Мария Сакрытина

Я клянусь тебе в вечной верности

Глава 1

Щенок. Из записок Элизы Северянки

Раскрасневшийся мальчик с фальшивой улыбкой смотрел на меня из алькова, пряча под подушкой кинжал. Ждал.

– Госпожа?

Он старательно думал обо мне. О том, как я красива, умела, чудесна, великолепна. О том, что о моей доброте можно слагать легенды. Что я сострадательна и исполню его просьбу – без сомнений. Правда, время от времени сквозь эту ванильно-пряничную завесу просвечивал страх. Но мальчик был храбрым и не давал страху разойтись. Он старательно умащивал меня своими мыслями, глядел обещающе, зная, что он красив и любая леди, вплоть до королевы, не против оказаться с ним в постели. Да, львиная доля самодовольства в его мыслях, конечно, была. Иначе он никогда бы не осмелился прийти.

– Госпожа Элиза, вы прекрасны…

Я усмехнулась. Ну конечно, прекрасна. Когда выпрашиваешь жизнь и свободу родственников, пойдёшь не только на альковные утехи с ужасной чародейкой. Ещё и улыбаться при этом будешь, и напевно комплименты рассказывать.

Когда мальчик дошёл до моих глаз (синих, точно бесценные сапфиры Матери), я отставила бокал с отравленным вином и перебила:

– Не переусердствуйте, граф. К тому же это всё равно бессмысленно: ваш отец уже на том свете, а мать умрёт утром. И вы ничего не можете с этим поделать.

Мальчик оцепенел. В моих словах он не усомнился: все знают, что я не лгу. Никогда.

Я ждала. Какое-то время в спальне звенела тишина, потом юный виконт – точнее, уже граф – хрипло произнёс:

– Зачем?

Метнуть в меня кинжал он не передумал. Просто тянул время.

– Приказ королевы, – сказала я, следя за его руками. – Приказы Её Величества священны.

– Королевы? Твоей хозяйки, чудовище! – выплюнул мальчик, и я улыбнулась. Чудовище. Уже не прекрасна. Уже не сапфиры Матери.

– Да, граф. Моей хозяйки. Она приказала, и я выполняю. Но хочу заметить, о вас Её Величество не сказала ни слова.

Его ярость я почти чувствовала на языке вместе с горечью яда.

Но больше юный граф не удостоил меня ни словом. Он просто сел и принялся медленно – одной рукой плохо получалось – застёгивать пуговицы сорочки.

– Кинжал достаньте, граф, вам же неудобно, – буднично посоветовала я, чувствуя себя старой не по годам. А ведь это мальчик меня старше. Лет на пять точно.

У юного графа не нашлось выдержки отрицать очевидное или устраивать для меня представление. Как и броситься на меня с этим самым кинжалом.

Да, теперь понимаю, почему королева не взяла его в фавориты. Глядя, как он торопливо хватает оставшуюся одежду и пытается сбежать, хотелось зевать от скуки.

Мальчик настойчиво дёргал дверную ручку, когда я подошла.

– Ну куда же вы, граф? Вы же мне обещали небо в алмазах. Или сапфиры Матери? – он был выше меня и, конечно, крупнее, но, когда я обняла его, замер как котёнок. – Вы правда думаете, что можете так просто уйти? От чародейки? Чудовища?

– Я вас ненавижу, – выдохнул он, когда я запустила руки в его волосы и легонько дёрнула, заставляя откинуть голову.

– Да нет, ненавидеть вы меня будете завтра, – улыбнулась я. – А до этого мы приятно проведём время. Правда?

А что ты хотел, мальчик? Сунуться в логово чудовища и уйти невредимым? Начитался рыцарских романов? Ну так рыцари там спасают прекрасных дам, а не травят их и не угрожают клинком.

Утром этот «рыцарь» снова попытается меня убить – кинжал я оставила лежать на полу у постели. И, если мне повезёт, будет пытаться ещё на протяжении седмицы. Больше никто не выдерживает.

А я получу силу на заклинания. И если закрыть глаза, и представить вместо изящных по-девичьи черт лицо другого, настоящего рыцаря, вместо чёрных волос – тёмно-золотистые, а вместо зелёных глаз – медовые… тогда я могу получить ещё и удовольствие.

И ненависть вместо любви. Любовь для таких, как я, – слишком большая роскошь.

Мы, чародеи, не умеем любить. Мы сильнейшие существа в мире, нам подвластна магия, мы почти боги. Кто-то из великих мудрецов древности, кажется, говорил, что человек всегда жаждет получить абсолютную власть и только тогда он будет по-настоящему счастлив. Ха! Впрочем, вряд ли он имел в виду чародеев – даже нам далеко до абсолютной власти. Мы клянёмся в вечной верности господину и подчиняемся его приказам. Мы не смеем перечить. Мы, по сути, рабы, как бы сильны ни были.

Мне прикажут убить, и я убью. Совсем неважно, что я чувствую и кого убиваю. Собственного сына. Любовника. Господину нет до этого дела. А иногда ему даже сладко заставить нас убивать тех, кто нам дорог. Ведь это же так приятно: чувствовать власть над сильным.

Поэтому лучше всего нам не уметь любить.

Такие, как я, всегда одиноки. Даже если нам везёт быть любимыми. Даже если у нас рождаются дети. С детьми ещё хуже – они уже рождаются не людьми, и мы-то знаем, какая судьба их ждет. Так что лучше бы их вообще не было, наших детей.

Чародеев боятся и ненавидят. Мы – зло, игрушка богов. Мечи.

«Люди боятся всего, чего не понимают», – говорил мне Зак. Он вкусил человеческий страх в полной мере и, сказать по правде, нёс его бремя лучше меня.

Зак рассказывал, что его тоже преследовали видения прошлого и настоящего. У нас всегда яркая жизнь, так уж получается. Я знаю, что Зак вёл дневник. Может, это поможет и мне? Может быть, перенесённые на бумагу, воспоминания перестанут возвращаться в кошмарах?

Мне просто страшно, ужасно одиноко, и я знаю, что ни с кем не могу этим поделиться. Я научилась в полной мере владеть своей силой, но друзей и любимых не наколдуешь.

Вряд ли, конечно, бумага поможет. Но это лучше, чем лежать в кровати с очередным любовником, погружённым мной в волшебный сон, и разговаривать сама с собой.

* * *

Из личного архива герцога Ланса де Креси

Вчера на площади Валерия Первого открыли памятник. Высокий – в три человеческих роста – юноша, с ног до головы упакованный в позолоченные доспехи, опирается на громадный меч и одухотворённо смотрит на небо. У его ног громадный волк провожает прохожих настороженным взглядом. Скульптору неплохо удалось портретное сходство, и ещё лучше – глаза Элизы, а точнее, волка. Я смотрел и мысленно делал пометку узнать, кто ваял этот пафосный шедевр, когда стоящий рядом мальчишка вдруг пискнул: «Мам, а кто это?» Ответ вогнал меня в ступор. «Это герой, Ден», – сказала держащая мальчика за руку женщина, и от её восторженного лица мне сделалось не по себе. «Это великий человек. Он приручил чародеев, и мы можем их больше не бояться». – «Он их всех победил? Вон тем мечом?» – теперь и мальчик смотрел на статую с таким же восхищением и не меньшим любопытством. Лично меня при виде меча брала оторопь – как такое чудище вообще можно поднять? Даже в сравнении с громадным рыцарем исполинский меч был явно… большеват. Но остальным, видимо, так не казалось. Например, мать мальчишки с улыбкой ответила: «Конечно. Помнишь, я рассказывала тебе о нём и Предательнице?»

Дальше я не слушал. Честно говоря, только взгляд Элизы удержал меня от того, чтобы приказать снести скульптуру в бездну к демонам. «Людям нужен герой, – говорил вечером Арий. – Чем ты недоволен? Статую поставили на средства горожан. В конце концов, это их деньги, пусть ставят что хотят». Он, как всегда, прав – я понимаю. Меня покоробила даже не статуя. Ну правда – герой? «Ты сможешь стать таким же благородным и добрым, когда вырастешь, Ден. Он же стал. А говорят, он даже не был лордом».

Я никогда не считал себя ни добрым, ни благородным, а уж тем более героем. Да и не был никогда! В том, что я делал, нет ровным счётом ничего героического. Бездна, ещё и десятка лет не прошло, а всё уже превратилось в легенду, в которой мне отведено место добра, а Элизе, выходит, – зла. Приручил я её – как же! Мечом!

Иногда мне кажется, что Элиза права и из этого заколдованного круга не вырваться. Неужели это молва делает человека героем или злодеем – и не важно, каков он на самом деле?

Меня уже наградили красочной биографией. Вот, ещё пять лет назад моё «низкое» происхождение не вызывало сомнений. Но после поэмы Гаида и виршей Кредино я как-то незаметно для себя обзавёлся романтическим ореолом: младенцем меня будто бы похитили у короля Востока (или Севера, я уже не помню) и привезли сюда, в Мальтию. Как это ни странно, народу байка понравилась, он её досочинил – я превратился в сына кого-то из богов, Вория или Визера, кажется. Несправедливо в первую очередь по отношению к богам – вот уж кого предположительной связью с моей особой обижать не следовало. А востокцы после представления Гаида на прошлом пиру и вовсе заикнулись о нанесённом их королю оскорблении и подали жалобу в Большой Совет с просьбой возмещения морального ущерба их народу в размере трёх таланнов золота. И, честно говоря, я их понимаю – ну кто в здравом уме найдёт во мне восточные черты, а? Разве что слепой, да и тот вряд ли. Впрочем, жалоба была отозвана ещё до её рассмотрения. И я подозреваю, кому мне нужно сказать за это спасибо…

Но неужели правда так важно, кем ты родился? Или кто тебя воспитал: лорд, принц или бродяга? Далось им моё происхождение!

А вот ещё восторженные юнцы со взором горящим, толпами ломящиеся в королевскую гвардию. Достали уже, сил нет! Как в их незамутнённых умах не укладывается, что не всё и в гвардии, и в моей «блестящей» карьере было (да и есть) настолько красиво, чудесно и замечательно? Лучше бы с таким же усердием в армию на границы записывались, хоть бы толк был!

Сор из избы обычно не выносят, но мне всё чаще кажется, что в данном случае стоило бы. Написать всю правду и опубликовать потом где-нибудь в еженедельнике – пусть повесятся молодые петухи да стихоплёты на своих радужных мечтах. А, хм, выживших – бездна с ними! – так и быть, примем в нашу изрядно раздувшуюся гвардию.

Да уж, вот так вот живу, живу и доживу ведь до мемуаров – смех да и только. Но лучше уж написать, чем дождаться, пока за меня справятся. А ведь дождусь. И уверять будут, что так и было. Так что уж лучше я сам. Правда, чувствую, брошу это гиблое дело где-нибудь на середине, и лет так через пятьсот мои писульки откопает какая-нибудь учёная крыса в архиве и будет долго удивляться, прежде чем отправить их на растопку. Ну и ладно – может, королю Востока пошлю, когда закончу. Будет извинительное письмо. Пусть у себя публикует – вроде как мальтийское опровержение. И никаких золотых.

Так… Наверное, мне полагается начать с рождения. Все же так начинают, да? Ну вот, могу с уверенностью заявить – я родился в Мальтии, на Востоке никогда не был, не состою в родстве с королями, а тем более с богами. И никто меня не крал. Мать, думаю, с удовольствием меня сама кому-нибудь продала за кружку эля или кусок хлеба. Да только кому я тогда был нужен? Ещё никому – а меньше всего матери. В итоге в три года я от неё сбежал, украв пару медяков. Она гналась за мной до моста Висельников и кричала потом, что если я ей ещё раз на глаза попадусь, она меня точно прибьёт. Больше я её не видел. У моста меня подобрал городской стражник и отвёз в ближайший детский приют. От стражника на память остались позолоченная пуговица и серебряник, который я в приюте обменял на обед.

В общем, весьма прозаично и совсем не по-геройски. Так что эту часть, я думаю, стоит опустить.

Начать на самом деле следовало бы с Элизы.

Впервые я встретил её в замке принца Валентина. Красивый замок, стены белые, как крылья у лебёдушки, фортификации никакие, стены разве что не бумажные. Зато витражные окна причудливо играют со светом, точно в храме Матери. Зрелищно, не спорю, но и только. Он, наверное, сложился бы, этот замок, весь от одного удара тарана, как карточный домик.

Вместо дозорных башен, хранилищ и запасников во дворе был разбит сад – беседки, фонтаны, извилистые тропинки, диковинные деревья и цветы со всей Магианы. Это великолепие рябило в глазах и пахло так, что чихать хотелось не переставая. И птицы, конечно, тоже диковинные, надсадно покрикивали, точно пьяницы в тихий час.

Элиза не сочеталась с этой роскошью, как не подходят мечу богатые, золотой бахромой украшенные ножны из чистого шёлка. Не помню, была ли она красива. Наверное, уже тогда была, но я не заметил. Меня поразила её не явная, не внешняя чистота – словно дабитский кинжал среди железных подделок на стене оружейной. Словно молитва Матери, словно солнечный луч из-за горизонта на рассвете. Я даже ни на мгновение не усомнился, что она не человек, а чудесное, волшебное видение. Богиня.

И эта богиня как раз собиралась плакать. Её обижали какие-то курицы – кружили и кудахтали что-то на высоком мальтийском. Кощунствовали, в общем, барышни.

У меня в руках был поднос с чем-то жёлтым, липким и вонючим. Его предполагалось отнести лакеям, чтобы те подали это «угощение» в беседке у фонтана – там Его Высочество принимал гостя – графа. Не знаю, как в беседке, а на платьях «куриц» смотрелась эта липкая гадость очень даже ничего. Право же, и по цвету сочеталась – обе были наряжены в ярко-жёлтое с коричневыми оборками. Прямо и не знаю, чем в итоге барышни недовольны остались?

Я кинул им ещё вдогонку для острастки и только тут заметил, что богиня стоит совсем рядом. У неё глаза были синие-синие – как почти у всех северян, но эти тогда мне показались глазами небожителя. И улыбалась она робко, как Мать в храме.

– Можно? – она протянула руку к подносу, и я покраснел. Я редко краснею, не то что некоторые – сразу в краску. И смущаюсь вообще-то тоже редко. Но тогда мне почему-то очень захотелось провалиться сквозь землю и одновременно быть рядом с этой невинной чистотой на Небесах.

– Мои любимые, – аккуратно откусывая, сообщила девочка-видение. Взяла ещё, протянула мне. – А ты? Хочешь?

Я шумно сглотнул и заворожённо взял жёлтую липкую загогулину. Даже откусил, но тут же сплюнул.

– Гадость!

Девочка засмеялась – звонко и весело, как серебряные тарелочки в храме Матери, отзванивающие время молитвы.

Оказывается, она жила в этом замке постоянно. Я на мгновение даже позавидовал принцу – вот эти богачи, а! Всё им можно, даже небожителей у себя селить.

Она щебетала и щебетала – в основном всё про принца, а я, раскрыв рот, восторженно пялился, почти не слушая. Пока «чудо» не схватило меня за руку и не попыталось утащить в ту самую беседку у фонтана, куда должны были отправиться лакеи с блюдом. Хотела познакомить с принцем. Чтобы играли вместе. Я ей, оказывается, понравился. И принцу тоже обязан понравиться, так-то. Блаженная.

Я не говорил на высоком мальтийском, но попытался объяснить небожительнице, как умел, что, может, у них там, на Небесах, принцы с сиротами и возятся, а у нас только прикладываются к нюхательной соли и слуг зовут – выкинуть мразь за ворота.

Как ни странно, но мой «мусорный» акцент девочка поняла. Ни слову, однако, не поверила. Пришлось вырвать руку – всё равно касаться её нельзя – святотатство же! – и объяснить, что произойдёт, когда её «добрый» принц меня увидит.

Девочка распахнула глазищи.

– Нет! Ты не понимаешь! Мой принц не такой! Он добрый, он великодушный, он… настоящий! Ты просто не понимаешь!

Я сорвался. Ужасно, ужасно стыдно было – не заслуживала богиня грубостей, не должна была их слышать. Небеса Небесами, это и правильно, такие, как она, там жить и должны, и думать, естественно, соответствующе: что все люди, мол, братья, и все принцы – добрые (ага, как же). Ну а у нас на земле всё иначе.

– Может, я и не такой умный, но я точно знаю, что если тебе улыбаются, то потом обязательно пнут. И ты, ты дура, если это не понимаешь, – что-то в этом роде. Долго потом в голове прокручивал и всё не знал, куда себя деть от стыда.

Я думал, что она уйдёт. Исчезнет после этих слов в облачке дыма – как явление Матери святому Иерониму.

Но она только перестала блаженно улыбаться. Нахмурилась, прищурилась – и снова хвать меня за руку.

– Сейчас сам убедишься.

Я настолько опешил, что даже руку вырвал не сразу. Да тоже неудачно – царапнул её или сжал сильно, она же тоненькая была вся, хрупкая, как ветер-то не уносил? Девочка дёрнулась, глянула на меня укоризненно и, схватив крепче, упрямо толкнула к виднеющейся за деревьями лужайке.

Тогда я надолго уяснил, что встречи с небожителями хорошо для простых людей не заканчиваются – как в общем-то и встречи с лордами.

Беседка была огромной и занимала всю лужайку вокруг фонтана в виде какой-то полураздетой девицы, сжимающей в объятиях обалдевшую рыбину с выпученными глазами и распахнутым ртом. Вода звенящими струями стекала изо рта рыбины в медную чашу, украшенную по бокам финтифлюшками в виде тех загогулин, что я всё ещё тащил на подносе.

У фонтана на плетёных стульях-качалках сидели два лорда в шикарных одеждах с таким количеством всяких блестящих штук, что девушки бы, наверное, от зависти удавились. Лорды спорили: тот, что постарше, всё качал головой и повторял одну и ту же фразу на высоком мальтийском, а тот, что помоложе, увлечённо что-то доказывал и так яростно улыбался, будто хотел улыбкой прибить собеседника на месте. И откуда-то доносились музыка и трещание местных высокомерных птиц.

Но стоило нам появиться у входа, как словно по команде наступила тишина – музыкант замолчал, птицы замолчали и даже спорщики замолчали и дружно повернулись к нам. Только фонтан продолжал радостно журчать, подкидывая серебристые струи к увитому виноградом потолку беседки.

– Лизетта? – выдохнул наконец тот, что помладше, изумлённо глядя на небожительницу. – Что случилось?

Девочка упрямо подтащила меня поближе и, обличительно ткнув пальцем и попав в поднос, который я выставил на манер щита, заявила: «А он не верит, что ты хороший».

На мгновение снова настала тишина, пока тот, что постарше – граф, очевидно, – не рассмеялся, переводя взгляд с меня на девочку.

Принц, вскинув брови, тоже улыбнулся и поманил девочку к себе.

– Лизетта, милая. Почему ты с… ним, а не с леди Брижит и Анетт?

– Потому что я хочу играть с ним! – объявила небожительница, умоляюще глядя на принца и всё ещё не отпуская моей руки. – Он добрый, хороший, а они…

«Они» не нашли ничего лучше, как явиться именно сейчас в компании решительно настроенных горничных и ключницы. И, завидев меня, тут же заревели:

– Это он! Он! Папа-а-а-а! Накажите его! Он наши платья испортил! Выпорите его-о-о!

Помню, лорды смеялись – что граф, глядя на красных от гнева барышень, что принц, поймавший небожительницу и пытавшийся ей сквозь смех что-то шептать на ухо.

Небожительница вырывалась, глядя, как меня волокут прочь с лужайки. Её синие жалостливые глаза я помнил потом ещё долго.

* * *

После того случая в саду я долго не вставал. Тяжёлая рука оказалась у ключницы, хлеще, чем у нашей хозяйки, хотя та уж бабища была до того мощная, что как вдарит – мало не покажется. Но ей нас до полусмерти бить было не выгодно, а тут – нанимательница, разве что штраф заплатит, для неё, видать, не большой.

Я бредил то ли от боли, то ли от голода. У нас же как: кто не работает, тот не ест. А много я лёжа наработаю? Вот и сидел на голодном пайке. Плохо было.

В бреду образ девочки-небожительницы окончательно перешёл в разряд «того, чего не было и быть не могло», ибо в моей обычной жизни такое и впрямь не случалось. Так глоток воды в жару: раз – и опять пить хочется, и всё равно нестерпимо жарко.

Болел я долго. Считать тогда ещё не умел, так что… долго. Помню, ко мне даже хозяйка приходила, лапищу свою на лоб клала, щупала. Это она не от доброты душевной, нет – просто смотрела, выживу или окочурюсь. А может, лучше мне помочь? Окочуриться. Мне страшно было – жуть. Кто станет держать бесполезного сиротку? Да никто. Убивать-то тоже не станут – вынесут в подворотню, а там я в лучшем случае от холода загнусь. И довольно быстро.

Может, от страха я и поправился. А ещё Малыш Жак таскал мне свою порцию еды украдкой, чтобы хозяйка и её две дылды-дочери не заметили. Жак сам рисковал в подворотне оказаться, но меня кормил: должок за ним был. Малыш отлично понимал, что, если меня не будет, никто его от старшей своры не защитит и не спрячет. Кому он нужен – угловатый, тощий, вечно с текущим носом, ниже всех нас на голову? Вот и били все, кому не лень. А у меня рука на такую козявку не поднималась, зато у десятилетки Ника – очень даже. Я как-то и вступился, просто чтобы Нику в морду дать. Ну а Жак тогда, видно, решил, что мы с ним теперь друзья, и носил мне потом мокрые тряпки на лоб и перевязки. Заботился. И моё угрюмое бурчание его не спугнуло, так что друзьями мы и впрямь, можно сказать, стали. Точнее, он за мной как хвостик бегал, ну а вместе нас почти не трогали.

