Читать онлайн книгу «Четыре сестры-королевы» автора Шерри Джонс

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

моему литературному агенту, вдохновителю, другу и защитнику.

Я прислушиваюсь и, радостно смеясь, сразу же

Требую повторить каждое слово и добавить еще сотню —

Так чудесно мне их слышать.Пейр Видаль (1175–1205), из «Песни о дыхании»[1].

Французский двор

Маргарита Прованская – королева Франции (супруга короля Франции)

Бланка (умерла совсем маленькой), Изабелла, Людовик, Филипп, Жан-Тристан, Петр, Бланка, Маргарита, Роберт, Агнесса – их дети

Бланка Кастильская – вдовствующая королева Франции

Ингеборга Датская – вдовствующая королева Франции, вдова короля Филиппа Августа

Тибо – граф Шампани и король Наварры, кузен Бланки

Жан де Жуанвиль – сенешаль Тибо, фаворит Людовика и близкий друг Маргариты

Раймунд Тулузский – граф Тулузы и кузен Бланки

Пьер Моклер – граф Бретани, предводитель неудавшегося восстания против Людовика

Гуго Лузиньянский – граф Ла-Марша и Ангулема, муж королевы Изабеллы Ангулемской, матери короля Генриха III, и предводитель, вместе с Пьером Бретонским, заговора с целью свержения короля Людовика

Изабелла Ангулемская – мать короля Генриха III, бывшая королева Англии, потом графиня Ла-Марша и Ангулема

Сен-Поль, Ги II Шатильонский – граф Сен-Поля и грозный рыцарь

Английский двор

Элеонора Прованская – королева Англии (супруга короля Англии)

Эдуард, Маргарита, Беатриса, Эдмунд, Екатерина – их дети

Гийом Савойский – дядя Элеоноры, епископ Валенса, князь-епископ Льежа

Томас Савойский – дядя Элеоноры, граф Фландрии

Питер Савойский – дядя Элеоноры, граф Ричмонда, позже граф Савойи

Бонифас Савойский – архиепископ Кентерберийский

Элеанора Маршал – сестра Генриха, графиня Лестер

Симон де Монфор – граф Лестер, сенешаль Генриха, муж Элеаноры Маршал

Ричард Корнуоллский – брат Генриха, граф Корнуолла

Хьюберт де Бург – граф Кент, юстициар (главный политический и судебный чиновник) Англии и Ирландии

Роджер Мортимер – барон, сторонник короля Генриха III

Амо Лестранж, Роджер де Клиффорд, Роджер де Лейбурн, Генрих Германский – товарищи Эдуарда

Эбуло Монтибус – протеже Питера Савойского, Элеонориного дяди, товарищ Эдуарда

Прованский двор

Маргарита, Элеонора, Санча, Беатриса – их дети

Корнуоллский двор

Санча Прованская – королева Германии, графиня Корнуолла

Ричард Корнуоллский – король Германии, граф Корнуолла

Генрих Германский – сын и наследник Ричарда

Авраам Беркхамстедский – сборщик еврейского налога

Жанна де Валлетор – баронесса Трембертонская, любовница Ричарда

Пролог

Я, Беатриса Савойская, мать четырех королев. Кто еще в мире мог хоть когда-то заявить то же самое? Никто, уверяю вас, и никогда не сможет.

Да, я хвастаюсь. А почему нет? Думаете, мои дочери так возвысились по воле случая? В этом мире господствуют мужчины, и женщине ничего не достичь без тщательного расчета. Я начала строить планы еще до того, как взяла мою старшую, Маргариту, на руки. Она была не простым ребенком. Ей годика не исполнилось – а уже складывала фразы из слов. Впрочем, она из Савойской династии, а мы – не обычный род. Иначе не контролировали бы альпийские перевалы, не расширяли свои владения и не водили дружбу с королями, императорами и римскими папами. Как же мы всего добились? Не путем кровавых сражений и завоеваний, а благодаря дальновидным союзам и стратегическим бракам. Я твердо решила удачно выдать замуж дочерей, чтобы влияние нашего рода стало сильным, как никогда доселе. И вот как выполнялся этот обет: я воспитывала дочерей, словно сыновей.

Ага! Вижу по лицу: вы поражены. А еще я звала их «мальчики». У меня самой было восемь братьев – вместе с ними осваивала философию, латынь, астрономию, математику, логику, дипломатию, риторику, училась охоте, стрельбе из лука, даже владению мечом. Я понимала: знания – ключ к власти. Иначе почему, вы думаете, мужчины приберегают все это для себя, оставляя нам пустяки и жалкие крохи? Реверансы, вышивка, рисование картинок – что с них проку? А притворный интерес к мужскому бахвальству? Эти занятия – суть женского обучения – служат возвышению мужчин и принижению женщин. А я желала успеха моим девочкам и вырабатывала в них, как в мальчишках, настоящую силу – ту, которая идет изнутри.

Когда Марго пришел срок, я поручила моим братьям подыскать ей в мужья какого-нибудь короля. Будучи членами Савойской династии, мы действовали с тщательным расчетом. Амадей, Гийом и Томас расхваливали ее красоту, ум и благочестие во всех окрестностях, ближних и дальних. Тем временем я вскружила голову Сорделю, трубадуру, чтобы он посвятил ей песню, и щедро отблагодарила – золотом и, да, поцелуями, но не тем, о чем ему мечталось, – и он спел эту канцону перед Людовиком IX. Очарованный, король Франции попросил руки Марго – и в скором времени четыре дочери стали королевами всего мира. А будь моя воля – стали бы королями. Это лучшее, что я могла сделать для них и для Савойского дома (нашей семьи) – ныне и когда-либо.

Семья – это всё. Остальное не имеет значения. Дружба, брачный союз могут рухнуть, даже королевская власть уязвима – но только не узы родства. Вот еще один урок, который я преподала моим дочерям: семья – прежде всего. Однако, к великому сожалению, мои слова отскакивали от их ушей, как горох от стенки.

Ах, если бы они вняли моим предостережениям и помогали друг дружке! Так нет – как нарочно, грызутся и разваливают нашу семью. А я? Уговариваю, советую, поучаю – и отвожу глаза, прячу слезы. О, как разрывается мое сердце, когда я вижу страдания моих дочерей!

Маргарита

Четыре сестры-королевы

В большом зале стоит чад, освещение тусклое, все расплывается в едкой дымке. Месье де Флажи, с белым шелковым платком у длинного носа, отмечает про себя дешевые сальные свечи, пятна на скатерти, потертые манжеты на перчатках графини. Маргарита медленно кружится перед ним, подавляя зевоту. Она участвовала в соколиной охоте c monsieur, скакала верхом, исполнила на виоле деревенский танец, спела три chansons Бернара де Вентадура, обыграла monsieur в шахматы, подекламировала Аристотелеву новую логику на древнегреческом и обсудила на латыни, есть ли у времени начало, – и согласилась с Философом[2], что нет, поскольку Бог, источник времени, вечен. Месье де Флажи, закашлявшись, спешит из зала и не слышит каверзного вопроса ее отца:

– Значит, время не имеет и конца? Существует ли оно в царстве вечности? или время – земное явление? Если земное, то как оно может не иметь начала, раз Бог создал землю?

Наконец, последним номером программы, Маргарита выносит пристальный взгляд незнакомца на ее лицо, бедра, грудь, выпирающую из-под слишком тесного платья. Ее mère[3] уже сказала, что королеве Франции будет не к лицу носить плохо пригнанную одежду.

– Выглядит безупречно, но я не проверил ее зубы.

– У меня крепкие зубы, monsieur. И больно кусаются.

Папа осклабился, но мама сохраняет серьезность. Ее глаза спрашивают: «Чему я тебя учила? Все напрасно?» В зале вдруг становится жарко, и Маргариту бросает в пот.

– Ей всего двенадцать лет, – сетует мама. – Еще не научилась держать язык за зубами.

Графиня кладет руку в перчатке на запястье месье де Флажи и ослепляет его натренированной улыбкой. Monsieur обнажает свои гнилые кривые зубы:

– Ваша дочь имеет характер, non? Très formidable[4]. Ей это пригодится, чтобы общаться с его матерью, если выйдет за короля Людовика. – Он подмигивает Маргарите: – Ma belle[5], и твои острые зубки окажутся нелишними.

Снизу доносится музыка: ребек, гитара мориска, дудки, маленькие барабаны. Рыжебородый менестрель в яркой одежде поет Kalenda Maya, желая доставить графине удовольствие словами о любви к другой Беатрисе – но, шепчет она гостю, его резкий голос только напоминает ей о другом, более памятном представлении, когда здесь же пел сам создатель этой песни Рембо де Вакейра. Она не добавила, что это было много лет назад, до нападений и осад, истощивших казну. Тогда трубадуры и тробайрицы[6] еще толпами бродили по Провансу в бесконечных празднествах, вино лилось рекой, и его было слишком много, чтобы разбавлять водой, а зал сиял в свете роскошных восковых свечей.

Едва трубадур с пронзительным голосом допел до конца, мама спешит к своему чаду и взволнованно сжимает руки дочери.

– Ты очаровала его! Молодец, Марго! Став королевой, ты спасешь Прованс.

Няня Маделина, раздевая девочку, цепляется пальцем за дырку в ее платье. Мама пожимает плечами: конечно, месье де Флажи не заметил этого мелкого изъяна. И все же, когда к ней в кресло забираются другие дочери, на лбу ее появляются морщинки. Похоже, она хочет королевской короны для своей дочери сильнее, чем сама Маргарита.

– Он смотрел на платье Маргариты или на то, что под ним? – спрашивает Элеонора.

Слишком большая, чтобы сидеть у мамы на коленях, она тем не менее устроилась там, выпихнув Санчу на пол. Маленькая Беатриса ковыляет рядом на пухлых ножках, хватая соринки с пола и бросая их обратно с радостным смехом, как будто делает что-то умное.

Маделина заплетает Маргарите косы, пока графиня рассеянно гладит золотистые Санчины волосы и рассказывает:

– Ваша сестра была спокойна, как весенний туман, и дерзка, как Ланселот. Король Людовик и его мать услышат о Маргарите Прованской одни похвалы.

Почему, ну почему Маргарита не укусила monsieur!

– Вот из меня бы точно вышла королева! – говорит Элеонора. – Я сильнее, чем Марго, и бегаю быстрее. И охотник из меня лучше.

Как же Элеонора хочет уехать из Прованса! И она не презирает французов, как Маргарита.

– Потерпи, Нора! – успокаивает ее мама. – Тебе всего десять лет – рановато для замужества.

– Просить Нору потерпеть – как велеть ослу пуститься в галоп.

– Ты упряма, как осел, – соглашается Маргарита.

– Если хочешь стать королевой, Нора, ты должна властвовать собой. Сестра твоя уже научилась. – Она не упомянула грубую реплику Маргариты, когда месье де Флажи поинтересовался ее зубами.

– Мамочка, – ластится Санча, подкатившись по полу, чтобы ухватиться за мамин подол.

– Только пока ей не захочется съязвить. Тогда она не может утерпеть и сразу выплевывает свое слово, – возражает Элеонора.

– Откуда ты знаешь, как хочется съязвить? – укалывает ее Маргарита. – Ведь из твоих уст звучат одни похвальбы. Конечно, их ты не сдерживаешь.

– Мама! – Санча снова дергает графиню за подол. – А Нора тоже станет королевой?

– Мальчики! – Такое обращение раздражает Маргариту. Зачем она разговаривает с ними, как с мальчишками? Хочет, чтобы у нее были сыновья, а не дочери? – Время препирательств и соперничества, Нора, подошло к концу. Марго вот-вот станет королевой. Причем королевой Франции – самой богатой и могущественной страны. Мы должны ей помочь, а не пререкаться с ней. – Маргарите адресуется улыбка, подобно солнечному лучу. – И она в ответ поможет нам.

– А мне нравится соперничать с Марго, – говорит Элеонора. – Я всегда побеждаю.

– Тебе всегда так кажется, – отвечает Маргарита.

– Я тоже часто ссорилась с вашими дядюшками, – говорит мама. – Но с тех пор как вышла за вашего père[7] и стала графиней Прованской, мы заодно. Так принято в Савойе. Теперь, когда Марго выйдет за короля Людовика, Савойский дом поднимется, как сверкающая звезда на самый верх небосвода. И с ним возвысимся мы, и вся наша семья, и ваши дети и внуки, если будет на то воля Божья. И если мы будем помогать друг дружке.

– А Нора тоже станет королевой? – не может успокоиться Санча.

– Я буду королевой всего мира! – Элеонора соскакивает с маминых колен и встает на ноги. – Меня не устроит маленькое королевство вроде Франции. У меня будет целая империя. – Она скрещивает руки на груди. – И не беспокойся, мама, я подарю замки и поместья всему нашему семейству.

– И кто же будет твой император? Пойдешь в гарем к Ступору Мунди? «Изумление Мира» – это прозвище очень подходит Фридриху II. А его образ жизни?! Разве не кощунство – назвать Христа обманщиком? От всего этого папа римский цепенел с отвисшей челюстью – правда, не столько от изумления, сколько от возмущения.

– За какого бы короля я ни вышла, он станет великим. Я об этом позабочусь.

– Мама, ты собираешься и Нору сделать королевой? – спрашивает Санча.

Элеонора удивленно открывает рот. Мама улыбается.

– Он и Ромео видят короны на головах у вас всех. Они поклялись сделать так.

– Четыре сестры-королевы! – Элеонора пускается в пляс. – Кто-нибудь слышал такое?

– Три сестры, – говорит Санча, и от беспокойства ее восьмилетнее личико морщится. – Я собираюсь дать обет в Ганагоби.

Элеонора закатывает глаза: последний месяц Санча только об этом и говорит. Когда мамин кузен Гарсенд ушел в Ганагобский монастырь, церемония была так трогательна, что мама даже прослезилась.

– Мой благочестивый маленький стручочек, нежный, как новорожденный ягненочек, – говорит мама Санче. – Из тебя вышла бы прекрасная монахиня, будь ты уродливой или кособокой.

У Санчи волосы как будто свиты из света звезд, а глаза черны, как ночное небо, ямочка на подбородке и губы, как спелые вишни. Стыдно прятать такую красоту, которая наверняка привлечет достойнейшего жениха.

– Не будь эгоисткой. – При этих словах ее дочь потупилась и стала рассматривать руки. – Семья прежде всего. Как женщина – и как королева – ты должна хранить верность сестрам, своим дядям и своим родителям. Мы твоя опора. Мы твоя сила.

Знает ли мама, как больно колет девочкину грудь мысль о том, что придется покинуть Прованс? Скорее всего, мама даже не задумывается об этом. К их дверям, как тень, подкрадывается граф Тулузский, готовый ворваться. Он заберет себе цветущие луга, сверкающие горы, великолепные побережья Прованса – и звезда рода Савойского скатится по небосклону ниже, чем когда-либо.

– В нашем мире состояния создаются и рушатся, не успеешь моргнуть. – Мама щелкает пальцами. – Как вы сами видели, править даже таким маленьким графством, как Прованс, небезопасно. Подумай о трудностях, с которыми столкнешься, став королевой, и в такой дали от дома! Беды будут грозить не только извне твоих владений, но затаятся даже при твоем собственном дворе. Женщины станут завидовать тебе, особенно если ты красива. Мужчин будет возмущать твоя власть над ними, тем более что ты чужестранка. Вот почему тебе понадобится помощь семьи.

– Когда я стану королевой, мне ничья помощь не потребуется, – заявляет Элеонора.

– Тебе любой урок не в прок. – Мама недавно рассказывала Маргарите и Элеоноре об античных царицах. – Даже Клеопатра нуждалась в помощи. Без Цезаря она бы потеряла трон.

– Клеопатра! – фыркает Элеонора. – Чтобы получить желаемое, она использовала свои женские чары. Нам это не потребуется. У нас ведь «мужской ум». – Эти слова мама повторяла, гордясь их строгим воспитанием, неслыханным для девочек. Маргарите вспоминается месье де Флажи: как он ел глазами ее бюст и ретировался, едва она заговорила об Аристотеле.

– Ты со своей плоской грудью не похожа на Клеопатру, – бросает она Элеоноре. – Но могла бы стать Артемизией. Помнишь? Царица-воительница. Отличалась «храбрым духом и мужской отвагой»[8].

– Это наша Элеонора полна мужской отваги, – поправляет ее мама.

Элеонора выпрямляется, как горделивый рыцарь, и машет воображаемым мечом.

– Ну, это просто: Еленой Константинопольской, – говорит Элеонора. – Она стала святой.

– А по-моему, Еленой из Кэрнарфона, – замечает Маргарита, – валлийской принцессой, которая стала римской императрицей. Когда ее муж умер, она вернулась домой и стала всех обращать в христианскую веру.

– Не возражала бы стать королевой, если могла бы обратить свою власть во имя Господа, – тихо молвит Санча.

– А я бы обратила свою власть во благо семьи. – Элеонора блестящими глазами глядит на маму, уловив, по крайней мере на мгновение, лучик ее одобрения.

– Надеюсь, что буду править мудро, – говорит Маргарита. – Думаю, больше и желать нечего.

– Тогда ты похожа на царицу Савскую, – замечает мама. – Она сказала своему народу: «Я поражена любовью к мудрости… потому что мудрость гораздо лучше, чем сокровища из золота и серебра».

Маргарита чувствует, что краснеет. Если бы мама прочитала ее мысли, считала бы она ее по-прежнему мудрой?

– Я мудра лишь знанием, что ничего не знаю, – цитирует она Сократа.

– Мудрость – благородная цель, – говорит мама. – Задача на всю жизнь.

– Вот к концу жизни Марго ее и достигнет, – язвит Элеонора.

– А что Беатриса, мама? – спрашивает Санча. – На какую царицу она похожа?

– На царицу пчел, она всегда жужжит, – говорит мама.

Беатриса ковыляет к дверям, как каждый вечер. Маделина хватает ее, прикрикнув – как каждый вечер, – и Беатриса, как обычно, принимается, хныкая, звать папу, который тут же появляется.

Беатриса вырывается от няньки и бежит к нему. Он подхватывает ее и целует в обе щеки, несмотря на сопротивление. Она не хочет ложиться спать. Говорит, что хочет остаться с папой.

– Сыграю в шахматы с Сорделем. Он норовит смошенничать, а я люблю выигрывать. Это слишком возбудит маленькую девочку.

Она прижимается курчавой головкой к его плечу.

– Обещаешь быть хорошей девочкой и тихо сидеть у меня на коленях?

