг проговорил Сережа.

– Ты о чем? – не понял отец.

– Ну, о парашютистах, которых нужно высадить на остров. Белые ведь все равно услышат шум мотора и успеют подготовиться к отражению атаки.

– Согласен, брат, – серьезно, как взрослому, ответил Чайкин. – Между прочим, не одному тебе это в голову пришло. Другие тоже много думали над этим. Тут нужно подкрасться к врагу и по воздуху, и в то же время бесшумно. Чтобы аппарат был без мотора.

– А разве он полетит?

– Летит же по воздуху змей, которого ты запускаешь с ребятами!

– Ну и что? Он ведь без человека, – парировал Сережа.

– Но все равно он тяжелее воздуха. Если змей сделать достаточно большим, он сможет нести и человека. И не одного, а целый десант. Такой аппарат называется планер.

– Планер, – повторил Сережа неизвестное слово. – Ты читал про него?

– Нет… в разговоре слышать приходилось. Гляди, клюет! – перевел разговор Чайкин-старший.

Вскоре в ведерке с водой затрепыхалась первая серебристая плотвичка.

– Давай-ка разведем костерок, – предложил отец, – обсушиться да обогреться. А то и простудиться недолго.

Влажный валежник, который Сережа натаскал из близлежащего леска, долго не хотел разгораться. Нагнувшись, они дружно раздували едва тлеющий огонек, на который Чайкин пожертвовал кусок бумаги для самокруток. Наконец, когда ветки пообсохли, пламя вспыхнуло, почти бесцветное в солнечных лучах. Немного перекусив захваченной из дому едой, они разделись и легли на песок, который успел к этому времени не только подсохнуть, но и нагреться.

Домой возвращались поздно – когда вечерняя заря уже начинала меркнуть. Улов оказался небогатым, и с общего согласия его было решено возвратить в реку.

– Папа, а планеры уже существуют? – спросил Сережа.

– Да.

– И люди летают на них?

– Летают.

Мальчик на ходу отломил веточку сирени, которая вылезла сквозь широкую щель чьего-то забора, понюхал ее. Поискал цветок с пятью лепестками – на счастье, но не нашел.

– Пап, а кто первый из людей полетел на змее, то есть на планере? И когда это произошло?

– Это случилось лет сорок назад, – задумчиво произнес отец. – Нашелся такой смелый человек, немецкий инженер Отто Лилиенталь.

– Значит, это было еще в прошлом веке? – быстро прикинул Сережа.

– Ну да. Если быть точным – в девяносто первом году прошлого столетия.

Отец шел, попыхивая цигаркой. Сергей старался отворачиваться – он никак не мог привыкнуть к махорочному дыму.

– Строго говоря, Лилиенталь летал не на планере, – после некоторой паузы заговорил отец. – Он сделал себе для полета крылья.

– Крылья? Вот здорово! – Сережа от восторга подпрыгнул на ходу. – А из чего? Они были с перьями, как у птиц?

– Нет, – улыбнулся отец. – Он взял легкий каркас, обтянул его материей, вот и все.

– И полетел?

– Представь себе. Забрался для этого на холм и прыгнул навстречу воздушному потоку, а проще говоря – навстречу ветру.

– И сколько он пролетел? – продолжал с любопытством расспрашивать неугомонный Сергей.

– Для начала совсем недурно: тридцать пять метров.

– Ого, ничего себе прыжок! – воскликнул Сережа. – И как он приземлился?

– Вполне благополучно. После этого он летал еще много раз.

За интересным разговором они и не заметили, как одолели весь путь до дома.

Глава вторая

Первый десант

День, когда его пригласил к себе начальник Главного управления Воздушного флота РККА, Александр Христофорович запомнил на всю жизнь. По дороге в центр, трясясь на ухабах, он терялся в догадках: что мог означать этот вызов?

…И вот уже второй час длится разговор. Они успели переговорить о многом, связанном с перспективами развития в республике планеризма и парашютного дела, упоминались и докладные записки Чайкина.

– А знаете, – улыбнулся начальник Главного управления Воздушного флота РККА, – я представлял себе вас совсем другим.

– Каким же? – осведомился Чайкин.

– Ну, этаким былинным богатырем. Бесстрашным рыцарем парашютизма. В глазах – неугасимый огонь борьбы. А вы – обыкновенный человек… Что же, тем лучше. Идей вы высказали немало. Думаю, настало время приступать к осуществлению некоторых из них. Пора. Тридцатый год двадцатого века на дворе.

– Воздушный десант? – не сдержавшись, воскликнул Александр Христофорович.

Собеседник Чайкина кивнул.

– Нам все необходимо крепко обмозговать, Александр Христофорович, – произнес он задумчиво. – Ведь мы хотим сделать самый первый шаг в создании нового рода войск. По нашему опыту будут создаваться воздушно-десантные части. У нас будут учиться другие, и мы просто не имеем права на ошибку.

Затем зашел разговор о деталях предстоящей работы.

– К подготовке приступайте немедленно, – сказал начальник Главного управления. – Приказ будет отдан в ближайшее время.

– С техникой трудно, – вздохнул Чайкин.

– Поможем. Но техника еще не все. Подберите для первого десанта самых смелых и умелых ребят.

– Ясно.

– Особое внимание уделите не только изучению материальной части, но и разносторонним тренировкам, продумайте их план. Сейчас ведь никто в мире еще толком не знает, что должен уметь воздушный десантник… Но не забывайте и о сроках, они должны быть самыми сжатыми. Выброску нужно подготовить и провести к осени, конкретнее – в первых числах августа. Думаю, будет справедливо, если первый воздушный десант возглавите вы, Александр Христофорович.

– Справлюсь ли?

– Справитесь, я уверен.

По возвращении в часть на Чайкина навалилась масса дел. Приказ был получен, и теперь необходимо было выбивать технику и оборудование. Вскоре пришли обещанные начальником Главного управления новые парашюты.

Чайкин отобрал из добровольцев группу первых десантников, которые тут же приступили к тренировкам, а затем и к индивидуальным прыжкам.

Пора было начинать отработку групповых прыжков, но имеющиеся самолеты для выброски десанта не годились: не было достаточно большой кабины, чтобы разместить в ней несколько парашютистов. Прыжки, если не считать вышки, осуществлялись с двухмоторного бомбардировщика-моноплана ТБ-1, и дело это было довольно канительное. Чтобы выпрыгнуть, парашютист должен был спуститься по бортовой лесенке либо, еще того сложнее, выбраться во время полета на крыло.