Теперь он мне жизнь спасал, и я был благодарен – впору Великой Матери молиться, что наделила меня, хм, милосердием, которое сторицей вернулось. Правда, не как храмовники рассказывают в своих проповедях, ну да у нас, черни, всё не так.

Когда я смог стоять – но не настолько, чтобы не держаться за стены, – хозяйка отрядила меня дочкам в помощь для уборки. Остальных приютских на день-два обычно нанимали – кого в конюшни, кого в трактир, кого к мастерам для чёрных работ. Детский труд стоил гроши, так что недостатка в нанимателях обычно не было. Но полуживого меня вряд ли бы кто взял, потому хозяйка и предлагать не стала. Однако считала, что деньги лорда де Триста, которому принадлежал приют, мы все должны отрабатывать. Честно говоря, уверен, отрабатывали мы даже с процентами, пусть и платили нам гроши. Хотя не думаю, что сиятельный лорд сильно на нас обогатился. Просто среди благородных модно было давать деньги на благотворительность. А уж если они что-то взамен получали – так это не считалось.

Барак у нас был большой – по крайней мере, мне тогда казался большим. Дочки хозяйкины, как обычно, скинули на меня основную работу – уборка всегда наказание, так что скинуть её было на кого. В тот раз, вот, мне не повезло.

Мытьё полов – ещё ничего, ползать я мог. Колени, правда, до крови стёр – так и ну их, не впервой. И руки окоченели, но их я старался беречь, знал уже, как с тряпкой управиться, чтобы мозолей лишних не посадить. А то как потом работать больными руками?

Но подметание двора стало подлинной пыткой – меня заносило вместе с метлой в обнимку как пьяного. И если на моей физиономии ещё осталось свободное от синяков место, ручка метлы доделала то, что не успела ключница.

Под конец сволочная метла и вовсе улетела куда-то, где я её и не видел – перед глазами и так всё расплывалось. Но поплёлся-пополз поднимать – если всю работу не сделаю, еды мне сегодня не видать. А если есть не буду, фиг поправлюсь.

Ручка метлы наконец ткнулась в руку, я её сжал – пальцы нещадно дрожали. И только тогда разобрал сквозь шум в ушах недовольный голос:

– Охренел, идиот малолетний, ты куда лезешь?! Жить надоело?!

И тяжёлые копыта, которые я как-то умудрился не заметить, опустились в локте от меня.

Прижимая норовящую вырваться, жутко мешающую метлу, я пополз (слишком медленно) в сторону, когда чья-то кожаная перчатка с богатой золотой вышивкой схватила меня за подбородок.

– Это кто тебя так отделал? – поинтересовался тот же голос, а рука в перчатке потянула вверх.

Метлу я снова выронил, но встал, покачиваясь. Больше всего было жаль, что снова придётся эту мерзкую дуру ловить, а её ещё и найти в тумане надо…

– Что у тебя с глазами? – неожиданно спросил голос, а перчатка принялась ощупывать левую сторону моего лица.

Я глотнул морозный воздух.

– Не знаю, м’лорд.

– И за что тебя так? – перчатка всё не отпускала, а я чувствовал, что ещё чуть-чуть и грохнусь «м’лорду» прямо под ноги. Точнее, под копыта его лошади. Да, а сапоги у господина, наверное, дорогие, из кожи с бахромой – как у принца с графом…

Он ждал, и я прохрипел, старательно выговаривая слова:

– Я плохо себя вёл, м’лорд, – лорды не любят, когда с ними общаются на языке черни, хотя и ждут этого от нас.

Мой подбородок принялись вертеть, так что туман перед глазами заколебался, плывя то туда, то сюда.

– Плохо, говоришь? И что же ты сделал? Вазу разбил? Хотя какие тут, бездна забери, вазы…

Держась из последних сил, я пожал плечами. Не, нет у нас этих, ваз – кстати, что это? И чего он ко мне прицепился? Сейчас меня стошнит на его прекрасные сапоги, и будет мне новая порка.

Рука наконец отпустила, и я, хватая ртом воздух, осел на плиты двора.

Мимо, цокая копытами, прошёл конь, у входа к нему кинулись уже стоящие наготове хозяйкины дочки, стреляя во всадника-лорда глазками и треща, как сороки.

А я снова взялся за метлу. Солнце уже садилось, вот-вот вернутся остальные, надо было успеть домести громадный двор, да ещё в сарае убраться…

Меня позвали, когда я разделался, наконец, с двором и скромненько сидел в уголочке, баюкая метлу и пытаясь унять жуткий звон в ушах. Одна из дочек случайно наткнулась на меня, заглянув за сарай, и влепила оплеуху – дескать, почему не отзывался?

– Но, м’лорд, – возражала хозяйка, когда меня втолкнули в её жарко натопленную, мощно пахнущую чесноком комнату, – не отдаём мы обычно семилеток, не знаю я даже…

– Да право же, почтенная, – отозвался обладатель богатой перчатки, и я его наконец рассмотрел.

Он был военным – за версту видно. Не таким, как солдаты городского ополчения – тех из горожан набирают, – а лордом-военным. Все общаются с сиротами свысока, лордам позволено так же разговаривать и с хозяйкой приюта, но обычно они пыжатся, чтобы ещё больше возвыситься, ещё сильнее ткнуть нам на наше место. Этот не пыжился. Он явно привык приказывать – причём всем подряд, даже равным. А ещё у него была эта… стать. Собранный, ни одного лишнего движения. И не морщился он ни от запаха чеснока, ни от вида меня или той же хозяйки с дочерьми. Ну и самое очевидное – его одежда. Дорогая, да, но простая – без блескучих штук, без лишних красивостей и неяркая.

Лорд тем временем поймал мой взгляд, вскинул брови, хмыкнул и достал из-под плаща бархатный мешочек. В мешочке сладко звякнули деньги. И явно не медные.

– Право же, почтенная, – повторил он, подбрасывая мешочек на ладони и заставляя его звенеть, пока мы дружно наблюдали. Хозяйка и дочки – с вожделением, я – с ужасом. Диспозиция ясна была, как стёклышко: когда лорд сам является в приют и платит за сироту золотом, ничего хорошего этого сироту не ждёт. Никакая благотворительность тут и рядом не стояла, значит, почти наверняка мой труп завтра утром всплывёт где-нибудь в районе моста Висельников. Если от меня останется хотя бы труп.

Хозяйка что-то затрещала, разом растеряв всю степенность. Я не слушал – глянул на дверь, окно… Можно было сбежать через них. Но в ворота мимо возвращавшихся воспитанников я бы не проскочил. Значит, всё равно поймают. И всё равно отдадут. А в лучшем случае оставят, и хозяйка меня в ярости сама же и уморит – такую сделку сорвал! Большая часть денег уж наверняка ей в карман пойдёт, лорду-владельцу же она отправит обычный взнос за покупку сироты, вот и всё.

А значит, пока сбежать не удастся, решил я. Ладно. Потом. По дороге. И смотря куда увезёт. Если куда-то навроде того замка с садом, так там спрятаться легче лёгкого, а потом и слинять по-быстрому.

Мешочек с золотом перекочевал на стол, лорд потянулся подписать бумаги, но хозяйка замахала руками – не надо, мол, не трудитесь, Ваша Светлость. Ясно, подпись она потом подделает. Уж точно не в первый раз.

Ещё пара мгновений трескотни – я как раз только-только собрался усесться на пол: голову сдавило так, будто сам Великий Отец на неё свою длань возложил. Но меня подхватили руки кого-то из дочек, сноровисто укутали в слишком длинный плащ и толкнули к довольному лорду.

Ну, вот я попал…

Приютские прятали глаза, когда мы шли к воротам, – я плёлся как можно медленней, глядя в пол, сгорбившись. Железная рука в вышитой золотом перчатке вцепилась мне в плечо и подталкивала вперёд. Жак, замешкавшийся у сарая, глядел отчаянно нам вслед. Я видел, проходя мимо, как его губы шептали что-то похожее на молитву Матери. И думал, что дурачок он, если ещё не понял, что Ей нет до нас дела. Никому нет.

Меня толкнули к ждущему у ворот коню. Потом втащили на седло – сильно закружилась голова, перед глазами снова поплыло. А потом и замелькало – конь скакал быстро, так, что я сразу понял: если попытаюсь сползти с седла, разобьюсь на фиг. Ладно. Ладно же!

Лорд возвышался надо мной этакой громадой из кошмаров, давил, как всё та же длань Отца. И плащ его был мягким-мягким – передо мной на седле лежал краешек, я не удержался, провёл рукой. Сзади хмыкнули.

Я не выдержал, обернулся, поднял глаза. А будь что будет, хуже-то уже вряд ли.

– М’лорд… могу я… могу я… спросить…

– Ми-лорд, – поправил он, усмехаясь. – Можешь. Спрашивай.

Я вдохнул поглубже, набрался духу и выпалил:

– Куда вы меня везёте?

И быстро поднял руки, закрывая голову: вряд ли одной оплеухой отделаюсь. Сейчас с седла свалит, а потом ещё копытами затопчет. За то, что заговорил, за то, что вопрос задал, – благородные от нас вопросов не любят…

Позади снова хмыкнули, на этот раз громче и веселее:

– В Пчелиную Заводь. Тебе понравится.

В последнем я очень сомневался. Наверняка какой-нибудь особняк за городом, с хорошим таким подвалом. Значит, даже у моста Висельников к утру не всплыву. Прямо у этой Заводи и закопают. Наверняка рядом с похожими холмиками.

– Скоро уже приедем. Потерпи.

Я от удивления снова поднялся, вскинул на него взгляд. У лорда были седые волосы, но густые, да и не выглядел он стариком – крепкий, сильный, жилистый. Глаза – живые, серые – с интересом смотрели на меня. Тонкие губы скупо улыбались.

И я решился:

– Ми-лорд… – он кивнул одобрительно, улыбка стала шире, – зачем я вам?

Давай, скажи мне в глаза. Или прекрати строить из себя доброго дальнего родственничка, явившегося за бедной сироткой! Или избавься от меня уже, строптивых и любознательных же никто не любит. Ну!

Он рассмеялся, не сводя с меня заинтересованного взгляда. И вдруг спросил:

– Хочешь стать лордом?

Я опешил. Мысли неслись в голове: «Кем? И смотрит так… О, Великая Матерь, похоже, я попал ещё сильнее, чем думал. Видать, не сразу прибьют. Видать, сначала наиграются. Может, он вообще спятил? Великая Матерь, смилуйся!»

– Нет! – выпалил я, делая попытку сползти с седла: лучше уж под копытами, чем…

Железная рука снова вцепилась мне в плечо, усаживая обратно.

– Умный пацан. Куда ты денешься!

Мы действительно приехали скоро. Неудивительно – конь летел так, что ветер в ушах свистел, а на глазах слёзы не высыхали. Я прижимался к самой шее, нюхал конский пот и думал, что с человеком, который так загоняет коня, уж точно жить несладко.

Заводь оказалась замком, настоящим, крепким, неброским снаружи, но, как и костюм лорда, богатым. Витражные стёкла внутри, лестница из красивого скользкого камня с серыми прожилками, дверь из хорошего дерева, слуги в ливреях. Меня передали с рук на руки ключнице, пролаяли какой-то приказ на высоком мальтийском – и завертелось. Я всё выискивал, куда бы сунуться, чтобы пересидеть, да как бы отсюда сбежать потом. В подвал-то меня сразу почему-то не повели, а потащили в комнаты под крышей – ещё по одной скользкой, вычурной лестнице с узорчатыми, в виде растений и зверей, перилами. Я упирался, но слабо, меня и так мутило, еле стоять прямо мог. Кажется, в итоге какой-то горничной на руки и свалился, но уже в комнате. Меня быстро из плаща выудили, раздели, как куклу, покрутили и в громадную медную лохань, застеленную тканью, засунули. Вода пахла сладко, почти так же, как от лорда. На поверхности густо плавали розовые и жёлтые лепестки.

Я обалдел.

Потом меня тёрли чем-то мягким, скользким, пенистым и вонючим. Всего, и волосы тоже. Всё это ужасно щипало глаза и было жутко на вкус, когда заливалось в рот. А горничные в унисон возмущались, что, дескать, притащил господин заморыша-грязнулю, чего, спрашивается, ради?

Я вот стал догадываться, чего ради. Зачем моют, зачем на волосы всякую дрянь льют, зачем потом маслом трут. Моют и снова трут. У нас рассказывали про такое шёпотом по вечерам, что есть среди лордов мерзавцы, которые, презрев заповеди Великих Отца и Матери, пользуют не девушек, а мальчиков. И ещё: чем моложе мальчик, тем для лорда слаще.

Я прокрутил в памяти лестницу, залитый светом холл, пустые коридоры и решил, что на бордель из рассказов других мальчишек дом не похож. Значит, Светлость у меня будет, хм, один. Уже хорошо. Понятно теперь, почему и лордом быть предлагал. Чистоплюй. С сироткой не хочет, значит. Ла-а-адно. Сбегу точно. Ночью же сбегу хоть в бездну.

Под конец, когда я наглотался этой мыльной пахучей дряни по самые уши, меня всё-таки вытащили, вытерли чем-то очень мягким и принялись одевать. Много чего надевать лишнего, странного и, на мой взгляд, абсолютно ненужного. Ну зачем штаны под штаны, спрашивается? Или рубашку на рубашку, а сверху какую-то яркую удавку, а потом кафтан, как у того лорда, тоже не блескучий, но стоящий наверняка больше всего нашего приюта. И на ноги сначала натянули что-то тонкое – не портянки, а тоньше. Наступишь – расползётся. И как я ходить буду? Но, оказывается, ещё обувь причиталась. Не сапоги, а короче, но тоже кожаные и очень удобные, мягкие. «Вот за них спасибо, – думал я, – мне бежать будет легче в такой обувке. А кафтан этот идиотский я, пожалуй, потом продам. Главное, не продешевить. И жить потом припеваючи, пока не обустроюсь».

Комната, в которой меня на какое-то время оставили, находилась как раз над каким-то длинным зданием – крышу его хорошо было видать – и имела достаточно широкое для меня окно. Мне после мытья стало лучше, и я уже начал примериваться, как отсюда вылезти. Даже план придумал – по крыше во‑о-он, к воротам. Вроде не высоко, если повезёт, даже не ушибусь… Но слишком долго возился с щеколдой – всё понять не мог, как эти чудные окна открываются, да и интересно было, почему стёкла стоят, а не вываливаются, ведь ни за что вроде не держатся. Меня так и застали повисшим на открытой створке. Естественно, отвесили оплеуху и отволокли в другую комнату – этажом ниже. Больше моей, ярко освещённую, с узорчатым деревянным полом, тремя цветастыми окнами, столом посредине и какими-то странными, но, как оказалось, удобными стульями. На один из таких стульев меня и впихнули – прямо напротив того лорда, что меня купил.

Лорд хмурился.

– Рэд, ты очень невежливо обращаешься с моим воспитанником, – сказал он лакею, всё ещё держащему меня за ухо.

– Простите, милорд. Но, кажется, он хотел сбежать.

Я, напрягшись, глянул на лорда, тот, прищурившись, ответил мне похожим взглядом.

– Сбежать – это плохо, – улыбнулся он наконец, ласково так, ну точно добрый дядюшка пред поркой племянника. – Сбежать у тебя, мальчик, не получится, – и махнул рукой, отпуская лакея.

В комнате мы были теперь одни. «Значит, сейчас начнётся», – решил я, торопливо озираясь.

Лорд с улыбкой наблюдал за мной. Я тоже на него глянул исподлобья и поймал ещё одну довольную улыбку. Потом смешок. Весело ему, сволочи…

Усмехаясь, лорд открыл круглую блестящую штуковину посреди стола, и меня обдало таким потрясающим ароматом, что живот свело от голода. Не спуская с меня глаз, лорд тем временем привстал – я вжался в стул, – взял лежащий рядом нож и принялся сноровисто чикать эту… это… Мясо чьё-то, зажаренное аж до корочки, пряное, с дольками чего-то вроде яблока… Великая Матерь!

Лорд поймал мой взгляд, довольно хмыкнул и щедро наложил с десяток мелких кусков на круглую плоскую штуковину у меня под носом.

– Ешь. Ты же наверняка голоден как волк.

Я покосился на мясо. На лорда. Снова на мясо. Как есть траванёт. Там, поди, травка из этих, тяжёленьких – наемся, потом двигаться не смогу, буду слюни пускать и блаженно щуриться, как уроды в Туманном притоне. Они уже и не люди давно, но за траву прибьют на месте, и неважно кого.

Но жрать-то как хотелось!

– Ешь, не бойся, – повторил лорд, улыбаясь.

И я не выдержал: накинулся на мясо, засовывая в рот сразу по два-три куска – сколько влезало. О вилках и ножах тогда, понятное дело, не знал. И о манерах – тоже.

Лорд знатно позабавился, глядя на меня. Хохотал до упаду.

– Запей, зверёныш! – и подвинул ко мне пузатый стакан, прозрачный, с золотой окантовкой – в руки взять страшно, видно же – хрупкий. А в стакане плещется что-то ароматное и густо-красное.

– Разбавленное вино, не бойся, – сообщил лорд, когда я от глотка закашлялся – загорелось что-то в груди не на шутку. Точно траванул, мерзавец. – Сильно разбавленное, тебе и глотка бы хватило, чтобы напиться, а ты мне пьяный не нужен.

Не нужен? Почему не нужен?

Я снова закашлялся.

– Горько? – хмыкнул лорд. – Ничего, привыкнешь.

Я с трудом, но половину выпил – мясо было солёным, да настолько вкусным, что я чуть язык не проглотил.

– Ну а теперь давай поговорим, – сказал лорд, отодвигая от меня плоскую круглую штуковину. – Для начала – моё имя Джереми де Креси, ты можешь звать меня «лорд Джереми» или «милорд». Это понятно?

– Да, милорд, – отозвался я.

– Хорошо. С завтрашнего дня, после того как тебя осмотрит врач, начнутся занятия. Тебя будут учить манерам, счёту, письму, танцам, езде верхом и фехтованию. Учиться будешь прилежно, если учителя на тебя пожалуются – накажу. Жить будешь здесь, в той комнате, где ты окно чуть не выломал, – да, я знаю, не удивляйся. Я знаю всё, что происходит в моём поместье, так что, если попытаешься сбежать, зверёныш, твоя шкурка будет расплачиваться. Это понятно?

– Да, милорд, – моргая, отозвался я. Ближайшая свеча капала воском на серебряную чашечку подсвечника и дрожала, притягивая взгляд.

– Очень хорошо. Вопросы есть?

– Да, милорд, – машинально отозвался я.

Повисла пауза.

– Ну? – нетерпеливо стукнул пальцами по столешнице лорд. – Задавай.

Я моргнул. Ещё одна мутная капля поползла вниз…

– Зачем я вам, милорд?

– Я ведь уже говорил, – явно начиная злиться, отозвался лорд. – Я буду делать из тебя человека, а не приютского заморыша. Лорда.

И, набычившись, уставился на меня.

– Да, милорд, – на всякий случай сказал я, пряча взгляд.

– Хорошо, – вздохнул лорд. – Тогда иди спать. Тебя отведут.

И позвонил в серебряный колокольчик, лежащий на столе у его руки. Тут же явился давешний лакей, схватил меня за плечи и подтолкнул к выходу.

Э-э-э…

Творилась какая-то чепуха, которой я не понимал, от этого было ещё страшнее. Меня не просто отвели в комнату и заперли – меня снова сдали на руки горничным, которые опять принялись меня вертеть и переодевать. Зачем? Чего ради новая одежда, просто для того, чтобы в ней спать? Лёжа в мягкой кровати на чистых (с ума сойти!) простынях, под тёплым одеялом и даже с подушками, я тоскливо проводил взглядом мой кафтан, который горничные унесли, подождал, когда комната перестанет вращаться, а туман перед глазами чуть рассеется. И на цыпочках, путаясь в длинной сорочке – как у девчонок, право же! – проверил дверь и окно. Ни то, ни другое оказались не заперты. Хм.

Дверь я оставил – очевидно, стоит выйти, и я тут же наткнусь на лакеев. Да и снаружи у меня было больше шансов, замок внутри я же совсем не знал. Так что я взялся за окно. На этот раз проблем с щеколдой не было – я заправил сорочку в пузырящиеся штаны, чтобы не мешалась, и, примерившись, прыгнул. Чуть-чуть не рассчитал, проехался задницей по черепице, порвал штаны. Ну и демон с ними! А в целом спустился без приключений.

Ну и трава тут – прямо будто специально выращивают, такая мягкая. Так, а ворота где? А калитки чёрного хода тут нет? Ага… Нет, там слуги вечно толкутся, мне не туда. К воротом, точно к воротам.

Я как раз изобретал способ просочиться сквозь кованую решётку створок, когда меня грубо схватили поперёк груди, перебросили через плечо и понесли обратно в дом.