Когда он уходит, Маделина упирает руки в боки. Ну что тут поделаешь? Сколько раз повторяла, что малышке нужно спать? Что завтра Беатриса будет утомленной и раздражительной? Но что толку его убеждать, когда дело касается любимой дочери?

– Беатриса использует свои чары, чтобы добиться желаемого, – шепчет Элеонора Маргарите, когда они лежат в кровати вместе с уснувшей Санчей. – Это она похожа на Клеопатру.

– Надеюсь, ты ошибаешься. Помнишь, что стало с Клеопатриными сестрами?

Элеонора скалит зубы. С видом горгульи в лунном свете она поднимает указательный палец и медленно проводит им по горлу.

Маргарита

Свет судьбы

Сокол парит, выжидая, его взгляд проникает сквозь деревья и высокую траву, ловя невидимые потоки. И вдруг резкое снижение, падение на землю – и вот он снова взмывает вверх с жирным зайцем в когтях.

– Нет! – Элеонора оборачивается к сокольничему: – Гастон! Скажи ей. Мой сокол уже загнал этого зайца.

Их зовут из château, и они бросаются вниз, пуская слюнки. Вчерашний ужин состоял из черного хлеба, сыра и листочков первого весеннего латука. Сегодня им обещали малину и рыбу из пруда. Элеонора, как всегда, добегает до château первой. Радуясь победе, она не замечает взгляда мамы на ее рубашку, порванную и запачканную утром, когда она скатилась по склону холма. Или, скорее, предпочитает не замечать.

Девочки сидят за столом в огромном зале, рядом с матерью. С другой стороны папа увлеченно разговаривает с дядей Гийомом и Ромео, приехавшими сегодня после посещения французского двора. Маргарита ловит дядин взгляд, и он подмигивает ей. Но это ничего ей не говорит: привез он брачное предложение или нет. Неподалеку менестрели играют на дудках и барабанах, а жонглеры в ярких коротких рубахах и рейтузах стоят на головах и ходят колесом. Позади них рыцари препираются за места ближе к главному столу, а трубадуры пихают друг друга локтями и посмеиваются. Папин любимец, рыжий скандалист Бертран д’Аламанон, строчит стихи у себя на ладони и показывает их жирному Сорделю, который обхватил и словно удерживает свой живот, чтобы не разорвался от плотного обеда.

– Король Франции хочет Марго. – Дядя Гийом поднимает руку, чтобы слуга больше не разбавлял его вино. – Человек, которого они присылали сюда прошлой зимой, привез живописную депешу.

– «Девочка с приятным личиком, но еще более приятной верой», – цитирует Ромео и сияет, словно сам сочинил эту фразу.

Приятной верой? Ее религиозный пейзаж усыпан сожженными и обезглавленными телами катаров[9], некоторые из них были поэтами. Еретики, клейменные за критику папы римского. Вырезанные французами. Ее вера – это капля крови на острие меча, не замеченная месье де Флажи, любовавшимся ее грудью.

– Ты ведь сказал, его доклад был живописным, – говорит папа. – Эта характеристика вялая, разве нет? Словно наша Марго – простушка, которую ждет монастырь.

– Именно этого мы и хотели: чтобы Белая Королева так и подумала. – Дядя Гийом залпом осушает свой кубок и жестом требует еще. – Бланка Кастильская не допускает к своему двору красивых женщин.

Слышится крик. Слуги в неотбеленных рубахах и холщовых шапках вносят в зал накрытые подносы, которые ставят сначала на стол графа с графиней. Предвкушая малину, Элеонора тянется к блюду, пока крышку еще не подняли. Маргарита пинает ее под столом и шепчет:

Элеонора отдергивает руку, и мама поднимает крышку. На каждом круглом блюде лежит по ломтику сыра, буханке ржаного хлеба и тщедушные стебельки зелени. Мама так сжимает зубы, что, кажется, от малейшего толчка ее голова может треснуть.

– Сыр. И хлеб. И немного раннего латука из огорода.

– Нам обещали малину, – обижается Элеонора. – И рыбу.

– Несколько недель не было дождя. Садок с форелью высох, рыба сдохла. Огород завял от недостатка влаги, несмотря на ежедневную поливку. Что касается малины, на кусты налетели птицы и склевали все ягоды. Если не считать молока и пшеницы, кладовые пусты – и нет денег, чтобы их наполнить.

– Так дело не пойдет. Девочки, идите скажите прислуге, чтобы укладывали ваши пожитки. Сегодня мы ужинаем в Бриньоль.

* * *

У Маргариты текут слюнки при одной только мысли о персиках – а в Бриньоле они словно падают с деревьев. Сейчас еще рановато для сбора урожая, но там ждут другие лакомства, поскольку дождь и солнце в Бриньоле чередуются совершенным образом, даря овощи и фрукты круглый год. Рядом с ней в повозке Элеонора играет в кости – бросает на сиденье камушки.

Мама тихонько поет, а Санча прижалась к ее руке и слушает:

Бриньоль принадлежит маме; городок, сады, площадь, белый дворец – все это подарил ей папа по случаю свадьбы. Ощущая свежий ветерок на лице, Маргарита напевает chanson Бернара де Вентадура. Что из прованских сокровищ она любит больше всего? Мустьер с его изрезанными скалами? Когда взбираешься на них, так захватывает дух. Ей вспоминаются холмы в Эксе, где она с сестрой столько раз скакала верхом, взметая аромат лаванды; фруктовые сады Бриньоля – не только персики, но и сливы, которыми она объедалась до тошноты; теряющиеся в голубизне марсельские пляжи, где папа закапывал своих девочек по шею в песок и потом делал из него им рыбий хвост, как у русалок; Альпы, окружающие Прованс, как бриллиантовое ожерелье. У их подножия они с Элеонорой нашли тайную пещеру, полную чудесных камней, и изображали из себя фей. Но нет – больше всего она, пожалуй, любит Тараскон. Он стоит на широкой равнине, украшенной лентой Роны, с могучей крепостью, чьи высеченные статуи и горгульи словно оживают в лунном свете (фантазерка Элеонора клялась, что они и правда оживали), и где трубадуры и тробайрицы наполняют сады песнями. В Тарасконе им ничто не грозит, так как никакая осада, никакие смерт-ные – то бишь Тулуза – не одолеют его мощных укрепленных стен.

Он хочет ее. Скоро король Франции Людовик сделает предложение, и ее жизни в Провансе придет конец – на время. Когда папа умрет (дай бог, через много-много лет), она станет графиней Прованса и сможет ездить между своим графством и своим королевством – заботиться об одном и терпеть другое. А до тех пор Франция будет казаться чистилищем и жизнь там – тоскливым ожиданием. Прованс – вот обитель ее счастья.

Графиня вздыхает и дарит дочери то, что Маргарита с Элеонорой прозвали Улыбкой Бесконечного Терпения.

– Конечно, ты любишь Прованс. Нам завидует весь мир. Но твоей семье ты нужна в Париже.

– Мама, я тут подумала: в Париже я буду далеко. Разве не могу я принести Провансу больше пользы, будучи его графиней, а не королевой другой страны?

Mère ехидно посмеивается, как над уронившим шары жонглером:

– Думаешь, ты сможешь принести в Прованс мир и завершить то, что не успели твои родители? Или ты, как Клеопатра, очаруешь императора, чтобы он прислал помощь? Возможно, он пригласит тебя в свой гарем. Фридрих любит смазливые личики.

– Или, может быть, ты сумеешь произвести впечатление на римского папу своей милой верой и убедишь его раздавить еретика Раймунда Тулузского, как муравья? – Сделав выговор, мама прекращает смеяться. – Как тебе понравится цена, которую Рим потребует за это: рыцари и солдаты для папских войн, потеря нашей независимости?

Восклицание Элеоноры заставляет Маргариту посмотреть на череду полей снаружи. Карету встречает павлин. Он расправил хвост и глядит гордо, словно победил в состязании. Маргарита хватает Норины камушки и швыряет их в птицу.

– Как всегда, промазала, – говорит Элеонора. – Не робей: брось сильнее. Вот так! – Она перегибается через сестру, чтобы прицелиться другим камушком, и прогоняет птицу. Павлин с резким криком в панике убегает, тряся синими перьями.

* * *

Дворцовая челядь приветствует их у дверей, а затем продолжает ставить в большом зале столы и скамьи, расстилает скатерти, кладет ножи, ложки, расставляет кубки. К потолку поднимаются крики и смех. От аромата жареного мяса у Маргариты урчит в животе. Папа ведет своих рыцарей с их конями в конюшню. Мама в детской наблюдает, как распаковывают одежду и постельное белье девочек. Пока нянька успокаивает плачущую Беатрису (разбуженную после слишком короткого сна), а Санча цепляется за мамины юбки, Маргарита и Элеонора проскользнули в большой зал.

– Пойдем на кухню, – говорит Маргарита. – Кто-нибудь наверняка даст нам перекусить.

– А если нет, сами стащим. – Голос Элеоноры вибрирует от возбуждения в предвкушении воровства.

Вбегает какой-то человек в поисках папы. Говорит, что приближается граф Тулузский с полусотней солдат, верхом, в полном вооружении. Они затаились в лесу, готовя нападение.

– Осада сейчас, когда так мало припасов? Нас ждет голод, – беспокоится мама.

Она отправляет Маделину и дочерей в башню. Маргарита остается: после своего двенадцатого дня рождения, когда начала готовиться править Провансом, а в последние месяцы и Францией, она – мамина тень.

– Принеси доспехи графа, – велит мама папиному камердинеру. – Приведи графа, – велит она Ромео, прежде чем поспешить с Маргаритой на кухню. – Наших солдат надо покормить перед боем. – Войдя на кухню, она хлопает в ладоши и кричит: – Скорее! Скорее! Или мы пропали.

Маргарита смотрит на баранину и форель, оливки, сыр, латук, молодые артишоки, теплые хлебцы и – вот она! – малину. Она глотает заполнившую рот слюну, приплясывая так и сяк, чтобы пропустить слуг, хватающих блюда с мясом, рыбой и дичью, овощи, корзины с фруктами и фляги с вином.

Над какофонией топота ног, грома тарелок и столового серебра трубой ревет голос матери; скрежещут лезвия ножей на оселках. Мама сует большое блюдо жареной баранины в руки Маргарите; та хлопает глазами: разве она прислуга?

Маргарита бросается в зал и ставит блюдо перед группой рыцарей, которые уже набивают себе брюхо, потом спешит к père, сидящему во главе стола. Но только она хватает ножку цесарки – как трубы возвещают, что показалось тулузское войско.

Папа вскакивает, надевая шлем, и с боевым кличем бежит к дверям, за ним с такими же криками спешат рыцари. Когда зал пустеет, Маргарита вслед за матерью поднимается по каменной винтовой лестнице. В сумраке башни Маделина держит на коленях Беатрису и кормит ее кусочками хлеба и мяса, а Санча сидит на табурете и хнычет перед нетронутой тарелкой.

– Поешь, – говорит ей Маргарита. – А вдруг ты понадобишься малышке? Или маме? Как ты им поможешь, если у тебя не будет сил?

Мама стоит у стены и через прорезь смотрит наружу.

Маргарита тоже видит, как папа и его солдаты выбегают по подъемному мосту в поле. Тулузские рыцари рассыпаются в стороны, кроме тех, что тянут катапульту и тащат поваленное дерево для тарана. Все в боевых доспехах – некоторые в кольчугах, другие в новых латах, какие граф Прованса не может себе позволить.

– Посмотрите на тулузское войско! Как их мало, – усмехается Элеонора.

– Не рассчитывали застать нас здесь, – говорит Маргарита. – Думали захватить пустой замок.

Поднимается красный флаг Тулузы с особым двенадцатиконечным крестом. Взвивается и красно-золотой полосатый штандарт Прованса. Когда кони переходят на рысь, Маргарита хватается за оконную раму и сжимает ее, ожидая столкновения сходящихся волн. Ее отец с копьем наперевес скачет впереди своих солдат. Но столкновения не происходит. Тулузские солдаты уже бегут, оставив катапульту на телеге и бросив таран.

У Маргариты захватывает дыхание. Подскакав к графу Тулузскому, ее père бьет копьем прямо ему в грудь – удар силен, но противник наготове. Он отбивается щитом и ударом копья в живот сбивает папу на землю. Крик Элеоноры эхом отдается от стен. У Маргариты колотится сердце, как камень в катящемся барабане, но папа, хотя и с трудом, встает на ноги. Тулуз тоже спешивается, и начинается рукопашный поединок. Оба колют и рубят друг друга, тяжелые мечи гремят. Даже такой признанный боец на мечах, как папа, не может пробить крепкие латы, которые выдерживают все его удары. Через какое-то время его движения замедляются, слабеют, становятся неуклюжими. Грудь вздымается и опадает, и он спотыкается. Тулуз поднимает меч, удар отца на мгновение запаздывает, и клинок обрушивается ему на плечи, опрокидывая его в пыль.

Слезы застилают Маргарите глаза. Нора кричит. Санча уткнулась лицом в мамину юбку. Побледневшими губами мама шепчет молитву. И божий ответ не заставляет себя ждать: какой-то пехотинец спешит папе на помощь – но Тулуз поражает его ударом по шее. Затем подскакивает Ромео, с красным пером на шлеме и с копьем под мышкой, – но Тулуз на своем коне уносится прочь, за ним его рыцари. Битва закончена.

Маргарита вместе с матерью и Элеонорой спешит вниз по лестнице, стиснув руку сестры, словно чтобы не упасть. Возможно, папа убит. «Ради бога, нет!» Ей тесно в груди, трудно дышать. Перед ее полными слез глазами проплывает его доброе лицо, смеющиеся глаза, большой нос, который она так любила теребить (отчего папин голос становился как гусиный гогот). Что он говорил вчера вечером? «В моих глазах ты всегда будешь королевой, что бы ни решил король Людовик».

Сколько проходит времени между двумя ударами сердца? Для Маргариты время растягивается в бесконечность, пока она стоит в дверях вместе с мамой и Элеонорой в ожидании папы. Одолевают черные мысли. Если он умрет, что станет с ней? Уедет ли она все равно во Францию или останется в Провансе, вместо него? Но может ли кто-то его заменить?

Наконец двое солдат вносят папу через ворота château в большой зал и поднимают по лестнице в его комнату. Маргарита вытягивает шею: есть ли признаки жизни? Она проскальзывает в его комнату, где он лежит на окровавленных простынях, и болезненные стоны раненого немного успокаивают ее. Его лицо побелело, губы хватают воздух, вытаращенные глаза смотрят в потолок. Рука повисла, как сорвавшаяся с петли дверь. К нему подходит мама.

Его кожа побледнела, как выбеленный череп, словно вся кровь вытекла через рану. Мама держит его невредимую руку, пока лекарь вправляет плечо в сустав.

– Вот почему ты должна ехать во Францию, – говорит мама Маргарите. – Тогда эти нападения на Прованс закончатся.

Входит Ромео. Папа хочет знать, каковы потери. Пять человек ранены. Один убит.

– Это мог быть ты! – Мамины рыдания взвиваются, как вопль на ветру.

Маргарита отворачивается, не в силах видеть слезы матери.

– Я не умру от руки Тулуза. Бог слишком любит меня, – говорит граф.

– Похоже, бог сильнее любит еретика Тулуза, – возражает мама. – Он отлучен от церкви, но, возможно, Господь этого не знает. А может, ему нет до этого дела.

– Ш-ш-ш! Священник может услышать. – Папа закрывает глаза. – Отец Остерк собирается совершить последнее помазание.

– Нет! Папа! – Элеонора бросается к нему, защищая от помазания – или смерти. Граф смеется, но мамин взгляд как ножом пресекает хихиканье Маргариты.

– Раймунд, эти нападения должны прекратиться. Если тебя убьют, мы потеряем Прованс. И Тулуз опустошит нашу казну непрестанными сражениями. У нас еды всего на несколько дней. Наши дети исхудали, как тростинки, Нора ходит в обносках Марго, а слуги ворчат, что им не платят.

– И рыцари жалуются, но что делать? Мы не можем отдать Прованс и потому должны воевать.

Взглянув на Маргариту, мама поднимает брови, словно только что выиграла пари или застольный спор.

– Теперь видишь? Нравится тебе или нет, ты должна ехать в Париж. Пока не отберешь корону у Бланки Кастильской, Прованс останется в опасности, и твоя семья тоже. Белая Королева ждет, как ястреб, чтобы наброситься и схватить нас. Только ты можешь спасти нас от ее когтей.

Маргарита встречает взгляд своей mère, но не может его выдержать.

Будущее ослепляет ее, и она закрывает глаза.

* * *

– Десять тысяч марок! – Граф поник на троне, когда французские посланцы уходят помыть руки перед обедом, который Ромео обещал каким-то образом им обеспечить. – Нет, наверное, Белая Королева шутит.

– Какие тут шутки, – говорит мама. – Она знает, сколько мы потратили на войну с ее кузеном Тулузом. Чем слабее она сделает Прованс, тем легче будет Франции нас проглотить.

А Маргарита снова обретает надежду. Она думает о белых песках Марселя. Об аромате розмарина. О летнем солнышке.

Папа чешет в затылке и слабо улыбается старшей дочери:

– Марго, мы отправим тебя с Ромео в Париж. Король Людовик только взглянет на тебя и сам заплатит нам, чтобы добиться твоей руки. А иначе я не вижу, каким образом… Извини, дочка. В общем, не быть тебе королевой.

Маргарита встает со скамьи у окна и подходит к отцу, обвивает руками его шею и целует в щеку:

– Я не расстраиваюсь, папа. Ты разве не знал? Лучше останусь тут, с тобой.

– И вашему отцу лучше держать вас при себе. – Это важной походкой, тряся кудрями, вошел Ромео. – Но вы должны подумать о будущем, мой господин, а не только о Марго. Сделаете ее королевой – и я сделаю королевами их всех.

– Ты, Ромео? Или мой брат Гийом? – Мама наду-вает губы. Она не любит, когда игнорируют вклад ее родственников.

– Подумайте, какую это принесет славу, она распространится, как круги по воде, на все поколения, – говорит Ромео. – Ваши дочери и внучки – королевы! Ваши внуки – принцы и короли! Какие-то временные денежные затруднения не должны этому помешать.

– Знал, что мы договоримся! Я только что сказал французам, что вы согласны на такое приданое. Они уже отбыли в Париж.

Оставив в тайне, как ему удалось их накормить, Ромео кланяется, и его губы складываются в удовлетворенную улыбку. Он поздравляет себя с успехом.