Но в июле в часть пригнали двухмоторный самолет-биплан «Фарман-Голиаф». Его привел Крылов в своей неизменной кожанке, с которой не расстался, несмотря на удушливую жару.

– Только опять не слава богу, Христофорыч, – сказал он, когда Чайкин подошел к новому самолету.

– А что?

– У тебя в десанте-то сколько человек?

– Сам знаешь, двенадцать. По количеству парашютов, – машинально ответил Александр Христофорович.

– То-то и оно, – покачал головой Крылов. – А в кабину столько не втиснется.

– Да ну!

– Вот тебе и да ну. Шесть человек возьмет от силы.

Чайкин подумал.

– Не беда! – решил он. – Разобьем десант на две части. А о тактике еще поразмыслим.

Будущие десантники тренировались отдельно. Чайкин понимал, что добиться выброски воздушного десанта точно в назначенное место – еще полдела, даже четверть дела. Ведь десантники должны уметь провести запланированную операцию. А какой она окажется? Захватить вражеский штаб? Подавить группировку противника? Выбить противника из заданного района и удерживать его до подхода основных частей? Ясно одно: десантник должен уметь все. Бегать, прыгать, плавать, владеть разнообразными приемами борьбы, метко стрелять, ходить на лыжах. К этому еще нужно прибавить умение маскироваться, ориентироваться на местности… Да мало ли что еще? Опустившись с парашютом на вражескую территорию, десантник должен суметь мгновенно сориентироваться на местности и, если понадобится, с ходу вступить в бой с противником.

Подготовка операции увлекла Чайкина. Жаль, конечно, что двухмоторный самолет мог вместить только шесть человек. Однако биплан имел и ряд преимуществ по сравнению с другими самолетами. Прежде всего, прыгать можно было непосредственно из кабины, не было необходимости в полете выбираться на бортовую лесенку или на крыло, под тугие струи бьющего воздуха. Главное же Чайкин видел в том, что перед прыжком все десантники находились вместе, в одном помещении. А ведь это очень важно, особенно в боевых условиях, когда обстановка может меняться каждую минуту.

Чайкин совместно с командованием части тщательно продумал все действия десантников. Каждого парашютиста решено было вооружить револьвером: учения по пулевой стрельбе проводились с утра до ночи, в тире стоял непрерывный грохот выстрелов, и успехи красноармейцев с каждым днем становились заметнее. Помимо десанта, решено было сбросить на парашютах с трех самолетов Р-1 шесть грузовых контейнеров. Спустившись, десантники должны были оперативно достать из них необходимое для боя снаряжение: винтовки, пулеметы, гранаты и, конечно, запас патронов.

Во время учебных индивидуальных прыжков один из парашютистов сломал ногу. Разбирая причины неприятного происшествия, Чайкин убедился, что повинен в этом только сам парашютист, точнее – его недостаточная тренированность. Пилот вывел самолет в заданную точку, поле для прыжка было ровным и достаточно плотным, но вот умения у будущего десантника оказалось маловато: он не сумел правильно подготовиться к приземлению.

Александр Христофорович лишний раз убедился в необходимости разносторонней физической подготовки десантников.

«Хорошо бы еще инструктора найти, владеющего основными приемами борьбы, – думал Чайкин. – Но где его найдешь?»

Помог случай.

Проводя в своей комнате генеральную уборку, Чайкин обнаружил на антресолях старую, еще дореволюционных времен цирковую афишу. Текст, украшенный ятями и замысловатыми виньетками, сообщал, что всемирно известный борец Жак Жако борется на равных с любым желающим из почтенной публики (причем допустимы любые приемы) и берется уложить соперника не долее чем за полторы минуты чистого времени. Эти «любые приемы» особенно прельстили Чайкина и, улучив свободный часок, выдавшийся между напряженными занятиями с парашютистами, он направился в городской цирк, не очень-то, честно говоря, надеясь на успех. Однако, к вящему его удивлению и удовлетворению, Жак Жако оказался не мифической, а вполне реальной личностью. Это был узкоплечий худощавый человек с вытянутым лицом.

– Иван Лепешкин, – представился он, протягивая широкую, как лопата, ладонь. – Чем могу служить?

– Лепешкин? Иван? – переспросил Чайкин. – Мне нужен Жак Жако.

– Так это я и есть, – усмехнулся худощавый человек. – А что вам, собственно, угодно? Жак Жако – артистический псевдоним. Я думал, о нем все позабыли… Вы, наверное, из журналистов?

– И вы были непревзойденным борцом?

– Представьте себе. Правда, теперь борьбой на арене не занимаюсь, устарел. Но если нужно, могу тряхнуть стариной.

– Приемы не забыли?

Лепешкин вместо ответа внимательно оглядел странного посетителя.

– Вы, я вижу, мужчина крепкий, – усмехнулся Лепешкин, не отводя от собеседника оценивающего взгляда. – Насколько я понимаю, не чуждый физической культуре и спорту, – он бесцеремонно пощупал бицепсы Чайкина. – Так вот, берусь уложить вас на обе лопатки не более чем за минуту.

Они сидели рядышком на барьере цирковой арены. Кроме них, здесь не было ни души. Пахло влажным песком, брезентом и еще чем-то особым, цирковым.

– Раздевайтесь, – произнес Лепешкин. – Боитесь?

Чайкин медленно стянул пиджак, положил его на барьер.

– Сюда, на середину, здесь удобнее, – пальцем поманил его Лепешкин в центр арены.

Чайкин изготовился, выставив вперед руки.

– Можете действовать против меня как угодно, – предупредил Лепешкин. – Бить, захватывать и прочее. Начали!

В тот же момент Чайкин сделал мощный выпад вправо, но его бросок пришелся в пустоту. Лепешкин легким движением сместился в сторону и резко схватил Чайкина за правую кисть. Александр Христофорович попытался вырваться, но не тут-то было. Лепешкин завернул его руку за спину, и Чайкин едва не закричал от боли. Рывок – и Чайкин рухнул на влажный песок арены.

Лепешкин протянул ему руку, помог подняться.

– Очерк писать хотите? Или, может, книгу? – деловито осведомился он.

– Однако ловко вы… – покачал головой Чайкин, отряхивая песок, приставший к брюкам.

– Не один я год разные виды борьбы изучал, – усмехнулся Лепешкин. – Не огорчайтесь тому, что я победил. Сила в единоборстве – далеко еще не все. Нужно владеть разными приемами борьбы… Но кому это надо? – перебил он себя.