Поняв, кто несёт и что сейчас будет, я так расшумелся, что не каждой девчонке впору. У меня хорошо получилось, громко, эффектно – я молотил лорда по груди и спине, вырывался, орал и сквернословил, в общем, делал всё, чтобы он вышел из себя да прибил меня поскорее и не мучил, раз уж всё равно убьёт (а что убьёт, я не сомневался).

Лорд, не обращая ровным счётом никакого внимания на мою истерику, разогнал сбежавшихся слуг, притащил меня в ту же комнату – с уже закрытым окном, – кинул на кровать и принялся расстёгивать ремень.

Я посмотрел на его спокойное лицо, на руки, тоже очень спокойно вынимающие ремень, и решил, что ни фига живым не дамся. И попытался слинять за дверь, которая, я видел, оставалась не заперта. Конечно, не успел и шагу ступить, как меня схватил кто-то из лакеев, и через пару мгновений я снова оказался на кровати среди взбитых подушек и скомканного одеяла.

– Я говорил про шкурку, зверёныш? – спокойно поинтересовался лорд Джереми, нависая надо мной.

Я вызверился на него и тут же получил первый удар.

– Считай, – спокойно приказал лорд, очень грамотно стегая меня ремнем.

По-моему, я потерял сознание ещё до того, как до лорда дошло, что считать я не умею.

После того раза я сбегал ещё раз десять. Пять – в первую же неделю и остальные пять – в первый месяц. Потом понял, что милорд, похоже, просто развлекается, пока меня ловит: меня по-прежнему не запирали, собак во двор ловчих и сторожевых не выпускали (хотя псарня у сэра Джереми была), даже комнату с удобной крышей под ней не поменяли.

Лорд Джереми за мной наблюдал. Я, конечно, не знал, но столицу тогда лихорадила шутка, сыгранная герцогом де Креси. На Совете Лучших Родо`в он ввязался в философский спор: можно ли воспитать из черни человека – то есть лорда? А так как вести долгие словесные споры милорд не умел, то с ходу пообещал привести убедительные доказательства и на следующий же день наведался в первый же приют, где я ему и попался. Эксперимент ему понравился, зверёныш вёл себя интересно – и меня дрессировали.

За те несколько лет, что провёл в замке, я излазил его вдоль и поперёк. Худенький, тогда ещё маленький, я легко ввинчивался в любую мало-мальски крупную щель, находил давно заброшенные ходы, пару раз чуть не утоп в выгребной яме, но Его Светлость каждый раз меня отыскивал, даже когда я умудрялся выбраться за ворота. Он относил меня в комнату, он и порол – каждый раз с выдумкой и никогда не оставляя следов.

Уверившись, что при нём сбежать не удастся, я решил дождаться счастливого случая, когда Его Светлость уедет из замка – должен же он когда-то уехать. Но лорд сидел у себя как сыч – даже гостей почти не принимал. Наверное, потом я всё-таки почти привык к местной жизни, тем более что она была не тяжелее приютской.

Врача мне привезли в первую же ночь – проснулся я уже в бинтах, примочках, компрессах, разбитый, точно всю ночь пахал. Но – живой.

И потом меня весь день никто не трогал. Только служанки приходили поить микстурами и менять повязки с компрессами. А ещё приносили еду. И даже давали её есть – правда, хихикали каждый раз, когда я лакал суп или пользовался негнущимися, забинтованными пальцами вместо столовых приборов.

Мне было плевать. Меня – Великая Матерь – кормили! И даже мясом. А одна из горничных принесла как-то сладкую вкусную штуковину, так я в ней чуть не по уши вывозился, снова доведя горничных до смеха и колик.

В общем, неплохо мне жилось, и если бы я не знал, что за каждую милость лорда надо платить сторицей, фиг бы сбегал.

Так первую неделю я всю и провалялся. А потом, когда вставать начал, меня стали учить. Я долго понять не мог – для чего? Зачем лорду такие жертвы? Преподаватели, привыкшие совсем к другим ученикам, никак не ожидали увидеть разговаривающего с «мусорным» акцентом мальчишку, не способного взять перо правильно. Да что там – я даже одеваться правильно не умел. И это с помощью горничных. Зато с лошадьми и оружием у меня, можно сказать, ладилось. С лошадьми вообще легче договориться, чем с людьми. А деревянный меч оказался не сложнее кулаков, где тоже тактику продумывать надо, если ты мелкий, щуплый, а твой противник напоминает больше шкаф, чем человека.

За всё это время я видел Его Светлость лишь пару раз на занятиях, да когда сбегал. Никто, кроме него, меня не бил (зато уж от него доставалось!), даже лакеи, даже учителя. И кормили всегда. В общем, сказка, а не жизнь. Я долго привыкал к громадным, застеклённым окнам, теплу, мытью каждый день, деревянным полам и деревянным панелям на стенах, таким, что сквозняки не пропускают. К картинам и вазам – теперь-то я знал, что это. Это был другой мир, в котором я появился только по прихоти Его Светлости, к которому не принадлежал и, я думал, не буду принадлежать никогда.

Спустя месяц в Пчелиную Заводь всё-таки наведались гости – нежданные. Оказывается, мой лорд был большой шишкой где-то аж при короле. И чудаком к тому же – хотя это новостью не стало. Так вот, на лорда, и так человека небедного (вот уж что есть, то есть), недавно свалилось очень богатое наследство – папаша у него, что ли, окочурился? Лорд разбогател, а так как семьёй не обзавёлся, значит, и наследниками – его ближайшие родственники стали задумываться, кому же всё это богатство опосля достанется. Самым вероятным наследником был, судя по всему, двадцатилетний племянник Его Светлости. Он уже и настроился, что в скором времени тоже обогатится, лорд Джереми действительно был военным, хоть и в отставке, но всё же в возрасте немолодом… Да и все знают, что Ворий забирает военных на Небеса пораньше.

Но чудак-лорд расстроил все планы и племянника, и остальной семейки, взяв из приюта (ужас-ужас, какой конфуз!) мальчишку. И хоть никакими правами наследования меня, конечно, не наделили, но племянник запереживал. И приехал в гости ознакомиться с ситуацией поближе. Думаю, моя физиономия его не впечатлила, потому что он прямо за ужином принялся увещевать дядю, что поступил тот неумно, что я – готовый висельник, что меня подворотня ждёт не дождётся, что у меня наследственность, короче, порченая, и если я лет через пять на плаху не угожу, то Небеса с бездной местами поменяются.

Его Светлость только вертел в руках бокал и улыбался. Я сражался с ножом и вилкой, пытаясь отколупать хоть кусочек мяса, и мне, честно говоря, было не до исходящего ядом белобрысого лордёнка-племянника, пыжащегося и плюющегося от несдерживаемой ярости. Короче, всё было вполне пристойно, пока племянник не стал распускать руки. Со словами: «Дядя, ну гляньте же, вы кого в дом притащили?!» – меня схватили за шею и сдавили так, что следы потом пару дней держались.

А у меня в руках был нож, и лордёнку повезло, что он оказался не наточен – столовый же, не кинжал из оружейной. Но крови было достаточно, и спешно вызванный врач матерился, спасая лордёнку руку. А я попробовал сбежать в последний раз, но, конечно, снова был схвачен, отведён в комнату, выпорот – впрочем, не сильнее, чем раньше.

А когда лордёнок через пару дней, уезжая, орал во дворе, что этого малолетнего убийцу (то бишь меня) надо прямо здесь и сейчас повесить, лорд Джереми спокойно (как он умел – так, что кровь стынет от страха) сообщил, что завёл себе интересного зверёныша и расставаться с ним не собирается. А виконту Валита, то есть лордёнку, нужно запомнить урок от дядюшки и подумать о будущем здраво, без иллюзий.

Больше в гости к Его Светлости не ездил никто.

А меня продолжали учить настойчиво, шаг за шагом крепко-накрепко вбивая аристократические манеры, правила и знания и, конечно, совершенно не интересуясь моим мнением.

Кому, в конце концов, интересно мнение зверёныша?

Я и сам себя чувствовал щенком, которого учат забавным трюкам. Только всё равно не понимал, чего ради? Блажь лорда рано или поздно закончится – и что?

Но такие, как я, привыкли жить одним днём. И пока меня вкусно и плотно кормили, одевали и давали спать в тепле, мне было весьма не плохо.

Глава 2

Принц. Из записок Элизы Северянки

Магианцы могут сколько угодно называть меня ледяной королевой и рассказывать сказки про то, что меня послали боги им в наказание. Но у меня была вполне обычная семья – по крайней мере, до пяти лет.

Я родилась в небольшой деревушке на севере Мальтии в семье кузнеца. Мой отец, овдовев, пошёл против воли старейшин, взяв в жёны чужеземку. У меня было две сводные сестры и три брата. Я совершенно их не помню – мы вряд ли много общались. Они не любили мачеху, и меня не любили тоже. Впрочем, не помню, чтобы я вообще с кем-то общалась, кроме родителей, – обычно я играла или у самого дома, или в любимом закутке за печкой, за что отец звал меня Сверчком.

Лицом я пошла в отца. От него у меня иссиня-чёрные волосы и яркие глаза. Разве что черты слишком тонкие – это от матери. У отца были грубее. Я помню его совсем мало – только лицо да удивительно мягкие губы, когда он сажал меня на колени и целовал в щёку перед сном. И прозвище – Сверчок. Да, и руки его помню – большие и мозолистые. С тех пор к мозолям на руках у меня слабость.

Моя мать была с Востока. Как она оказалась на Севере, я понятия не имею. Возможно, на родине узнали, кто она такая, и потому ей пришлось бежать. За всю свою жизнь она ни разу не призвала ту силу, которой наделён наш род, даже перед смертью, даже когда моя жизнь была в опасности. Когда меня уводили и она знала, куда и зачем, – она не сделала ровным счётом ничего, чтобы это остановить.

За это я не могу простить её до сих пор.

Она рассказывала мне волшебные сказки. Одну я любила особенно – в ней был добрый, храбрый спаситель-принц. Я мечтала о таком – как он увезёт меня в свой замок, как женится на мне, я стану его королевой, и мы будем жить долго и счастливо.

Мать грустно улыбалась, когда я рассказала ей о своей фантазии. «Ты самая красивая, ты самая умная, ты несравненная», – любила говорить она, когда, случалось, меня обижали соседские ребята или сёстры забирали мои игрушки.

Это и сказка о принце – всё, что мне осталось от матери.

Уж лучше бы она погибла, перебираясь через Туманные горы в Северную Мальтию, замёрзла в снежную бурю или стала добычей местных волколаков, чтобы я никогда не появилась на свет.

* * *

– Старый кретин, осёл коронованный, когда же ты уже сдохнешь?!

– Ваше Высочество, простите, но вы бы поаккуратнее, даже у стен есть…

Юный принц Валентин резко обернулся, взметнув полы серебристой парадной мантии.

– Что, уши? Уши, которые мы ещё не отрезали?! Я что, мало вам заплатил?! Так почему, бездна вас забери, вы не…

Сухонький мужчина, напоминающий крысу больше, чем человека, хмурясь, отступил к стене. А принц принялся мерить шагами залу.

– Ваше Высочество, вы, конечно, станете лучшим королём за всю историю Мальтии, и народ вас любит, вы умны, но…

– Да, вот только королём мне не стать, – раздражённо перебил Валентин. – Ладно, Марк, прости, я сорвался, – и уже тише добавил: – Не могу смотреть, как этот сбрендивший старик казнит мой народ толпами лишь потому, что ему всюду мерещатся шпионы южан. Как можно уничтожать руку, дающую тебе хлеб? Как, бездна забери, ими потом править?!

– Ваш отец никогда не был особенно щепетильным, – осторожно вставил доверенный советник Его Высочества граф Марк.

– А к старости ещё и свихнулся, – отозвался Валентин, падая в кресло и закрывая лицо руками. – Спаси нас, Великая Матерь!

Граф подошёл к нему.

– Но вы, Ваше Высочество, вы другое дело…

– О да, – хохотнул принц, опуская руки. – Вот только я младший сын и узурпировать корону у своего идиота-братца совершенно не желаю… Но, похоже, придётся, раз старый идиот на троне ясно сегодня дал понять, что корону он скорее расплавит, чем отдаст мне, хотя прекрасно знает, что Жермен править способен так же, как его драгоценный котик Пушистик-Усатик. И уж, конечно, понимает, что стоит моему братцу стать королём, за регентство вцепятся все десять Лучших Родо`в без исключения… Но после нас же хоть потоп!

Марк склонил голову, пряча улыбку. Сцепятся.

Жаль, что остальные рода не сдадутся без боя, а значит, победителю достанется разрушенная страна, в долгах по уши, а то и на коленях… Она и сейчас изрядно потрёпана.

Поэтому выгодней было встать у трона того, кто эту страну из бездны вытащит и в награду одарит помощников милостями в виде завоёванных земель и денег из пополнившейся казны. И желательно сейчас, когда ещё есть что вытаскивать. На данный момент это мог сделать только Валентин, и потому Марк за него держался. Оба – и принц, и граф – это отлично понимали.

– Ваше Высочество…

Валентин вскинул на него горящий взгляд.

– Вот только про армию больше не вспоминай! Ползать на коленях перед офицерами и слушать их «простите, Ваше Высочество, мы вам очень сочувствуем, но у нас присяга» я совершенно не хочу. Всё равно без толку.

Граф спокойно встретил его взгляд и улыбнулся.

– Есть кое-что ещё, Ваше Высочество, чего нет ни у Его Величества, ни у кронпринца.

Валентин недоверчиво усмехнулся.

– Правда? Что же?

Граф, не отводя взгляда, выдержал эффектную паузу.

– Чародей, Ваше Высочество.

Валентин подскочил, бросился к графу.

– Где?!

– На северной границе, Ваше Высочество, – в притворной печали склонил голову Марк.

Хотя почему в притворной? Живи чародей хотя бы на юге, граф бы его сам забрал. Но на север, к тамошним лордам, где шла гражданская война, соваться Марку после того, как он так удачно одалживал повстанцам… смерти подобно. А вот принцу, которого любят и местные князья, и те же восставшие, – другое дело.

Валентин закусил губу и снова принялся ходить из угла в угол.

– Зачем чародею поддерживать меня?

– Видите ли, Ваше Высочество, – осторожно начал Марк. Зачем – в этом и было слабое место. Принцы, как известно, не любят ждать, а ждать придётся. – Это девочка. И она ещё мала. Ребёнок. Пять лет, если верить моему осведомителю.

– То есть ещё лет пять-шесть, пока она дозреет, – задумчиво произнёс Валентин. – Ха! А ровно столько отец наверняка и протянет. Как думаешь, Марк?

Граф склонил голову.

– Согласно прогнозам врачей, Ваше Высочество, пять лет у короля ещё точно есть.

Валентин круто повернулся на каблуках и выдохнул:

– Так в чём же дело? Мы едем, едем на север! – и добавил, лукаво улыбаясь: – Я же должен лично вразумить бунтовщиков на благо короне, не так ли?

Граф растянул губы в улыбке.

– Совершенно верно, Ваше Высочество.

* * *

Деревня, где жила чародейка, находилась на самом отшибе. Валентину пришлось сначала объясняться с повстанцами, потом с князем Шебти, против которого и бунтовали неуёмные северяне, потом снова с повстанцами, чтобы крюк в Туманные горы был воспринят не как подозрительный поступок, а как блажь принца-спасителя. Но дело того стоило. А уж как хорошо принц смотрелся между атакующими армиями северян, когда повстанцы и княжеская дружина бросились друг на друга! И как горячо внушал им идеи о мире! Марк уважал младшего принца именно за это – тщательно обдуманную храбрость, быстроту ума, отличное воображение и выпестованное ораторское искусство.

Мальчику просто не повезло родиться вторым.

Сейчас принц заправски шутил с солдатами князя Шебти, жалуясь на холод и вспоминая развлекавшую вчера отряд красотку-танцовщицу. С простыми солдатами болтал о Девятерых, вот отчаянный юнец – столичный щеголь рядом с этими, больше похожими на зверей хмурыми северянами. И ведь умудряется находить общий язык!

Марк со вздохом закутался в тёплый плащ и только-только собрался немного вздремнуть в седле – красотка-танцовщица была действительно очень жаркой, когда на тракт, горяча коня, вылетел всадник в алом плаще гонца.

А спустя некоторое время, нужное, чтобы осадить лошадь, узнать принца и задыхающимся голосом сообщить послание, отряд уже нёсся к богами забытой деревушке, и сильнее всех понукал коня именно принц. Потому что на затерянное среди гор селение вдруг ни с того ни с сего напали люди короля Горлойса, и это могло означать лишь одно: умелые осведомители имелись не только у Марка, но и у короля Севера.

* * *

О конкурентах (а может, и об их цели) они, правда, ничего не знали. Поэтому не выставили приличный караул, а, вырезав селян, полезли «праздновать» и уже достаточно выпили забористого северного самогона, чтобы нормально сражаться. Иначе вряд ли бы так легко уступили небольшому отряду принца.

Валентин дрался вместе с остальными, а потом, приказав выставить караул, лично обшарил каждый дом, ища выживших. Их не было – до последней покосившейся хижины на отшибе. Здесь особо не зверствовали – ясно было, что несметных богатств в таком домишке не найти в отличие от хором старейшин, например, или купеческих. Детей – мальчишек чуть младше призывного возраста, как и девчонок, почти их ровесниц, – просто зарезали. Валентин хорошенько их осмотрел – как и остальных деревенских девочек. Но мёртвые не воскресают, даже чародеи.

Принц отдал приказ сжечь тела, дождался, когда солдаты выйдут, и кинул на Марка один-единственный отчаянный взгляд.

Граф прикусил губу, ещё раз осмотрел тёмную хижину и вдруг столкнулся взглядом с женщиной на полу. Крестьянка, наверное, мать несчастных детей, ещё дышала. Ясно было, что это ненадолго – со вспоротым животом можно мучиться ночь, иногда ещё день, если врач попадётся хороший.

Валентин тоже мазнул по ней взглядом. Женщина скребла ногтями пол и упрямо смотрела в тёмный угол за образами Девяти. А когда принц подошёл к ней, попыталась что-то сказать, но изо рта забулькала лишь кровь.

Валентин, обменявшись с Марком взглядом, встал. Глянул в угол, откинул рваную занавеску, провёл пальцем по опрокинутому сундуку. Заглянул за поленницу. И тут же, расплывшись в улыбке, заворковал:

– Малышка, ну-ну, не бойся. Всё уже закончилось. Ты можешь выйти. Не бойся, никто не причинит тебе вреда, я обещаю… Иди-ка сюда.

И, осторожно держа за грязную ручонку, вывел пятилетнюю чумазую девочку. Марк встал так, чтобы загородить женщину на полу, и с интересом вгляделся в большие синие-синие, как зимнее небо в солнечный день, глаза, сейчас заплаканные и полуприкрытые. Чудо из магианских сказок дрожала и смотрела почему-то только на Валентина, вставшего перед ней на колени.

– Не бойся, – повторял он, поглаживая чёрные спутанные волосы девочки, – я тебя не обижу…

– Ты принц?

Валентин замер.

– Что?

– Ты принц? – повторила девочка тихим, еле слышным голоском, внимательно глядя на него.

Валентин улыбнулся через силу, нервно покосившись на Марка.

– И ты пришёл, чтобы забрать меня?

Улыбка держалась на губах Валентина как приклеенная.

– Да, красавица.

Малышка нахмурилась, внимательно оглядывая его. Потом серьёзно кивнула.

– Да. Ты мой принц.

И прильнула к Валентину, спрятала лицо на его груди, тихо-тихо заплакала.

– Ну-ну, тише, моя милая, тише, – забормотал Валентин, аккуратно обнимая девочку. – Я отвезу тебя далеко отсюда, в красивый замок среди леса и скал и… и сделаю тебя моей принцессой. Хочешь? Ну вот… – и, кинув красноречивый взгляд на Марка, понёс девочку к выходу.

Марк дождался, когда хлопнет дверь. И только тогда наклонился к умирающей, скребущей обломанными ногтями пол женщине. Та, кусая губы, смотрела на него отчаянно и с мольбой.

– Не бойся, – отозвался Марк, доставая кинжал. – Он о ней позаботится. Он будущий король. Принц Валентин, ты не могла о нём не слышать. Он поселит её в красивом замке, оденет в лучшие наряды, даст прекрасное воспитание, а потом сделает королевой. Потому что она – редчайшая жемчужина, ради которой будут убивать друг друга короли всего мира. Понимаешь?

Женщина всхлипнула, стиснула кулаки и, когда кинжал прижался к её шее, собралась с силами и плюнула. Марк, стиснув кинжал, резко надавил и отвёл руку. Стёр кровавый плевок и, встав, пообещал себе забыть эту сцену и эту избушку поскорее.

* * *

Принц Валентин был интересным молодым человеком. Когда мы встретились, ему, наверное, было около двадцати. Красивый – светло-золотистые мягкие волосы крупными волнами, длинные, ниже плеч. Он собирал их в хвост по тогдашней моде, скреплял шёлковыми лентами. Я любила делать ему косы и вплетать атласные ленты от своих платьев. Потом мы вместе хохотали, глядя в зеркало. С венком из кос вокруг головы – наподобие короны – он смотрелся почти как девушка, настолько тонкими и изящными были его черты. Это и серо-голубые глаза да мягкие, красиво очерченные губы убеждали меня окончательно, что такой человек мог быть только принцем. В конце концов, его внешность воплощала все мои детские фантазии.