– Но ради бога, Ромео, ты меня погубишь. – Папа вскакивает на ноги. – Ты дал Белой Королеве прекрасный повод для вторжения – чтобы взыскать долг, который мы не в состоянии выплатить.

– Мой господин, вы доблестный воин и король поэтов, но что касается денег – тут у вас не хватает воображения. Оставьте финансовые вопросы мне.

Размер приданого совсем не удивил Ромео. Он ожидал, что цена будет еще выше. После захвата у Англии Нормандии, Анжу и Аквитании богатство и могущество Франции так выросли, что она стала одним из величайших государств в мире. Когда королева Бланка назвала свои условия, он без малейших колебаний поскакал прямо в Савойю просить денег у маминых братьев Гийома и Томаса. Взамен он обещал им блестящее будущее при французском дворе. А также выклянчил две тысячи марок у архиепископа Эксского.

– Людовик не больше вашего хочет потерять свою независимость.

– И все равно до десяти тысяч нам далеко, – замечает Маргарита.

Ромео пожимает плечами. У графа может не быть самих денег, но у него есть земли.

– Нужно только заложить поместья и замки, тогда приданое соберем. Многие с вожделением смотрят на Тараскон, который недавно укрепили. Поскольку Марго все равно наследует Прованс, вы ничего не теряете – а приобретаете союз с Францией.

Мама встает и заключает Маргариту в объятия. Ее глаза полны нежности и гордости.

– Королева Франции! – говорит она. – Девочка моя.

Маргарита вдыхает мамины духи и прижимает лицо к ее груди в надежде, что на шелковой сорочке не останется пятен от слез.

Маргарита

Деревенщина

Ее будят фанфары – и внезапная остановка кареты. Маргарита поднимает голову с колен Эме и видит за окном бородача дядю Гийома.

– Нет еще. Но твой муж, похоже, нас ждет не дождется. – Дядя сияет. – Король Людовик приближается, моя дорогая.

Эме задергивает занавеску. Ее пальцы пробегают по голове госпожи, укладывая волосы под креспин (поскольку она теперь замужем, уже выдана за короля Людовика по доверенности римского папы), затягивая под подбородком желтый барбет и увенчав зубчатым обод-ком. Служанка прикладывает к Маргаритиным губам красную охру:

– Пока я с вами, вас никто не застанет врасплох.

Снова снаружи трубят трубы. Маргарита отодвигает занавеску и видит прованских лошадей, накрытых полосатыми красно-золотыми попонами, а вдали – шпили собора. Вот и пришла ее пора. Маргарита глубоко вздыхает.

– Иди. Скорее! – Эме выталкивает Маргариту в дверь. – Ступай, очаруй своего короля и спаси всех нас.

Опершись на дядину руку, Маргарита ступает на землю.

– Не знаю, кто больше волнуется от предстоящей встречи – ты или Эме.

Маргарита видит его, и у нее захватывает дыхание.

– Согласен, ma chère, но не вздумай смеяться, – шепчет дядя.

Однако ей дозволяется улыбнуться, и она пользуется этим – насколько может растягивает губы, то заглядывая ему в глаза, то отводя взор, не задерживая взгляда на его кольчужном доспехе из ослепительного, изумительного, невероятного золота.

– Пожалуйста, не робейте. Я так оделся, чтобы произвести на вас впечатление, но под доспехами я смиренный человек.

– И в высшей степени блистательный, мой господин.

Такой голубизны в глазах она не видела ни у кого.

Ее о чем-то спрашивают, но Маргарита ничего не отвечает. У нее есть свои вопросы, но сейчас не время – пока она не завоевала его любви.

Блеск его наряда слепит ее. Она отводит глаза. Король подходит к ней.

– Вы гораздо красивее, чем кто-либо говорил. – Он стоит так близко, что Маргарита ощущает отражение солнца от его наряда. Комок застрял у нее в горле. – Месье де Флажи не вполне описал вас.

– Не обращайте внимания. Лишь недавно я очнулась от сна, наполненного трубадурами и песнями.

– Трубадурами? – Его лицо с облегчением проясняется. – Поговорите с мамой. Она знает о них все.

Значит, Белая Королева разделяет Маргаритину любовь к песням? Если так, подружиться с ней будет не столь уж трудно.

Подходят молодой мужчина с мальчиком и кланяются. Король представляет их: его братья – Роберт, высокий и широкоплечий, образец придворного рыцаря, если не считать – глупой ухмылки, и Альфонс, маленький черноволосый чертенок.

– Добро пожаловать во Францию, моя госпожа, – кланяется Роберт. – Смеем надеяться, общество нашего брата доставит вам больше радости, чем нам.

– Да, пожалуйста, развлекайте его почаще. Мы устали прятаться и бегать от него.

Король морщит лоб, а Маргарита представляет ему своих дядюшек.

– Полагаю, вы знакомы с Гийомом, архиепископом Валенса, и с Томасом, графом Пьемонта.

– Кто же не знает этих представителей Савойской династии? – улыбается король, а они преклоняют перед ним колени. – Говорят, император Священной Римской империи на днях советовался с вами, – обращается он к Гийому.

– Да, я обедал с ним две недели назад, мой господин. А неделей раньше – с римским папой. Мне доставит величайшее удовольствие поделиться с вами своими догадками…

– Да, конечно, вы должны поговорить с моей матерью. – Людовик обращается к Маргарите: – Что же, поедем в Санс, дорогая? Мама ждет, чтобы принять вас там.

Он берет ее руку и, наклонившись, целует воздух над ней.

У Маргариты по коже пробегают мурашки, словно он коснулся ее губами. Король поворачивается и шагает к своей лошади, братья следуют за ним. Дядя Томас рядом с племянницей поднимает брови, а Гийом пожимает плечами.

– Королю не до политики, – говорит он, вместе с братом сопровождая Маргариту обратно к карете. – И кто упрекнет его в этом? Завтра у него свадьба.

– Он очарован своей невестой, – подмигивает Томас. – Как и все мужчины в его окружении. Ты заметила, Марго, как они уставились на тебя?

– А ведь на тебе даже нет золотого наряда, – поддакивает Гийом.

У Маргариты болят ноги после долгой поездки в карете. Ей хочется пройтись, но, конечно же, нельзя, потому что собравшаяся вдоль дороги толпа засосет и проглотит ее. Ей хочется уклониться от протянутых рук, но улыбки и приветственные крики удерживают у окна кареты.

Она отваживается помахать рукой, не зная, как отвечать этим франкам, бедным крестьянам, босым и грязным, в грубых одежках, только что с полевых работ. Какая-то девочка протягивает ей пучок полевых цветов; Маргарита прижимает их к носу, словно душистые розы. Она посылает воздушный поцелуй в ответ; толпа одобрительно кричит. Стоя так близко, не могут ли эти люди услышать ее мысли? От пыльцы щекотно в носу, однако Маргарита боится чихнуть на толпу.

По мере приближения к городу дорога становится все более разбитой. Люди толпятся на мосту, мешая про-ехать карете. Временами она вообще останавливается, и тогда руки дотягиваются до окна.

– Как они вас любят! Вот-вот разорвут, – говорит Эме.

Маргарита поднимает руки, касается пальцев и ладоней, принимает благословения и добрые пожелания.

– Какая хорошенькая! Красивые наследники будут у них с королем.

В давке шпили Сансского собора скрылись из виду, но звуки труб возвещают, что он никуда не делся. Временами Маргаритин пульс начинает отбивать барабанную дробь. Так много зависит от ее успеха здесь. Если не удастся остановить Тулуза, ее семья может погибнуть – а с ней и Прованс под властью жадного тирана, и ее народ и ее земли будут растерзаны, как лань, настигнутая гончими псами.

Карета проезжает под нависающими этажами высоких домов, которые заслоняют последний свет уже клонящегося к вечеру дня, но это не важно: зажженные свечи на стенах освещают путь и красные, зеленые и синие флаги и гирлянды благоухающих цветов на окнах и дверях.

– Vive la reine! – по-прежнему кричит толпа, но крики затихают, когда рваные и потертые одежды крестьян и линялая холстина ремесленников сменяется ярким шелком, бархатом и мехами, золотыми пуговицами, сверкающими драгоценностями. Это французские бароны со своими семьями, слишком благородные, чтобы кричать, слишком чопорные, чтобы выражать чувства чем-то кроме улыбок и махания рукой – если вообще что-то выражать. По крайней мере, один из них не улыбается и не машет рукой, а только смотрит на невесту с презрением на своем мягком, почти женственном лице. Это Тулуз.

Маргарита ныряет за занавеску. Зачем он приехал в Париж? Не поздравить же ее, не склониться завтра перед ней, когда она наденет корону? Каковы бы ни были его намерения, они не сулят Провансу ничего хорошего.

Карета останавливается у собора. Мириады свечей и факелов освещают праздничную картину: лошади едят рассыпанный по траве овес, одетые в шелка мужчины и женщины пьют вино под навесами ветвей и листьев; собор, его взметнувшиеся в небо шпили, его огромное розовое окно, выходящее на статуи святых, выстроившиеся по пути к дверям. В воздухе повис аромат духов, запах конского навоза и горящего сала. Смех и музыка сливаются в сложном танце под восходящими звездами; плачет какой-то малыш, ржут и всхрапывают лошади. Дядя Гийом открывает дверь кареты и выпускает Маргариту. Эме протягивает ей мантию, и она заворачивается в нее. Воздух прохладен для мая – здесь не Прованс.

Улыбка короля заставляет ее забыть о холоде. Положив руку на сгиб его локтя, прежде чем вступить в белый дворец рядом с собором, Маргарита проходит сквозь мешанину лиц – доброжелательных, любопытных, равнодушных, угрюмых. Это, говорит король, апартаменты архиепископа, предоставленные им в распоряжение новобрачных.

Поднявшись по ступеням, они входят в освещенную лампами залу. На стене гобелен с красно-золотым узором и шафранным шестиугольником из Утремера[12]; еще одно изображение распятого Христа со сверкающими, как алмазы, слезами на щеках. На полу – красно-синий ковер. На окнах – зеленые бархатные шторы. Вокруг блестит золото, в воздухе запах сандала. Маргарита улавливает и легкий аромат апельсина. Роскошь убаюкивает, как кот на коленях. У ее отца никогда не было такого великолепия.

– Вот моя мать, – шепчет Людовик, словно в соборе.

Маргарита жмурится, приводя в порядок чувства: мерцающий свет, звуки виолы – и на красном бархатном троне женщина с белым, как снег, лицом. Когда к Марго возвращается зрение, она движется через зал преклонить колени у ног Бланки Кастильской, легендарной Белой Королевы.

Та протягивает руку, дозволяя поцеловать массивный золотой перстень.

– Для меня большая честь, госпожа. – Дрожащей рукой Маргарита касается холодных пальцев. – Мы часто поминаем вас добрыми словами у меня дома в Провансе.

Бланка Кастильская неделикатно фыркает и отводит взгляд в сторону, словно скучая. Людовик помогает Маргарите подняться.

– Твой дом теперь во Франции. – В голосе королевы-матери слышится холод, как в ночном воздухе. – А твой народ – народ Франции.

Маргарита старается не смотреть на нее в упор. И это та женщина, о красоте которой поют трубадуры? Ее подбритая линия волос подчеркивает уступом выпирающий над глазами лоб. Белила, покрывающие лицо и шею, делают ее действительно Белой Королевой.

– И как королева, я лишь надеюсь, что смогу послужить французскому народу так же, как служили вы.

– Месье де Флажи говорил мне, что ты хорошая девочка. – Голос Белой Королевы смягчился. – Теперь я вижу, что он был прав. Мы будем друзьями.

Ее серо-голубые, «меховые» глаза, много раз воспетые, осматривают Маргариту с головы до ног и снова до головы, как в свое время глаза месье де Флажи, но без его похотливости.

– Беда в том, ma chère, что ты не похожа на француженку. Твоя кожа загорела, как у крестьян. Гуляла на солнце по южным полям? Твои волосы очень некрасиво наползают на лоб, а твое платье выглядит тонким и слишком ярким. Ты напоминаешь мне один из тех вульгарных цветков, что растут на юге, или простую служанку, расхаживающую в платье своей госпожи.

– Но эти маленькие недостатки быстро лечатся. Я пришлю кого-нибудь утром, до брачной церемонии, выщипать тебе лоб и помочь с макияжем. Я также дам тебе свадебное платье, поскольку уверена: те, что ты привезла, не годятся.

– Где наша новая королева? Мы хотим видеть королеву!

– Пока все. Людовик, мой дорогой, – ее голос становится ласковым, – тебя ждут. Ступай, представь твою маленькую женушку народу, а потом отправь ее отдохнуть. Я подожду тебя здесь, милый. Нам нужно обсудить дела королевства.

Король целует руку матери, затем предлагает руку молодой жене. Когда они уже собираются уйти, Маргарита вспоминает о своих дядях, ждущих в дверях, когда их представят. Она снова обращается к Белой Королеве:

– Мадам, могу я представить вам моих наставников, дядю Гийома и Томаса Савойских? Они пришли засвидетельствовать вам свое почтение.

Белая Королева тяжело вздыхает, словно утомленная коротким визитом Маргариты.

– Не сегодня. Завтра. На сегодня мне хватит деревенщины.

Когда они уже двинулись к выходу, королева окликает ее:

– Можешь звать меня «мама». У меня лишь одна дочь, и она еще глупенький ребенок. Мне может доставить удовольствие иметь в хозяйстве девушку, у которой есть что-то в голове.

– Да, мама, – говорит Маргарита. И выходит из зала со своим мужем, королем. Ее чувства вьются, как пчелы вокруг «вульгарного цветка».

* * *

Когда они выходят наружу, звучат радостные крики; грянула музыка. Жонглеры крутят горящие факелы; в руке Маргариты оказывается золотой кубок, наполненный до краев вином. Король ведет ее под сень раскидистого дуба, восходит вместе с ней на обставленный свечами помост – их свет отражается на золотой кольчуге, отчего кажется, что она горит.

– Vive la nouvelle reine! – кричит толпа. – Vive Marguerite![13]

Король указывает на кубок. Она пьет кисловатую жидкость – не лангедокское вино, это уж точно. Но она подавляет отвращение и поднимает кубок за здоровье новых соотечественников и соотечественниц, которые скоро станут подданными.

Ответный крик раскатывается над лугом, как гром. Король с сияющими глазами берет кубок обратно.

Два человека тащат вверх по ступенькам большой сундук. Достают из него подарки, которые король показывает невесте: два новых кожаных седла, золотая уздечка, ожерелье, усеянное бриллиантами и рубинами, вся в драгоценностях тиара и, pièce de résistance[15], — отороченная соболем мантия, сверкающая сапфирами, с пятнадцатью золотыми пуговицами и изображением королевской лилии на каждой – символом Франции. Раздаются восхищенные вздохи и шепот, когда Маргарита накидывает ее на плечи, а потом одну за другой застегивает пуговицы.

– Посмотри на румянец у нее на щеках – такой нежный и женственный.

Король протягивает ей кубок, она снова пьет, на этот раз больше, ее кровь согревается обожанием, мантией или вином – или всем вместе. Снова звучит музыка, и толпа пускается в пляс. Людовик соскакивает на траву и оборачивается к жене, протягивая руки. Маргарита наклоняется, он хватает ее за талию и ставит перед собой, она смеется, чувствуя, что звезды никогда не светили на небе так ярко, как сияют ее глаза, а он глядит на нее, как на подарок, который ему не терпится развернуть.

Музыка и толпа увлекают их за собой, как летний ветерок лепестки, затянув в круг танцоров; они топают и поворачиваются, его рука сжимает ее руку, а глаза не отрываются от ее лица, даже когда его рука обвивает ее талию и он ведет ее вокруг себя. Они смеются, а танец становится все более бешеным, головокружительным от радости быть живыми, молодыми и вместе, пока какой-то человечек с пробивающейся лысиной и бегающими глазками не похлопывает короля по плечу.

– Простите, мадам, – говорит он, прежде чем обратиться к Людовику. – Ваша Милость, королева напоминает вам, что она ждет.

Маргарита следует за взглядом короля и видит в окне наверху силуэт королевы-матери, наблюдающей за весельем. А рядом знакомый длинноволосый толстяк – Раймунд Тулузский. Людовик выпускает ее руку, словно пойманный на чем-то предосудительном.

– Уже поздно. – Он отводит глаза и сутулится. – Позвольте мне показать вам ваши покои.

Он шагает прочь так быстро, что ей приходится бежать трусцой, чтобы не отстать. Снова во дворец, вверх по лестнице, мимо королевских покоев в другую анфиладу. Он ведет ее через дверь, где ее дяди сидят за столом у камина и едят похлебку с рыбой и овощами. Они вскакивают на ноги, Гийом чуть не опрокидывает кубок с вином.

– Я слишком задержал вашу племянницу. Она, наверное, устала и проголодалась. – Людовик замолкает, сжимая и разжимая опущенные руки. – Вы всем довольны? Ваши комнаты достаточно удобны? Тогда я должен вас оставить и заняться делами. До свидания, господа. – Он подносит к губам ее руку, но не смотрит на нее – его мысли уже где-то далеко, – а потом так же резко удаляется и сам.

Эме приносит стул и ставит у стола, повернув к огню. Маргарита плюхается на сиденье, чувствуя себя парусом, потерявшим ветер. Эти покои меньше королевских; на стенах мерцают золотые шандалы, вдоль стен стоят статуи: гротескные головы святых упираются в потолок, а в углу фигура обнаженного мужчины с такими натуральными интимными частями, что Маргарита краснеет и старается не смотреть. Дядя Гийом предлагает ей вина, однако она отказывается.

– Все равно ужасное пойло, – бормочет Томас.

– Король спешно ушел. – Гийом испытующе глядит на нее из-под густых бровей.

– Его позвала его мать, – говорит Маргарита. Она не упоминает Тулуза, опасаясь их реакции. Они захотят узнать, почему она не пошла на эту встречу – или хотя бы не попыталась. Что она могла бы сказать им о холодке Белой Королевы, о ее высокомерных замечаниях? «Деревенщина».

– Ты слышала сплетни про Белую Королеву и ее сына? – Дядя Гийом макает хлеб в вино. – Раньше я им не верил, а теперь думаю…

– Она сказала, что ей нужно поговорить с ним о делах королевства. – Маргарита закрывает глаза.

– В канун свадьбы? Поистине это должны быть неотложные дела.