– Это надо нашей армии, – твердо сказал Чайкин. Затем предложил Лепешкину пойти инструктором по борьбе в авиационную часть.

– Тут, в цирке, вы чем сейчас занимаетесь? – спросил Чайкин.

– Зверей кормлю.

– А разве нет желания возвратиться к борьбе?

– Что ж, давайте попробуем…

– Жду вас завтра на летном поле в шесть тридцать.

…В шесть тридцать Чайкин и его подопечные были в сборе.

Иван Лепешкин представился, познакомился с курсантами. Рослые, широкоплечие красноармейцы выглядели намного сильнее будущего инструктора.

Одиннадцать пар глаз внимательно следили за тем, как Лепешкин переодевается в спортивную форму. Трико в обтяжку и майка с глубоким вырезом заставили кое-кого ухмыльнуться.

– Если я правильно понял Александра Христофоровича, то вы должны уметь делать все, – с важностью произнес Лепешкин. – Оружия и прочего не касаюсь – это не по моей части. Но вот насчет рукопашной… Представьте себе, десантник опустился с парашютом, а на него из засады набрасывается враг. Тут уж доли секунды решают дело! А если несколько врагов окружают парашютиста? Все равно он должен вступить в бой и постараться победить.

Июльское солнце начинало припекать, роса на аэродромной траве потихоньку испарялась.

– Не будем терять время, – сказал Лепешкин. – Начнем с простейшего случая: борьба один на один. Приглашаю любого желающего помериться со мной силами.

Парашютисты переглянулись. По сравнению с ними, придирчиво отобранными командованием и Чайкиным из огромной массы красноармейцев, мечтавших попасть в «двенадцать отважных», новый инструктор выглядел слишком малорослым и тщедушным.

– Неужели побаиваетесь? – удивился Лепешкин, неверно истолковав заминку.

– Не зашибить бы вас, товарищ инструктор, – выразил общие сомнения рослый краснощекий красноармеец, стоявший на правом фланге.

– Этого бояться не надо! – воскликнул Лепешкин, глянув на красноармейца, и в глазах его на миг вспыхнули озорные искорки. – Предупреждаю: учения наши будут максимально приближены к боевым условиям. Ну а если ты меня победишь… Значит, инструктор из меня не получился, – закончил Лепешкин, покосившись в сторону Чайкина. Тот внешне безучастно наблюдал за разговором, стоя чуть в сторонке.

– Ладно, коли так, – сказал рослый и быстро сбросил форму.

Он на добрых две головы возвышался над Лепешкиным.

– Обратите внимание, – сказал Иван, – задач у десантника в рукопашной схватке с противником может быть несколько. Например, выбить оружие, если враг вооружен. Скрутить ему руки. Отрабатываем ситуацию: я – десантник, заброшен в тыл противника с целью захватить языка. На меня из засады бросается выследивший меня противник. Действуй! – обратился он к рослому красноармейцу. Тот, растопырив руки, бросился на Лепешкина.

Бойцы, сломав строй, окружили их, наблюдая за ходом рукопашной.

Лепешкин шутя увертывался от кряжистого партнера. Красноармеец раскраснелся, на лице его выступил пот. Через несколько минут он уже дышал тяжело, как загнанная лошадь. Лепешкин медлил, не переходя к решительным действиям, и своим поведением только подзадоривал противника. Наконец они схватились вплотную.

– Каюк, – произнес кто-то из зрителей.

Боец оторвал Лепешкина от земли и с силой опустил вниз, стараясь припечатать его лопатками к траве.

– Неплохо для первого раза, – неожиданно спокойно пробормотал сквозь зубы инструктор и вдруг быстрым, словно ящерица, движением вывернулся. Одновременно правой ногой он сделал подсечку, и богатырь, склонившийся над ним, рухнул как подкошенный. Однако сдаваться он не собирался – борьба разгорелась с новой силой. Подставив подножку, боец с силой толкнул в грудь Лепешкина. Развязка казалась неминуемой, но в последний момент Иван схватил противника выше локтя и сделал неуловимо быстрое движение. Боец охнул, а Лепешкин, едва коснувшись вытоптанной сапогами травы, мгновенно выпрямился как пружина. Так повторялось несколько раз.

Чайкин видел, что парашютист измучен.

– Довольно для первого раза? – спросил Александр Христофорович, но боец только яростно помотал головой.

– Все равно я положу его, – прохрипел он. – На обе лопатки!

– Характер есть, остальное приложится, – спокойно, словно на уроке, произнес Лепешкин. Вслед за этим он обхватил могучий торс парня, провел один за другим целый каскад приемов и встал над поверженным противником.

– Вот так, ребята, – сказал инструктор. – Борьба – это целая наука. Надеюсь, вы это поняли.

Рослый красноармеец поднялся и, опустив голову, встал в строй.

– Стыдиться тут нечего, – сказал Лепешкин, обращаясь к нему. – Для новичка ты дрался неплохо. А теперь перейдем ко второй части урока. Цель: отработка приемов вольной борьбы. Ситуация: я безоружный спрыгнул с парашютом. Вы все – в засаде и неожиданно набрасываетесь на меня, чтобы живого захватить в плен. Действуйте!

– Это как же – один против всех? – недоуменно переспросил кто-то из строя.

– Вот именно, – подтвердил Лепешкин.

– И сзади можно заходить?

– Откуда угодно. И вы присоединяйтесь, товарищ Чайкин, – обратился он к Александру Христофоровичу. – Чего в сторонке стоять!

Лепешкин, чуть расставив ноги, огляделся: будущие десантники, перебрасываясь короткими репликами, начали окружать его со всех сторон. Заводилой среди них оказался рослый красноармеец, жаждавший отмщения, хотя ему, судя по всему, крепко досталось. По его негромкой команде все одновременно бросились на Лепешкина. Тот завертелся волчком, отражая нападения со всех сторон. Лепешкин казался заговоренным: одни отскакивали, другие падали, корчась от боли, только он оставался неуязвимым.

– Все! – выкрикнул наконец Чайкин, чтобы перекрыть возгласы сражающихся, и несколько раз хлопнул в ладоши. – Вопрос ясен. Учиться нам и учиться, Иван Арсентьевич. Так?

– Так, – согласился Лепешкин, вытирая вспотевший лоб. Ему сегодня тоже порядком досталось.

Несмотря на то что Лепешкин всю жизнь проработал в цирке и преподаванием не занимался, он оказался талантливым инструктором. Под его руководством будущие десантники успешно осваивали многочисленные премудрости различных видов борьбы, приемы рукопашной схватки. Ежедневные тренировки сделали десантников еще более сильными и ловкими.