Наверное, слишком изящный для юноши. В народе его называли «красавчиком принцем Валентином». Не нужно говорить, что он пользовался потрясающим успехом у дам, но этого я тогда не знала. Я наивно считала себя единственной, на кого он смотрит, единственной, кому он улыбается. Это ведь была моя волшебная страна.

Его замок тоже соответствовал моим ожиданиям. Воздушный, лёгкий, с громадным садом – усыпанные золотистым гравием дорожки, разные диковинки со всего мира, которые я в своей деревне, конечно, никогда не видела. Запах роз.

Меня окружали служанки и няньки, я редко оставалась одна. Мне читали сказки – я их обожала. Меня одевали как принцессу – мой гардероб ломился от десятков разноцветных платьев. «Моя прекрасная Лизетта, – говорил принц, сажая меня себе на колени. – Мой драгоценный цветочек».

Валентин не жил в замке постоянно – я считала, что он уезжает на подвиги вроде битв с драконом. Иногда я начинала бояться, что он меня разлюбит и привезёт ещё одну принцессу. «Глупенькая Лизетта, – смеялся принц. – Ты единственная, моя малышка. Такой, как ты, больше нет». Ну конечно, я же была самая красивая, самая умная, несравненная.

Иногда у нас бывали гости – тот мрачный, похожий на крысу мужчина, которого я смутно помнила ещё с первой встречи с принцем. В его взгляде всегда сквозило что-то неприятное, оценивающее. Но он приезжал к принцу, и мы почти никогда не общались, так что моей сказки он не омрачал.

Так прошло пять лет, и я стала замечать, что Валентин становится взволнованным, о чём-то расспрашивает моих горничных. Мне он по-прежнему говорил, что я его единственная, что я прекрасна и мила, но я замечала в его взгляде странный огонёк. Только никак не могла понять, что он означает.

Валентин просто очень боялся, что я не чародейка – что настоящая чародейка была убита солдатами Горлойса. Если бы!

Интересно, что бы он делал, окажись это так?

* * *

– А потом ворон защёлкал клювом да молвил: «Неправы вы, не Ясноглазка это сделала. Это сестрицы её завидущие, их и покарайте».

Девочка-подросток радостно захлопала в ладоши, расплёскивая воду из ванны на пол. И тут же уставилась на горничную синими глазищами – а дальше, мол, что?

Горничная улыбнулась, продолжила историю – маленькая госпожа больше всего на свете любила сказки, и именно подобными выдумками безродная служанка без гроша в кармане сумела получить выгодную должность и неплохой оклад. И свадьба уже вот-вот, да ещё и с личным слугой принца. И всё благодаря сказкам.

Девушка подливала розовое масло, собираясь заняться волосами госпожи, когда поймала странный взгляд Элизы – девочка сказку уже не слушала, хотя момент был самый волнующий: принц ехал выручать возлюбленную.

– Миледи, что случилось?

– Ханна… что это?

Девочка смотрела вниз, широко распахнув глазищи. Ханна тоже посмотрела и всплеснула руками.

– Радость у вас, моя милая, добрая госпожа… совсем уже взрослая!

Девочка, не отрываясь, смотрела на воду, окрасившуюся в розоватый цвет.

– Ну-ну, госпожа, – суетясь, отыскивая полотенце, приговаривала Ханна. – Неужто вы испужались? Не надо, миледи, это у всех, вы ещё пообвыкнете…

Полотенце вылетело у неё из рук, Ханна потянулась его поднять и замерла – вода в ванне пузырилась.

– О боги! – вскрикнула горничная, хватаясь за бортик и тут же, обжёгшись, отдёргивая руку. – Госпожа!

Девочка сидела, не шевелясь, точно кипяток её не беспокоил. А когда Ханна, костеря всю Девятку, подхватила малышку, та вывернулась и невидяще посмотрела ей в глаза.

Горничная закричала, роняя девочку. Та, не обращая внимания, смотрела, как Ханна сжимает руками виски и визжит. Как потом царапает глаза и грудь… как дрожат стены и мебель ходит ходуном. И только когда с петель сорвалась дверь и в комнату вбежала испуганная прислуга, Элиза моргнула. Глянула на затихшую, обезображенную Ханну. И, тоненько пискнув, осела на пол.

* * *

Положа руку на сердце, своего первого заклинания я не помню. Зак уверял, что это нормально – вначале мы впадаем в транс, принимая свою судьбу. Он считал, что раньше в таком трансе приносилась клятва, но Великая Мать избавила нас от этого. Хвала ей – теперь мы можем выбирать своего господина, достигнув совершеннолетия.

А ещё Зак считал очень символичным, что я начала с убийства. Хотя отлично знал, что первый раз любого чародея тщательно готовится – и тогда мы можем кого-нибудь вылечить или сотворить что-нибудь божественно-красивое. Иначе чародей есть меч короля. Нас боги создавали, чтобы убивать врагов королей.

Валентин отлично это знал. И знал также, что, если мне станет известна хоть часть правды, я не то что клятву не принесу – могу и его от полноты чувств уложить. Душевное состояние в неполные одиннадцать у любого ребёнка ещё очень хрупкое, а уж у юного чародея…

Поэтому добрый прекрасный принц Валентин нашёл куда более быстрый способ получить от меня то, что он хотел.

* * *

Валентин смотрел на покачивающуюся девочку и постукивал пальцами по столу, выбивая гимн королевства.

– Она точно ничего не вспомнит?

– Точно, Ваше Высочество, – отозвался врач, убирая флаконы. – Это очень сильный наркотик. Она пробудет так всю ночь и наутро не сможет вспомнить совершенно ничего… Но, милорд, не лучше ли просто дать ей снотворное?

– Нет, – медленно отозвался Валентин. – Не лучше.

И, дождавшись, когда врач с поклоном скроется за дверью, тихо позвал:

– Лизетта, милая.

Девочка подняла голову. На Валентина уставились чёрные-чёрные глаза без проблеска сознания, мёртвые.

Принц отшатнулся. Вдохнул, выдохнул. Пересилив себя, снова сел рядом с девочкой, заглянул в пугающую темноту.

– Ты сделаешь кое-что для меня?

Девочка наклонила голову. Протянула руку, коснулась холодными пальчиками лба принца, читая мысли. Валентин задохнулся от внезапной слабости… а когда очнулся, девочки рядом уже не было.

Принц недоумённо огляделся, краем глаза заметил серебристый свет исчезающего портала. Замер на мгновение… и кинулся к двери.

– Лошадей! – сорвав звонок для прислуги, закричал Валентин. – Лошадей готовьте!

* * *

Вот это я до сих пор вижу в кошмарах и никак не могу разобраться, что из них правда, а что бред. А ещё, когда я об этом думаю, мне забавно: Валентин так легко решился использовать меня, чтобы избавиться от всех проблем разом – от отца, с которым он не ладил, от брата, который ему мешал. И от лордов, их поддерживающих. Одним махом – как божественная кара. Но, похоже, совершенно забыл, что за всё придётся платить. Он был до смешного уверен, что позже, когда я подрасту и начну понимать, что происходит, он убедит меня дать ему клятву верности. Как?

Впрочем, он щедро поил меня наркотиком. Может, думал, что я действительно ничего не буду помнить.

Этот наркотик и абсолютно человеческое желание быть нормальной действительно заставили меня на какое-то время считать всё произошедшее обычным кошмаром.

* * *

Граф Марк, закалённый интриган, давно привыкший к виду трупов – причём любых, – сейчас еле сдерживал тошноту. Королевский дворец плавал в крови. Она была всюду: кровью плакал потолок, кровь сочилась из стен, даже окна – дорогие витражные окна – были заляпаны кровью.

– Она совершенство, Марк, – улыбался Валентин, стоя посреди тронного зала и с удовольствием глядя на тело отца. – Она просто… совершенство.

– Ваше Высочество, – с трудом выговорил граф. – Вам не кажется… что это чересчур?

– Все, все мои враги, все мертвы! Это просто… что?

– Это чересчур, Ваше Высочество, – повторил Марк. – Мало того что вы ослабили аристократию, так ещё и растите чародея-убийцу. Это неминуемо приведёт к беде, вы не боитесь, что однажды она…

Валентин спокойно улыбнулся и поманил кого-то из угла. Марк вздрогнул, разглядев, кто это. Милая малышка Лизетта, горбящаяся, в крови по уши, со спутанными длинными волосами, тоже слипшимися от крови… и мёртвыми чёрными глазами.

– Лизетта, детка, ты же сделаешь для меня всё, правда? – проворковал Валентин.

Девочка опустила голову, закрываясь длинной чёлкой.

– Она сделает для меня всё. Она моя. Моя чародейка, – подмигнув, улыбнулся принц. И, потрепав чудовище по щеке, пропел: – Убей его, милая.

Марк остолбенел.

– Ваше Высочество!

– Прости, друг, – вздохнул принц, когда девочка, выпрямившись, медленно приблизилась к графу. – Не думаю, что мне ещё нужны твои советы.

За дверьми тронного зала гвардейцы графа Марка, услышав громкий, полный боли вопль, впервые не бросились на помощь господину.

– Умница моя, – умилённо шептал принц… точнее, уже король Валентин, гладя шатающуюся от усталости девочку. – Моё ты солнышко…

* * *

После колдовства, особенно первого, нам нужна подпитка. Трикс, бог лукавства, ещё больший оригинал, чем даже принц Валентин, создавал первого из нас, вдохновляясь образом своей возлюбленной. И заготовкой взял то, что было под рукой, – мальчишку-подростка, у которого просыпались соответствующие желания.

Так что всё до неприятного просто: после колдовства нам нужен любовник, желательно сильный и изобретательный.

Мне было одиннадцать, а моё тело по-взрослому горело от желания, которого я сама совершенно не понимала и боялась до дрожи. И, не получая подпитки, сгорала от жесточайшей лихорадки.

Рядом со мной никого не было, кто бы мог помочь. Слуги боялись меня до икоты, принц, ставший королём, развлекался в столице и посылал мне кукол. А когда мне стало чуть легче, Валентин прислал мне новую горничную.

* * *

Служанка трясущимися руками положила на пол рядом с кроватью громадную фарфоровую куклу, одетую богаче, чем иные леди.

И вздрогнула, когда девочка на постели завозилась.

– М-м-миледи?

Девочка открыла глаза – нормальные, синие. Зажмурилась, прячась от яркого солнца, и шепнула:

– А где… Ханна?

Служанка прижала дрожащие руки к груди. Девочка удивлённо смотрела на неё.

– Она… у-у-уехала, – озвучила «официальную версию» горничная.

Девочка нахмурилась.

– Уехала? Куда? Не попрощалась со мной?

Горничная молча смотрела на неё и тряслась как осиновый лист. Ещё хуже стало, когда девочка участливо спросила:

– С тобой всё в порядке? Ты не заболела?

– Нет… госпожа… миледи… Я теперь вместо Ханны… Она к матери уехала… Далеко, к Туманным горам. Срочно… А меня… меня Белла зовут.

Девочка вздохнула, посмотрела грустно на свои руки, тщательно отмытые от крови, чистенькие.

– Ясно, – и широко улыбнулась. – Будем дружить, Белла? Мы с Ханной такими подругами были!.. Ой! Что это? Это мне? От принца?

Горничная кивнула, не в силах ответить. Весь замок видел, какой их юную госпожу принесли прошлым утром. И что она сделала с Ханной. Но приказали держать язык за зубами под страхом самой страшной казни.

– Принц такой добрый, – обнимая куклу, ворковала девочка. – Правда?

– Д-д-да… миледи, – смогла выпалить Белла. – Позвольте я… вас переодену… госпожа.

* * *

Одна, путаясь в реальности и в том, что мне казалось кошмаром, я потихоньку сходила с ума и теряла силы.

Принц тоже не способствовал моему выздоровлению. Он совершенно не хотел мне помочь. Он избегал меня даже касаться, более того, каждый раз с омерзением отворачивался, если я пыталась к нему прижаться. Мне необходимо было хотя бы прикосновение – в моём возрасте и его бы хватило. Но принц думал лишь о своём желании уничтожить непокорных лордов. А лорды, наверное, долго ещё сопротивлялись. Около месяца точно.

Когда же и Валентину стало очевидно, что очень скоро магия, слишком могущественная и жаркая для меня, либо убьёт его чародейку, либо я сорвусь настолько, что он больше не сможет меня ни прятать, ни контролировать, он придумал весьма оригинальное решение, успокоившее меня ещё на пять лет.

Глава 3

Друг. Из личного архива Ланса де Креси

– Мой отец бросил меня, моя мать продала меня, сестра моя, кви-кви, спасла меня, – мурлыкал себе под нос сэр Джереми, пустив коня шагом. Мотивчик услышанной в городе уличной песенки прилип банным листом, как и слова. Смысл Джереми не сильно занимал: любовь между братом и сестрой, и отнюдь не платоническую, он наблюдал не раз и не два. При дворе чего только не увидишь.

– И вместе мы, кви-кви, убежали, кви-кви…

Дальше в песню вступала неизменная злая чародейка, разлучавшая влюблённых, пока те вероломно и ловко не отправили её в печку.

Только фантазия анонимного певца из черни была способна родить такой бред.

– Кви-кви-кви, сестра моя Марличка…

Рядом в седле покачивался Ланс уже на своей лошади. За три года упорными тренировками и розгами Джереми легко сумел добиться от хамоватого босяка послушания, более-менее правильного языка и аристократической осанки. Доску мальчишке только месяц как сняли, поэтому ходил он прямо-прямо, до неестественности. Джереми не мог удержаться от смешка каждый раз, когда глядел на воспитанника. И каждый раз неизменно напоминал себе, что теперь, ха-ха, вошедшие в моду мужские корсеты пацанёнку носить будет удобнее. Сам Джереми к «дамским доспехам» никак привыкнуть не мог. Потому и слыл в свете старомодным. Хотя на самом деле вовсе не из-за корсетов.

Школа «молодёжи при свете сиятельной, отроков государственных воспитующая» герцога Арксейского появилась из-за поворота точно убийца-чернь с тесаком наперевес. Привычный Джереми только хмыкнул благожелательно: приехали. А Ланс вздрогнул и побледнел, покосившись на опекуна. Но сказать ничего не посмел. Отучили.

Внушительный каменный замок – казармы для будущих «отроков государственных» – смотрелся настоящей тюрьмой, которой, по сути, и был. Но тюрьмой дорогой и очень, очень престижной. Отцы всего королевства мечтали отправить сюда старших сыновей – всего два года «отсидки» гарантировали место при дворе, а четыре – в армии, да не в каком-нибудь арьергарде, а при штабе.

И они того стоили, эти четыре года. Джереми знал не понаслышке – лично «сидел» кадетом. И отец нынешнего герцога Арксейского не одни розги извёл о будущего командира «Алых Зубров», когда последний со товарищи сбегал в соседний со школой (а их много было тогда – соседних) бордель. Отец Джереми – канцлер при тогдашнем короле – глядел на проказы сына сквозь пальцы. Пока блудный сынок не сбежал из школы на начинающуюся войну с западным королевством Грейи. Полгода сын с отцом писали друг другу гневные письма, канцлер подключил все связи, чтобы вытащить сына из грейиской мясорубки, а Джереми перебегал из одной части в другую, из одного отряда в другой – тогда это было можно: наступление грейийцев шло как по маслу, и учёт рядовых вёлся плохо. Потом канцлеру надоело получать «похоронки», и он на Совете Лучших Родо`в отрёкся от сына, разорвав завещание со всеми вытекающими для Джереми последствиями. Сын, не особенно расстроившись, прибился к штабу, «совершенно случайно» стал адъютантом генерала-главнокомандующего – вздорный был старик – и вернулся с войны в звании лейтенанта и с титулом графа. На следующем же Совете Лучших Родо`в показал папе кукиш и выдвинул свою кандидатуру в королевскую гвардию. Удачно – сразу после турнира, который и выиграл. Конечно, рыцаря-победителя приняли. Канцлер рвал и метал, так и не простив сыну самоуправства. Мелкие каверзы гвардейца и канцлера мусолил весь двор, с крупными разбирались Лучшие Роды`. А когда семейная грызня королю наскучила, он отправил Джереми, успевшего стать капитаном гвардии, на Снежный утёс разделаться с набившими оскомину всему королевству разбойниками-драколами. Джереми вернулся через семь лет – женатый на драколке. Этого его отец не перенёс и сыграл в ящик, позабавив сына напоследок завещанием в его пользу. А вслед за ним сыграла в ящик или в горящую сосну, по традициям драколов, и жена Джереми, так и не забеременев. Но договор с пиратами, подписанный кровью и скреплённый браком, остался. Джереми дали герцогство и отправили на покой.

Но покой сэру Джереми никогда и не снился…

А начиналось всё вот с этой школы.

Откидной мост был опущен – учебный год ещё не начался. Копыта гулко застучали по доскам, взбивая пыль и далёкие, отправленные в пыльный архив воспоминания. Сорок лет назад отец привёз сюда Джереми в карете. Да и не отец вовсе – он же вечно был занят. Вместо него поехал сэр Эддард – вассал герцога и учитель фехтования юного Джереми. И так же поднята была решётка, и так же солнце играло на копьях стражи. Вот только по каменным плитам двора, выглаженным поколениями учеников, сейчас стучали копыта, а не колёса.

Этот звук – мерно-монументальный, как военный барабан, – Джереми нравился куда больше.

В школу «Золотого дворянства» запрещалось привозить домашние вещи – всё нужное ученики получали уже здесь. Потому вслед за Джереми и его воспитанником не вкатили телегу с сундуками, и даже запасная, навьюченная поклажей лошадь не притащилась. Ученикам в принципе запрещались прогулки верхом, кроме поездок в город раз в две седмицы. Предполагалось, что «сиятельная молодёжь» будет учиться, не покладая рук и не поднимая от учебников голов. Предполагалось.

Кони въехали в Дозорную башню, стали подниматься по спирали пола всё выше и выше в гору. Сейчас копыта стучали гулко, эхом отдаваясь до затерявшегося в высоте потолка. Ланс нервно озирался, его лицо в острых солнечных лучах странно посерело. Впрочем, у Джереми тоже. Раньше линзы находящейся рядом Алхимической башни тоже указывали аккурат на Дозорную, и в лунную ночь цвет кожи случайно (или не очень случайно) оказавшегося здесь человека приобретал оттенок от ало-золотистого до сине-зелёного, о чём старшекурсники отлично знали и обожали пугать новичков «нежитью».

Похоже, линзы и сейчас на месте, и седмицы через две Ланса и его сокурсников ожидает увлекательная ночная прогулка…

Джереми усмехнулся в усы и приставил ко лбу ладонь «козырьком» – солнечный свет больно ударил по глазам после серого сумрака башни.

Во внутреннем дворике пришло время спешиться. Подбежавший «мышиный» лакей с поклоном сообщил, что господин герцог Арксейский ожидает сэра Джереми в кабинете. На предложение проводить Джереми только отмахнулся – дорогу до директорского кабинета он помнил до сих пор. Частенько по ней раньше хаживал.

Грациозно съехавший с седла Ланс осторожно оглядывался. Залитый солнцем каменный двор и мельтешащие в поле зрения слуги ему уже не нравились. Впрочем, школа ему заочно не нравилась. Но его мнением никто не интересовался.

Глянув на хмурящегося мальчишку, Джереми еле слышно фыркнул и, пророкотав: «Отставить!» – зашагал в сторону донжона, уверенный, что Ланс плетётся сзади. Он и плёлся, по дороге цепко примечая все щели, все тёмные углы – всё, где можно будет в будущем спрятаться. Слово «занятия» мальчику тоже не нравилось, как и «школа». В приюте оно наверняка означало нудное корпение над какой-нибудь ручной работой вроде мытья полов, у опекуна – уроки этикета, непонятные, нелогичные, но почему-то обязательные.

Джереми это веселило.

– А! Джереми! Старый лис, наконец-то! – пропищал, вываливаясь навстречу, герцог Арксейский – толстенький, круглолицый, улыбчивый мужчина. – Проходите-проходите. Я уже коньячку сообразил, десятилетний, Джереми, – заискивающе добавил он, расплываясь в улыбке, – как тебе нравится. Проходите-проходите…

Джереми вошёл в кабинет – тоже залитый солнцем и тоже каменный, но не в пример уютный зальчик – и обернулся к собравшемуся было сунуться вслед за взрослыми мальчишке:

– Жди здесь.

Ланс молча шагнул обратно.

– На сынишку твоего не похож, – продолжал трещать нынешний герцог Арксейский, разливая коньяк подрагивающей рукой. – А я уж думал, совсем ты сюда не приедешь, хе-хе.

Джереми опрокинул в себя стопку, внимательно поглядел на герцога, взглядом показывая, что он отлично помнит, как этот самый герцог, будучи маленьким толстеньким виконтом, бегал от компании Джереми со всех ног, так что только каблуки дорогих сапожек сверкали… Но всё равно медленно бегал, за что бывал бит. Неоднократно.

Нынешний герцог съёжился под его взглядом.

– Не сын. Воспитанник, – добившись нужного эффекта, сообщил Джереми, снова припечатав толстяка взглядом. О том, кто такой Ланс, директор школы отлично знал. Как знал и весь королевский двор. Такие сплетни всегда разносятся быстро.

– О-о-о, – воскликнул толстячок-герцог. – Это замеч-ч-чательно! Брать воспитанников нынче в моде! – и снова заулыбался глупо и фальшиво, как и всегда. – Не беспокойся, Джереми, не беспокойся, его устроят здесь наилуч-ч-ч-шим образом. Да-да, наилучшим!