– А может, она привязана к сыну. Король Людовик – вылитый отец, – говорит Томас. – Страсть Бланки к своему мужу всем известна.

– Возможно, сын удовлетворяет некоторые… потребности, которые раньше удовлетворял отец. Он обожает ее, это прежде всего.

– И все же она продала бы его, чтобы получить королевство.

Томас рассказывает историю: муж Бланки, Людовик VIII – в то время еще наследник французского трона, – откликнулся на призыв английских баронов свергнуть английского короля Иоанна. В качестве награды они обещали передать корону принцу Людовику. Бланка уговорила его согласиться с баронами, хотя его отец, король Филипп Август, утверждал обратное. Англичане никогда не позволят чужаку-французу править собой, настаивал он. Когда уберут своего тирана, снова озлобятся против Франции – и против тебя тоже. Но принц Людовик все равно отправился в Англию, а король Иоанн оказался хитрым и жестоким противником. Когда Людовик попросил из дома денег, король Филипп отказал ему. Но Бланка, с ее давними амбициями, твердо решила стать английской королевой. И пригрозила: если он не пошлет Людовику таких нужных денег, она продаст своих детей – внуков короля, – чтобы собрать необходимую сумму.

– И она бы сделала это, – говорит Томас. – Белую Королеву ничто не остановит, она своего добьется.

– Ею владеет страсть. Что в этом плохого? – спрашивает Маргарита.

– Мы спросим это у тебя через несколько недель, – говорит Гийом.

После ужина портной королевы-матери, придирчивый человечек с торчащими из не по росту сшитой одежды запястьями и лодыжками, снял с нее мерку для свадебного платья. Приготавливая госпожу ко сну, расшнуровывая платье, помогая надеть сорочку, причесывая и заплетая косы, Эме засыпает вопросами. Понравился ли ей король? А его мать? Какие из подарков ей дороже других? Волнует ли ее завтрашняя свадьба?

Маргарита ничего не отвечает, и служанка, всегда чувствуя ее настроение, замолкает.

И все же Маргарита задумывается над вопросами и ответами на них. Что она может сказать о муже? Он представляется ей добрым, красивым, хорошо танцует. Совсем не знает поэзии, и его ответ был не так умен, как она надеялась, но, возможно, он сегодня нервничал. Его мать произвела более сильное впечатление – на самом деле много разных впечатлений, и противоречивых.

Каждая женщина надеется завоевать любовь мужа, но перед ней еще одна задача: очаровать его мать. Хотя королю Людовику уже девятнадцать лет, Францией по-прежнему правит Бланка, – и, судя по увиденному Маргаритой, также правит сыном. Она, а не Людовик дает деньги и солдат Тулузу для нападений на замки отца. Это из-за нее страдает Прованс – и папа тоже. Чтобы помочь семье – и спасти Прованс, – Маргарита должна подружиться с Белой Королевой.

Маргарита подходит к окну, чтобы в последний раз взглянуть на веселье: жонглеры ходят колесом и кувыркаются в воздухе, готовясь к завтрашнему торжеству; дети гоняются друг за дружкой, то и дело прячась в самодельных укрытиях; слуги снуют с наполненными для господ кубками; кружатся и вертятся танцоры.

Под окном зеваки хлопают в такт музыке, а перед ними кружатся пары, быстроногие и гибкие, танцующие с восторгом смотрят друг дружке в лицо. Маргарита наблюдает некоторое время, жалея, что у нее нет розы или какого-нибудь подарка для гостей. Потом песни затихают, и пары распадаются, тяжело дыша и смеясь, женщины с интимной нежностью берут мужчин под руку. Как приятно быть влюбленной! Маргарита улыбается – но ее улыбка замирает, когда она узнает одну пару. Людовик, теперь в красном камзоле с накидкой, и его мать целуются, а потом соединяют руки для нового танца.

Маргарита

Совершенный и святой союз

Женщина с белым лицом не дает ей спать, впивается костлявыми пальцами в горло, вдавливает в подушку:

Тускло поблескивающие длинные кривые ножи скребут лезвиями ее брови, лоб, голову. Маргарита дергается и просыпается, сердце колотится, как птица в ладони. Она хватает со стола зеркальце и смотрит на свое лицо – слава богу, невредимо. Это всего лишь сон. Потом видит статую в углу и вспоминает, зачем она здесь, а сердце снова начинает колотиться.

Лампы уже горят. Эме в светло-розовом наряде суетится рядом, она принесла Маргарите платье из гардероба («Сегодня день вашей свадьбы», – мурлычет она, словно невесте надо об этом напоминать), кладет на стол очищенные апельсины, убирает с кровати покрывала и приглашает госпожу в церковь вознести молитву, хотя солнце еще не взошло.

– Неужели Господь уже проснулся в этот нечестивый час? – спрашивает Маргарита, пока служанка ее причесывает.

– Не знаю, госпожа, но французы наверняка уже встали.

За стенами церкви звенят колокола, и через мгновение в дверях показывается дядя Гийом, продирая глаза. Он ворчит:

– В такой час люди еще не знают, что сказать Богу.

– «Кто принимает епитимью до того, как согрешить?» – поет Маргарита.

Уже полностью проснувшись, она чувствует себя легкой, воздушной: еще немного – и взлетит, как пузырь, к потолку.

– Твой король Людовик, вот кто, – говорит дядя Томас, присоединяясь к ним, когда они идут по росистой траве. – Наш друг Бертран д’Аламанон, наверное, заглядывал в будущее, когда писал эти строки.

– Или он знал мать короля, – предполагает Маргарита.

– Может быть. Но она не всегда была таким образцом благочестия, – замечает Гийом.

Земля полнилась слухами после смерти отца Людовика! Самая популярная – и прилипчивая – сплетня о Бланке и красавце папском легате, о ее незаконной беременности. В конце концов Бланка укоротила болтливые языки, раздевшись перед советом баронов, чтобы показать свой живот.

– Сегодня уже никто не пустит такой слух, – говорит Томас.

– Бланка Кастильская преобразилась в Непорочную Мать. Надев мантию суровой монастырской настоятельницы, она избавилась и от скандалов, и от повторного брака – и сохранила для себя трон. Задача Маргариты – отобрать его у нее.

Когда они входят, оказывается, что в церкви, как ни удивительно, полно народу – осоловелые бароны со своими помятыми женами, спящие стоя слуги, сравнительно оживленные прелаты, с их рвением служить Богу и королю, и впереди всех ее муж и будущая свекровь. Людовик посылает ей робкую улыбку, но губы его матери плотно сжаты, она не одобряет опоздание невесты. Маргарита улыбается в ответ, все еще думая о Бланке в нижнем белье перед советом баронов. Кто еще на земле осмелился бы на такое? Завтра Маргарита придет вовремя.

После службы она наконец представляет своих дядюшек Бланке, которая как ни в чем не бывало хлопает ресницами, словно недавно их не обругала.

– Я никого из вас не видела на вчерашнем празднике, – любезничает она. – Вы, наверное, отдыхали после долгой дороги. Танец со мной сегодня? Конечно, monsieurs. У меня уже столько в очереди, но я обязательно найду время для вас. Вы, представители Савойской династии, известны своей грацией и обаянием.

– Бланка красива, но характер у нее – не дай бог, – позже заметит Томас, когда они с Гийомом устроятся в своих покоях. – Понятно, почему она снова не выходит замуж.

– Недооцениваешь Белую Королеву, братец: ухажеров ей всегда хватало. Она просто слишком любит власть, чтобы делиться ею с мужем. Да и с сыном, я слышал.

Эме, укладывая Маргаритины волосы к бракосочетанию, молчит, чтобы вместе с невестой послушать.

– Будем надеяться, в свое время она власть уступит, – говорит Томас.

– У нее не останется выбора. Завтра у Марго коронация. Все королевство узнает, что наша племянница – их новая королева.

– А если не уступит? Сможет ли Марго остановить Тулуза? Раймунда надолго не хватит. Сестра говорит, что после подписания verba de praesenti[16] на брак Марго он упал по дороге домой.

– Папа! Это серьезно? – вскрикивает Маргарита.

– Если верить твоей матери – нет. Отца подкосила усталость и печаль от разлуки с тобой. Но ты знаешь, у него в последнее время пошаливает сердце. Многонедельной войны ему не вынести. Ты должна остановить поток ливров в тулузские сундуки, дорогая.

– Остановить Тулуза будет моей главной задачей. – А также рождение наследников: главная роль королевской супруги – быть матерью, а не правительницей. Так учила мама. – Но я буду благодарна за любую помощь с вашей стороны.

– Возможно, твой красавец дядя Гийом оживит свои некогда неотразимые способности обольщать, чтобы завоевать ее благосклонность.

– Обольщение женщин – твоя специальность, Томас, не моя.

– Я видела, как король смотрел на вас, госпожа, – шепчет Маргарите Эме. – Вы скоро завоюете его сердце, и тогда он будет слушать только вас, чего бы ни желала его мать.

Скоро это время не наступит. После сегодняшнего утреннего богослужения она заметила, как у дверей храма шмыгал Тулуз – дожидался Бланку, не иначе. Что же они обсуждали прошлым вечером? Он просил денег, или солдат, или оружия, чтобы напасть на Прованс? Когда Маргарита станет королевой, посмеет ли он обратиться за помощью? Пусть только попробует! Отправится восвояси с пустыми ножнами и пустым кошельком.

Эме зашнуровывает платье, присланное королевой Бланкой, – и в самом деле оно элегантнее, чем привезенное из дому, – сочетание шафранного шелка с кремовым корсажем, расшитым золотыми нитями, и золотисто-зеленая мантия, отороченная горностаем. Черные волосы, распущенные для церемонии, она покрывает тонкой сеткой с бриллиантами, рубинами и изумрудами и медленно кружится перед дядями.

– Trop belle! – восклицают они со своих мягких кресел, поднимая кубки с коньяком[17]. – Madame, nous somme enchantés[18].

Только бы не упасть в обморок. Она делает глубокий вдох, успокаивает себя, шагая рядом с дядями через лужайку и сквозь собравшуюся толпу знати.

– Какая изящная молодая дама выросла в глухомани! – слышится шепот. – Похожа на свое имя – на маргаритку.

– Подними голову, – тихо говорит дядя Гийом. – Иди как королева.

Однако ее ноги слабеют под любопытными взглядами, потом она замечает блестящие шелка знати и витую тафту, их сверкающие драгоценности – и снисходительные, придирчивые глаза.

– Смотрите, как она рада, что выходит за нашего короля.

– А кто бы не радовался, сменив Прованс на Париж?

И в самом деле, как и говорила королева-мать, у всех женщин мертвенно-белые лица и ярко-красные губы под чисто выщипанными выпуклыми лбами. Как по-деревенски она, должно быть, выглядит со своей золотистой кожей, унаследованной от отца-арагонца, и незатейливым жемчужным ожерельем. Маргарита отвергла сегодня посланца королевы-матери с горшочком белил и кривой бритвой. И все же ее называют la reine belle jeune – прекрасная молодая королева.

Бланка, стоя у ворот, где должна начаться церемония, испепеляет глазами приближающуюся невесту. Маргарита преклоняет перед ней колено и целует перстень.

– Мама, – еле слышно говорит она, однако слова камнем повисают на языке. – Надеюсь, отныне вы будете считать меня дочерью и покорной слугой.

Строгий взгляд Бланки смягчается – пока снова не слышится шепот:

– Как грациозна! «Дочь» затмит «мать» и обхождением, и красотой.

– Бланка никогда не была так мила, даже ребенком, держу пари.

Ладонь королевы-матери каменеет и прячется в рукав.

Но король Людовик берет обе руки невесты в свои и целует. В разноцветных одеждах он напоминает Маргарите павлина в полной красе. Впрочем, сегодня обошлось без золота, если не считать короны и слегка вьющейся золотистой бородки.

– Надеюсь, празднества не помешали вам уснуть, – говорит он.

– Я тоже хотел лечь пораньше, но мои бароны настояли, чтобы я присоединился к их потехам.

– Я видела, как вы танцевали с королевой-матерью.

– Благодарю Бога, что он послал мне ее. Это мама спасла меня от них. Иначе я бы протанцевал с ними и утреннюю службу.

Появляется архиепископ, в таких же нарядных, как у короля, одеждах, ярко-ярко-красных; его круглое лицо лоснится под широкополой шляпой, руки прижимают к груди открытую книгу. Он кланяется жениху с невестой и, поднявшись по ступеням собора, начинает церемонию. Подтверждение, что оба достигли брачного возраста и не состоят в близком родстве и что они и их родители согласны на заключение брака. Брачующиеся клянутся. Окуривание и освящение брачных колец. Голос Людовика садится, когда он надевает кольцо на каждый ее палец.

– Именем Отца, и Сына, и Духа Святого, – произносит он на четвертом.

Она, не чуя ног, ступает по земле, словно ноги ее слишком легки, чтобы касаться земли, и у нее захваты-вает дыхание от великолепия Божьего дома: высокие своды над головой, статуи святых вдоль стен, солнечные блики на алтаре, роскошное окно в виде розы над входом, и, проходя через витраж, свет разрисовывает пол цветными лепестками.

Когда все набились в собор и наконец замолкли, архиепископ начинает церемонию: предлагает молодым причастие, зажигает свечи и произносит молитву.

– Жена, будь хорошей женой своему мужу, – говорит он. – Повинуйся ему во всем, ибо такова воля Божья.

А что про подчинение свекрови? Тоже воля Божья?

Архиепископ целует Людовика в уста: знак мира и согласия. Людовик, в свою очередь, целует Маргариту. Ощущать его губы странно, но не неприятно. Когда поцелуй заканчивается, ей хочется еще, как сладкого. Она представляет, как обвивает руками его шею и прижимает его к себе. Но, конечно, она этого не делает. Сейчас не время целоваться, но ждать осталось недолго.

Архиепископ объявляет их мужем и женой. Людовик берет ее за руку – берет с нетерпением, – и собор наполняется приветственными возгласами, но прежде чем они спускаются с алтаря, вперед выходит королева-мать и что-то шепчет архиепископу. Тот кивает и поднимает руки, призывая толпу к тишине:

– Я чуть не забыл одно важное добавление к этой церемонии.

Белая Королева, сияя, глядит на Людовика, словно только что подарила ему золотого коня под стать его драгоценной кольчуге.

– Для совершенного святого союза Церковь заклинает новобрачных отложить вступление в супружеские отношения.

Народ шумит, ропщет, и архиепископу приходится снова призвать всех к тишине. Добившись этого, он обращается к Людовику и Маргарите:

– Очищайте свои души молитвой в течение трех ночей, прежде чем ваши тела сблизятся. Когда вы соединитесь в священном браке, вы также соединитесь и с Богом. Ваша чистота может возрадовать Господа, и тем лучше для вас будет тогда произвести наследника трона.

Людовик помрачнел, но королева-мать восклицает:

– Хвала Господу! – и вскоре уже все возносят хвалу Богу, а Людовик перестает хмуриться. На лицо Маргариты тоже тонкой ленточкой легла улыбка. После всех благословений, миропомазаний, молитв – разве она и король недостаточно чисты? Сколько же греха может таить душа? Сколько нужно ее скрести, чтобы она считалась очищенной?

Людовик кланяется ей, а она ему, и они с чувством берутся за руки, как прошлой ночью, когда танцевали. И поворачиваются к ликующим, обожающим их людям.

Сердце Маргариты готово выпрыгнуть наружу. Она приехала завоевать любовь своего мужа и его матери, но от вида этих людей – ее подданных – ее охватывает теплом. В конце концов, ей, может быть, и понравится быть королевой Франции.

Маргарита

Тяжесть власти

После всех треволнений дня ей хочется преклонить колени в часовне рядом с мужем и возблагодарить Господа за его благословение. Архиепископ дает ей указания: сначала Pater Noster[20], затем Ave Maria[21]. Потом Credo[22] и семь покаянных псалмов, затем молитва про себя и размышление. И так – каждый час.

– А можно поспать между Pater Noster и Ave Maria или во время молитвы про себя? – спрашивает она.

Архиепископ останавливает на ней долгий взгляд – он не привык к вопросам женщин и не считает нужным ответить.

– Разве вы не этого хотели, Ваша Милость? – обращается он к Людовику. – Молитвенный ритуал до утра?

– Не волнуйтесь, моя невеста. – Голос Людовика звучит откуда-то издалека, словно король уже перенесся в сумрачный мир верований и покаяний. – Господь придаст нам сил в течение ночи.

Маргарита закрывает глаза, представляя кровать, как ложится на нее, погружается в мягкую перину, зарывается в одеяла. Сегодня она стала невестой короля Франции. У нее была королевская свадьба и пышный пир, где герольды под звуки труб объявляли каждую смену блюд: пирог, из которого вылетали певчие птицы; лебедь с золотым клювом, поджаренный и вновь покрытый перьями; вишневый пудинг, усыпанный розовыми лепестками, и бесконечный поток угодников с их нескончаемыми подарками, не ждущих ничего взамен. Затем под сводами зала выступали менестрели и жонглеры. И на протяжении всего вечера оценивающий взгляд Бланки, которая все сильнее хмурилась при каждом комплименте Маргарите. Когда придворные трубадуры ее отца исполнили несколько песен в честь невесты, лицо Бланки покраснело под белилами.

– Белая Королева хочет, чтобы все хвалы при дворе адресовались ей, – рассмеялся Томас. – Не завидую я Марго.

В этот момент она и сама себе не завидовала. Если королева-мать обижается на комплименты невесте на свадьбе – что же будет, когда Маргариту увенчают короной? Тогда ей воздаст почести вся Франция. Не выспавшись толком, как она выдержит язвительные комментарии свекрови, ее колкости? Как же произвести на нее хорошее впечатление и добиться уважения? И еще она должна исполнять все желания Людовика. В конце концов, он ее муж – и к тому же король. Но даже королю не остановить потока ее отвлеченных мыслей во время молитвы.

Эта глупая усмешка на губах Бланки сегодня, когда ее сын Карл выхватил кусок мяса из рук Маргариты? А потом этот звереныш высунул язык и заявил, что она слишком маленькая и худенькая, чтобы быть королевой.

– Ты похожа на куклу моих сестер, только не такая хорошенькая, – заявил он во всеуслышанье. Бланка не произнесла ни слова, чтобы одернуть его, лишь прикрыла рукой улыбку.

Маргарита бы употребила свои руки по-другому – но пришлось не обращать на него внимания. Любая другая реакция только доставила бы ему еще больше радости, судя по опыту ее общения с Беатрисой. Но дочь графа и графини Прованса, даже такая избалованная, как Беатриса, конечно же, никогда не вела бы себя столь безобразно.