Между тем знаменательный день приближался с быстротой, пугающей Чайкина.

Каждый час будущих десантников был насыщен до предела: тренировочные прыжки, общефизическая подготовка, стрельба в цель по неподвижной и бегущей мишеням, плавание, взаимовыручка в бою и многое, многое другое.

Сына Чайкин видел редко: когда вырывался домой, мальчик, как правило, уже спал…

В ночь на второе августа до утра светилось окошко на аэродроме: назавтра предстояла первая выброска военно-воздушного десанта. Собравшиеся в комнате тщательно обсуждали каждую мелочь, которая могла решающим образом повлиять на успех операции.

– Итак, подведены итоги, – сказал начальник Главного управления Воздушного флота, специально приехавший в часть, чтобы наблюдать за ходом операции. Он встал, с хрустом расправил плечи, подошел к крупномасштабной карте, занимавшей всю стену. – Начальный этап. «Фарман-Голиаф» направляется в район высадки с первой группой из шести десантников. Списки уточнены?

Чайкин кивнул.

– Второй этап. Пока «Фарман» возвращается за следующей группой, с аэродрома поднимаются три самолета Р-1, которые транспортируют грузовые контейнеры в заданный район. Тем временем «Фарман» доставляет остальных шестерых – это третий этап. Здесь нам предстоит решить ряд задач, необходимых при планировании и проведении последующих десантных операций.

Все напряженно, чуточку торжественно слушали неторопливую, обстоятельную речь начальника Воздушного флота. Каждый понимал, что волею судьбы присутствует при историческом моменте зарождения нового рода войск – десантных.

– Напомню вкратце основные задачи, которые нам предстоит решить при высадке десанта, – сказал начальник Главного управления Воздушного флота РККА, вглядываясь в карту. – Понимаете, товарищи, мы начинаем на пустом месте, поэтому все данные необходимо тщательно фиксировать. Скорость самолета нам известна, но мы не знаем, с каким минимальным интервалом во времени могут прыгать десантники.

– Чем меньше это время, тем лучше, – вставил Чайкин.

– Само собой, – кивнул начальник. – Но до какой степени мы сумеем его сжать – вот в чем вопрос! Далее, предстоит установить, каков будет разброс парашютистов на земле. Проверить сверху, как десантники умеют маскироваться. Зафиксировать время, необходимое для сбора отряда, а также для того, чтобы разобрать контейнеры с военным грузом. Просуммировав эти минуты и секунды, мы получим время, которое требуется для приведения десанта после приземления в боевую готовность. Александр Христофорович, с какой высоты будут совершаться прыжки?

Чайкин встал.

– Я тут прикидывал так и этак, – начал он, порозовев от волнения. – Советовался с аэродинамиками. В Москву звонил, в Ленинград… Короче, я думаю, что операцию следует осуществлять, так сказать, на трех уровнях.

– Это как? – вскинул брови начальник Главного управления Воздушного флота. Остальные переглянулись.

– Нам нужно побольше опытных данных, а потому предлагаю десант сбрасывать с трех высот, – развивал свою мысль Чайкин. – А именно, первую шестерку я предлагаю выбросить с высоты пятьсот метров, вторую – с высоты в триста метров, а груз с вооружением – со ста пятидесяти.

Командир части удивился:

– Триста метров – не маловато ли?

– Главное сейчас для нас – исследовать экстремальные условия для прыжка, – повернулся к нему Чайкин. – Мне кажется, триста метров – минимальная высота.

– Кроме того, малая высота необходима для точности приземления десанта, – поддержал Александра Христофоровича начальник Воздушного флота. Затем он вновь подошел к карте и произнес: – А теперь вторая половина задачи – боевое задание десанту. В нескольких километрах от точки приземления дислоцируется штаб соседней воинской части. Какие будут предложения?

– Пусть десантники заявятся туда и отметятся, – предложил командир части.

– Это как же отметятся? – уточнил начальник Главного управления Воздушного флота РККА. – Вроде штампа в командировочном удостоверении? Неинтересно, пресно как-то.

– Пусть десантники внезапно налетят и захватят штаб, – предложил Чайкин. – Штабные документы доставят сюда, после мы их вернем.

– Hу, это уж слишком! – возразил командир части. – Переполох поднимется. Заварим кашу – после не расхлебать. Может, предупредить их по телефону?

– Вся соль операции – во внезапности, – холодно произнес начальник Главного управления Воздушного флота. – Я думаю, мы должны поддержать предложение товарища Чайкина. Кстати, заодно проверим, как у соседей штаб охраняется. В общем, действуйте, Александр Христофорович.

…Андрей Михеевич, руководящий бригадой механиков, суетился под брюхом самолета. Чайкин, подходя к самолету, подумал, что за несколько последних лет бригадир механиков заметно сдал – это особенно было видно при беспощадном утреннем свете. Виски Михеича совсем побелели, он все больше сутулился, хотя старался держаться прямо. Вот Крылов – другое дело. Он почти не изменился, только кожанка его потерлась да в плечах чуток раздался. Здесь же топтался Лепешкин, провожая своих питомцев. Боевой задачи он не знал, как не знали ее и десантники. Им должны были сообщить ее уже в кабине самолета. Инструктор по борьбе волновался – как-то покажут себя ребята во время первого десанта?!

– Не волнуйся, Ваня, все будет в порядке, – на ходу хлопнул его по плечу Александр Христофорович.

Первая шестерка десантников с парашютами выстроилась в шеренгу и замерла.

Экипажи заняли «Фарман-Голиаф» и тройку одинаковых самолетов Р-1.

Через несколько минут послышалось:

– Первая группа десанта, приготовиться к посадке в самолет!

Парашютисты двинулись к лесенке «Голиафа». В кабине было тесно и душно, шесть десантников с трудом разместились в ней.

Биплан тяжело разогнался и взмыл в утреннее августовское небо. Чайкин решил, что прыгать будет последним. Это решение диктовалось обстоятельствами. Ребята молодые, опыта прыжков с парашютом, тем более групповых, у них маловато, потому необходимо проследить за каждым. Кроме того, заранее вооружившись секундомером, Чайкин приготовился проследить за тем, чтобы десантники прыгали через равные и безопасные промежутки времени. Во время тренировочных групповых прыжков этот интервал составлял около двух секунд, что было, по мнению Чайкина, недопустимо много: разброс на земле между десантниками получался более шестидесяти метров.