Джереми зевнул.

– Наилучшим не надо. Надо наоборот. Спуску ему не давай, Жа-а-анчик, – пророкотал он, подмигнув толстяку. – Сделай так, чтобы мальцу жизнь малиной не казалась. Понял?

– Да, – удивлённо заморгал герцог. – Но…

– Никаких «но», – отрезал Джереми, с трудом удерживаясь от зевка. – Исполнять!

Толстяк только забавно открыл в ответ рот, в котором чуть позже исчезла очередная рюмка коньяка.

А Джереми, оглядев кабинет, еле удержался от желания подложить нынешнему директору вон ту острую кнопку со стола. Правда, он и так не раз слышал, как вопит (тоненько, с повизгиванием) нынешний герцог, а значит… никакого куража.

Ланс послушно ждал за дверью, прислонившись к стене рядом с таким же послушным лакеем, ожидающим, пока опекун с воспитанником попрощаются и нового кадета можно будет увести в «казарму».

– Будешь учиться здесь четыре года, – строго сообщил Джереми то, что мальчишка и так уже знал.

– Да, милорд.

– И будешь учиться хорошо, – продолжил Джереми.

– Да, милорд.

– Если на тебя хоть одна жалоба придёт… – Джереми сделал многозначительную паузу.

Мальчишка и бровью не повёл.

– Да, милорд.

– И экзаменовать тебя буду я.

Ланс поднял голову и впервые посмотрел на опекуна в упор – знакомым «взрослым» взглядом.

– Да, милорд, – тоном «я сбегу раньше» ответил он.

Джереми усмехнулся. Примерно этого он и ожидал.

– Тогда всё. Вперёд, шагом марш! К светлому будущему.

Мальчик послушно отлепился от стены и направился вслед за встрепенувшимся лакеем, так ни разу и не оглянувшись.

А сэр Джереми смотрел ему вслед. И когда темная макушка скрылась за поворотом коридора, усмехнулся, шепнув:

– Удачи.

* * *

Три года спустя моему опекуну в голову что-то торкнуло, и он решил от меня избавиться. Но это был бы не одиозный лорд Джереми, если бы сделал всё по-простому – удавку на шею или яд в бокал. Да и конечно, от тела же потом тоже избавляться. Холмиков других воспитанников я у него в саду что-то не приметил. Так что, наверное, этот способ был проверенный – милорд отправил меня в школу. И нет бы в городскую, ну, или, на худой конец, к джентри. Нет, меня отвезли прямиком в школу золотого дворянства, единственную в своём роде в нашей Мальтии, – учителя мне про неё все уши прожужжали, в основном в сочетаниях: «Тебе туда дорога заказана». Если бы!

Школа находилась в крепости, не чета дому моего опекуна или игрушечному замку принца. Тут со стенами всё было в порядке, и ров имелся, и ворота с мостом откидным – всё, как положено. И стены в три ряда, правильные. Стражу я ещё на въезде приметил – в третьем кольце стен её, правда, не было, здесь водились только слуги. В основном лакеи, тихие, серые и незаметные. Но где-то должна была иметься и нормальная прислуга. Судя по всему, с ней мне договориться будет легче, чем с местным крысятником.

Больше всего меня удивляло, почему все считали моё поступление в школу такой небывалой удачей? Ну, отвалил милорд кучу денег – он ими, судя по его дому, вообще сорить привык. Придумал экстравагантный способ от меня избавиться – и все наперебой, даже мой учитель фехтования, сэр Леорт, которого я всегда считал единственным нормальным человеком в окружении лорда Джереми, и тот посчитал своим долгом сообщить, какой это великий шанс, как мне в этой школе, наконец, руку поставят и, видимо, мозги вправят. Угу, прямо счастье мне привалило невозможное. Прыгай, Ланс, и пляши.

По-моему, одни мы с опекуном понимали, что действительно меня ждёт. Что местная высокая публика, включая, кстати, и учителей, ничуть мне, черни, не обрадуется. Что выгрызать себе место под солнцем придётся потом и кровью. Что жизнь отщепенца, и хорошо, если не лизоблюда, мне обеспечена.

Но лорд Джереми плевать на всё это хотел, он, наверное, в храме Трикса монетку подкинул. Упадёт решкой – убить надоевшего мальчишку, упадёт орлом – пусть живёт. А монета, похоже, на ребро встала – Трикс же шутить любит.

Я наивно полагал, что смогу сбежать если не по дороге, то в школе. Щас! Кто ж знал, что здесь такой замок мощный, такие фортификации – и для кого? Для сынков графьёв? Всё у этих «бла-ародных» не слава богу.

Мой план пока был таков: не попадаться на глаза однокашникам, в первую же ночь разведать обстановку и подружиться с прислугой. С первым пунктом проблемы возникли сразу же: оказывается, все эти графья жили в одной огромной зале, как в казарме. Как мы в приюте. Мне это в голову прийти не могло после великолепия дома опекуна. Нары, общая комната, дисциплина? Хотя почему бы и нет, раз готовили тут будущих офицеров. Лорд Джереми, говорят, тоже тут учился.

Впрочем, никаких сквозняков, грязи, блох и вшей здесь, как в нашем приюте, не было. Мебель из дорогого дерева, уложенный деревянными плитками пол, украшенный деревянной резьбой стрельчатый потолок и дорогая мебель. А на местных, хм, «нарах» – прорва шёлковых подушек, одеял и даже пологи. Единственное неудобство – девять соседей, вытаращившихся на меня с таким выражением, что мне сразу стало ясно: будут бить. Просто потому, что у меня на пальцах нет брильянтовых колец, как у того хмыря в алом модном камзоле, или потому, что моя рубашка льняная, а не шёлковая, как у них всех.

Я тогда ещё наивно не догадывался, что вся эта орава отлично знает, кто я. И ораву моё присутствие жутко бесит.

– Последний прибыл, – протянул наконец рыжий мальчишка рядом с тем важным юным господином-с-кольцами. – Опаздываешь, босяк.

Я стиснул зубы, заставив себя сосредоточиться на количестве «спальных мест», а не на желании подправить кое-кому веснушчатую физиономию. Действительно, пустовало только одно место в глубине залы. Странно, у нас в приюте первым делом разбирали именно «галёрку», а места у двери оставляли отбросам. Здесь, похоже, наоборот.

Хорошо, что я не успел ещё привыкнуть к тёплой мягкой постели. Даже у милорда, у которого эта постель для меня была, частенько приходилось засыпать за учебниками или в оружейной после отработки позиций и ударов. Это удачно, потому что здесь мне спать не дадут.

Соседи смотрели на меня с разной степенью заинтересованности и ухмылялись. По-хорошему, надо было уйти, может, исполнять третью часть плана. Но показать этой своре спину? Загрызут.

– Кланяйся, когда к тебе обращается граф, – с ленцой протянул тем временем рыжий.

А мой взгляд упёрся в медальон у него на шее: громадный медведь, рвущий ощерившегося льва. Эмблема де Беардов – гувернантка долго и терпеливо вбивала в мою тупую голову Лучшие Роды`, и Древние Роды`, и Богатейшие Роды`. Де Беарды были из Древних. А лордёныш с брильянтами рядом – наверняка из Богатейших. Или даже Лучших. Такой по Мусорному переулку бы прошёл, и его бы живо в ближайшую канаву отправили, а брильянтики поснимали. Но такие, как он, пешком, конечно, не ходят. А в Мусорный переулок отправляют провинившихся слуг.

– Что, спину гнуть разучился, выскочка? – подал голос рыжий. И лордёныш-с-кольцами на этот раз присоединился к нему:

– Какой позор! – патетично воскликнул он, трагично вздохнув. – Я, герцог де Шонсо, родственник самого короля, должен жить рядом с попрошайкой, бедняком, полжизни проведшим на улице!

Лично я, бедняк, попрошайка и кто-то там ещё, вовсе не чувствовал себя польщённым от близости ко мне Их Милостей. Скорее, наоборот. Но подозревал, что если открою рот и попытаюсь им это сказать, высокий мальтийский, вбитый в меня розгами и ремнём лорда Джереми, улетучится в два счёта, и опозорюсь я дальше некуда.

Потому пока молчал. Но кочергу у здоровенного камина слева очень даже приметил. И осторожно, по шажочку стал продвигаться к ней. Ни де Беард, ни этот, с кольцами, больших опасений не внушали – комплекция у нас была примерно одинаковая, я за время жизни у милорда отъелся и тоже разжирел. Но во втором ряду на нижней кровати сидел здоровенный темноволосый молодчик, больше напоминающий сына мясника или кузнеца, чем аристократа. И вот он-то меня в подкову быстренько свернёт голыми руками.

А рыжий, так и не дождавшись реакции, тем временем соскочил с полуразобранной кровати и вальяжно двинулся ко мне:

– Будешь называть нас «милорд» и «господин». Или «Ваша Светлость», – вкрадчиво, упиваясь вседозволенностью, протянул он. – Прислуживать нам, горшки, там, выносить, форму стирать, может, развлечёшь, когда без девчонок невмоготу будет, – тогда позволим тебе остаться.

– Знай своё место, чернь, – лениво добавил герцог-с-кольцами.

– Понял? – изогнул бровь рыжий. И сунул мне под нос руку в чёрной бархатной перчатке. – Целуй. И, кстати, тебе положено встать на колени. Быстро на колени!

Дальнейшее застряло у него во рту вместе с кровью и осколком одного из красивых белых зубов – я как раз добрался до кочерги.

И на колени он, кстати, передо мной встал очень даже замечательно…

* * *

– Зря ты так.

Ланс слизнул кровь с разбитой губы и запрокинул голову: нос мгновенно отозвался болью.

– Они тебе жить не дадут.

Ланс сглотнул кровь, заполнившую рот.

– Тебе нужно к лекарю, – не сдавался голос. – Позвать?

Ланс снова с трудом сглотнул, и на это ушли все силы.

– Тогда возьми. Вот.

Ланс не шевельнулся, но «собеседник» был очень настойчив: к губам прижалось что-то твёрдое и холодное. А спустя мгновение Ланс, закашлявшись, отобрал кубок и судорожно принялся заглатывать холодную – до зубной немоты – воду.

– Сейчас, – шепнул голос, о котором мальчик уже забыл.

И почти сразу ко лбу прижалось что-то ледяное. Поползло, точно змея, к щекам, рту, шее… И лишь спустя долгие мгновения Ланс осознал, что его кто-то осторожно обтирает мокрой тряпкой. Точнее, шёлковым платком с узорчатым вензелем «А.Р.». А скосив глаза, увидел и обладателя платка – толстого, круглого мальчишку с золотистыми кудряшками и пухлыми губами. Руки у него тоже были пухлые. Собравшись с силами, Ланс выдохнул: «Спасибо».

Круглый мальчик расплылся в улыбке, убрав платок.

– Ты не перечь им, – посоветовал он. – И они тебя не тронут. Ну, так, если только чуть-чуть. Но терпимо в общем-то. А так, чего ты добился? – он укоризненно посмотрел на Ланса.

– Ты не перечишь? – слизывая кровь, поинтересовался Ланс, и мальчишка-толстячок нахмурился.

– Ты не понимаешь… Я второй сын, мне не быть наследником. Я всегда буду прислуживать. И ты, – убеждённо добавил он, – тоже будешь.

– Да пошёл ты, – хмуро буркнул Ланс, оглядывая расплывчатую фигуру толстяка. – Давай, вперёд. Их ночные горшки и грязные шмотки тебя уже заждались.

И отвернулся.

Скрипнула кровать – толстячок встал и, шаркая шерстяными домашними туфлями, действительно ушёл.

Больше с Лансом никто не разговаривал, и так он пролежал до вечера, больной и голодный, свернувшись калачиком, наблюдая, прислушиваясь. А когда после заката сокурсники убрались на ужин в замковый общий зал, осторожно перевернулся на живот и закусил подушку, давя ком в горле.

* * *

Сбегу, хоть в бездну, сбегу…

Побег отложился на сутки – кочерга кочергой, а кулаки у того крепыша всё равно оказались что надо. И, судя по глазам, бычок этот думать не умел. За него тот, с кольцами, думал. Мне от этого было, конечно, не легче.

Ночь мне дали отлежаться, а потом оттащили прямо в местный карцер – продуваемую всеми ветрами комнату на вершине какой-то из башен. Для местных изнеженных аристократиков комната, наверное, казалась ужасной – каменная, сырая, с огромными дырами в стенах, смотрящими невесть куда, грязная, мыши бегают, вода капает – ну только что цепи не присобачили для полного устрашения.

А мне жуть как понравилась: можно сказать, домой наконец-то попал. Дыры? Да и бездна с ними – я исследовал все, куда смог протиснуться. И выяснил, что тайных ходов в замке немерено, надо только тихонько ходить под комнатой, кажется, директора и парой «казарм». Многие туннели, правда, пересекались коваными решётками с тяжёлыми, основательными замками. Но это ничего, гвоздь, переделанный в отмычку, их быстренько откроет. В карцере гвоздей не было, но я заприметил парочку подходящих в нашей спальне. Скобой от кровати выну и ей же заточу.

А пока я лазал по тем ходам, что были не закрыты. Вывозился и наконец вывалился в местной кухне, точнее, столовой для прислуги, что рядом. Хорошо, что ещё в громадную супницу на столе промазал, а то я ж с потолка падал – легко мог угодить. А и потолки здесь низкие – тоже хорошо.

Прислуга, ошеломлённо вытаращилась на меня, но повела себя куда дружелюбнее лордов.

Смешно сказать, они приняли меня поначалу за барчука, лордёнка. Закрутились, завертелись, только я поднялся – «Ах, господин испачкался, ах, рубашечку порвал, ах, пальчик занозил». И так, пока я не заговорил по-ихнему, без высокого мальтийского. Оказалось, их просто одежда смутила. Уф, а то я уж подумал, что начал походить на этих, высокорождённых.

Так что план по привлечению на свою сторону прислуги оказался выполнен в мгновение ока. Я тут же стал в доску свой, только обласканный милостью Матери. А когда за чаем и пудингом (хотя предполагалось, что в карцере я на хлебе с водой сижу) рассказал, кто я, откуда и как здесь оказался, дружба, можно сказать, скрепилась навеки. Мне, несчастному сиротке, вывалили бездну сплетен про директора, про учителей, про учеников-старшекурсников, про то, что нас, малолеток, ждёт. А одна из горничных, старая дева (и сильно в возрасте), даже предложила мне кровать у себя в каморке – у неё вторая пустовала, говорят, из-за вредности характера. Странно, милейшей души была женщина. Я часто у неё потом ночевал, и в ту ночь тоже.

А утром, наевшись свежих пирожных и забрав парочку с кухни, дисциплинированно сидел в карцере, ждал, когда лакеи директора – к нижней прислуге, с которой я чаёвничал, отношения не имеющие, – меня выпустят и обратно в казарму отведут.

Я сбежал прямо из казармы – там над балкой у входа была одна из отодвигаемых панелей, скрывающая лаз в сад.

Так и повелось – со своими однокашниками я встречался только на уроках. Вываливался, пыльный и помятый, где-нибудь на последнем ряду, за их спинами. И учился. Приходилось – лорд Джереми регулярно справлялся о моей успеваемости. Ход в ближайший город-то я потом, уже полгода спустя, нашёл и даже смог открыть перегораживающую его решётку. Но местная ключница, тоже знавшая замок, как свои пять пальцев, поймала меня как-то на кухне, отвела в сторону и подробно расспросила. Она нормальная была, дослужившаяся, а не получившая должность по наследству. Потому поняла и объяснила, что пока Великая Матерь мне улыбается, её милостью надо пользоваться, потому что лорд за меня всё-таки платит, и образование я, между прочим, лучшее в стране получаю. А с образованием шансов на приличную жизнь у меня куда больше, чем у простого приютского сироты, сбежавшего от своего опекуна.

Из-за её красочных доводов или из-за того, что обращалась она со мной как с равным, то есть взрослым, – спокойно и доброжелательно – я прислушался. И по здравому размышлению решил, что она права: прямо сейчас ничего ужасного мне не угрожает, так зачем менять шило на мыло? А то и на петлю – если лорд Джереми обидится и захочет меня найти (а он точно найдёт, это я уже понял).

Ключница, госпожа Берта, была даже настолько добра, что выделила мне пустующую комнату для прислуги. Говорила, что я расту и негоже мне спать со служанкой, пусть и годящейся мне в матери. Так я обзавёлся собственным углом и мог в спальню к своим однокашникам больше не заглядывать. Это хорошо: я делал всё, чтобы ограничить наше общение. Но следил за ними периодически, – во‑первых, просто из любопытства, во‑вторых, моё приютское прошлое говорило, что, выражаясь языком взрослых, компромат найдётся на каждого. Так и было. Они меня называли Босяком, я придумывал им клички куда обиднее и, главное, совершенно правдивые. Так, лордёныш-с-кольцами обожал смотреться в зеркало и даже носил с собой карманное. И стоило мне в ответ на его подначки сделать вид, что достаю зеркальце и смотрюсь в него, лордёныш начинал беситься и «рыть копытом землю». Я звал его Мадамой за глаза, и лично мне было весело. А рыжий де Беард, считавший, что он самый умный на потоке, а может, и в стране, обделался, когда старшекурсники повели наш поток на экскурсию в Алхимическую башню. Я из щели под потолком наблюдал, как моим «товарищам» показывают бесплатное представление, и, каюсь, посодействовал, испугав и парочку старшекурсников.

С учёбой всё было не так радужно. Знаний, которые нанятые милордом учителя умудрились в меня впихнуть, катастрофически не хватало. Так, я совершенно не знал арифметику, что, естественно, понял преподаватель и не стеснялся высмеивать меня перед всем потоком. За что ежедневно в течение седмицы получал дохлую мышь в суп или вино, но это мелочи по сравнению с шепотками: «Чернь, выскочка, босяк, вали в свою подворотню» и им подобными – воображения у лордов на большее не хватало. А я мог только стоять, пялиться на доску, которая пестрела непонятными символами и крошить мел себе на штаны. Ужасно.

Поддержать диспут о философах Древней Магианы я тоже не умел. И поэзию Золотого фонда Мальтии вообще не знал. Я уже молчу про алхимию, на которой в первый же день взорвал мензурку на столе преподавателя.

С мензуркой, кстати, вышла весёлая история. После того случая алхимик запретил мне вообще приближаться к реактивам. А я, конечно, приблизился – в тот же вечер взломал его лабораторию. Что смог – утащил, что не смог – на пол покидал. Говорят, там ещё долго что-то трещало и искрилось, а когда из окон повалил разноцветный дым, алхимику пришлось выбежать из бани чуть не голышом – спасать лабораторию.

Парочку его книг я тоже прихватил. И, жаждая знаний, попытался их прочесть. Не получилось, жутко скучные. Зато картинки красивые. Я решил следовать им, а не чудаковатым непонятным инструкциям. И, устроившись на широкой балке под потолком спальни моих однокашников, принялся экспериментировать. А заодно и подглядывать – одно из моих любимых занятий в те дни.

Внизу тем временем разгорался спор, грозящий закончиться дракой. Как обычно, что-то требовал рыжий, который граф. Как обычно, вторил ему голос, отдающий ленцой, – дружка, любителя колец. Неразлучная парочка, строившая весь курс, везде была впереди, как в учёбе, так и во время отдыха, и конкурентов не терпела. Сейчас они распекали толстого тугодума, того, что в первый же день увещевал меня покориться. Очевидно, он покорился – и вот результат: стал мальчиком для битья. Чудесно, наверное.

Я на пару мгновений отвлёкся – реторта странно нагрелась, но разбиваться с треском и осколками пока не спешила. Полистав книгу и найдя ещё одну занятную картинку, я насыпал в реторту то, что и было изображено, – синий порошок. Какое-то время ничего не происходило, потому я снова глянул вниз и понял, что назревает очередной сеанс битья.

К парочке присоединились почти все остальные ребята – статус у толстяка-тугодума был действительно низкий, так что все знали, что их за издевательство не накажут. В местном крысятнике издеваться над тем, кто по социальной лестнице ниже, не то что не возбранялось, а даже поощрялось. Да и интересно всем было посмотреть на валяющегося в ногах круглого, как аппетитный пончик, мальчика. Пнуть тоже – зазвенит, как мяч, и отскочит или скуксится и рыдать начнёт?

Когда же рыжий де Беард под громкие улюлюканья вытащил из-под чьей-то кровати ночной горшок, явно намереваясь вылить его содержимое на трясущегося толстяка, конфликт вошёл в новую фазу, неожиданную для всех участников. И для меня в том числе.

Честно, я просто засмотрелся и поскользнулся.

– Ты откуда взялся? – изумлённо выдохнул де Беард, глядя на пыльного меня с ретортой наперевес. И даже забыл присовокупить любимое «Босяк».

Я, чувствуя себя уже не так уютно, как наверху, и подозревая, что вся эта свара сейчас переключится с толстяка на меня, буркнул (потому что надо было что-то буркнуть):

– Оставьте его.

– Кого? – протянул дружок-герцог. – Жа-а-ака? – и, повернувшись к обомлевшему толстяку, поинтересовался. – Жак, вы что, друзья?

– Нет, – выдохнул толстячок. – Нет-нет-нет!