Молчаливо размышляя, она сочиняет письмо Элеоноре. «Манерами здесь не блещут. Я видела, как один вельможа высморкался в скатерть. Слышала, как фрейлины королевы-матери отпускали сальные шутки о моем муже и прачке. Это о собственном-то короле! И трубадурам не хватает изящества. Наши в Провансе поют эпические баллады о рыцарях и благородных поступках, а здешние поэты подлизываются к королеве-матери – она им улыбается и притворяется, что краснеет».

Постепенно в коленях появляется боль, затем покалывание, потом онемение. Голова опускается на грудь. Маргарита вздрагивает и возобновляет молитву:

Бланка проявила снисходительность к наглому Карлу, но раздраженно одернула девятилетнюю Изабеллу.

– Я выйду замуж за Христа, – сказала Маргарите девочка с искренним, как у великомученицы, лицом.

– Монастыри полны женами Спасителя, – отрезала Бланка. – А ты моя единственная дочка, и ты выйдешь замуж во благо Франции.

Улыбка Изабеллы выдала секрет ребенка, решившего все равно сделать по-своему.

– Я слышала, ты любишь поэтов, – обратилась она к Маргарите. – Знаешь эту песенку?

Среди других я притворяюсь, что я такая, как всегда,

Она цитирует Арно! Будь Изабелла постарше, они бы подружились. И все же – кто еще при этом дворе подошел бы в друзья? Несмотря на всю любовь, излитую на нее во время брачной церемонии, жены знати держались на празднике высокомерно. Потому что она явилась с юга – деревенщина! – или потому, что скоро станет королевой? Возможно, за годы правления Бланки французы отвыкли от доброжелательных королев.

Без Эме ей было бы совсем одиноко. Теперь служанка осталась последней связью с Провансом. Вспомнилось, как они всей семьей музицировали. Маргарита играла на фиделе, отец бил в цимбалы, Элеонора в барабаны – мамины загадки за столом, ее хитрый взгляд, когда она давала подсказку, ее таинственная улыбка, когда Маргарита и Элеонора наперебой кричали отгадки, а Санча съежилась в углу, опасаясь, что спросят ее, – и потом зачастую именно она отгадывала верно. И охота – великое предприятие, с участием трех-четырех десятков мужчин и женщин и примерно стольких же собак. Аромат лаванды, вздымающийся из-под топочущих копыт; спелые абрикосы, персики и вишни на ветвях; прыгающие и вертящиеся собаки, рвущиеся с поводков. И вечные крики Элеоноры, когда она скакала впереди всех с луком, стремясь внести свою лепту в травлю оленя. Трубадуры и тробайрицы, все новые, прибывали ко двору, казалось, каждый день, принося с собой новые песни.

Ей слышится эта песня, голос Прованса. Под аккомпанемент арфы и фидели звучат голоса папы и мамы, а они с Норой, взявшись за руки, танцуют, кружась все быстрее и быстрее, а потом, со смехом, в изнеможении падают на пол, и все внутри замирает от музыки и счастья…

Она открывает глаза. На нее хмуро смотрит Людовик.

– Что, молитвы закончились? – спрашивает она.

Он отводит глаза, словно ему неловко ее видеть:

– Вы заснули. Завтра вы должны признаться в этом грехе.

– Я боялась, что так и случится, – смеется она. – Извините меня.

Маргарита встряхивает головой, но музыка продолжает убаюкивать.

– Не моего прощения вам должно искать, а Божьего.

– Я попрошу. Однако сейчас я должна лечь спать. Путь из Прованса был очень долог. – У Людовика отвисает челюсть. – Впрочем… Не хочу вас расстраивать.

– Я сокрушаюсь не о себе, а о вас. – Он помогает ей встать на ноги. – Не выдержать молитвы в течение каких-то двух часов… Но со временем вы станете сильнее.

– Мне не до сна. Я провел многие ночи с Господом в молитвах, и он оберегает меня от этого искушения.

Позже, в постели, Маргарита снова задумывается о странном восприятии Бога в ее новом королевстве. Спать – искушение? Еще одно из божьих испытаний, как фруктовое дерево в райском саду? Наделить тело потребностью в отдыхе, а потом наказывать за сон? Свернувшись калачиком на перине, которую дали ей Людовик и Бланка, она проваливается в забытье под остальными искушающими дарами в виде мехов, льняных простыней и расшитого одеяла. Прости меня, Господи, молится она во сне, но тут же забывает обо всем, когда срывает с дерева персик и вкушает кусочек Прованса.

* * *

Королевой Франции она становится в расшитом золотом шелковом платье – еще один подарок Бланки, явно питающей слабость к броским одеждам, – и ее лицо и шея покрыты слоем белил, а губы так ярко накрашены, что кажутся окровавленными. Второй день в Париже, и Маргарита уже преобразилась. Однако капитуляция не полная: она отказалась брить лоб.

– Вы не похожи на себя, госпожа. – В голосе Эме слышится неодобрение.

Маргарита, взглянув в зеркало, может лишь согласиться. Как сильно напоминает она теперь Бланку Кастильскую! Приняв сегодня корону, она станет второй Белой Королевой. Неважно: на свадьбу к Людовику она приехала, оставаясь самой собой, но как королева Франции будет выбирать облик, какой потребуется. Остается лишь надеяться, что свекровь одобрит ее преображение.

Маргарита проникает в собор через задний вход, избегая уже собравшихся зевак, и видит перед алтарем преклонившего колени Людовика в золотой кольчуге. Похоже, его колени сделаны из железа. При виде столь преобразившейся Маргариты у него округляются глаза, – но, поднаторев в искусстве дипломатии, он скрывает свое изумление за улыбкой.

Под тяжестью доспехов король в несколько приемов поднимается на ноги.

– Только что я молился за вас, и voilà[24] – вы здесь.

– О чем вы молили Господа, мой господин? Надеюсь, чтобы он дал мне мужества – и чтобы белила не размазались, когда я заплачу.

– Я молился, чтобы Он простил вас. За то, что вы заснули прошлой ночью.

– И я молил Бога, чтобы Он укрепил вас для сегодняшних молитв.

– Надеюсь, Он не замедлит придать мне сил. Иначе я упаду от страха во время церемонии.

– От страха перед кем? Перед графом Шампанским? Перед престарелой королевой Ингеборгой? – Посмеет ли он упомянуть Раймунда Тулузского? Но нет, зазвучала музыка. – Если почувствуете, что падаете, хватайтесь за меня, – говорит Людовик. – Я вас поддержу.

Она берет его под руку, и он ведет ее к возвышению сбоку от хора. Король кланяется и занимает место напротив Маргариты. Золотые троны инкрустированы драгоценностями, а между ними, на подмостках хора, блестит шелк. С балок ниспадают ленты и флаги, празднично расцвечивая помещение, их даже больше, чем накануне, во время бракосочетания, – и толпа тоже гуще: мужчины, женщины и дети заполняют всю площадь, они ищут глазами молодую королеву и из-за грима не узнают ее. Мама всегда говорила ей: «Дыши». Она вдыхает аромат ладана, смешанный с запахом заполнивших собор лилий и легким теплым испарением тысяч и тысяч горящих свечей, и успокаивается. Все вокруг сверкает, словно они находятся в драгоценном ларце.

Зрители продолжают вливаться в собор: впереди знать, в середине горожане, позади слуги и беднота – они толпятся в дверях, встают на цыпочки, вытягивают шеи. Разносятся возбужденные голоса и смех, звуки летают от стены до стены, словно внутрь пустили стаю ворон. Потом на возвышение поднимается архиепископ, и шум постепенно стихает, если не считать боя колокола.

Взгляд Маргариты падает на передний ряд, где сидят дядюшки и с гордостью ей улыбаются. Если бы могли приехать родители! Но они не решились оставить Прованс на разграбление тулузским рыцарям. Когда папа отобьет все атаки, возможно, они с мамой навестят ее в Париже. Папа будет впечатлен, увидев ее на французском троне, – и если не верил в ее способности когда-нибудь взять в свои руки управление Провансом, то эти сомнения тут же рассеются.

Папа! Она представляет его гордый взгляд, когда архиепископ совершает над ней миропомазание и вручает ей золотой скипетр, – но потом все остальное, даже отец, забывается. Монахи затягивают свое бесконечное песнопение, а королевские приближенные – Гуго, граф Лузиньянский; Пьер, граф Бретонский; и Тибо, граф Шампанский, – поднимаются по ступеням, неся огромную золотую корону. Архиепископ произносит благословение, и они водружают корону на голову Маргарите, слегка ее поддерживая. Архиепископ оборачивается и, кадя ладаном, ведет их всех на середину возвышения, где перед своим троном стоит Людовик. Знатные дамы налетают на нее, как стая назойливых птиц, чтобы разгладить ей платье на коленях, и Маргарита садится рядом с мужем. Бароны держат над ней и над ним короны – похоже, символ власти слишком тяжел, чтобы нести ее в одиночку.

Воздух сгущается, согретый дыханием и телами сотен зевак. Пот каплями выступил у Маргариты на лбу и верхней губе, но она не смеет вытереть его платком или даже рукой в перчатке из страха размазать по лицу белила. Королеве надлежит всегда сохранять хотя бы видимость достоинства.

Пока архиепископ читает мессу, новоиспеченная королева рассматривает толпу. Скоро она будет отвечать за этих и многих других своих подданных. Дяди напомнили ей обязанности королевы – ходатайствовать за осужденных преступников, просить у короля помилования, вести финансы королевства, обставлять королевские дворцы, устраивать выгодные браки для сыновей и дочерей баронов, давать советы королю в вопросах войны и мира – включая, как она поклялась, заключение мирного договора с Провансом. Может и править время от времени, когда Людовик будет отлучаться из королевства. И, если будет угодно Богу, она родит наследников французского трона, сыновей.

Под конец церемонии бароны снимают с нее и Людовика тяжелые короны, и архиепископ водружает на их место маленькие. Маргарита встает, и помещение словно сдвигается, когда все вокруг разом опускаются на колени и склоняют перед ней головы. Слезы оставляют дорожки на бледном ландшафте ее лица, но ей уже все равно. Это ее народ. Боже милостивый, помоги ей править достойно! Она думает о царице Савской, стремившейся к мудрости, искавшей ее, как света. Рядом Людовик поднимает скипетр и возглашает:

– Vive la reine! – в унисон откликается толпа, поднимаясь на ноги. Вся знать – ее дяди, Раймунд Тулузский, граф Шампанский, братья Людовика и сотни прочих – склонились перед ней, кроме двоих: это Ингеборга Датская, первая жена Филиппа Августа, сложившая свои морщинистые губы в суровую улыбку, и рядом с ней Бланка, которая смотрит на церемонию пустыми глазами, но не преклоняет колен. Ну и пусть. Свекровь может не кланяться – пока, – но должна считаться с ней. Маргарита теперь – королева Франции.

Церемония закончилась, бароны погнали толпу за двери, где король будет раздавать милостыню. Подходит Бланка. Людовик торопливо спускается ей навстречу, Маргарите приходится плестись за ним. Мать целует его в губы, горячее, чем это могла бы сделать жена, а Маргариту удостаивает вялым рукопожатием:

– Белила ощущаются странно, но платье великолепно, – отвечает Маргарита. – Вы одобряете, королева-мать?

Бланка окидывает Маргариту оценивающим взглядом от короны до туфель и обратно. Ее глаза блестят, как холодное стекло, хотя губы широко улыбаются.

– Правильно говорят: нельзя скроить шелковый мешок из свиного уха. Для меня ты всегда будешь деревенской девкой.

Кровь бросается в лицо Маргарите, но Белая Королева словно ничего не замечает. Или так Маргарита наде-ется.

– А для меня вы всегда будете вдовствующей королевой, – отвечает она. – Хотя ваше правление закончилось, я надеюсь, что Людовик и я сможем положиться на ваш совет.

Взгляд Белой королевы безжалостно пронзает ее:

– Не спеши, девочка. Я не покину ни тебя, ни трон.

– Вместит ли одно кресло нас обеих? – выдавливает улыбку Маргарита.

– Разве Людовик не говорил тебе? Он сделал для тебя новый трон. Мы будем сидеть на тронах втроем. И, – она триумфально улыбнулась, – он поклялся ценить мои советы превыше всех прочих. – Бланка бросает на сына недовольный взгляд: – Не так ли, государь?

– Сегодня Господь благословил наше королевство двумя королевами, – отвечает тот. – Одной, чтобы обогатить наше сердце любовью и наследниками, – он сжимает руку жены, – и другой, – он сжимает руку матери, – чтобы вести наши дела с мудростью и опытом.

Их разговор прерывается звуками труб. От лица Людовика, как свет от огня, исходит возбуждение, и он выводит Маргариту наружу.

– А теперь, моя новая королева, нас ждут самые приятные минуты.

Они выходят на лужайку, как будто вступают в новый мир – из света в тень. Площадь заполнена крестьянами в изношенных рубахах, босыми. Они протягивают руки. И снова Маргарита благодарит Бога за маску на лице – толстый слой белил напоминает, что следует выглядеть невозмутимой, несмотря на запах гнилых зубов и немытых тел. Усилием воли она заставляет себя не отпрянуть от хватающих рук, готовых разорвать ее платье или стянуть с головы золотую корону. И все же, когда она вкладывает серебряную монету в ладонь какого-то старика, его крик благодарности заставляет ее улыбнуться и взять следующую монету. Людовик тоже с улыбкой раздает монеты, которыми в привычном ему мире сорят беспечно, словно бросают камни в реку.

Сквозь толпу протискиваются двое мужчин с женщиной на носилках. Она бледна и тяжело дышит. На шее у нее шишки величиной с куриное яйцо. Пьер, граф Бретонский, вынимает меч, словно решив защититься от ее болезни, но Людовик прикосновением руки успокаивает его и подходит к несчастной женщине.

– У моей жены золотуха, Ваша Милость, – говорит один из носильщиков. – Молю вас, исцелите ее.

– Не я, а Господь. – Людовик делает знак архиепископу, который пробирается через возбужденную толпу, сжимая молитвенник.

Людовик кладет руки на шею страдалице. Она закрывает глаза и вздыхает, пока архиепископ читает по-латыни молитву.

– Ты исцелена, – говорит Людовик и дает ее мужу две серебряные монеты.

Маргарита, онемев, смотрит на эту сцену. Набожность французского короля всем известна – но такое?

Маргарита напрягается, ей хочется бежать – но она отворачивается от рыдающей семьи, от их восторженных поцелуев и криков и медленно идет мимо толпы, раздавая монеты. За ней спешит Эме: госпоже дурно? «Голова болит», – отвечает Маргарита и направляется к дворцу отдохнуть перед пиром и поразмышлять о самонадеянности человека, за которого она вышла замуж.

* * *

– А что, та женщина – правда исцелилась? – спрашивает она Людовика, сидя рядом с ним за пиршественным столом под деревьями. – Вы прогнали ее болезнь своими руками?

– Значит, Иисус Христос творит чудеса вашими руками? Он дал вам особый дар к исцелению?

– Ваш вопрос смущает меня, – хмурится король. – Неужели у больной крестьянки, проклятой с ее низкого рождения, больше веры, чем у благородной королевы?

Маргарита краснеет, словно на нее полыхнул адский огонь.

Справа от нее престарелая Ингеборга Датская неделикатно фыркает:

– Какой наш король чудотворец! Наверное, когда-нибудь и мать свою вернет к жизни?

Маргарита разражается смехом, но тут же озирается, не услышал ли кто. К счастью, Людовик занят своей сестрой Изабеллой, а остальные за столом весело смотрят, как менестрель играет на блокфлейте и пускает ветры в такт музыке.

– Возможно, у Людовика помутилось в голове после свадьбы. Ты не давала ему спать прошлой ночью?

– Чья это была идея? Держу пари – Бланки. А предложил архиепископ. На свадьбе?

– Наверное, я тогда задремала. Праздничные мессы всегда навевают сон. Но что за чушь – отложить супружеские отношения? Не иначе – дело рук Бланки. – Она тычет в Маргариту длинным ногтем: – Держи ухо востро с этой женщиной. С тех пор как умер Людовик-отец, она ублажает себя поддержкой Людовика-сына. Десять лет! И сомневаюсь, что она его отпустит.

– Ты никогда не видела улыбку льва? На самом деле лев не улыбается, а скалит зубы перед смертоносным прыжком.

– Я хорошо знаю песни Вентадорна, – кивает Ингеборга. – Юк де Сент-Сирк, бывало, пел их мне, когда приезжал ко двору. Он был очень мил и красив, если ты тоже любишь маленьких итальянцев. Мой муж был со мной жесток, но по крайней мере присылал мне для развлечения труверов.

Маргарите хорошо известна ее история, как король Филипп просил аннулировать брак на следующий день после свадьбы с Ингеборгой. Ходили разные слухи: что он не смог выполнить супружеского долга, что ее брат король Дании нарушил свое обещание отказаться от претензий на английский престол, что он обнаружил под юбкой Ингеборги пенис. Как бы то ни было, когда папа отказался расторгнуть брак, Филипп услал Ингеборгу подальше от себя.

– Как птичку в клетке запер, – говорит она. – Мне оставалось только петь.

– Я была бы счастлива, если бы двор твоего маленького Людовика наполнился музыкой, только не псалмами. Когда его мать умрет, бьюсь об заклад, он запретит все развлечения, кроме заунывных монашеских песнопений. Если бы не лесть труверов, Бланка сама бы уже запретила.

Обе вздрагивают от громового храпа и оборачиваются к Людовику: он сполз с сиденья и храпит, словно стараясь всех заглушить. Губы его изогнулись в улыбке.

– Как думаешь, кто ему снится? – спрашивает Ингеборга. – Невеста или мать?

– Думаю, ни та, ни другая. После ночи на коленях в часовне ему снится кровать.

– Не будь так уверена. Бланка крепко вцепилась в своего старшего сына. Не позавидуешь жене Людовика, потому что ей будет нелегко оторвать его от Бланки. – Она снова тычет Маргарите в плечо длинным ногтем: – Молись своему святому, чтобы у тебя родился сын. А до тех пор Белая Королева не выпустит из рук сына – и власть, которую любит еще сильнее.

Зазвучавшие трубы будят Людовика. Челядь снимает с блюд на соседнем столе колпаки, и двадцать крестьян набрасываются на жареное мясо, хлеб и фрукты, подаренные им Людовиком.