В эти тревожные – что там говорить! – минуты, глядя вниз на неспешно проплывающие поля и перелески, затянутые предосенним маревом, Александр Христофорович Чайкин думал о многом. О том, что мечта его жизни осуществляется, парашютизм начинает занимать подобающее ему положение. О том, что этот воздушный десант – только первый шаг, впереди – большая дорога. Краем глаза Чайкин следил за десантниками. Они сидели строгие, притихшие, делая вид, что ни чуточки не волнуются. Мысли Чайкина приняли иное направление: хорошо бы, когда начнется высадка, добиться того, чтобы интервал во времени между парашютистами был не более секунды. А если получится – и поменьше… Правда, здесь таилась известная опасность, на что указывал командир части, да и Егор Егорович Крылов склонялся к его мнению: парашютисты могли влететь друг другу в стропы, а это грозило катастрофой. Но в случае удачи и выигрыш мог получиться немалый в тактическом отношении – ведь резко повышалась кучность, а это крайне важно для приземлившегося десанта. «Придет время – и десантник научится управлять парашютом в воздухе, – подумал Чайкин. – Он сможет маневрировать в воздушной среде, управлять своим телом, как пловец в воде. Но до этого еще далеко…»

Командир десанта прислонился головой к стенке самолетной кабины, чуть заметно вибрировавшей от напряжения. На полукилометровой высоте изрядно ощущается болтанка. Чувствуется, как порывы ветра время от времени встряхивают грузный самолет.

Чайкин внимательно смотрит вниз. Кажется, что под ним неторопливо проплывает, только в увеличенном масштабе, та самая карта, которую он вчера так внимательно изучал в штабе. Вон петляет речушка Разиня, берега которой заросли ивняком. Проплыла хилая роща, за ней – выгон для скота. А вон показалась давно небеленая церковка… Пора!

– Приготовиться! – скомандовал Чайкин. Затем выждал несколько мгновений и крикнул, перекрывая моторный гул: – Пошел!..

Парашютисты один за другим покидали самолет. Прыгая последним, Чайкин успел заметить, что с того момента, как первый десантник отделился от борта самолета, прошло чуть более пяти секунд. Интервал между двумя десантниками составил менее секунды – неплохо для начала.

Самолет, покачав на прощанье крыльями, улетел за следующей группой.

Чайкин дернул за кольцо. Резкий рывок – тут же над ним диковинным цветком раскрылся белоснежный купол парашюта. Поудобнее поправив лямки, Александр Христофорович огляделся: недалеко, чуть пониже, покачивались пять точно таких же белых куполов. Глядя на них, Чайкин подумал, что времени у них в обрез: через десять минут звено самолетов Р-1 сбросит контейнеры c вооружением, и десантники должны быть готовы к приему.

Десантники приземлились успешно. Собрав их вокруг себя, Чайкин разъяснил боевую задачу.

Недалеко от места их приземления проходила проселочная дорога, но, судя по колеям, ею пользовались крайне редко.

Едва приземлившись, десантники, как положено, быстро и умело уложили парашюты в сумки, затем по команде Чайкина отнесли их в неглубокий овраг, обнаруженный командиром десанта, и замаскировали валежником и травой.

Чайкин первым услышал отдаленный гул самолетов. Они шли на положенной высоте – это он определил опытным глазом.

– Низко идут, – заметил кто-то из десантников, щурясь на самолеты, идущие против солнца.

– Высота – метров полтораста, не больше, – добавил рослый парашютист с румянцем во всю щеку.

«Молодчина, отличный глазомер», – мысленно похвалил его Чайкин.

Грузовые парашюты медленно, словно нехотя, опустили грузы, десантники бросились к ним и мигом разобрали оружие.

До штаба, который предстояло захватить, конечно же условно, было не так уж близко. Если добираться пешком, да еще с грузом, это займет добрых два часа. Да в пути еще, чего доброго, демаскируешься. В общем, пока приземлится вторая группа десанта, Чайкину было над чем поразмыслить.

Вторая часть десанта также высадилась успешно, и Чайкин ознакомил всех с боевой задачей. Затем он отдал команду двум десантникам оседлать проселочную дорогу, организовав засаду, а остальным замаскироваться в овраге. План командира десанта был рискован, хотя в случае удачи сулил немалую выгоду, которая состояла в элементе внезапности и в выигрыше времени.

…Полуторка, тяжело урча, поднималась по косогору, поросшему жухлой травой. Можно было, разумеется, поехать и накатанной дорогой, но для этого пришлось бы сделать солидный крюк, поэтому шофер решил двинуть в райцентр напрямки, по еле заметной проселочной дороге, которая временами совсем терялась, чтобы снова вынырнуть через несколько метров.

В это свежее августовское утро водитель полуторки, как и Александр Чайкин, думал о том, чтобы сэкономить полтора-два часа времени. Думали об одном и том же, даже и не подозревая о существовании друг друга.

Директор городского отделения госбанка попросил шофера отвезти в бухгалтерию кирпичного завода, расположенного в райцентре, месячную зарплату для рабочих. Конечно, это было вопиющим нарушением правил и инструкций, но инкассаторская машина сломалась, сам инкассатор лежал с жестоким приступом малярии, а зарплату следовало выплатить еще позавчера. Шофера же директор знал давно, он был человек надежный, с ним никогда не случалось недоразумений.

Тяжелую кожаную сумку с деньгами водитель – подальше от греха – положил под сиденье.

– Ты поаккуратнее, сумма солидная, – сказал директор.

– Все будет в порядке, – улыбнулся водитель. – Никто ведь не знает, куда я еду и что везу. А на всякий случай – вот мое оружие, – кивнул он на толстую суковатую палку, стоявшую в углу кабины.

– Ну, с такой пушкой тебе сам черт не страшен, – улыбнулся директор. – Трогай! – махнул он рукой.

Шофер захлопнул дверцу кабины, и машина, круто развернувшись, выехала за ворота.

За косогором шло ровное незасеянное поле, пересеченное оврагом. Занятый тем, чтобы не потерять колею, водитель не заметил, откуда вынырнули эти двое. Размахивая руками, они требовали, чтобы он остановился. «Бандиты!» – упало сердце у водителя. За короткое мгновение он успел заметить, что оба одеты в одинаковые новенькие комбинезоны. «Начнут обыскивать машину – тогда пропал!»– мелькнуло у водителя. Он развернул машину, резко вывернув руль. Один из десантников едва успел отскочить в сторону. Второй бросился в погоню. Бежал он неправдоподобно быстро. Хотя водитель был комсомольцем и воинствующим безбожником и не верил в чудеса, но этот бег явно смахивал на колдовство и нечистую силу. Какое-то время розовощекое лицо преследователя мельтешило рядом, за стеклом кабины. Несколько раз он пытался вскочить на подножку, но шофер не давал ему этого сделать, бросая машину из стороны в сторону. Наконец преследователь пропал из поля зрения, и шофер облегченно вздохнул. Однако едва он успел перевести дух, как со стороны кузова за окошком мелькнула какая-то тень. В следующее мгновение дверца резко распахнулась, и в кабину ввалился рослый детина. Обалдевший от неожиданности шофер инстинктивно потянулся к палке, хотя в тесной кабине она едва ли могла ему пригодиться.