– Ну конечно, – хмыкнул герцог. – Кто с тобой дружить будет? Даже чернь не хочет. Зачем, кстати, явился, а, попрошайка? Тебя же вечно не дождёшься. Понял всё-таки, где твоё место? Туано, дай это ему, – подмигнул он рыжему. Тот под общий гогот протянул мне ночной горшок.

А у меня на этот раз не было даже кочерги… Только реторта.

– Я же тебя уже посылал в бездну, лордёныш, – обречённо вздохнул я. – Ничему ты не учишься, и школа тебе не поможет… – и, увернувшись от первого кулака, вылил содержимое реторты в горшок.

Впоследствии учитель алхимии долго ломал голову, отвечая на вопрос визжащего директора: что всё-таки сумело отправить в бездну «казарму» первого курса? Ответ его состоял из нечленораздельного «ы-ы-ы-ы» и укоризненно указующего пальца в мою сторону.

Случай этот аукнулся некоторым из моих однокашников двумя неделями лазарета и переводом в новую (в стене старой зияла красноречивая дыра) «казарму», по-моему, даже роскошней прежней. А мне – неделей отсидки в карцере (ой-ой, как страшно!) и письмом лорда Джереми, содержащим действительно страшную угрозу: «Ещё что-нибудь в этом роде – и заберу тебя обратно». Я догадывался, что «обратно» мне ничего хорошего не светит. Да и, честно говоря, в школе жилось лучше, чем в Пчелиной Заводи. Здесь меня хотя бы прислуга за своего держала, а там все считали игрушкой лорда – кем я, по сути, и был.

Так что месяц я потом вёл себя тише воды ниже травы. Дисциплинированно делал вид, что посещаю новую «казарму», дисциплинированно учил уроки (по крайней мере, пытался). Даже дисциплинированно доходил до общей столовой – роскошной залы с длинными столами, украшенной, как королевская. На самом же деле ел я вместе со слугами. Вот ещё – терпеть шепотки за спиной, подначки, тычки да прилетающие в суп или чай разные несъедобные мерзости. Учителя же всегда защищали тех, кто по социальному положению стоял выше. Значит, среди моих однокашников – де Беарда с кольценосным герцогом. А меня, всегда и во всём виноватого, полагалось только таскать за волосы в карцер и лупить розгами.

Так что столовую я не любил, но делал вид, что захожу каждый раз, когда особенно ревностный преподаватель решал лично нас туда сопроводить (если его уроки оказывались близко к обеденному времени). Обычно я пристраивался в самый конец шеренги и сбегал у самой двери, тишком отодвигая панель в стене.

Но однажды меня успели поймать раньше.

Тёмненький мальчик с потока на год старше. Свои звали его Молчуном – действительно, и я не слышал, чтобы он хоть слово сказал. Тихий, спокойный. Учился хорошо – это я к тому времени знал, потому что начал наводить справки и про старшекурсников после того, как несколько особо ревностных герцогов из старших подкараулили меня в оружейной и чуть не отправили на тот свет. С тех пор я решил, что мне лучше знать особо опасных в лицо. Этот был особо опасным – тоненький, худощавый и грациозный, он на плацу с мечом такое творил, что, по-моему, даже учителю впору было удавиться от зависти.

Сейчас у него меча не было, но рука, толкнувшая меня за дверь, в закуток между стенами, сдавила плечо так, что ясно стало: не знаю, что я ему сделал, но в лазарет ещё на день-два попаду. Впрочем, наверняка с ним на пару.

Обычно лордёныши начинали с обвинений, распаляли себя, выёживались, этот, странный, молчал. Только смотрел на меня так, будто на моей физиономии был написан сокровенный ответ мироздания.

Я не выдержал первым.

– Ну? Чего тебе?! – и попытался вырваться.

Лордёныш одной рукой снова припечатал меня к стене, а второй, пока я не вывернулся, сунул мне под нос блокнот. В блокноте была картинка: два человечка (палка-палка-огуречик), один толстенький, другой – перед ним, раскинув руки, – тоненький. От картинки вела стрелка на нечто, напоминающее взрыв, там было даже старательно выведено: «Бум!» И, наконец, подпись: «Это правда был ты?»

Дело было незадолго после того случая с взорвавшейся казармой, так что я, угрюмо дёрнувшись, буркнул:

– Ну я. И что?

Лордёныш торопливо перевернул лист.

«Зачем?»

– Да Трикс его знает, – пожал плечами я. – Так вышло.

Лордёныш снова перевернул лист.

«Зачем защищал?»

А, так он и это знает…

Я глянул на него исподлобья и повторил:

– Так вышло.

Лордёныш моргнул. Быстро схватил блокнот и нацарапал на чистом листе карандашом:

«Ты свалился с балки. Это видели. Перед виконтом Арно. Зачем?»

Арно – это толстячок, что ли? Никогда его именем не интересовался.

Я снова пожал плечами. Странный разговор получался.

– Говорю же, так вышло. Я упал.

Лордёныш снова моргнул – он это делал забавно медленно и очень вдумчиво. Снова полистал блокнот.

«Предлагаю сделку: ты объяснишь, как забрался на балку, как ты умудряешься всегда сбегать в последний момент и куда ты постоянно исчезаешь. А я объясню тебе арифметику».

Я обалдело уставился на него, кажется, даже рот открыв. Лордёныш предлагает черни сделку? То есть как равному?!

На это у меня даже слов не нашлось. Я выпалил только:

– А чего ты пишешь? Что, слышать твой голос такому, как я, слишком жирно будет?

Вопреки ожиданиям, он улыбнулся. И, снова полистав блокнот, показал:

«Я не могу говорить. Я немой. И это единственный способ общения, который ты поймёшь».

Я закрыл рот. Сглотнул. Тихо выдохнул, глядя на блокнот:

– Я не знал.

Лордёныш продолжал улыбаться. И нетерпеливо указывать на предыдущую надпись.

– А не боишься, что тебя свои загнобят? – на всякий случай уточнил я. – Да и запачкаешься ты, Твоя Светлость. Нет, не понравится тебе по всяким пыльным дырам и туннелям шастать. Не твоё это высокое дело.

Он беззвучно засмеялся, глядя на меня. Потом быстро написал:

«Не беспокойся. И меня зовут Рэйан, а не «Твоё Сиятельство».

Без титулов, без указания рода. Просто имя. С ума сойти.

Рэйан протянул мне руку в синей шёлковой перчатке. Я долго смотрел на неё – запомнил каждый стежок вышивки, каждый узор. Устав ждать, лордёныш… Рэйан сам взял мою пыльную, грязную руку, сжал и ткнул в лицо блокнотом:

«Сегодня на закате у моей «казармы».

Я не хотел идти – боялся. Почти наверняка это была ловушка – после оружейной со старшекурсниками я совсем осторожным стал. Да и зачем, в конце концов, лорду просить что-то у черни? Требовать, приказывать – это да. Но просить? А уж у выскочки-то – со мной местные иначе как оскорблениями не общались. И я их понимал – они-то во‑о-он где, а я, понятно, вона где. Как Небеса и бездна, совершенно разные и недосягаемые.

Так что ничего хорошего не ждал, но любопытство, мой враг, победило. Наверное, мне хотелось в очередной раз убедиться, что никаких, ха-ха, сделок между мной и ими быть не может. И перед глазами всё стояли и эта его протянутая рука – как равному, и спокойный взгляд. Если бы Рэйан вздумал меня пожалеть, как лорды тоже иногда делают, я бы, не задумываясь, ему врезал. А так… Я был просто сбит с толку.

И долго наблюдал за ним, одиноко сидящим на скамье у колонны, глядящим в узкое окно на закат. Никого рядом не наблюдалось – лордёныши в это время суток дисциплинированно укладывались спать, из спален можно было выйти только украдкой, лакеи директора доложили бы учителям, если увидели кого из нас праздно шатающимися. Так что и этот… Рэйан рисковал попасть в карцер, если пройдёт мимо смотритель или прошмыгнёт кто-то из серых слуг.

Солнце догорело, спрятавшись за горизонт. Рэйан прикусил губу, отбросил с волос длинную чёлку и, вздохнув, встал – похоже, собираясь уйти.

Я, осторожно, не задвигая полностью панель, шмыгнул ему за спину. Думал напугать, но напугал в итоге он: повернулся резко, вставая в стойку, – я обратно в панель впечатался.

А он улыбнулся и протянул мне блокнот:

«Я думал, ты не придёшь».

Я тоже так думал.

Рэйан подошёл к панели, провел рукой – всё в той же синей перчатке – и удивлённо вскинул брови, когда панель послушно отъехала.

Я ещё разок оглядел пустой коридор и тихо произнёс:

– Этот ход ведёт в одну из старых дозорных башен. Но он о-о-очень пыльный.

Рэйан снова улыбнулся, глянул на меня и спокойно шагнул в темноту туннеля. Я торопливо шмыгнул за ним, задвигая панель обратно.

– Погоди, сейчас гнилушку достану, там ступеньки, ноги сломаешь, Твоя Светлость, а я опять виноват буду.

И получил чувствительный тычок в бок.

Говорить он не мог, но взгляд у него был очень выразительный. Когда тусклый зеленоватый свет гнилушки сделал из темноты полумрак, я ясно по его глазам прочёл, как в блокноте, что, хм, «хватит выёживаться».

Ну-ну.

На самом деле из этого туннеля было ещё несколько ходов, но я специально повёл лордёныша к тому, что шёл мимо отхожих мест, – так на самом деле было быстрее до полуразрушенной башни. Ну и ещё я хотел увидеть брезгливость на его спокойном, точно у Мудреца-Визера, лице.

По-моему, он всё понял, но виду не подал, хоть и испачкались мы оба, как свиньи. А мне под его взглядом даже стыдно стало – ладно я, а ему грязь не к лицу. Зачем, правда, выёживался?

Продуваемая всеми ветрами заброшенная башня купалась в лунном свете, когда мы выбрались наружу. Затихший замок спал – только далеко внизу перемигивались факелами стражи. И зачарованно светилась линзами Алхимическая башня.

Рэйан осмотрелся, подошёл к каменной ограде, ухватился, опасно перегибаясь вниз и открыв в немом возгласе рот. Его пальцы подрагивали от напряжения – я заметил: забывшись, он «танцевал» ими, точно пытаясь что-то сказать. Но да, я не понимал его языка. И, чтобы скрыть странное смущение, тихо спросил:

– Красиво, да?

Изо рта вырвалось облачко пара и быстро растаяло в стылом воздухе.

Рэйан повернулся ко мне, произнёс что-то одними губами. Я ничего не понял, но на всякий случай кивнул. А он уже отвернулся и, недолго думая, вскочил на ограду, выпрямился, расправляя руки, точно обнимая и бескрайнее небо с царящей на нём луной, и залитый мерцающим светом луг, и даже далеко-далеко за рощей шпили столицы.

– Осторожно, – выдохнул я, шагнув к нему. – Упадёшь же.

Рэйан мотнул головой, даже не думая спускаться, а я удивлённо поймал себя на мысли, что мне не всё равно, упадёт ли этот будущий граф или нет. Я замер рядом с ним, не замечая, что руки остановились в какой-то пяди от его пояса – ухватить, если что.

Рэйан смотрел вверх, на звёзды, кусая губы. Я тоже посмотрел, сначала не понимая, на что там можно так долго глядеть. Потом – на Рэйана, тёмный силуэт на фоне ночного неба. Глаза слезились от ветра, и звёзды зачарованно моргали, наверное, тоже с интересом глядя на нас.

«А ты видел призраков? – написал потом немеющей от холода рукой Рэйан. – Они правда есть в Алхимической башне?»

Я фыркнул.

– Не. Это, ну, стёкла разноцветные. Я, веришь, всю башню излазил, там много чудного. Но призраков точно нет. Веришь?

Рэйан кивнул.

– Да и к тому же это ведь вы призраков изображали, когда наш поток туда водили, – поддел я. – Весело было. Я прямо ржал, как… э-э-э… то есть смеялся.

Рэйан снова потянулся к блокноту.

«Это ты скинул Юстиниану де Беарду паука за шиворот?»

О да… Это был я, и я сохраню это воспоминание на всю жизнь!

– Ага. Он так орал!..

Рэйан беззвучно смеялся вместе со мной.

Потом я отвёл его в бани мыться – я уже знал, какие точно должны быть уже растоплены в это время суток и где воды для нас должно хватить. Конечно, пришлось ещё чуть-чуть подтопить. Рэйан удивлённо наблюдал, как я бегаю с дровами туда-обратно, как выливаю воду на раскалённые камни, и те шипят так, чтобы был пар, чтобы горячо стало. Мы же задубели на этой башне, у-у-ух! Я-то ладно, а эти лорды нежные…

Конкретно этот всё делал чудно и неправильно – может, потому у меня и проснулась странная забота? С дровами он мне даже помог. И с растопкой – за ней следить надо было. А потом, когда мылись, – поливал. И очень удивлённо глядел на мою разукрашенную спину – ну да, его-то была беленькая и чистенькая, без шрамов. Лорд, что скажешь.

Потом, когда я отвёл его к «казарме» и показал, как незаметно спуститься практически к его постели, он быстро написал на чистом листе:

«Я могу надеяться, что это был не последний раз?»

Я пожал плечами, пряча улыбку.

– Как хочешь, Твоя Светлость.

Он нахмурился и снова принялся писать.

«Пожалуйста, зови меня Рэйан».

Я медленно кивнул.

– Как хочешь, Рэйан.

Он улыбнулся и, сжав мою ладонь, быстро черканул:

«Спасибо».

Я тогда ещё и не подозревал, что у меня появился друг. И кто – лорд! Зашибись.

Оглядываясь назад, я всё ещё вижу его именно таким, каким он был тогда, а не в тот дождливый день на Дворцовой площади… Стройный, напряжённый, как струна, как готовая сорваться с лука стрела. На плацу, с мечом, порхающим в его руках, как тростинка. Его улыбка – открытая, яркая. Никто так не улыбался мне раньше. Никто так не вёл себя со мной раньше. Никто, кроме этого странного-странного старшекурсника-лорда. Яркий образ, росчерк клинка по сердцу, рубец, припорошенный пеплом.

Я вижу, Рэй, я всё помню…

Я долго сторонился, не подпускал его к себе. Не показал ему все туннели – только самые безобидные. Следил за языком – очень тщательно. Пару раз пропускал наши с ним «свидания» – он неизменно ловил меня то на плацу, то в саду, то у столовой. Я не мог смотреть в его глаза и врать, что всё хорошо, что наше с ним общение – нормально, что бы он об этом ни думал. Первое время я всё-таки подозревал, что это выльется в глобальную проблему для меня. Что ловушка всё-таки захлопнется и – ам, кто-нибудь из его друзей-старшекурсников хорошо если просто меня поколотит. Хотя не было у него друзей, я проверял. Его не сторонились, как меня, скорее, это он держал всех на расстоянии. У своих он был на особом положении и всегда один. А ко мне сам лез. Непонятно.

Я не выдержал и на вторую седмицу всё ему высказал, когда он в очередной раз поймал меня после занятий. В туннеле подкараулил – я сдуру сунулся, не стоило, давал же себе слово, что по тем, которые ему показал, ходить больше не буду… Пришлось, как благородные говорят, «объясняться». Он – жестами и записочками. И я – громким, яростным шёпотом. И наговорил ему кучу всего неприятного. Про лордёныша, который лезет туда, где ему не место, про Светлость, который невесть чего хочет от черни или считает эту чернь настолько тупой, не понимающей, что хорошо затея для неё не кончится… И всё в таком духе.

И да, снова не выдержал его взгляда, сбежал. Был уверен, что теперь-то если не приобрёл врага, то эта странная «дружба» для меня закончилась. В конце концов, он утолил своё любопытство, что ещё ему от меня надо?

Дня через два, когда на плацу заканчивались занятия и учитель отправился зачем-то к директору, оставив нас отрабатывать удары самостоятельно, мой курс решил припомнить мне старую «казарму». Картина маслом: их девять, кружком, я – в центре, судорожно сжимаю меч и огрызаюсь. Де Беард снова подначивает, а его дружок-герцог своего цепного пса Георга, того, что с кулаками, как моя голова, вперёд толкает – вроде как давай, начни. И ведь хоть бы раз решились вдвоём с рыжим на меня напасть, я бы их сделал. Нет, девятеро, сволочи! Без шансов.

И вот я красочно представляю себя в лазарете. Георг кулаками играет, де Беард кривляется у него за спиной, а круг тем временем раздаётся, пропуская Рэя. Тот невозмутимо проходит в центр мимо изумлённого рыжего с дружком. Становится у меня за спиной и очень медленно, но очень показательно вынимает из ножен меч. Оглядывает всех спокойно и встаёт в позицию.

Рыжему де Беарду хватило глупости ляпнуть поражённо: «О, Босяк-то покровителем обзавёлся. И сколько раз ты ему…» Договорить он не успел. Вечер рыжий умник долёживал уже в лазарете – и Рэй долго гонял его, как белку, по кругу, прежде чем отделал так, что будущий граф мог только ползать. И никто де Беарду не помог. Крысятник…

А потом, забравшись на верхушку главной башни, Рэй слушал моё возмущённое шипение: зачем вступился за меня, как за девчонку?! Дослушал и показал блокнот: «Тебе правда нужны новые проблемы от опекуна?»

Я завозмущался – какое тебе, мол, дело, я что, неясно в прошлый раз сказал…

Он, лёжа на самом краю широкой каменной ограды, снова выслушал, покосился на меня. И быстро вывел:

«Мне плевать, кто ты. Мне всё равно, где ты родился. И если ещё раз эти дурацкие мысли придут в твою тупую голову, я вправлю тебе мозги».

Я зыркнул на него.

– Извини… те, Ваша Светлость, но я вам не верю. Всем здесь есть дело до моего рождения, а вам нет?

Он слетел с ограды в мгновение ока, подмяв меня, отвесил тяжёлую оплеуху. И, сидя, пока я трепыхался под ним, быстро черканул: «Продолжать?» Потом с сомнением глянул на меня и добавил: «Или они уже вправились?»

Я не выдержал и захохотал. Он, помедлив, тоже, беззвучно.

Больше о разнице в статусах мы не говорили никогда.

Я быстро научился его чудному языку. Не очень хорошо умел отбивать чечётку пальцами – как у Рэя споро получалось. Но понимал его уже через седмицу совершенно спокойно. За следующий месяц мы излазили весь замок вдоль и поперёк – я плюнул на осторожность и показал ему всё, что нашёл сам. У нас даже были любимые места – заброшенная сторожевая башня, туннель над библиотекой и Алхимическая башня, которую все, кроме разве что самого алхимика, суеверно боялись. Ну и ещё оружейная, конечно, плац и закуток в саду, где под яблоневыми деревьями была скрытая дёрном пещера.

Рэй говорил, что я лазаю, как мартышка. Даже рисовал этих самых мартышек – вообще на меня не похоже. Но забавно получалось. Ещё его почему-то восхищало моё умение обходиться без слуг. Не понимаю почему – слуги же привилегия лордов, а он её не любил. Подражал мне в бане, даже научился её топить (зачем?), следил, как я зашиваю порванную штанину с таким интересом, словно я его любимые логарифмы показывал, как решать. Странный.

Зимние экзамены по арифметике я, кстати, кое-как сдал только благодаря ему. Учитель удивлённо смотрел на мои решения, на меня и говорил, что не понимает, как человек, только что не знавший, как совершать с числами простейшие действия вроде сложения-вычитания, решает квадратные уравнения.

Да что там понимать – Рэй просто был терпелив и требователен, как никто. Хотя мы с ним не один его блокнот исчёркали, пока я учился. Но это тоже было весело.

Ещё он рассказывал мне о магианской философии. С жаром – ему явно нравилось. Заберемся на сторожевую башню, он от ограды к ограде бегает, руками размахивает, на лице такие краски, что ни один живописец не передаст. И тычет мне в свиток, который я только что читал вслух. А пальцы танцуют…

Со стихами вообще забавно было – огромный фолиант мальтийской поэзии мы стащили прямо из-под носа у библиотекаря, потом я опять же вслух читал, а Рэй сидел рядом и через каждое слово потрясал свитком чистой бумаги.

«Ну как ты читаешь? Как ты читаешь?! Это вот так надо!»

Выдирал у меня книгу, беззвучно шевелил губами, а на лице такая неподдельная боль, будто он лично за жемчужиной для возлюбленной бросился и утонул, а эта дура за другого вышла.

Благодаря ему я уже через полгода выучил этот Золотой фонд наизусть и даже мог прочесть с выражением, но, хоть ты меня убей, никак не понимал, зачем сочувствовать идиотам, бросавшимся за жемчужиной ради какой-то вертихвостки. Или уходящему на войну лорду, слёзно прощающемуся с женой. Мы пару раз даже дрались с Рэем – он думал, что вобьёт в меня это самое «понимание». В шутку, конечно.

Моё фехтование улучшилось тоже благодаря ему. Через год я обогнал де Беарда, а через два оставил его далеко позади – плеваться от ярости и кричать оскорбления. Самое забавное – ему статус не позволял со мной фехтовать вне уроков, зато я теперь знал парочку приёмчиков, после которых и громила Георг отправился в лазарет отдохнуть пару дней.

Когда закончился первый год, на летнюю сессию явился мой опекун лично меня экзаменовать. Я перед его приездом несколько раз порывался сбежать, но Рэй, задержавший свой отъезд специально из-за меня, каждый раз стучал мне по голове пером с видом «Не тупи!». И сажал обратно за книги.