– Бисер перед свиньями, – фыркает Ингеборга. – Так транжирить государственные деньги! Знаешь, сколько нищий попрошайка зарабатывает в день?

– Это потому, что все пропивают и проигрывают. – Старуха щурит глаза на Бланку, которая час совещалась с Тулузом и теперь направляется к ним. – Это идет Белая Сука? Что-то мне вдруг захотелось вздремнуть.

Слуга помогает ей вылезти из-за стола. Маргарита целует ее перстень.

– Помни мои слова, дорогая. Роди сына – и твои беды кончатся.

Как только она уходит, ее место занимает Бланка.

– Наверное, ужасно было так долго сидеть с выжившей из ума старой каргой. Когда Ингеборга говорит, ее ум не поспевает за языком. И тем не менее ты не заснула! Я думала, она усыпит тебя, особенно после ночи молитв.

– Если бы я могла похвастать таким подвигом! – смеется Маргарита. – Вчера так устала от путешествия и долгого дня, что уснула прямо на полу в часовне.

– И тебе это кажется забавным? Мне говорили, что ты набожная девочка. – Бланка вгрызается в куриную ногу и рвет мясо зубами.

– Sans doute[25], я бы предпочла молиться вместе с Людовиком всю ночь. – Маргарита краем скатерти вытирает губы. – Но, как писал Вентадорн, – «Я» не имеет власти над «Я».

– Да, но не он ли также написал «Глупец не боится, пока не приходит беда»? Наш Господь – не повод для смеха.

Бланка встает и, смерив Маргариту холодным взглядом, наклоняется к только что проснувшемуся Людовику, чтобы его поцеловать, а потом тихим, ласковым материнским голосом начинает ворковать со своим сыночком.

* * *

Еще через два дня пирушек и две ночи молитв, когда страх не перед Божьим гневом, а перед злобой белолицей королевы не давал снова заснуть на полу, она задремала в карете, несмотря на толчки и тряску, прикорнув на меховых подушках и прижавшись щекой к коленям Эме, словно это ласковые баюкающие нянины руки. Но вскоре карета останавливается у большого сурового зам-ка, и Маргарита просыпается.

– Фонтенбло, – объявляет дядя Гийом, сопровождая вышедшую из кареты племянницу. – Сегодня Белая Королева предпочитает отдыхать здесь.

В толпе шумят, осыпая Маргариту цветами, и выкрикивают ее имя. Людовик предлагает ей руку. С музыкантами впереди и королевой-матерью позади она идет под дождем розовых лепестков через каменные ворота, проходит выстроившихся в готовности слуг и попадает в большой зал, украшенный разноцветными флагами и гобеленами с драгоценными камнями, заставленный длинными столами под льняными скатертями. Людовик ведет ее на возвышение, и они усаживаются за стол вместе с Бланкой, пока остальные располагаются в соответствии со своим рангом. Слуги спешат принести огромные блюда с едой: утка, карп, оленина, вишни, латук, сыр, фуа-гра, оливки, малина и хлеб, – наливают в кубки вина и ставят рядом кувшины с водой, чтобы его разбавлять. Людовик протягивает золотой кубок и смотрит, как жена пьет; она возвращает кубок, опустив глаза. Завтра они впервые проведут ночь как муж и жена – лежа на брачном ложе, а не стоя на коленях в часовне.

Маргарита ощущает дрожь в животе и едва дотрагивается до еды, хотя за весь день ничего в рот не взяла. Дома, где еда была скудной, она привыкла к чувству голода. Людовик тоже ест мало и часто ухмыляется. Когда трубадуры начинают играть, он тихо говорит ей на ухо, как устал от музыки и толп. Не хочется ли ей пройтись по замку и прилегающим садам? Они очень привлекательны.

Королевская чета спускается во двор, там в самом деле сладострастно цветут апельсиновые деревья, наполняя воздух благоуханием, а журчащий фонтан окружают белые лилии.

– Когда я был маленьким, этот фонтан казался гораздо больше, – говорит Людовик. – Помню, прятался за ним. Теперь вижу, почему меня с такой легкостью находили.

– От кого маленькому принцу приходилось пря-таться?

– От моего воспитателя. Я пренебрегал учением. И он бил меня довольно сурово.

– Бедный! – Маргарита тянется погладить его по щеке. – Хороший учитель вдохновил бы на учение, вместо того чтобы бить.

– О, я был очень грешным ребенком. Любил гоняться за лягушками и мучить жуков, а не читать псалтирь. – Он вздыхает. – Подумайте только о моей бедной матери, пытавшейся воспитать непослушного сына, да еще вынужденной править неспокойным королевством. Я причинил ей много горя, пока мне не исполнилось четырнадцать. В тот день мама приставила ко мне месье де Флажи, истинный подарок Бога. Его ежедневные порки помогли мне встать на верный путь.

– Это еще что, бывало и посерьезнее. – Он срывает апельсиновый цветок и прикалывает к ее креспину. – Но я привел вас в этот прекрасный сад не для того, чтобы обсуждать моих воспитателей. Я надеялся на поцелуй от моей прелестной женушки под этими деревьями.

Она касается губами его щеки, ощущая на лице жаркое дыхание. Его сердце бьется напротив ее сердца.

– Вы прелестны. – Он целует ее в губы, сначала нежно, словно тоже чувствуя ее пульс, колотящийся в груди. Когда она обвивает руками его шею, ощущая его ртом и телом, его поцелуй наконец становится глубже.

– Не могу дождаться, когда соединятся наши тела, – шепчет он. – Молю, чтобы священники скорее благословили наше брачное ложе.

– Скоро, скоро, – голос Бланки, как копье, рассекает их уединение – или иллюзию такового. – Однако сначала мы должны обсудить государственные дела.

Людовик каменеет. Его руки обвисают. На лице Бланки видно отвращение, словно она застала их голыми, в минуты прелюбодеяния на лугу.

– Твое присутствие, Людовик, необходимо в моих покоях. Если ты не слишком занят.

Какие «государственные дела» не могут подождать до утра? Такова жизнь королевы, думает Маргарита: ни минуты для себя, постоянно служить благу народа. Раньше она полагала, что, став королевой, будет управлять своей жизнью, как и жизнями других. Теперь же, через три дня исполнения чужих желаний и отложив собственные, она понимает, что дело обстоит совсем наоборот.

В зале продолжает играть музыка, но пирующие, утомленные несколькими днями поездок и попоек, начинают расходиться. Маргарита кивает издалека своим дядям; они беседуют и посматривают на нее. Бланка о чем-то разговаривает с Людовиком, но Маргарите за шумом не слышно их слов. Они втроем пересекают зал и поднимаются по ступеням в покои королевы, где у двери дожидается Раймунд Тулузский в окружении дворцовой стражи.

Белая Королева дарит своего кузена поцелуем.

– Твое присутствие здесь не обязательно, – говорит она Маргарите. – Стражник покажет тебе твои покои. Ведь ты любишь поспать.

– Но… Я королева, ma mère. Я бы хотела принять участие. – Она надеется, что никто не заметил дрожи в ее голосе.

Бланка с поднятыми бровями смотрит на Людовика: видишь? что я говорила?

Он отводит взгляд от Маргариты, не в силах смотреть ей в глаза.

Повисло неловкое молчание. Наконец Бланка прерывает его:

– Возможно, ты нам пригодишься. Мой кузен Тулуз говорит, что твой отец держит в заложниках множество французских рыцарей. И требует за них непомерный выкуп. Какое влияние ты можешь на него оказать?

– Если Раймунд Тулузский согласится не нападать на наши замки, я думаю, отец снизит выкуп.

– Ваши замки? Значит, ты по-прежнему хранишь верность Провансу? – Белая Королева поворачивается к Людовику: – Теперь ты согласен со мной? – Тот опускает глаза. – Людовик, жду тебя внутри. Маргарита, можешь насладиться отдыхом.

– Это… сложный вопрос. Думаю, вам лучше не участвовать в этой встрече. Тулуз вспыльчив и мстителен. Одно ваше неосторожное слово может испортить дело – для всех.

– Но разве вы не женились на мне ради моих связей в Провансе? Разве ваша мать не хочет союза с моим отцом?

– Это придет со временем, – отвечает Людовик. – Вы должны набраться терпения. Сейчас вам лучше держаться в стороне и ни во что не вмешиваться. Мы с мамой внимательно рассмотрим предложения Тулуза и сделаем так, как будет лучше для Франции.

– И что же он предлагает? Какой-нибудь новый наглый план, чтобы погубить мою семью, не иначе.

– Я пока не могу с вами это обсуждать. – Он берет ее за руки. – Пожалуйста, дорогая, подождите меня в своих покоях. Сейчас священники благословят брачное ложе, и я скоро приду. – Он губами клюет ее в лоб, как в гладкий камень, и идет в комнаты матери.

Маргарита хочет пойти за ним, но стражник преграждает ей путь. Она идет в зал, где сидят ее дяди и еще несколько человек: Одо, аббат Сен-Дени, похожий на крысу граф Ангеран де Куси, тот самый вельможа, который сморкался в скатерть на свадьбе, дядя Людовика Филипп Урепель, который когда-то воевал с Бланкой за королевство и проиграл; Тибо Шампанский и еще некоторые – ждут церемонии освящения брачного ложа. Дядюшки отводят ее в сторону.

– Почему ты не на встрече с Тулузом? – строго спрашивает Гийом. – Мы слышали, он собирается снова вторгнуться в Прованс, и с бо́льшими силами, чем раньше.

– Бланка меня не пустила. Сказала, что мои связи с Провансом могут расстроить «деликатные» переговоры.

– Так я и знал! – восклицает Томас. – Бланка так легко власть не отдаст.

– Ты должна быть сильнее, Марго, – говорит Гий-ом. – Иначе мы выдали тебя замуж во Францию зря.

– Благодарю за совет, дядя. А может, ты подашь мне пример и сам пройдешь на встречу? В покои королевы-матери?

– Марго, день ото дня ты все больше напоминаешь свою мать, – щерится Томас.

– У тебя ум нашей сестры, – говорит Гийом, – но так ли ты прозорлива, как она? Что ответят Людовик и Бланка на предложение Тулуза? Что они должны ответить?

Маргарита на мгновение задумывается и наконец неуверенно отвечает:

– Думаю, что Белая Королева скажет «нет». Она привязана к Тулузу, но не поможет ему. Во-первых, папа римский в долгу перед моим отцом за поддержку Альбигойского похода. Франция не захочет воевать с Церковью.

Это была одна из сторон политики ее отца, с которой Маргарита не соглашалась. Как он позволил Церкви нападать на свой народ? Зачем разрешил войскам папы римского спокойно пройти в Лангедок?

– Мы знаем катаров, – убеждала его она. – Ведь они не еретики.

– Ничего мы не знаем, – отвечал отец, – кроме того, что в священной войне против императора Священной Римской империи побеждает папа. Его могущество растет с каждым днем. Если сегодня мы ему откажем, то и он нам не поможет, когда понадобится.

Однако теперь, когда содействие папы действительно нужно, отец не просит помочь. Одолжение со стороны Церкви может оказаться слишком дорогим.

– К тому же, – говорит она дядюшкам, – Тулуза сейчас поддерживает император. Бланка не захочет присоединяться к этому союзу.

В ожесточенной борьбе между папой и императором Франция умудрялась сохранять нейтралитет.

– Хорошо сказано, Марго, – одобряет дядя Томас. – Видишь, братец? Мы оставляем Францию в хороших руках.

– Но вы только что приехали, – смеется она. – И собирались стать советниками короны, помните?

– Твоей свекрови дела нет до наших советов, – машет рукой Томас. – Она отсылает нас домой.

– Домой? Но это невозможно. Должно быть, какая-то ошибка.

– Никакой ошибки. – Дядя Гийом кладет руки ей на плечи. – Все, кто сопровождал тебя из Прованса, должны утром уехать обратно. Так распорядилась Бланка.

– Все? – у Маргариты упал голос. – И Эме тоже?

– Бланка назначила тебе новых фрейлин – вероятно, дочерей любезных ей баронов, – говорит Томас. – Они наверняка будут ей доносить.

– Постарайся не плакать, дорогая. – Гийом целует ее слезы. – Это очень не по-королевски, а твои подданные смотрят.

– Мне все равно, – говорит Маргарита, вытирая глаза. – Я не могу вас отпустить. Дядюшки! Хотя бы вы должны остаться со мной. Папа и мама тоже так захотели бы.

– Ничего тут не поделаешь, – отвечает Томас. – Белая Королева сказала, и король согласился. Никому из нас, даже Гийому и мне, не позволят вместе с тобой вернуться в Париж. Вот почему мы остановились на ночь в Фонтенбло. Завтра отправляемся в Прованс.

Элеонора

Непостоянный король

Видит бог, он старик. Когда улыбается ей, вокруг его глаз собираются морщинки – и даже не морщинки, а глубокие, прорытые временем морщины. Старик. Будь его лицо скалой, она бы взобралась по этим морщинам, – и по тем, что на лбу, тоже, – на самую макушку головы. Перелезла бы через его корону, держась за изумруды и рубины. Он протягивает руку, помогая ей выйти из кареты. На тыльной стороне руки вьются рыжеватые волосы. Старик. Она содрогается.

Он снимает верхнюю мантию – зеленый бархат, отороченный мехом, – и накидывает ей на плечи:

– Вы дрожите. Январь у нас – самый суровый месяц. Да и февраль тоже.

– А в Провансе никогда не бывает холодно, – отвечает она, закутываясь в мантию по самую шею. – И в Эксе, и в Марселе.

Кожа вокруг его левого глаза оползла, как оставленный на солнце марципан. Он словно опечален. Ей бы хотелось не дрожать.

– Вам может показаться, что климат здесь свирепый, – говорит он. – Жаловаться на погоду – любимое занятие в Англии, и тому есть основания. – Он разглаживает мех и тем самым мнет ее новое платье, подарок Марго. – Так лучше? Вот и хорошо. Добро пожаловать в Англию.

Она помнит наставления дяди и делает реверанс:

– Я в восторге, Ваша Милость. Ждала этого дня всю жизнь.

Тут ее укололо – вспомнился совет дяди Гийома. Не торопись выказывать свою радость, а то он потеряет к тебе интерес. Король Генрих очень непостоянен.

– Я хочу сказать – давно мечтала посетить ваше королевство.

Кентербери, говорит он, одно из самых популярных мест в Англии. Его голос немного скрипуч – голос старика.

– Вы знаете, что круглый год сюда приходят пили-гримы?

В этой самой церкви рыцари его деда – Генриха II – злодейски убили святого Томаса Бекета, говорит он, ведя Элеонору к великолепному собору. На площади и у входа в церковь толпится множество баронов, дам, священников, монахов, торговцев и крестьян со свечами, драгоценностями, кубками, одеждами и другими дорогими подарками, а также ослы, лошади, несколько коз, кур и стаи гогочущих, визжащих детей.

– Говорят, одно лишь посещение этой святыни исцеляет от любой болезни.

Элеонора задает себе вопрос, почему же король так и не попытался вылечить свой дряблый глаз. И что, он всегда такой говорливый? Может быть, тоже нервничает. Она улыбается, вспомнив о своей цели – стать мечтой короля и оставаться ею, пока не будет королевой, – и меняет тему на другую, которая, несомненно, понравится им обоим:

– Вы когда-нибудь бывали в Гластонбери, мой господин?

– Король Артур – мой герой. Даже если это всего лишь миф.

– Миф? Мой господин, нет! Он был на самом деле, как вы и я. – В ее глазах сверкают огни Камелота. – Я признаю, в истории Монмута есть некоторый вымысел.

– А как же Ланселот? Это вымысел Кретьена де Труа? Или Монмут не включил его в свою книгу?

– Я не читала ее, мой господин, но слышала отрывки, когда их декламировали при дворе моего отца. – С тех пор как Маргарита вышла за короля Людовика, нападения Тулузы участились, а не ослабли. Графу едва хватало средств, чтобы кормить свой двор, что уж говорить про покупку книг.

– У нас в Вестминстере есть книга Кретьена. С прекрасными иллюстрациями. Это будет мой свадебный подарок вам.

– Мой господин! – Ей хочется визжать и прыгать от радости, но ему уже двадцать восемь – взрослый мужчина. Ты должна вести себя, как подобает в его возрасте, а не в твоем. – Но… у меня ничего нет для вас.

– Простите, что напугал вас. Я забыл о нашей разнице в возрасте. – Его веко словно обвисло еще сильнее, когда улыбка сошла с лица. – Могу представить, кем я кажусь вам.

Элеонора останавливается и прикладывает руку к его щеке, поглаживая место, где она провисает. И думает, как вернуть его улыбку.

– «Молодость, такое бесподобное мужество и щедрость в сочетании с таким добродушием и врожденной добротой дарили ему всеобщую любовь».

– Это из Монмута, не так ли? – хмурится он. – Снова возвращаемся к Артуру?

– Нет, мой господин, я просто отвечаю на ваш вопрос. Таким вы показались мне. Щедрым и мужественным, как король Артур.

– Вы так думаете? – Уголки его губ дрогнули.

– Добродушным! Моя дорогая, вы должны сказать это моей сестре. – Он запрокидывает голову и издает могучий рык – то есть смех.

Через мгновение они входят в собор. Под звуки фанфар, при виде склонившихся – перед ней! – слуг, среди оценивающих взглядов знати, слыша приветственные крики прочих, под высокими хорами с галереей остроконечных арок, похожих на лестницу в небеса, и подобными звездному небу свечами, трепещущими на стенах и везде где только можно, мысли о рождении наследников забылись. Собор мерцает, словно осененный волшебной пылью.

Подходит дядя, и Элеонора представляет его королю.

– Савойская династия – прославленный дом, – говорит Генрих.

– Тем более теперь, когда наша Элеонора подобно своей сестре заключает брак с могущественным королем, – поддакивает дядя. – Мои искренние комплименты, Ваша Милость. Я был на свадьбе короля Людовика IX и нашей Марго, и то было жалкое зрелище по сравнению с этим, – он показывает рукой вокруг. – Кентерберийский собор преобразился!

– Если бы я смог покрыть звездами весь собор, они бы поблекли перед красой моей будущей невесты. – Его глаза ласкают ее лицо.

Элеонора прижимается к нему, и ее сердце медленно распускается, как расцветающая роза.

– Вы увидите, что наша Элеонора станет женщиной с отважным сердцем, преданной и смелой, прекрасной спутницей жизни, – говорит дядя. – Притом она умеет скакать верхом, стрелять из лука и драться не хуже любого мужчины.