– Не дури! – крикнул человек в комбинезоне и ударил его по руке.

Машина мчалась на полной скорости, подскакивая на выбоинах и неровностях, – она давно уже сбилась с дороги.

– Останови машину, – сказал парень.

«Держи карман, – подумал водитель, нагнув голову к рулю. – Только бы добраться до ближайшего селения».

Завязалась безмолвная, но отчаянная борьба. Шофер оказался крепким орешком, но десантник усвоил уроки инструктора по борьбе. Применяя болевой прием, он изловчился и вывернул шоферу руку за спину. Машина, оставшись без управления, вильнула в сторону и едва не перевернулась. Какое-то время она двигалась на двух колесах, а два другие свободно крутились в воздухе.

В последнее мгновение десантник успел свободной рукой подхватить руль и выровнять машину. Шофер застонал от боли.

– Сам виноват, – строго сказал десантник. – Говорил же – не дури!

– Чего тебе надо? – затравленно прохрипел шофер, когда машина остановилась.

– Грузовик.

– Ты за это ответишь.

– Само собой.

Мысль десантника напряженно работала. Как быть с водителем? Отпустить на все четыре стороны, забрав машину? Но он наверняка поднимет шум. С собой, что ли, взять? Тоже молчать не будет, может демаскировать всю операцию. Ситуация!

Тем временем, прихрамывая, подошел второй десантник. Первый заставил выйти шофера из кабины, чтобы он ненароком не попытался угнать машину.

– Может, как языка используем? – спросил подошедший вполголоса, кивнул в сторону шофера.

– Зачем? Язык нам не нужен, – пожал плечами первый. – Дорога к штабу и так известна.

«Шпионы, мать честная! – мелькнуло у шофера. – Нужно любой ценой поднять тревогу». Отчаянным рывком он вырвался и побежал. Через несколько десятков шагов высокий десантник настиг его. Силы шофера удесятерились отчаянием, да и ловкости ему было не занимать. Он двинул противника головой в живот так, что у того в глазах потемнело от боли. Сделав подсечку, десантник мостиком перебросил водителя через себя, затем навалился на него и скрутил ремнем сзади руки.

– Бандиты!.. – вдруг изо всех сил завопил шофер. – Спасайте, люди добрые!

Подошел второй десантник, вдвоем они соорудили кляп и заставили водителя примолкнуть. Затем отнесли его к машине и осторожно положили на дно кузова. Рослый десантник сел за руль и повел машину в сторону оврага, где собралась вся группа.

Операция заняла несколько минут.

…Близ неприметной мазанки позади села, где располагался штаб военной части, остановился грузовик. Из кузова посыпались парни в одинаковых комбинезонах.

– Стой! Кто такие? – спросил часовой, увидев, что они направляются к крыльцу. Не получив ответа, он вскинул винтовку, однако один из десантников, неслышно подойдя сзади, снял его. Дорога в штаб была открыта.

В помещении, ввиду раннего часа, оказался только один человек. Как выяснилось чуть позже, это был сам начальник штаба.

Чайкин подошел к нему и, узнав, с кем имеет дело, произнес:

– Я начальник воздушно-десантного отряда.

– Какого еще десанта? – нахмурился начальник штаба. – Первый раз слышу… Как вы попали сюда, товарищи?

– Вы захвачены в плен, – перебил его Чайкин. – Предлагаю сдаться.

– Что за дурацкие шутки?

– Это не шутки. Попрошу ключи от сейфа.

– Вы не имеете права. – Начальник штаба сделал шаг назад. – Это форменное безобразие! Если идут маневры, то меня никто не поставил об этом в известность. Я буду жаловаться.

– Это ваше право. А пока вы пленник, – сказал Чайкин. Он и сам смутно почувствовал, что где-то перегнул палку, однако отступать было поздно. «Пусть схлопочу потом взыскание, но операцию доведу до конца. Это очень важно для ребят», – решил он про себя.

По знаку Чайкина два десантника подошли к побелевшему от бессильной ярости начальнику штаба и, обыскав его, достали из кармана галифе связку ключей.

Чайкин вынул из сейфа несколько пачек с документами, бегло просмотрел их и сложил в рюкзак.

Начальник штаба рванулся к телефонному аппарату, но не успел он схватиться за трубку, как рослый десантник перебил тесаком кабель, идущий вдоль плинтуса.

– Молодчина! – похвалил его Чайкин и посмотрел на часы. Благодаря выдумке и смекалке они выполнили операцию раньше намеченного почти на два часа.

Все! Теперь можно возвращаться в часть…

Увы, предчувствия не обманули Александра Христофоровича. По возвращении он получил от командования изрядную нахлобучку за самоуправство. «Захваченные» документы вместе с извинениями он самолично отвез в штаб соседней части.

– А в общем молодцы наши десантники. Не подвели! – подытожил на общем разборе операции начальник Главного управления Воздушного флота РККА.

Прошло несколько дней. Как-то возвращаясь с Сережей домой, Александр Христофорович заметил у ворот на лавочке принарядившуюся Аллу Кондратьевну, явно кого-то поджидавшую. Увидев Чайкина с сыном, она степенно поднялась и с улыбкой подошла к ним.

– Добрый вечер, граждане авиаторы, – произнесла она и сунула правую руку в карман платья.

– Добрый вечер, тетя Алла, – ответил вежливо мальчик, а Чайкин ограничился сдержанным кивком.

– А я, представьте себе, вас поджидаю, давно уж тут сижу.

– Это зачем же? – поинтересовался Чайкин.

– А я страсть как танцы люблю. Вот и хотела поглядеть, как вы, Александр Христофорович, плясать будете, – словоохотливо пояснила женщина.

– Я?..

– Ну конечно. Кто же еще? Письмо-то вам пришло, не мне…

– Покажите, Аллочка! – протянул руку Александр Христофорович.

– Э, нет, – сделала шаг назад соседка. – Сначала спляшите, потом отдам. Согласно обычаю.