Развалившийся в директорском кресле лорд Джереми сначала скептично морщился, придумывая мне задачки. И, попивая коньяк, глядел, как я пишу решения. Потом, взяв и вчитавшись, поставил рюмку на стол. Потом забыл про неё, разглядывая то меня, то тетрадь. Прямо как учитель арифметики. А после ни с того ни с сего попросил прочесть «Оду о Севере». Я опешил, но прочёл – язык словно сам двигался, слова говорились вроде бы абсолютно без моего участия.

Милорд долго смотрел на меня, не мигая, и так странно, что я на всякий случай принялся озираться, думая, куда бы слинять, если он что-то, хм, интересное для меня придумает. Лорд Джереми поймал мой взгляд и хмыкнул: «Я уж было подумал, тебя здесь подменили». И отпустил.

В тот же день он уехал, назначив мне годовое содержание в размере очень приличной суммы и пообещав, что через год снова приедет. Я подумал-подумал и гордо написал, что на фиг мне его жалование сдалось, я его не заработал и, вообще, хватит: он и так за школу платит, а мне потом всю жизнь долг отдавать? Очевидно, письмо повергло милорда в ещё большее изумление, он долго не отвечал, а когда ответил, то даже ни разу не обозвал меня «зверьком» или «глупым мальчишкой». Написал только, что всё я заработал и если через год проэкзаменуюсь так же блестяще, то он сумму удвоит.

Рэй радовался, когда я поделился с ним новостями. Я же был просто сбит с толку. Ну их, этих богачей с их причудами…

Тем же летом после отъезда Рэя и моего опекуна посмотреть на последние экзамены младшего курса приехал сам король. Мы сдавали военное искусство – то, в чём я обходил вот уже два месяца всех своих «товарищей». Но не может же чернь сдать экзамен лучше, чем герцоги! Это я понял, ещё когда нашёл вместо своего тренировочного меча какую-то погнутую ржавую железку. Она должна была рассыпаться от первого же удара, и я еле удержался, чтобы не сверзить ею стену. Ну его, короля, но обидно было до слёз. Уступать всем этим гнилым рыцарям без страха и упрёка только потому, что им повезло родиться в расписанной золотом спальне, а не в подворотне, как мне?

Парные поединки были ещё ничего – моим партнёром выступал Арно, а он и вовсе никогда не знал, как правильно за меч взяться. Мне удалось разыграть красивое представление, уходя из-под неуклюжих ударов толстячка и вроде как отвешивая ему свои, но на самом деле переходя в рукопашную. Но когда мы имитировали турнир «стенка-на-стенку», на конях, с рапирами (моя, естественно, трухлявая и поломанная), в доспехах, я понял, что сейчас вся эта свора в первую очередь избавится от меня, а уже потом поскачет лупасить друг друга, как и положено. А я буду валяться в пыли под их копытами, весь такой жалкий и никчёмный. Да, конечно, я безумно хотел, чтобы ничего у них не вышло. Даже богов молил. И они смилостивились, послав мне «заначку» в кармане.

В общем, боюсь, что королю пришлось наблюдать вместо постановочного сражения весьма прискорбную картину. Взбесившаяся лошадь в доспехах – это, скажу я вам, такая сила… Главное, непонятно, куда её понесёт, а несло хорошо. Там доза-то «веселушки» была мизерная – много из лаборатории утащить никогда не получалось. Но моего боевого коня хорошенько развезло – достаточно сказать, что он грудью бросался на деревянную ограду трибун, пытаясь, видно, доскакать до короля и картинно пасть перед ним на колени.

Меня мотало в седле, как мешок с мукой. Я молился: только бы удержаться. Большинство моих однокашников не были так удачливы – их взбесившиеся кони (ну и я поспособствовал) посшибали из седел ещё во время первого забега по арене. А выбитый из седла рыцарь даже в лёгких доспехах – это, хм, как жук, упавший на спину. Дёргается, дёргается, но вот подняться…

Короче, соревнование по очкам (несмотря на штрафные за сбитых союзников) неожиданно выиграл я, а победила соответственно моя команда. Своё горячее «спасибо» она мне сказала вечером, подкараулив у конюшни и, как обычно, взяв в круг. И закончил бы я тот день снова в лазарете, если бы в последний момент за нашими спинами не раздалось:

– Неужели девять на одного нынче благородно?

Все тут же обернулись. И мгновение спустя опустились на одно колено… перед королём.

Один я стоял, как дурак, и пялился. В голове непрошено мелькали воспоминания сада с крикливыми птицами, Небесной девочки с синими глазами и его, тогда ещё принца Валентина, смех, когда меня уводили на порку, после которой я еле выжил.

А король изучающе смотрел на меня, и уж не знаю, что думал. Только когда на меня шикнули: «Босяк, опомнись, на колени!» – и потянули за рукав на землю, отмахнулся, а потом и вовсе подошёл ко мне:

– Ты сегодня дрался… интересно. Ты Ланс, да? Воспитанник герцога Джереми? Мне про тебя рассказывали, – и добавил, улыбнувшись: – Ты далеко пойдёшь.

Шёпот герцога-с-кольцами прозвучал в навалившейся тишине удивительно громко:

– Чернь всегда останется чернью.

Я стиснул зубы так сильно, что ещё чуть-чуть и они раскрошились бы. Мне плевать было, что обо мне думают эти высокородные сволочи, но я не дам, никому не дам себя унижать!

Но прежде чем я успел огрызнуться, король неожиданно произнёс:

– Ланс, ты не проводишь меня к Дозорной башне? – и, словно не чувствуя общего удивления, прибавил: – Боюсь заблудиться.

Ничего не понимая, я послушно шёл за ним сначала по садовым дорожкам, потом мимо подсобников к Дозорной. Отлично он знал дорогу, шёл очень целеустремлённо, я еле поспевал. И совершенно, абсолютно не понимал, как себя вести. Меня действительно учили при короле падать в ноги. Король же подобен богам, он выше всех милордов, вместе взятых. Но сейчас всё это казалось неуместным. Я видел перед собой просто обычного человека, намного моложе лорда Джереми. Может, я уже достаточно жил с аристократами, что благоговейный трепет перед Его Величеством прошёл? Когда он был принцем, да ещё и вторым, это было ничего, да ещё и рядом с тем чистым созданием с Небес. А сейчас… в общем, я совсем запутался.

У самой башни король Валентин неожиданно остановился, повернулся ко мне и сказал:

– Знаешь, мне тоже говорили, что я никогда не стану королём. И вот, – он улыбнулся. – Никогда не сдавайся – вот что главное в жизни. Не сдаваться.

Я изумленно поднял на него глаза. Что он говорит? И кому? Мне?!

Его Величество улыбнулся и неожиданно положил руку мне на плечо.

– Знаешь, Ланс, я никогда бы не взял их в свою гвардию. И никогда не доверил бы им даже ночной горшок. Никому из них.

Я молча стоял перед ним не в силах ни двинуться, ни хотя бы слово сказать. Что происходит?

– А тебе я мог бы доверить свою жизнь, – продолжал король. – Ведь так?

Мне? Выскочке, сироте из подворотни? Мне?!

Король улыбнулся совсем не по-королевски. Подмигнул.

– Сэр Ланс. Звучит, а?

И ушёл, оставив ошеломлённо вглядываться в сумрак, то и дело прорезаемый фонарями слуг.

Сэр Ланс… Сэр Ланс… Я?

До того вечера я не строил далёких планов. В подворотне они, поверьте, не нужны. И здесь я не думал, кем стану, когда эти четыре года закончатся, – либо милость милорда, либо сбегу хоть в бездну. Дальше я не загадывал.

А после того вечера у меня появилась мечта. Да, как у лордов. Я захотел, Ворий, помилуй меня, попасть в королевскую гвардию. Показать этой своре, что да, я буду сэром, что я достойней их, лучше, удачливей. Пусть они хоть трижды герцоги – я свой титул получу сам.

Впрочем, о титуле я стал задумываться позже. Тогда мне хотелось быть гвардейцем. При короле. Короле, который не чурается черни. Который понимает, что девятеро на одного не честно. Который советует не сдаваться. Мне так нужны были эти слова!

Образ Его Величества Валентина I в моей голове перевернулся и заиграл яркими красками. На самом деле, сейчас я думаю, мне просто необходим был кто-то вроде кумира, на которого я хотел бы быть похожим. Ни на лордов же. А король – это… это совсем другое дело! Король – это не принц, это совсем другой человек!

Девочка с Небес могла бы быть довольна: я поверил, что её драгоценный Валентин действительно добр и сказочен.

Глава 4

Игрушка. Из архива рода Боттеров

Карета въехала в ворота – колёса перестали стучать по мостовой, а мягко зашелестели по песку дорожки – и, сделав круг, остановилась. Её тут же окружили королевские гвардейцы. Дверцу открыли, приказали выходить и караулом выстроились рядом.

Лорд Алэр – ныне глава рода Боттеров – неторопливо вылез, дал себя обыскать, спокойно отдал меч и кинжал. И так же спокойно последовал за тремя гвардейцами в окружении «почётного караула» ещё пятерых. Всё это не просто походило на арест, а, по мнению Алэра, им и являлось, но выказывать недовольство сейчас было, по меньшей мере, глупо. Алэр отлично знал место, куда его привезли, особняк леди Бодейн, известной на всю столицу светской львицы и нынешней фаворитки принца… короля Валентина. И вряд ли сама леди решила поиграть с юным герцогом Боттером в шпионские игры. В конце концов, она никогда не отличалась особенным воображением, по крайней мере, в постели – это Алэр знал доподлинно.

Следовательно, вели юного герцога к королю, а учитывая, что этот король не далее как месяц назад вырезал чуть не весь род Боттеров, оставив Алэра и его младших сестру с братом сиротами… можно было предположить, что Его Величество просто решил закончить начатое.

Лишь бы не тронули Мадлен. Алэр знал, что сделает для этого всё, даже кинется в ноги королю, убившему его отца и мать, – даже это, лишь бы с Мадлен всё было в порядке.

А хуже всего – король тоже это знал. И потому всё, что Алэру оставалось, – держать спину ровно, а на лице – маску спокойствия. И выполнять приказы.

Алэра оставили в какой-то зале на втором этаже – раньше он здесь точно не был. Возможно, рядом с личными покоями леди Бодейн, хотя и не похоже. Длинная, узкая комната, украшенная для увеличения пространства зеркалами. Камин, бросающий золотистые отблески отражений, задрапированные чёрным окна. Алэр поймал собственное отражение в ближайшем зеркале – густая тень в сумраке. Усмехнулся: по крайней мере, к комнате его костюм подходил.

Ждать пришлось, на удивление, недолго.

Ещё один, довольно короткий поход по коридорам, и Алэр предстал перед королевскими очами – кланяясь, как обязывает этикет, и отводя взгляд Герцог знал, как справиться с лицом, с позой – тоже, а вот убрать ненависть из взгляда не мог.

– Ваше Величество.

– Поднимитесь, герцог, – голос короля Валентина звучал устало, но твёрдо. – Дайте вас рассмотреть.

Алэр послушно выпрямился, всё так же потупившись.

Украшенные золотыми бантами-пряжками королевские туфли обошли Алэра кругом, прежде чем Валентин вынес вердикт:

– Вы хорошо выглядите, герцог. Даже несмотря на траур.

Алэр поднял голову и быстро взглянул на короля. Валентин стоял в двух шагах от него и задумчиво улыбался.

– Чем… чем я могу служить Вашему Величеству?

– И ты нравишься женщинам, я наслышан, – игнорируя его вопрос, добавил Валентин. – О ваших амурных победах недавно говорила вся столица… не так ли, Боттер?

– Да, Ваше Величество, – стараясь, чтобы голос звучал ровно, ответил Алэр.

Повисла недолгая пауза.

– Ну и отлично! – хлопнул в ладоши Валентин, отворачиваясь и проходя к креслу у камина. – Тогда решено… Вы составите компанию одной юной леди, герцог. Одной одинокой, милой юной леди.

Алэр поднял глаза – сейчас можно было не бояться, в нём было только удивление: неужели он так легко отделался?

– Кому именно, Ваше Величество?

– Моей воспитаннице.

Алэр замер. Воспитанница? Откуда? У принца… короля Валентина не было внебрачных детей. А раз так, откуда воспитанница?

Улыбка короля стала шире.

– Вы с ней встречались, герцог. Правда, не думайте, что она вас вспомнит – она была тогда несколько занята… кажется, вашей матушкой, если мне правильно доложили… Герцог? Вы в порядке? Вы побледнели.

Алэр с трудом различал голос Его Величества – в ушах звенело, во рту появился мерзкий привкус крови. Не может же быть… Выходит, Рэйан был прав. А они наделись, что это чудовище, может быть, дух, прирученный кем-то из предков короля, – считалось, что в сокровищнице найдутся и не такие диковинки.

Они и нашлись, но, похоже, не в сокровищнице.

Алэр пошатнулся, встретился взглядом с королём и с громадным трудом заставил себя сохранять маску спокойствия. Нет, перед этим ублюдком выказывать страх он не станет.

А король тем временем продолжал:

– С некоторых пор я не могу уделять ей столько внимания, сколько уделял раньше, и девочка страдает от одиночества. И вы, – Валентин поймал взгляд Алэра и снова улыбнулся, – замените ей меня… в некотором роде.

Повисла тишина, слушать которую у Алэра не было сил.

– Ваше Величество… я… я не понимаю. Что… я должен делать?

Валентин медленно поднялся. Подошёл к Алэру вплотную и выдохнул в лицо:

– Да всё, что она захочет. У девочки начались… фантазии… Говорят, у чародеев они всегда начинаются раньше. И после колдовства ей необходим любовник. Вот ты им и станешь.

Резко опустив голову, так, чтобы волосы упали на лицо, Алэр схватился дрожащими пальцами за край стола, чтобы не упасть.

– Ну-ну, не надо падать в обморок, герцог, – насмешливо протянул король. – Я облекаю вас громадным доверием. Я отдаю вам лучшее, что у меня есть, вы понимаете? Ну вот, а чтобы у нас воцарилось полнейшее взаимопонимание, напомню вам, что мои гвардейцы сейчас гостят в вашем фамильном особняке. Говорят, юная Мадлен очень красива? Я ещё ни разу не встречал её в свете, какая жалость. Но ничего, если мне она не понравится, я отдам её охране – кому-то девочка уж точно придётся по вкусу.

И, послав содрогнувшемуся Алэру ещё одну ослепительную улыбку, вернулся к столу.

– Ну что, герцог? Выполните мой приказ?

– Я… приложу все возможные усилия, Ваше Величество, – с трудом совладав с голосом, ответил Алэр. Воротник сорочки вдруг сделался слишком тесен, и воздуха теперь отчаянно не хватало.

– Да вы сядьте, герцог, – смилостивился король. – Ну же, вот, садитесь к огню, выпьем. Слышал, вы предпочитаете генуэзское? Я тоже. Возьмите бокал. Берите, я сказал! И давайте обсудим детали. Итак, мою воспитанницу зовут Элиза, ей одиннадцать. И да, если вы хоть пальцем её тронете, когда она того не пожелает, я сделаю с вашей сестрой то же самое, только в десять раз хуже. И если вы вдруг решите вспомнить о мести… лучше не вспоминайте. И упаси вас Девятеро сказать Элизе хоть слово о её… даре. Девочка не поймёт, а мне передадут очень быстро. Опять же для вашей сестры это будет иметь нежелательные последствия. С другой стороны, если вы Лизетте понравитесь, я найду Мадлен подходящего жениха и обеспечу более чем достойное приданое. Вы понимаете?

– Да, Ваше Величество, – сосредоточившись на том, чтобы бокал в руке не дрожал, тихо ответил Алэр.

Валентин кивнул.

– В средствах вы стеснены не будете, но о столице можете забыть. Моя воспитанница живёт… уединённо, далеко отсюда. Поэтому сейчас, если вопросов у вас нет, поезжайте домой, попрощайтесь с сестрой – завтра я отвезу вас и познакомлю с моей милой ласковой Элиз. Всё? Ну, тогда идите.

Уже в карете Алэр, точно очнувшись, рванул воротник сорочки – жемчужные пуговицы покатились во все стороны, но герцог не обратил внимания, кусая губы и слизывая кровь.

Прислуживать чудовищу, которое убило его семью? Видеть её каждый день, улыбаться и ублажать, в том числе и в постели?

Да уж… действительно, легко отделался!

* * *

Комната была полна кукол. Они смотрели на Алэра стеклянными глазами отовсюду: выстроившись на полу, выглядывая из-за ваз с цветами, сидя на полках и в креслах. Они пили чай из маленьких фарфоровых чашечек, они танцевали друг с другом и раскланивались на импровизированном балу, примеряли шляпки перед зеркалом и играли в золотой мячик. Застывшее неживое царство манекенов, одновременно прекрасное и пугающее.

Валентин, сноровисто переступая и огибая кукол, прошёл к круглой, украшенной изящной резьбой, увитой искусственным побегом плюща двери и легко толкнул.

Алэр машинально отпрянул, но ни рычания, ни крика из открывшейся взгляду маленькой спальни не раздалось.

Только тихое и очень радостное:

– Принц!

Ворох розовых лент и золотых кружев бросился Валентину на шею.

– Моё солнышко! – нежно пропел король, обнимая ворох. – Лизетта, я скучал по тебе, малышка… Тебе понравилась кукла, которую я прислал?

Ворох отнял голову от груди Валентина и превратился в тоненькую девочку-подростка, большеглазую и одетую в безвкусное пышное платье.

Алэр смотрел на неё и не мог поверить, что эта разряженная куколка, вешающаяся королю на шею и бормочущая, как ей грустно без своего принца, способна причинить кому-то вред.

Не мог, пока «принцесса» не повернулась к нему и Алэр не поймал её взгляд. Синие глаза были живыми, не мертвенно-чёрными, как у чудовища, ворвавшегося в гостиную Боттеров. Лицо не застыло в безжизненной маске, и кровь не пачкала чудесное розовое платье. Но где-то там – Алэр не мог точно сказать где… и что это, он тоже бы не сказал. Но нечто в девочке напоминало о чудовище – что-то в глубине её глаз, быть может? Или просто тени вокруг неё сгущались сильнее?

– Моя красавица, – поймав удивлённый взгляд девочки, улыбнулся Валентин. – Позволь представить тебе Алэра, моего близкого и лучшего друга, – король предостерегающе глянул на герцога, и Алэр тут же попытался улыбнуться как можно… дружелюбней. – Я попросил его присмотреть за тобой, моя птичка.

«Птичка» что-то недоуменно прощебетала.

– Ну, солнышко моё, – вздохнул король. – Моё сердце обливается кровью, зная, что ты тут одна, без меня…

– И ты прислал мне своего верного рыцаря? – непонятно отчего воодушевилась девочка, глянув на Алэра уже с восхищением.

– Да, моя малышка, – облегчённо выдохнул Валентин. – Я надеюсь, вы с ним подружитесь, солнышко моё.

Девочка радостно захлопала в ладоши и присела перед Алэром в подобии реверанса.

– Для меня честь принимать вас, рыцарь! – точно выученное стихотворение, продекламировала она.

Алэр остолбенело перевёл взгляд на короля. Тот шепнул одними губами:

– Подыгрывай!

– Я тоже… рад… леди, – пробормотал Алэр, поклонившись, заставив себя взять протянутую ручку в тоненькой атласной перчатке и поцеловать.

Перчатка пахла розой, а рука дрожала.

– Мой принц такой добрый! – с обожанием глядя на Валентина, пропела девочка, отняв руку. – Я так его люблю!

– Я тоже люблю тебя, моя крошка, – пропел король, – а теперь я должен устроить моего друга. Нет-нет, крошка, разве у тебя сейчас не урок танцев? Алэр уже никуда не убежит, можешь не беспокоиться. Ну идёмте же, идёмте, герцог… Ну как вам моя Лизетта?

Изумлённый Алэр так и не нашёлся с ответом.

* * *

Король уехал тем же вечером, и вечером же его воспитанница вломилась в комнату Алэра то ли на правах хозяйки, то ли действительно искренне не понимая, почему этого делать не стоило.

– Ты любишь чёрное? – с детской непосредственностью поинтересовалась она.

Алэр спрятал руки за спиной, чтобы не видела, как он сжал кулаки. Ещё очень хотелось отвести взгляд, но синие глаза девчонки обладали какой-то поистине магической притягательностью. Оторваться от них с непривычки было невозможно.

– Нет, миледи.

Девочка моргнула, став похожей на нахохлившегося со сна голубка.

– Но ты весь в чёрном.

Алэр всё-таки «оторвался» зря, взгляд тут же уткнулся в шейку девочки. Тоненькую, хрупкую шейку. Такую хрупкую…

О боги, это ведь было бы даже милосердно, она бы и боли почувствовать не успела! Почему, почему Алэр вынужден просто стоять и смотреть на идиотски улыбающуюся девчонку, убившую его родных?

Если бы не Мадлен!..

– Да, миледи.

– Но ты говоришь, что не любишь чёрный, – нахмурилась девочка. – Однако ты его носишь. Почему?

«Потому что ты убила мою семью, тварь!»

Алэр вздохнул, успокаиваясь.

Если бы…

В конце концов, нет никакой гарантии, что король не убьёт Мадлен…

Если бы!

– Это знак, миледи, – сжав кулаки так, что ногти впились в кожу, произнёс Алэр. – Знак траура.

– Траура? – озадаченно повторила девочка.

«Издевается, маленькая тварь! – прикрыв глаза, думал Алэр. – Делает вид, что не помнит. Дря-а-ань!»