– Значит, вы любите охоту? – Король Генрих смотрит так, словно раскрыл устрицу и обнаружил жемчужину.

– Люблю побеждать. – Она озаряет его улыбкой.

– Золотые слова, – говорит король дяде. – Восхитительно!

– И правда, Ваша Милость. Возможно, вы знаете, что этот брак – моих рук дело. Если вы дадите мне хотя бы короткую аудиенцию, я могу поделиться еще множеством идей, как усилить положение Англии.

– Генрих, что ты вытворяешь? – Высокая женщина с рыжеватыми, как у короля, волосами стремительно подходит и берет Элеонору за руки. – Твоя невеста переплыла море и сегодня приехала из Дувра. Моя дорогая, ты выглядишь усталой.

– Чушь! – Женщина обнимает ее рукой за плечи. – Генрих, ты забывчив, как всегда. Ты покормишь свою невесту или дашь ей упасть в обморок прямо здесь, на пол?

Забыв о дядином прошении, король со своей сестрой Элеанорой Маршал ведет всю компанию в монастырь, где их ждет роскошный пир. Слуги несут полотенца и чаши с водой, кувшины с любимым вином Генриха, доставленным из долины Луары, хлеб, мясные блюда, рыбу, картофель и сыр.

– Должно быть, наша трапеза покажется вам скромной по сравнению с тем, к чему вы привыкли в Провансе, – замечает Элеанора Маршал. Она смотрит на Элеонорино платье. – Да и наши моды, кажется, бледнеют в сравнении с вашими.

Это платье ей подарила Маргарита – сочетание пурпурного шелка с серебряными шнурами – во время Элеонориной остановки в Париже. «Нельзя приветствовать короля Англии в твоих платьях из Прованса. Подумают, что ты деревенщина». Увидев здесь старомодные одежды – волочащиеся палантины! мантильи! – Элеонора решила, что ее сестре не следовало входить в расход.

– Я могу сделать из ваших нарядов что-нибудь красивое, – предлагает она, глядя на простой серый жакет своей золовки. – Всю жизнь донашивала платья сестры, вот и стала искусной швеей.

– После смерти мужа я дала обет простоты. Наряды, чтобы завлекать мужчин, мне ни к чему.

– Обет простоты? Зачем? Вы можете выйти за любого по своему выбору.

– Женщина – и по выбору? Наверное, в Провансе все не так, как у нас. – Ее смех звучит не совсем естественно. – Меня выдали замуж за старика. Сказали, для блага королевства. Да спасет меня Господь от такой судьбы второй раз!

Поразительной красоты мужчина с волнистыми, черными как смоль волосами и голубыми глазами наливает королю в кувшин воды. У Элеоноры захватывает дух от его улыбки.

– Симон де Монфор, из Франции, – шепчет Элеанора Маршал. – Ты видела когда-нибудь такого красавца? И говорит он очень хорошо. Генрих его обожает.

– Еще гости? – спрашивает Генрих. – Боже мой! Прервали нашу трапезу.

– Граф де Понтьё, Ваша Милость, со своей дочерью Жанной.

– Что? – хмурит брови король. – Понтьё? Это наглость.

За окном Элеонора видит человека в доспехах, ведущего женщину к дверям, где выстроились рыцари охраны. Слышится звон мечей и стук клинка о камни. Вытянув шею, Элеонора старается посмотреть на схватку.

Через мгновение граф де Понтьё уже стоит перед ними со шлемом в руке и дочерью рядом. У нее сердитое лицо. Она высока, ее гладкие волосы блестят, как соболиный мех, – привлекая взгляд Генриха. Элеонора вспоминает дядино предостережение: король Генрих известен своим непостоянством. Ты должна сразу покорить его, а то он передумает перед самой свадьбой.

– Я пришел посмотреть, не врут ли слухи, – говорит граф, касаясь родинки у своего носа. – Теперь, Ваша Милость, осмелюсь спросить: как вы можете жениться на ней, – он указывает на Элеонору, – когда уже женились вот на ней? – Он указывает на дочь.

Все затаили дыхание. Жанна де Понтьё буравит глазами Элеонору, словно вызывая на поединок. У Элеоноры закипает кровь. У тощей девчушки никаких шансов.

– Но сэр Саймон, вам же известно, что помолвка была расторгнута, – отвечает Генрих.

У Элеоноры сердце стучит в ушах. Ее король Генрих уже дал обещание другой? Почему же он ей не сказал? Почему никто ей не сказал? Она обращает гневный взор на дядю.

– Пока дело не уладится, Ваша Милость, вы по-прежнему связаны долгом перед моей дочерью, – говорит граф.

– Мы в слишком близком родстве, – возвышает голос Генрих. – Я выражал это беспокойство с самого начала, лорд Понтьё, но вы давили и давили на меня. Вы сказали, что имеете влияние на папу.

– И действительно имею. Но, похоже, не такое сильное, как королева Бланка.

– К черту ее! – кричит Генрих. – Она что, вообразила, будто правит всем миром?

Элеонора хмурится. Неужели король предпочтет жениться на этой девчушке? Его лицо розовеет, мышцы на шее вздуваются. Элеонора касается его плеча.

– Дышите, – шепчет она. Совет ее матери, и очень благотворный.

Генрих глубоко вздыхает, прежде чем продолжить:

– Белая Королева нацелилась отстоять земли, кото-рые Франция украла у моего отца. Ей нравится, что Понтьё слишком близко к Нормандии. И папа Григорий ее слушает. Если она хочет, чтобы он расторг договор, так все и будет.

– Я хочу дождаться его решения. На весах честь моей дочери и честь этой новой нареченной невесты.

– Я достаточно долго ждал женитьбы! – Генрих стучит кулаком по столу. – Пока он решит, могут пройти годы.

– Ваша Милость, у меня есть сведения, которые помогут в этом вопросе. Если вы примете меня наедине.

– Не вижу, какую пользу может принести вмешательство других сторон, – протестует граф.

– Тихо! – орет Генрих. – Я никому из вас не давал слова.

Трясущейся рукой он хватает блюдо перед собой. Элеонора зачарованно смотрит. В кого швырнет – в графа или в дядю? Откинувшись на сиденье, дядя одними губами велит ей: сделай что-нибудь.

Жанна улыбается Генриху, стремясь завлечь его своей статной полногрудой фигурой. Элеонора прикладывает руку к своей, еще плоской груди. Должна ли она вмешаться или это только еще больше взвинтит Генриха? Его глаза задерживаются на Жанне де Понтьё, запретном плоде. Он облизывается. Элеонора наклоняется к нему.

Он отводит глаза от ее соперницы. Элеонора кладет свою руку на его, завладевая вниманием короля.

– Как вы заметили, нашу трапезу прервали. Можем мы поужинать, а потом обсудить этот вопрос?

– Конечно, – соглашается Генрих. Его улыбка подобна выглянувшему из-за туч солнцу. – Принесите столы для графа и его свиты, – велит король. – Мы побеседуем в моих покоях после ужина.

– И мой дядя тоже? – шепчет Элеонора. – Во время своего визита в Париж он встречался с Белой Королевой и провел с ней много времени.

– Мы желаем присутствия архиепископа Валенса, – говорит Генрих. – Нам не терпится услышать ваши новости, сэр.

Элеонора посылает дяде торжествующий взгляд, а он в ответ удовлетворенно ухмыляется, словно только что набил себе брюхо.

Элеонора

Взъерошенные перья

Перед коронацией она сидит в своих покоях, перелистывая книгу Lancelot du Lac[26], подаренную ей Генрихом накануне, и сочиняя письмо Маргарите о своей поездке в Гластонбери. «Они были в самом деле! Артур, великий король, прогнавший саксонцев и принесший в Англию мир; Круглый Стол и его рыцари; Леди Озера; волшебный меч; мудрый Мерлин; благородная и благочестивая Гиневра – все они были в самом деле, как я и полагала. Монахи говорили о свинцовом кресте с их именами и о костях, похороненных под деревом».

Элеонора не может сдержать возбуждения: наконец это доказано! Но сама она этих артефактов не видела. Монахи перезахоронили их и бдительно стерегут день и ночь от разбойников.

«Генрих обещал сделать в их церкви раку, если мне позволят перенести мощи по особой церемонии, – пишет она. – Он очень щедрый человек, я не могла такого представить. Возможно, со временем я не буду содрогаться от его ласк».

Эту последнюю строчку она вычеркивает. Что знает Маргарита о мужских ласках? Король Людовик молод и красив, не то что Генрих, но мать Людовика не подпускает его к ней. После двух лет брака они так и не вступили в супружеские отношения, шепнула сестра Элеоноре в Париже в прошлом месяце. У Генриха же в постели никаких трудностей. Проблемы только у Элеоноры.

Невыносимо смотреть на него, на его отвисшее веко, на мохнатую грудь, волосатую спину, шею, ноги. Он похож на обезьяну даже в темноте, или особенно в темноте, когда она не видит его нежного взгляда, а только ощущает его волосы, царапающие ее гладкое тело. Когда он целует, колючая борода наполняет ее отвращением. Она понимает, что количество волос не имеет отношения к возрасту, но ничего не может с собой поделать – он для нее старик.

– Госпожа, к вам Его Милость, – говорит Маргарет.

Элеонора переворачивает письмо чистой стороной наверх и встает, чтобы поздороваться с мужем, милым Генрихом, смущенно улыбающимся после проведенной вместе ночи. У него для нее подарок, говорит он и обнимает ее одной рукой.

За шесть дней после свадьбы он подарил ей пояс с ножнами, усыпанными бриллиантами, и соответствующим кинжалом, отрезы тафты, бархата и тончайший шелк с золотыми нитями, кольцо в форме льва – символ Плантагенетов – с изумрудными глазами, ожерелья, браслеты, чаши и, важнее всего, – книги: свою копию «Великой книги рыцарских романов», псалтирь, часослов, бестиарий, сборник песен из Прованса, золоченый и иллюстрированный яркими красками, не считая прочего серебра и золота.

– Моей королеве – только самое лучшее, – говорит Генрих, когда они входят в зал и она видит верховую лошадь – прекрасную кобылу в серых яблоках, с желтой гривой, под седлом с золотыми стременами. – Сегодня на верховой прогулке королева будет выглядеть великолепно, – говорит он.

Она хлопает кобылу по морде и шепчет ей: «Милая моя». Ах, если бы у Генриха были такие мягкие волосы – или у нее такое мягкое сердце. Он снисходительно улыбается:

Она кивает и, часто моргая, отворачивается. Ей противна ложь.

Он пытается купить ее расположение. Об украшениях и увеселениях на их брачной церемонии люди в Кентербери будут говорить еще много лет. Ее коронация будет, несомненно, такой же пышной. Она уже видела львов в клетках, танцовщиц в экзотических нарядах и торт, огромный, как дом, и в нем наверняка спрятано что-нибудь невообразимое.

– Моя душа трепещет от желания сделать тебя счастливой, – говорит Генрих, привлекая ее к себе, чтобы поцеловать, и она должна вернуть поцелуй, и со страстью.

– Я счастлива, – отвечает Элеонора, смеясь, и поскорее вытирает губы рукавом. – Так что можете больше не опустошать государственную казну, если это делается только ради моего счастья.

– Ради этого – но есть и другие причины сегодня продолжить представление.

Он помогает ей сесть на лошадь, и она проезжает немного на четвероногой красавице. Граф де Понтьё, говорит король, получил согласие на аудиенцию у папы. Он будет утверждать, что их брак незаконен, и потому Элеонора не является настоящей королевой Англии.

– Понтьё? Я думала, он признал свое поражение. – Она слезает с лошади. – А что Белая Королева? Она не строила козни против него?

– Бланка тоже думала, что он сдался. Но не зря он пользуется репутацией упрямца. – Когда-нибудь им могут понадобиться бароны, пусть подтвердят свое почтение к Элеоноре как королеве. – Я устрою незабываемое зрелище.

* * *

Как будто весь Лондон вышел посмотреть на торжественную процессию. Все нарядились в лучшие одежды с самыми дорогими украшениями. Тысячи людей выстроились на улицах, чтобы поглазеть на триста шестьдесят рыцарей и вельмож на роскошно убранных лошадях, каждый с золотым или серебряным кубком для пира. И на своего короля в пурпурных, зеленых и красных шелках и роскошных мехах, а главное – на Элеонору, которая сидит, выпрямившись, на своей лошади в бледно-розовом платье, в мантии с золотом и горностаями и в сверкающем рубинами ожерелье – еще один подарок Генриха. Она старается не ежиться на январском холоде, хотя никогда еще ей не было так зябко. Уже прошел слух, будто бы граф Норфолк пожаловался, что король сделал их королевой «иностранку». Всего через час после получения короны она забудет про англичан, и вообще она, как (якобы) сказал Норфолк, «почти француженка». Все в этот день должно быть безукоризненно: ведь англичанам, столь часто в прошлом попадавшим под иноземное владычество, претит сама мысль о иностранцах у власти.

Однако ее надежды на безупречность очень скоро рассыпаются в прах, когда во время коронации двери собора с громким стуком распахиваются и врывается граф де Понтьё, мечом прокладывая себе путь через толпу. Визжит женщина, какой-то ребенок, задетый оружием, начинает плакать. Генрих, восседающий на троне рядом с Элеонорой, вскакивает:

Понадобилось четверо рыцарей, чтобы удержать графа, но они не могут заставить его замолчать.

– Коронация незаконна, потому что на самом деле они не женаты! – кричит граф, пытаясь вырваться из рук рыцарей. – Это мошенничество, обман. Король уже обручен с моей дочерью.

– Обвинение серьезное. Но где доказательства?

– Вот verba de praesenti, которую он подписал с моим сенешалем, назвав Жанну своей женой.

Элеонора смотрит на мужчину, который вроде бы ее муж, а может быть, и нет. Он подписал verba de praesenti? Значит, она совершила с ним прелюбодеяние? Она ищет в толпе дядю и сквозь слезы видит его. Он выступает вперед и обращается к архиепископу:

– Мы уже касались этой… деликатной ситуации в Кентербери, перед бракосочетанием.

Он утверждает, что брак с Жанной недействителен вследствие предшествующего договора, подписанного графом с королевой Франции Бланкой.

– Граф де Понтьё проиграл сражение с Францией, но королева позволила ему сохранить свои земли и замки в обмен на право выбрать мужа для его дочери. Поскольку королева оспаривает verba de praesenti перед папой римским, граф нарушает договор.

– И к тому же мы в слишком близком родстве, – добавляет Генрих. – Она моя четвероюродная сестра.

– Моя госпожа, – торжественно обращается архиепископ к Элеоноре, – поскольку эти обязательства в наибольшей степени касаются вас, я спрашиваю, чего желаете вы. Если папа Григорий вынесет решение в пользу короля, то все останется как есть. Но если решение будет в пользу графа де Понтьё, папа расторгнет ваш брак. И вы потеряете все, а ваши дети будут считаться незаконнорожденными. Они не унаследуют ничего.

Неистово колотящееся сердце поднимает Элеонору на ноги. Потерять все, когда она вот-вот все получит? Ее дети – незаконнорожденные? А она – всего лишь дочь обедневшего графа. Какое будущее сможет она им обеспечить?

Собор затих. Все взоры устремлены на нее: что она сделает или скажет? Но что сделать или сказать? Нужно время подумать. Колотящееся сердце подталкивает ее убежать, скрыться от этих глаз, от этого страшного нажима, от мужа, который так унизил ее. Он подписал verba de praesenti. Почему же не сказал ей? Под Элеонориным испепеляющим взглядом король словно съежился. Его глаз обвис так уныло, что, кажется, может совсем соскользнуть с лица. Никогда он не выглядел таким старым – и таким несчастным.

– Я лишь хотел создать семью, – бормочет он так тихо, что больше никто не слышит. – С тобой, Элео-нора.

На глазах у нее выступают слезы. За семь дней с Генрихом она видела от него только добро, щедрость и страсть. Звала его «мой лев». Но даже у львов есть слабости. Беда Генриха в том, что он очень хочет завести семью, которой никогда не имел.

* * *

После церемонии Гилберт Маршал – граф Пембрук машет жезлом, чтобы расчистить для Генриха и Элеоноры путь от церкви к пиршественному залу, в то время как знать Пяти портов[27] несет на концах копий шелковые лоскуты, обшитые серебряными колокольчиками, прикрывая царственные головы. За эту привилегию соперничают, а другие спорят за право прислуживать царственной чете во время пира – в том числе и Симон де Монфор.

– А граф де Понтьё не будет с нами сегодня пировать? – с огоньком в глазах спрашивает он у Генриха. – Не добавить ли мне пару капель кое-чего в его воду для омовения рук? Скажем, настойки паучника, чтобы улучшить пищеварение?

Дядя, удостоившийся сидеть за одним столом с королем за свою помощь в деле с Понтьё, указывает Элеоноре на молодого человека:

– Видишь, как ловок Лестер? Отметь также восторг твоего мужа. Симон де Монфор умен и амбициозен. Ты должна с ним подружиться.

Она широко улыбается, когда Монфор подносит ей чашу для омовения рук.

– Сегодня вы меня обслуживаете, monsieur? Чему я обязана такой честью? До сих пор это была обязанность графа Норфолка.

От его прочувствованного взгляда у нее пробежали мурашки по спине.

– Английские лорды любят деньги, моя госпожа.

Она окунает руки в воду и вытирает полотенцем, которое он подал.

– Много меньше, чем стоит такая привилегия, – прислуживать самой красивой королеве в мире.

Она открывает кошелек у себя на поясе и достает несколько монет:

При взгляде на серебро глаза у него заблестели. Ага! Тоже денежки любит.

– Пожалуйста, возьмите, monsieur, в подарок от меня.

– Ш-ш-ш! Король услышит, что вы отвергаете подарок его королевы, monsieur. У него ужасный характер.

Граф берет монеты, целует их и кладет в свой кошелек.

– Я зашью их в рубашку, чтобы носить рядом с сердцем.

– Если даже он их действительно зашьет, они там долго не задержатся, – усмехается дядя, когда Монфор удаляется. – Граф Лестер крайне стеснен в средствах.

Симону, младшему сыну графа Монфора, казалось, была уготована участь священнослужителя, сообщает Элеоноре дядя. Но у него обнаружились другие амбиции. Он уговорил самого старшего из братьев уступить ему права на графство Лестер, затем поехал в Англию и подал прошение Ранулфу, графу Честеру – попечителю Лестера, – вернуть ему титул и земли. Вскоре он завоевал благосклонность Ранулфа, а с ней и Лестер.