Делать нечего – пришлось Чайкину плясать. Алла Кондратьевна энергично прихлопывала, а Сережа, стоя поодаль, наслаждался необычным зрелищем. Через минуту он тоже принялся несмело прихлопывать.

Чайкин начал пляску с видимой неохотой, но потом разошелся и такие выделывал коленца – залюбуешься! Наконец, запыхавшись, он остановился.

– Ой, что же это я! – деланно смутилась соседка. – Вы уж извините меня, Александр Христофорович. Это я так, по дурости бабьей.

Она вынула из оттопыренного кармана письмо и протянула его Чайкину.

На дворе было еще достаточно светло, и Сереже бросились в глаза плотная синяя бумага, из которой был сложен конверт, и коричневая сургучная печать.

Отец поблагодарил Аллу и поспешно двинулся в комнату, Сережа за ним.

Александр Христофорович прочел обратный адрес и необычно торжественным голосом произнес:

– Сядем, Сергей.

Они присели за стол, и отец, осторожно надрезая конверт кухонным ножом, пояснил:

– Решается наша судьба, Серега.

– А что там? – полюбопытствовал мальчик.

– Сейчас прочтем…

Глава третья

Вечер с друзьями

Нужно сказать, Алла Кондратьевна не зря заставила плясать Чайкина. Письмо, которое она ему передала, содержало ответ на рапорты, без устали посылаемые инструктором парашютного дела в столицу.

В подробнейших докладных Чайкин писал о необходимости развития парашютного спорта в стране, о том, с чего следует начать наладку производства отечественных парашютов и подготовку квалифицированных кадров.

Военное командование по достоинству оценило предложения Чайкина по коренной реорганизации воздухоплавательного и парашютного дела и откомандировало его в Ленинград.

До отъезда оставалась неделя. Чайкин приводил в порядок дела, прощался с сослуживцами. Помимо этого он до поздней ночи копался в центральном городском архиве, где ему удалось разыскать интересные документы, связанные со Смутным временем и нашествием на Русь Лжедмитрия. Некоторые документы Александр Христофорович успел использовать в своем сочинении, без устали покрывая мелким бисерным почерком чуть пожелтевшие страницы толстой амбарной книги.

Другие документы, которые ждали еще изучения, директор архива – щуплый подтянутый старичок с запорожскими усами, – питавший к столь усердному посетителю большое уважение, разрешил ему взять с собой в Ленинград под честное слово, с обещанием возвращать по мере использования.

Документы были разного рода. Здесь имелись воспоминания очевидцев и участников событий, записи, сделанные с их слов, обширная переписка.

Обилие материалов, относящихся к Смутному времени, объяснялось тем, что в свое время Крутоярск оказался на пути польско-литовского нашествия. Город стойко сопротивлялся, но все-таки был захвачен врагами, которые полностью разрушили все, что можно было разрушить. Жителей – тех, кого удалось захватить, – угнали в плен. К счастью, когда поляки уходили, у них отбили обоз с документами…

Сережа с нетерпением ждал вечера накануне отъезда – отец обещал прочитать первую главу своего сочинения. На читку должны были прийти еще несколько человек – самые близкие друзья отца. Чайкин стеснялся своего писательства и побочное занятие предпочитал держать в тайне.

Мальчик загодя готовился к приему гостей. Аккуратными, тоненькими, ровными ломтиками нарезал хлеб, высыпал на блюдце все домашние запасы сахара. Чайник, изрядно закоптившийся на примусе, начистил во дворе песком до полного блеска. Затем прикинул, что дивана, на котором он спал, да двух стульев может оказаться маловато, и отправился на кухню, чтобы прихватить хотя бы парочку табуреток.

– Гостей, что ли, ждете, Сереженька? – спросила проницательная Алла Кондратьевна, оказавшаяся в этот момент на кухне.

Мальчик неопределенно пожал плечами. Он, сам не зная почему, испытывал к соседке смутную неприязнь, хотя та не сделала Сергею ничего плохого, наоборот, всячески старалась задобрить его.

– Ладно, ладно, сама вижу, с мебелью у вас нехватка, – понимающе улыбнулась Алла Кондратьевна. Она сидела у своего стола и чистила картошку. – Прихвати и мою табуретку, – предложила она, поднимаясь.

– Спасибо, не нужно… обойдемся… – растерялся Сережа от такой неожиданной любезности.

– Бери, чего там.

– Спасибо.

– А я постою, авось, подрасту хоть немножко, – пошутила соседка. – А много народу-то у вас будет?

– Нет, несколько человек.

– Праздник, что ли, какой?

– Просто чайку попьем, попрощаемся. Завтра ведь уезжаем мы, – сказал Сережа.

– Да знаю уж, знаю. Может, еще чашек возьмешь? У меня красивые, с цветочками, – предложила женщина.

– Посуды у нас хватит.

– Что и говорить, хорошей хозяйкой была твоя мать, царство ей небесное, – вздохнула Алла Кондратьевна.

У Сережи задрожали губы. Он взял табуретки и пошел в комнату.

– Погоди-ка, – окликнула его Алла Кондратьевна, когда он был уже в коридоре.

Мальчик остановился.

– Что-то я узнать хотела… Да, ты спроси у отца, когда он придет: может, пирог вам испечь? У меня муки есть немного. Как сердце чуяло – вчера на базаре купила.

– Нет, спасибо, тетя Алла, не нужно, – энергично затряс Сережа головой.

– Спроси все же.

– Откажется он.

– Да откуда знаешь?

– Отец все время говорит: мы сами должны по дому все делать, ни на чью помощь не надеяться. И убирать, и готовить.

– Ну, сами так сами. Ох, горе горькое, – вздохнула Алла Кондратьевна. Затем подошла вплотную к Сереже и, понизив голос, спросила: – А кто будет у вас сегодня?

– Гости, кто же еще? – удивился мальчик вопросу.

– Сама понимаю, что гости. А… а женщины среди них будут?..

Мальчик с удивлением заметил, как, задав последний вопрос, Алла Кондратьевна густо покраснела.

– Нет, по-моему, – ответил Сережа, подумав. – Придут только сослуживцы отца.

– Ступай, ладно, – махнула рукой соседка. – Готовься к своим гостям. Ежели что понадобится – кликни, я помогу.

Гости пришли вечером точно в назначенный час: что ни говори – люди военные. Каждый прихватил с собой какой-нибудь нехитрой снеди. Андрей Михеевич даже связку баранок принес. В итоге стол Чайкиных приобрел вполне пристойный вид.