Мадлен…

– Скорби, миледи. По умершим родным.

Девочка моргнула и, став похожей на грустного мима, шагнула к Алэру.

– Прости. Я не хотела, – и, глянув на герцога, добавила: – У меня нет никого. Родных. Всех убили. А меня спас принц… Жаль, что он не спас тебя.

Алэр задохнулся. Спас?!

Герцог стиснул зубы так, что нижняя челюсть онемела. А девчонка – очевидно, чтобы добить, – вдруг обняла его за шею, доверчиво положив голову на плечо, глубоко дыша.

От неё по-прежнему тонко пахло розой. И, Девятеро, её хрупкая шейка так близко…

Алэр закусил губу, и в этот же момент девочка вдруг отпрянула. Вскинула глаза.

– Ты… ты не рыцарь, – испуганно прошептала она дрожащими губами. – Ты хочешь сделать мне больно!

И, прежде чем Алэр успел опомниться, опрометью бросилась вон из комнаты.

Когда её лёгкие шаги затихли в коридоре, Алэр медленно вдохнул. Так же медленно выдохнул. Поморщился и торопливо открыл окно. Кажется, теперь он возненавидит розу.

Всю ночь ему снилось, как девчонка бьётся в агонии у него на руках, а портреты родителей смотрят на него со стены и одобрительно улыбаются.

Алэр тоже улыбался, когда проснулся.

* * *

(Из записок Элизы Северянки)

Он не понравился мне с самого начала. Не могу сказать почему – он был красив, галантен, хорошо воспитан. Но он ничем не напоминал моего принца – даже внешностью. Валентин был блондином, у этого же волосы до плеч напоминали чёрный атлас и завивались в тугие кудряшки, как у барашка. Это и серые внимательные глаза, да вечно сжатые в скорбную полоску губы создавали ощущение постоянного напряжения – точно готовая зазвенеть струна. Всегда собран, всегда серьёзный, излишне учтивый. Но красивый – да, этого было не отнять. Валентин выбирал для меня привлекательную игрушку. Если сам принц, скорее, напоминал утончённого щеголя, то Алэра я бы сравнила с клинком, готовым к атаке. Такой красотой обычно обладают воины – нервной, волнующей, напряжённой.

Внешность для меня уже тогда имела большое значение. Но Алэру она не помогла – я его узнала. Точнее, я поняла, что почему-то вижу его в одном из своих повторяющихся кошмаров, где всё залито кровью, а у моих ног лежит сломанное тело женщины, похожей на Алэра, как две капли воды. Ну как я могла его не узнать?

Принц хотел, чтобы мы подружились, и я честно попыталась. Я убедила себя, что кошмары не повод для того, чтобы огорчать моего сказочного принца. Он же был так добр ко мне, он осыпал меня подарками…

Алэр меня боялся. Я чувствовала это – как холодный ветер по голой коже. И это мне совершенно не нравилось – забавно, но страх делает нас, чародеев, слабее. А ещё Алэр лгал. Я тогда уже умела осознавать, когда люди говорят неправду, и их отношение к себе умела понять тоже. Алэр меня ненавидел, хуже – он хотел моей смерти. Я не знала, как это поняла, но находиться с ним в одной комнате больше не могла.

Это было… так, как если бы один из моих кошмаров вдруг ожил.

Но одиночество мне не то что не помогло – меня замучили видения, и снова началась лихорадка. Мне было так плохо, что я думала: ночь не переживу.

Пережила. Более того, на следующую ночь всё повторилось.

Очень скоро я вообще перестала понимать, что жива, и уже не отличала реальность от кошмаров.

* * *

(Из архива рода Боттеров)

Прислуга боялась юную госпожу до дрожи.

– Ох, Ваша Светлость, – вздыхала домоправительница, лично накрывая герцогу стол в саду. – Нам запрещено говорить об этом, но я уже с ног сбилась, пытаясь найти ей горничную… С одиннадцатилетия леди прошло всего три месяца, и она… Ох, Ваша Светлость! – дама прижала руку ко рту, испуганно глядя на Алэра. – Никто не хочет ей прислуживать ни за какие деньги. Я подняла жалованье в десять раз, представляете, в десять!.. А раньше, милорд, ведь была такая милая девочка, её так все любили…

Алэр недоверчиво вскинул брови, и домоправительница, ободрённая его вниманием, присела на свободный стул.

– Такая ласковая, такая… цветочек хрупкий, Ваша Светлость! Бывало, учует, что медовый пирог пекут, забежит на кухню и ну давай от радости танцевать – да так, что ноги сами за ней в пляс пускаются. И как смеялась!.. А как одиннадцать минуло – точно проклятье какое наслали. Вы не подумайте, милорд, мы здесь не суеверные, ну, насчёт магии и подобных предрассудков. Но, может, кара какая от кого из богов? Вот только за что такому зайчонку?.. Иной раз видишь, как она, пригорюнившись, гуляет в саду, и вроде и хочешь обнять да утешить, но боязно – одну горничную у нас на глазах ведь в кипятке сварила. А вторая из окна её башни выбросилась – ох и кричала, милорд, ох и кричала… Третья и вовсе пропала – в лесу потом нашли, звери её задрали… А ей ведь гувернантку уже пора!

«Гувернантка девочке и впрямь нужна, – думал Алэр. – Если только король не собирается держать свою «воспитанницу» в глуши всю жизнь».

Что ж, отсутствие горничной вполне объясняло небрежный вид девочки. Алэр навестил её утром – в замке наверняка были соглядатаи, доносящие королю все его поступки. Ставить благополучие Мадлен под угрозу из-за ненависти Алэр никак не собирался. Но завтракать с «рыцарем» Элиза не пожелала, только дрожащим голосом потребовала, чтобы он ушёл, да поскорее. Алэр пожал плечами и с удовольствием подчинился. Ему это было только на руку – находиться рядом с притворяющимся овечкой чудовищем было трудно. А что там за причуды у неё – не Алэра забота.

Последующие семь дней Элиз он видел редко. В основном одну в саду с игрушками. Прислуга от неё шарахалась, и одинокая девочка разговаривала с куклами больше, чем с людьми. Алэр наблюдал за ней с тайным злорадством, напоминая себе, что чародейка просто видится невинным ребёнком. А если ей и правда плохо – что ж, он пальцем не шевельнёт, чтобы стало легче. С чего бы?

Сам герцог отчаянно скучал – ровно никаких развлечений в этой глуши не имелось. Да что там, его даже за ворота не пускали поохотиться! Только шахматы да упражнения с мечом – и то местная оружейная оставляла желать лучшего.

Так что именно скука да тревога за сестру погнали его в итоге в Девичью башню снова. Юная госпожа уже три дня не покидала свои комнаты, что вызывало лёгкое беспокойство домоправительницы – не случилось ли чего? И тайную радость остальной прислуги – девочку они давно записали в проклятые. А проклятья, как известно, штука заразная – по крайней мере, в представлении черни.

Куклы по-прежнему равнодушно глазели на Алэра из гостиной. А девочка, неприбранная, в сорочке, сидела, покачиваясь на кровати, и невидяще смотрела прямо перед собой, что-то бормоча.

Когда Алэр подошёл ближе, то с удивлением разобрал:

– Я самая красивая, я самая умная, я несравненна…

– Миледи?

Девочка подняла голову, глянула на него сверкающими от слёз глазами. У Алэра зашлось сердце – уж очень сильно мерзавка напоминала сейчас расстроенную Мадлен.

– Уходи!

Алэр пожал плечами.

– Миледи, вам нужно хотя бы переодеться. Мне позвать кого-нибудь?

Девочка всхлипнула, и – Алэр ясно видел – тени вокруг неё и впрямь сгустились.

– Я сказала: уходи!

Алэр вылетел из башни в мгновение ока и тут же услышал отдалённый звон – окно в гостиной девчонки лопнуло.

Больше общаться с Элиз Алэр не пытался. В конце концов, чудовище – оно и есть чудовище. И какая разница, какое обличье оно принимает? Принц не требовал развлекать её против воли. Вот и отлично.

Алэр ещё очень хорошо помнил залитый кровью пол гостиной в их фамильном особняке. И обезображенный труп матери перед зеркалом в будуаре.

И после всего этого он сравнивает эту «овечку» с Мадлен?!

* * *

(Из записок Элизы Северянки)

Валентину снова донесли, что его чародейка на грани. После очередного моего приступа он неожиданно явился снова – впрочем, на самом деле ему просто требовалось кого-то убить.

И, думаю, он хотел подтолкнуть Алэра к решительным действиям. Наверняка раньше считал, что я сама наброшусь на свою новую «игрушку», как только её увижу. Валентин словно забыл, что мне было всего одиннадцать. Будь я лет на десять постарше – тогда да, в таком бы состоянии – набросилась.

В одиннадцать, одинокая и неопытная, я просто не знала, что делать.

* * *

(Из архива рода Боттеров)

– Ваше Величество?

Стоящий в дверях Валентин – не переодевшийся в домашний наряд, даже не смывший дорожную пыль – кивнул.

– Идём.

Алэр не слишком удивился, поняв, что ведут его в Девичью башню. И только-только успел подумать, что стражу с собой король не взял, а зря: в шею ему Алэр, конечно, не вцепится – как много раз представлял с девчонкой, – но кинжал вполне мог решить дело. Правда, кинжал был только у короля, но и это не беда… Словно прочитав его мысли, Валентин спокойно заметил:

– Вы не очень-то стараетесь, герцог. Вы не сумели понравиться Лизетте. Вы понимаете, какие это может иметь последствия?

Алэр проглотил и это, спросив только:

– Что мне делать, Ваше Величество?

Валентин покосился на него и усмехнулся:

– Кто из нас двоих дамский угодник? Делайте, герцог, делайте, или я решу, что сестра, как и жизнь, вам не нужна. В конце концов, у меня не очень-то приятные воспоминания о вашем семействе.

«Ну ещё бы! – злорадно подумал Алэр. – После того, как отец высмеял тебя перед послами пару лет назад и ты сбежал, поджав хвост, откуда у тебя быть приятным воспоминаниям!»

В отличие от короля для Алэра это воспоминание было вполне приятным.

– А у вашей сестры и впрямь симпатичная мордашка, – сообщил вдруг король, подмигнув задохнувшемуся Алэру. – И нежный голосок. В постели она, конечно, ужасна…

Только чудо удержало Алэра в тот момент от того, чтобы не убить короля его же кинжалом. Чудо и знакомый писк:

– Принц!

– Моё солнышко! – тут же отозвался Валентин.

Алэр прислонился к стене, пытаясь успокоиться. Король и девочка ворковали, как голубки, а перед глазами стояло лицо сестры. Если только этот мерзавец сделал с ней… Если только он посмел…

Никогда ещё Алэр не чувствовал себя таким беспомощным.

– Выпей, моя малышка, и обещаю, тебе станет легче, – донеслось до герцога.

Алэр повернулся, чтобы увидеть, как Валентин протягивает девочке флакон с чем-то красным, а Элиза, глотая окончания, объясняет, что ей после этого всегда только хуже, и может, не надо больше…

– Солнышко моё, давай ты выпьешь, и я тебя поцелую?! – уговаривал Валентин, обнимая девочку.

Как зачарованная, та проглотила красную жидкость. Флакончик выпал из ослабевшей руки и покатился к Алэру.

– Что это? – в наступившей тишине, не выдержав, спросил герцог. Наклонился, поднял пузырёк. И тут же осёкся.

Девочка сидела, раскачиваясь, точно жрец Девятки во время медитации, и смотрела куда-то вперёд чёрными мёртвыми глазами.

– Милая, – подал голос Валентин. – Ты сделаешь кое-что для меня?

Девочка повернулась к нему, коснулась пальчиками лба короля. И исчезла.

– Что это? – повторил Алэр непослушными губами.

– Моя чародейка, – весело откликнулся Валентин. И уже другим, не терпящим возражения тоном, приказал: – Сидите здесь, герцог, и ждите, когда вернётся. Лизетте, – добавил он с усмешкой, – понадобится ваша помощь.

– Что вы ей дали? – выдохнул Алэр, когда Валентин скрылся за дверью. – Что было во флаконе?

Валентин выглянул из-за двери и по-мальчишески улыбнулся.

– Я думал, вы будете умолять или хотя бы попросите за сестру. Ни одна горничная ещё подобного не пережила… А вы разочаровываете меня, герцог: задаёте такие глупые вопросы! Наркотик. Сильный наркотик.

– Зачем? – шепнул Алэр.

Валентин глянул на него с недоумением и, рассмеявшись, запер дверь.

* * *

Девочка возникла на полу рядом с Алэром в крови с ног до головы. Лежала навзничь, тяжело дыша, и смотрела в упор. А Алэр глядел на чудовище, убившее его родителей, и не мог заставить себя не то что вымолвить хотя бы слово – он даже двинуться не мог.

– Пожалуйста, – голос Элизы был не детским, не привычным писком или тихим, робким, с придыханием. Чёрные глаза смотрели, не отрываясь. – Пожалуйста…

Алэр прижался к стене, не в силах отвести взгляд.

– Помоги, – шепнуло чудовище и свернулось в клубочек, прижав коленки к подбородку. Задрожало крупно, потом забилось, катаясь по полу.

Алэр прислушался к тяжёлому, хриплому дыханию и с ужасом понял, что, если эта мерзавка умрёт – а она, похоже, умирает, – Мадлен убьют тоже. И Валентин в ярости вряд ли проявит милосердие.

Выбора снова не было.

Медленно, осторожно, чувствуя себя так, словно добровольно шагает на плаху, Алэр подошёл к дрожащей девочке. Присел рядом. Протянул руку – пальцы замерли в сантиметре от её плеча.

– Миле… Элиза? – называть это «миледи» язык не поворачивался.

Девочка отняла руки от лица. И спустя мгновение с всхлипом прижалась к Алэру. Липкие, со сладковатым привкусом наркотика губы ищуще коснулись его. Алэр попытался отпрянуть, но в глазах потемнело. Мгновение спустя Алэр потерял сознание, даже не успев порадоваться, что это было безболезненно. Не как с его родными.

* * *

Очнулся он с тяжёлой, словно с похмелья, головой. Не сознавая, что делает, приподнялся на локтях, машинально отметив, что в комнате слишком светло, пахнет ужасно и никто не удосужился открыть окно и проветрить.

Взгляд уткнулся в сжавшуюся, дрожащую девочку, и Алэр замер.

Девчонка плакала, размазывая слёзы по грязному от крови лицу и тихонько звала своего «принца», который (Алэр видел из окна) уехал ещё вчера вечером.

– Элиз, – непонятно зачем позвал Алэр, становясь на колени.

Девочка замерла, вскинула на него синие-синие, совершенно нормальные глаза и всхлипнула:

– Уйди!

Алэр встал.

– Уйди! – пискнула девчонка, кинув в него валяющейся на полу подушкой. – Уйди, уйди, уйди!

Алэр закрыл глаза. Вздохнул. Открыл и послушно направился к двери.

– Я самая красивая, – шепнула девочка у него за спиной. – Я самая умная… я несравненна…

Алэр обернулся.

– Я самая красивая, – словно сомнамбула, повторяла девочка. – Я самая умная…

Машинально Алэр глянул на флакончик, который всё ещё сжимал в руке. И наконец-то вспомнил, почему вкус наркотика показался ему знакомым. Сам пользовался им, когда впервые влюбился в одну ветреную леди и потом страстно пытался всё забыть. Только для себя Алэр брал куда более низкую концентрацию. Девочке же давали лошадиную дозу, и, конечно же, наутро она не помнила ничего, как не помнил капризную обманщицу Алэр и то, что делал для неё.

Но зачем? Она же чародейка, значит, принесла королю клятву, значит… Однако Валентин настаивал, чтобы он не упоминал при Элиз про её «дар», уверяя, что девочка «не поймёт». Как, если она чародейка, как может не понять?.. Если только… Она вообще знает, кто она такая?

Алэр мысленно выругался. А вслух неожиданно для себя сказал:

– Тебе надо принять ванну.

– Я самая красивая… я самая умная…

– Я позову кого-нибудь, – забывшись, Алэр дёрнул дверь, но та оказалась всё ещё заперта. – Ладно… Тогда… – он огляделся. Когда Мадлен была маленькая, Алэр иногда ухаживал за ней – когда сестра бывала так же расстроена, или в шутку, когда проигрывал, например, в фанты.

– Я самая красивая… я самая умная… – словно не слыша, шептала девочка, и Алэр всерьёз испугался за её рассудок. Но когда ванна была готова и он попытался отвести девочку к ней, Элиз мгновенно вышла из ступора.

– Оставь меня! Не трогай! Оставь! Ты злой! Ты хочешь меня убить! Я знаю! – завопила она, когда Алэр, не слушая, принялся сдирать с неё сорочку. – Ты злой-злой-злой, уйди, оставь меня, уйди!

– Умолкни! – прикрикнул на неё Алэр, и девочка моментально затихла.

Отмывать её пришлось долго – особенно с непривычки. Но хоть больше не вырывалась. Только сказала тихо, когда Алэр заворачивал её в чистую простыню:

– Почему ты хочешь меня убить?

– Потому что ты убила моих родных, – зло отозвался Алэр.

Девочка глянула на него ярко-синими глазами.

– Неправда! – выдохнула она, подтверждая его догадки. И снова заплакала, тихо-тихо хлюпая носом. – Ты лжёшь! Я никого… никогда! Я не… не…

Алэр усадил её на кровать, укутал. И сказал, скорее, самому себе: «Он не имеет права так с тобой поступать. Никто не имеет».

Девочка вздрогнула, когда Алэр, обняв, прижал её к себе.

– Тише, ну, тише. Я не причиню тебе вреда. Обещаю, – шепнул он ей на ухо, укачивая и понимая, что да, не причинит. Теперь просто не сможет. – Тише, тише, милая.

Девочка вывернулась, потянулась к его лицу. Нахмурилась, словно к чему-то прислушиваясь. И, всхлипнув, вдруг прижалась сама. И зарыдала горько-горько.

Мадлен никогда не плакала так горько…

Валентин просто использовал юную чародейку, и если ему приходилось прибегать к таким подлым методам, кто сказал, что Элиза вообще приносила ему клятву?

Укачивая девочку, Алэр с тоской посылал короля в бездну, чётко осознавая, что пропал. Что теперь он будет служить королю не только из-за Мадлен. Просто никто никогда не может поступать с другим человеком так, как поступает Валентин с Элиз. Даже если она чародейка. Бездна, она же ещё ребёнок, она вряд ли понимает, что происходит!

У короля, быть может, нет чести, если он позволяет себе подобное. Но у Алэра, она, к несчастью, есть.

Наплакавшись, девочка сонно вздохнула, и Алэр, легко подняв её, перенёс на застеленную постель.

– Не уходи. Пожалуйста, – сонно шепнула Элиза, не отпуская его руку.

И Алэр обречённо отозвался:

– Не уйду.

Глава 5

Лорд. Из личного архива Ланса де Креси

– Хорошо сидит, – глядя на дрожащего толстячка Арно, шепнул Ланс. И тут же получил тычок локтем. – Не, Рэй, ну хорошо ж сидит. Прямо образцовый узник. Хоть картинку лепи.

«Рисуй», – жестом поправил Рэй.

– Без разницы, – фыркнул Ланс. – Может, ему того, нравится? Надо его спросить.

«Не издевайся».

Ланс отмахнулся и прогудел в щель.

– А-а-арно-о-о? Тебе-э-э карцер нра-а-а-авится-а-а-а?

Толстяк подскочил, заозирался, обнимая себя за плечи. Никого не обнаружил, забился в угол и тихо всхлипнул.

Рэй укоризненно глянул на Ланса и со вздохом покачал головой.

– Да ладно тебе, – хмыкнул Ланс. И снова загудел: – Арно-о-о? Ну как тебе отсидка-а-а за герцогского лордёныша-а-а?

– Ланс? – ахнул толстячок, снова вскакивая. – Где ты?

– Я зде-э-э-эсь!

«Прекрати издеваться», – со вздохом показал Рэй.

– Всё-всё, – хихикнул Ланс. – Подтолкни меня.

И, протиснувшись в щель, зашагал по потолочной балке. Добрался до стены и осторожно спустился вниз – прямо перед ошеломлённым толстяком.

– Ланс? Что ты тут делаешь? Как ты сюда попал? Это же карцер!

– Поверь мне, – хмыкнул Ланс. – Я знаю это намного лучше тебя. Так как отсидочка? Мне обычно через полчаса уже скучно и хочется кого-нибудь пнуть. Голова герцога вполне подойдёт. А тебе?

Арно только мелко вздрагивал от холода да шире распахнул глаза, когда увидел спустившегося вслед за Лансом Рэя.

– Молчун? Ой, то есть… простите, герцог Рэйан.

– Зашибись, – фыркнул Ланс, получив укоризненный взгляд от друга. – Ладно, хорошо, я понял. Так вот, Арно, мы с герцогом намереваемся прогуляться до города, а именно до Алого клуба. И герцог любезно приглашает тебя присоединиться.

«Кретин», – сообщил герцог пальцами.

Ланс не выдержал, захихикал.

– Бездна, да у него сейчас глаза вывалятся!.. Ладно тебе, Арно, мы просто предлагаем отпраздновать твой первый карцер в дорогом ресторане. Герцог платит. Точнее, это его ресторан. Я ничего не путаю? – покосился он на Рэя.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.