Сережа отправился на кухню за чайником. Здесь вкусно пахло чем-то необычным. У своего примуса священнодействовала Алла Кондратьевна. На ней было новое платье какой-то немыслимой расцветки, которого Сережа прежде не видел. Соседка что-то переворачивала ножом на сковородке.

– Бери свой чайник, давно закипел, – любезным тоном произнесла она.

Во время чаепития разговор быстро перешел на завтрашний отъезд Чайкина в Ленинград.

– Большое дело задумано. Государственное дело, – сказал задумчиво Сергей Сергеевич Крылов, комиссар первой части. – Пожалуй, самое время создать конструкторское бюро по парашютно-десантной службе. Будут возникать все новые проблемы, и решать их следует централизованно, в государственном масштабе.

– И знающие люди там понадобятся. А главное, преданные парашютному делу, – добавил Андрей Михеевич. – Так что тебе, Христофорыч, и карты в руки. Хороший конструктор из тебя получится!

– Одно меня смущает! – улыбнулся Чайкин. – Отсутствие специального образования.

– Зато у тебя опыт большой, – перебил комиссар. – Ты в дело влюблен, а это самое важное.

– Только нас там не забывай, – улыбнулся механик. – И крутоярскую марку не урони.

– А ты что, тезка, приуныл? – неожиданно обратился комиссар к Сереже.

Вопрос застал мальчика врасплох: задумавшись, он смотрел на неизменную, порыжевшую от времени кожанку Сергея Сергеевича, точнее – на дырочку в рукаве. Отверстие было неровным, с обожженными краями. Сережа знал, что это след пули, который остался после стычки рабочего отряда, которым командовал Крылов, с группой бандитов. Сергей Сергеевич не отдавал кожанку заштопывать или залатать. «Пусть остается для памяти», – говорил он. Глядя на эту маленькую дырочку, Сережа почему-то думал о матери.

– О чем задумался, детина? – повторил Крылов с ободряющей улыбкой, словно угадав мысли мальчика, и положил ему руку на плечо.

– Ничего… Я просто так… – смущенно ответил Сережа.

– А ежели просто так, то нажимай, тезка, на баранки, – посоветовал Крылов.

Кто-то из гостей попросил:

– Давай читай, Саша.

– Успеется, – махнул рукой отец. – Чайку сначала напьемся.

В этот момент за дверью послышались тихие, словно крадущиеся шаги.

– Никак еще кто-то пожаловал? – сказал Крылов.

– Никого я больше не звал, – покачал головой отец.

Шаги стихли.

– Тут ведь у нас целая рота гражданского населения обитает, – усмехнулся Чайкин, однако отодвинул в сторонку свой неизменный кисет и прислушался. Затем резко поднялся, подошел к двери и распахнул ее.

В глубине коридора, едва успев сделать шаг назад, стояла пунцовая от смущения Алла Кондратьевна. В руках ее Сережа заметил тарелку, чем-то доверху наполненную.

– Вам чего? – спросил Чайкин, окидывая взглядом соседку, словно видел ее в первый раз.

– Да вот… слышу, гости у вас… – пробормотала она со слабой улыбкой. – И угощение надумала сделать.

– К чему?

– К чаю.

– Да я не в том смысле, – усмехнулся отец. – К чему было беспокоиться?

– Какое же здесь беспокойство, – пожала плечами Алла Кондратьевна, немного осмелев. – А оладьи хорошие, из картошки. И сметана.

– Спасибо, – сказал Чайкин. – Да вы входите! Что ж мы на пороге-то стоим?

Соседка вошла в комнату, степенно поздоровалась. Все стулья и табуретки были заняты, и она остановилась.

– Вон с Сережей садитесь, он подвинется, – произнес Чайкин.

Она присела на краешек дивана, жеманным жестом поправив платье. Сережа незаметно отодвинулся: визит соседки, честно говоря, пришелся ему не по душе.

– Ешьте оладьи, пока горяченькие, – сказала соседка и сложила руки на груди.

Отец наконец раскрыл толстую конторскую тетрадь, лежащую перед ним.

– Вот на старости лет ударился в сочинительство, – со смущенной улыбкой произнес он. – Хочу почитать вам первую главу повести, над которой пытаюсь работать. Действие в ней происходит давно, больше трехсот лет назад.

– Ого! – не удержалась соседка.

– Я старался основываться на фактах и действительных событиях, – продолжал Чайкин. – Изучал их по книгам, архивным документам. Многие из них, как сказал мне директор нашего городского архива, еще не использованы. Ну и кое-что домыслил, конечно. Без этого, думаю, сочинителю нельзя. Что сказать о том далеком времени?.. – Отец на несколько мгновений задумался. – Оно было тяжелым для нашей Руси. Враги с запада нахлынули, как половодье. Они мечтали захватить нашу страну…

Осада

Из повести Александра Чайкина

Осень в том году выдалась капризная да ранняя, так что люди, можно сказать, и солнышка-то не видали. К началу сентября и вовсе лето пропало, как не бывало его. Обложные, тягучие тучи завесили небо, частенько сеялся нудный дождь.

В зарослях, окружающих монастырь, тревожно алели кисти рябины, которая в тот год уродилась отменной. Неплох был и урожай, но он пропадал, гнил на корню, и тут уж не погода повинна была: враг, коварный и жестокий, просочился, пробился сюда – почитай, в самую сердцевину Руси святой. Разорял дома, жег, грабил, убивал.

Смутное время!

Как сопротивляться вооруженному, организованному противнику? Единственной более или менее надежной защитой для окрестного люда представлялись только стены Троице-Сергиева монастыря, и сюда потихоньку начал сбиваться народ из окрестных деревень.

Недруг, сытый да наглый, пришел по Московской дороге. День и ночь бесконечно тянулись, поскрипывая, повозки, доверху груженные награбленным добром, мычал угоняемый скот, мародеры горланили пьяные песни. Частенько между разношерстными пришельцами вспыхивали драки, которые кончались поножовщиной.

Захватчики попытались с ходу взять монастырь, но были отброшены.

После нескольких неудачных попыток, понеся большие потери, они изменили тактику и принялись со всех сторон обтекать твердыню монастыря, так что последний в конце концов уподобился островку, который со всех сторон окружен беснующейся талой водой.

К концу сентября последняя тропинка, ведущая из монастыря, была перерезана. Враги обложили его, словно берлогу медведя, и заранее предвкушали победу. О несметных богатствах монастыря ходили легенды, что особо притягивало захватчиков.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.