– Симон прибыл ко двору пять лет назад по протекции Ранулфа и с тех пор неотлучно здесь, – говорит дядя. – Он упорно добивается влияния на короля и двор.

– Должно быть, действительно боек на язык, – замечает Элеонора.

– Смотри, как легко он вытянул у тебя деньги.

– И ты выбрала самый дорогой способ. Замок Лестера был заброшен много лет и сейчас кое-как восстанавливается. Графу нужны доходы – и немалые, – если он хочет его отстроить заново.

– Ему нужно жениться на богатой наследнице.

– Это его единственная надежда. К несчастью, нынче богатые наследницы – редкость. А Монфору нечего предложить, кроме красивой внешности и сладких речей.

* * *

Усевшись перед советом насупленных баронов, Генрих бросает выразительный взгляд на Элеонору: видишь, что мне приходится терпеть? Он прокашливается и начинает снова:

– Как правитель Германии и Италии, император Священной Римской империи является ценным другом Англии.

Примерно пятьдесят сидящих перед ним баронов начинают роптать. Некоторые скрестили руки на груди.

– Папа могущественнее императора, и он ненавидит Фридриха, – говорит седобородый граф Кент[28]. – Почему бы не последовать примеру французского короля и не сохранить в их споре нейтралитет? – Он качает кудлатой головой. – Как твой бывший наставник, Генри, я думал, что научил тебя с большей мудростью выбирать друзей.

– Теперь вы мне не наставник, сэр Хьюберт, а королевский подданный, – обрывает его Генрих. – И вы должны обращаться ко мне соответственно. – Он снова не сдержался. Пора вмешаться Элеоноре.

– Король уже заложил приданое за брак его сестры с императором, – говорит она. – Он сделал это с добрыми намерениями, уверенный, что вы признаете ценность Фридриха как союзника. Что он сделал не так?

– То, что заложил приданое, которое не может выкупить, – ворчит граф Кент.

– Так вы думаете, что союз ничего не стоит? – спрашивает Элеонора.

– Тогда сколько же он стоит? Пять тысяч серебряных марок?

– Десять тысяч? Двадцать? Или мы должны спросить, во сколько нам обойдется оборона, если император нападет? Потому что, если мы не заплатим, он нападет.

– Ваша Милость, не забывайте: ваша власть зависит от повиновения баронов. Мы не примем нового повышения налогов. Куда ушли деньги, что вы взяли с нас недавно? Разве они не предназначались на оплату приданого императрицы?

– Потрачены на свадьбу короля с иностранкой и ее коронацию, не иначе, – замечает Роджер де Куинси, граф Винчестер. – Мне говорили, на пиру подали тридцать тысяч блюд.

– Это сильное преувеличение! – возвышает голос Генрих. – А насчет того, что моя королева – «иностранка», то интересно бы выяснить, у кого из вас течет в жилах только английская кровь.

– Вы должны знать, что мы уже изошли кровью, оплачивая ваши глупости, – ворчит сэр Хьюберт.

Симон де Монфор, прислонившись к дальней стене, безразлично усмехается:

– Идеи становятся глупыми, едва придет срок платить. Когда король предложил союз с Фридрихом, этот же совет поддержал его.

– Это было два года назад, – сопит граф Винчестер, – а насчет брака он мог бы посоветоваться с нами, но он отдал руку леди Изабеллы без нашего голосования.

– Я виноват в том, что императору надоело ждать? – Генрих смотрит на Монфора, словно тот, а не он сам, король. – Пока бароны размышляли, он мог жениться на ком-нибудь другом.

– Совет в таком количестве не может собираться чаще. У нас много и своих дел, – говорит Симон. – Наш король вправе принимать спешные решения без нашего утверждения. Будь советников меньше – тогда другое дело.

Дав Генриху повод созвать Совет Двенадцати, Монфор удаляется в тень, и все о нем забывают, кроме Элеоноры. Ее золовка права: он действительно необычайно красив. Только глаза нарушают совершенство – не столько их разрез или цвет, сколько выражение. В них таится что-то жесткое, черствое. Холодное.

Генрих объявляет имена тех, кого он выбрал для совета, бароны безмолвствуют. Граф Винчестер не попал в список, нет и Гилберта Маршала, и Хьюберта де Бурга. Генрих выбрал тех, кто полностью его поддерживает, – во главе с дядей Гийомом.

Как только он доходит до конца списка, Роджер де Куинси начинает вопить:

– Королевское высокомерие не знает границ! Сначала он навязал нам королеву-иностранку без приданого и земель, а теперь ставит ее дядю-иностранца выше нас!

– Сэр Роджер! – ревет Генрих. – Мы посадим вас в тюрьму за повторное оскорбление королевы. А что касается ее дяди, Гийом Савойский хорошо послужил нам.

– Он уговорил вас нарушить клятву жениться на Жанне де Понтьё и наплевать на последствия! – выкрикивает граф Кент. – А взамен подсунул дочь обедневшего иностранца, не имеющего ни власти, ни влияния, чтобы принести пользу Англии.

– Теперь же мы слышим, что вы отдали на его попечение Ричмонд, – добавляет граф Винчестер. – Любой из нас мог сослужить вам такую службу. Но мы недостаточно экзотичны, всего лишь англичане.

– Скажите, сэр Роджер, вы когда-нибудь проводили время в императорском дворце? Как часто вы обедаете с папой? Вы можете явиться без предупреждения ко французскому двору и тотчас получить аудиенцию у короля?

– Французские короли вторгались в наши границы и отбирали у нас земли наших отцов. Не представляю, почему мы должны питать к ним почтение.

– У вас не хватает воображения – вот почему вам нужно предводительство моего дяди. У него больше опыта в межгосударственных делах. И больше идей, как усилить влияние Англии, – больше, чем у всех здесь сидящих, вместе взятых.

– А его верность? Кому он предан? Англии или Савойе? – слышится голос графа Пембрука.

– Ваша сестра – королева Франции, – вставляет граф Кент. – Чьим интересам преданы вы, о королева?

– Я предана и всегда буду предана моему мужу.

Он соскакивает с трона, схватившись за рукоять меча, словно готовый силой проложить себе дорогу к двери. В его диком взгляде видно отчаяние, как у затравленного зверя. Снова вперед выступает Симон де Монфор, в самую гущу схватки. Он кланяется Генриху и Элеоноре, потом баронам, чье возбуждение ничуть не утихло от крика короля.

– Господа. Мой король и королева. – Он целует перстень Элеоноры, от чего по ее руке до плеча пробегает дрожь. – Не каждому так повезло – родиться в Англии. – Его голос звенит над головами, успокаивая всех. – Как вам известно, я родом из Франции. Да, наша королева и ее дядя прибыли к нам издалека. Но я, полагаю, выражу наше общее чувство, если скажу, что, когда мы впервые увидели зелень английских пастбищ и вереницы холмов, этот чудесный остров покорил наши сердца. Мы все англичане, как будто родились здесь, – а на самом деле даже больше, поскольку сами выбрали эту страну себе домом, а не получили случайно при рождении.

– Хорошо сказано, – соглашается Гилберт Маршал.

– Свадьба и церемония коронации, на которых мы имели удовольствие присутствовать, – да, monsieurs, огромное удовольствие, – были необходимы, чтобы продемонстрировать мощь Англии. Уверяю вас: Франция следила за нами. Белая Королева наблюдает за всем, что мы делаем. В тот момент, когда она решит, что мы слабы, – бац! – Он ударяет кулаком по ладони. – Она как змея, свернувшаяся в траве у ног Англии и готовая в любой момент ужалить. Король мудро продемонстрировал этими празднествами наше богатство. Теперь весь мир трепещет перед английским великолепием – а подданные короля, получившие праздник и угощение, не скоро забудут его щедрость. Единая Англия – это сильная Англия.

Элеонора видит, что настал ее черед, и в том же духе продолжает:

– Если Англия не сможет собрать приданое, обе-щанное императору, об этом узнают все. Господа, мы должны дать, чтобы получить. Если мы хотим почета и славы, подобающих самой могучей державе в мире, – если мы хотим быть такой державой, – нам следует заплатить настоящую цену. Можем мы себе это позволить? Но лучше обдумать другой вопрос: можем ли мы себе позволить не заплатить?

Она никогда не могла сравниться в красноречии с Марго, никогда не была так сообразительна и бойка на язык. Но сегодня нашла свой голос – и поняла наконец важность всех тех проклятых уроков риторики. Бароны соглашаются – небольшим перевесом голосов, но соглашаются – поднять налог для своих фригольдеров еще раз и больше никогда не вспоминать про «иностранцев».

Однако, когда в помещение входит дядя, она замечает устремленные на него мрачные взгляды. Бароны еще не осознали его ценности для них – то есть для Англии. Живя на острове, они забыли, что являются частью остального мира. Они не видят дальше своего кошелька. Англия никогда не вернет былой славы, если возобладает такая узколобость.

Элеонора обнимает дядю, ей хочется защитить его от едких замечаний.

– Не слушай ты их, – шепчет она. – Они же как дети: спорят, кто англичанин, а кто нет.

– Приберегите этот совет для себя, моя госпожа, – усмехается он. – Держи нос выше, дорогая! Подумай о том, чего мы сегодня добились. Я стал главой королевского совета. А ты узнала, кто из баронов тебе друг, а кто нет.

– А какой великолепный защитник для тебя! Твой маленький подарок ему вернулся к тебе сторицей. Но если хочешь содействовать успеху мужа, нужно иметь при дворе больше сторонников. Что скажешь о самом богатом и могущественном из них, который сегодня не проронил ни единого слова? – Он кивает в сторону брата Генриха, белокурого широкоплечего мужчины в роскошном, как всегда, наряде – красном камзоле и горностаевой мантии. – Ричард Корнуоллский собрал денег и земель больше почти любого из ныне живущих. Многие говорят, что он, а не Генрих, лучше всего подходит, чтобы править Англией. И насколько я слышал, Ричард с этим согласен.

– Это измена! Я бы лучше обезглавила его, чем дружить с ним.

И Элеонора знает, что это правда. Как Ричард ни высокомерен, как ни жаден, он единственный брат Генриха.

– Он может создать королю трудности. И их отношения далеки от совершенства. В прошлом они страшно ссорились.

– Препирательства братьев? – пожимает плечами Элеонора. – Ничего тут не поделаешь.

– Насколько я помню, ты со своими сестрами почти не ссорилась. Особенно с Маргаритой. Ты лучше всех должна знать, как пригладить взъерошенные перья соперничества.

Из другого конца зала Ричард замечает, что она смотрит на него. Поймав его взгляд, королева манит к себе Маргарет Бисет, служанку, и что-то ей говорит. Затем, приподняв юбку, поворачивается и уходит из зала.

– В свои покои. Я вызвала к себе Ричарда Корнуоллского, и он должен сейчас прийти. Такова воля королевы. – Она понижает голос: – Если он действительно так самоуверен, как ты говоришь, то у него есть много что сказать о сегодняшнем собрании. И я выслушаю все с огромным интересом.

Маргарита

Женское сердце

Они встречаются за живой изгородью, в темных аллеях, под землей в погребе, где хранятся королевские вина, но глаза – ее глаза – всегда рядом, наблюдают. Маргарита и Людовик скачут верхом в лесу, но приближается посланник: «Белая Королева оторвет мне голову, если что-то случится с Вашими Величествами». Они пытаются укрыться в самом естественном месте для встреч – в Маргаритиных покоях – или у Людовика, но через несколько минут появляется Бланка – поистине гончая, преследующая сына. К Людовику гонец с не терпящим отлагательства делом; или как раз на этот момент назначено собрание – неужели он забыл? Маргарита, которую никогда никуда не зовут, которая никогда ничего не знает, казалась бы себе невидимкой, если бы не торжествующий взгляд Бланки, когда та вырывает покрасневшего Людовика из объятий жены.

– Править королевством – задача непростая, – говорит королева-мать. – У нас нет времени на фривольные занятия.

– Почему ты просто не можешь сказать ей «нет»? – умоляет мужа Маргарита.

Сначала Людовик просил потерпеть, давал обещания. Теперь же, на второй год супружества, он сжимает зубы и напоминает ей, что отвечает за все королевство. «Кто-кто отвечает?» – хочется ей спросить.

– Твой сын явился мне во сне, – шепчет она мужу ночью, когда он уже засыпает. – Ждет не дождется появиться на свет.

Эта уловка рассчитана на его интерес ко всему мистическому. Людовик садится на кровати:

– Клянусь Богом, ему не придется долго ждать.

Он обнимает жену и страстно ее целует, – но, как всегда, не может закончить начатое, а по сути – даже начать.

– Дневные заботы отобрали все силы, – жалуется король.

– Моя мать никогда этого не допустит. Она говорит, что день отводится для исполнения обязанностей, а для удовольствий хватит и ночи.

– Рождение наследников – разве не наша обязанность?

– Но как? Повсюду слуги и придворные. Кто-нибудь донесет маме.

– Нужны тайные знаки, тебе и мне, – мурлычет она. – Раз дерзость не помогла, следует прибегнуть к хитрости!

Она парит, как ястреб, выжидая своего часа. Вперед выходит трувер с новой песней для Белой Королевы. Незаметно для захваченной пением Бланки Маргарита соскальзывает с трона. Она дает слуге записку для Людовика и выходит в сад. Когда он появляется, они скрываются в высоких густых кустах. Он привлекает ее к себе – «Моя прекрасная женушка!» – и целует, как будто жить без нее не может. Ее губы имеют вкус клубники – его любимого лакомства. Его руки движутся, как медлительные всадники, по холмам и впадинам ее тела. Оба падают, задыхаясь, на душистую траву, платье задирается вверх, рейтузы соскальзывают вниз. Его кожа пахнет корицей и камфарой, его бедра образуют впадину, в которую он тянет ее, его горячее дыхание обжигает ее шею.

– Он вышел отсюда несколько мгновений назад, – Голос его матери трепещет, как обнаженный клинок, разделяя их.

– Я никого не видел, – слышится мужской голос. – Его Милость, наверное, прошел дальше, в умывальню.

– Я же не пойду за ним туда, а, как ты думаешь? Почему бы тебе не пойти и не посмотреть, умывается ли король? Доложишь мне в моих покоях, если не найдешь его, или пошли ко мне, если найдешь.

Голоса стихают. Маргарита снова поднимает платье:

– Не беспокойся. У нас еще целая жизнь, чтобы родить наследника.

– Мы не можем ждать так долго. – Он прижимает ее к себе. Его сердце бьется о ее грудь.

Чуть погодя они встают и одеваются, она оправляет накидку, он завязывает шнурки на ее рукавах.

– У нас будет много детей, обещаю, – шепчет король.

Что-то хрустит у нее под ногой. Маргарита наступила на клумбу ирисов: цветов Франции. Она наклоняется и пытается выпрямить их, но их стебли сломаны, лепестки раздавлены.

* * *

И вот они снова едут, направляясь в Понтуаз, северный город, излюбленное место императора Балдуина Константинопольского[30], для купаний в реке Уазе. Сегодня император прибудет с какой-то неотложной просьбой, но содержание ее пока держит в тайне.

– Скорее всего, будет просить денег. Ты вряд ли понадобишься, – говорит Бланка Маргарите. – Почему бы тебе сегодня не поиграть с Изабеллой?

Но Изабелла не очень хорошо себя чувствует, поэтому Маргарита уложила ее в постель и, вместо того чтобы играть с ней, послала горничных приготовить королевские комнаты – развесить одежду, заправить постель, поставить любимое кресло у солнечного окна. Она открывает дверь – и видит Людовика, знаком приглашающего ее выйти на лестницу.

От его поцелуев кружится голова, но его рука поддерживает ее за талию. Другой рукой он расшнуровывает ее платье, и его ладони скользят внутрь, чтобы поласкать ее.

– Моя комната здесь наверху, – шепчет король. – О, королева, мы нашли себе место.

Нахлынувшее желание пульсирует, как кровь, – но их прерывает стук шагов на лестнице. Камердинер Людовика открывает дверь и сипит: «Королева идет». Людовик бросается вверх по ступеням. Оправляя юбку, Маргарита задается вопросом: кто же для него королева? Распахнув дверь в свои покои, она входит и зовет фрейлин: Жизель, Бернадетта, Амелия! – Ее голос звенит, как рыцарский рог. Фрейлины суетятся вокруг, снимая корсаж и чулки, надевают через голову красную юбку, застегивают на шее отороченную мехом мантию, укладывают волосы в золотой креспин, прикалывают корону. В зеркале Маргарита видит королеву. Пора бы и повести себя, как подобает королеве. Она смелым шагом выходит в зал, где маленький, тщедушный молодой человек протягивает раскрытые ладони к Людовику и Бланке.

– Без французской помощи, кузен, эти реликвии могут быть утрачены навеки, – говорит он. Клиновидная бородка придает нижней части лица пикантность – а по сути, подбородком его пикантность и заканчивается. Человечек напоминает крысу. Королевская крыса, в пурпуре и золоте, в красной мантии и короне, где избыток драгоценностей затмевает золото. Человечек умолкает, а она подходит к возвышению и садится на трон по левую руку от Людовика – Бланка сидит по правую. Людовик с улыбкой представляет супругу Балдуину, константинопольскому императору.

– Какой сюрприз увидеть тебя здесь, доченька, – гнусавит Бланка, словно зажала себе нос. – Надоело играть с Изабеллой?

– Я только что была у несчастной больной девочки, утешала ее. Она не видела свою маму несколько дней. Вы найдете ее в постели, она плачет и зовет вас.

Все взгляды обращаются к Бланке, которая так покраснела, что это стало видно у краев ее белой маски. Как она, конечно, знает, Изабелла слегла с болями в животе. Несколько дней назад девочка попросила у мамы денег на милостыню бедным, но та не пошла ей навстречу. Теперь девочка отказывается есть, пока мама не пришлет денег.

– Она совсем больная. И говорит, что только вы можете ее вылечить, – настаивает Маргарита.

– Пожалуйста, мама, не принуждай себя оставаться с нами, – вмешивается Людовик.

– А уважение к гостю? – Она улыбается императору, который потупился, как робкий возлюбленный. – Я хочу услышать его просьбу.

– Но ты хорошо обучила нас. Мы, конечно же, сами сможем решить это дело.

– Да, мама, я пришла, чтобы король со мной советовался. – Маргарита протягивает руку мужу и страстно сжимает его ладонь.

Побежденная, Бланка встает. От ее холодного взгляда у Маргариты волоски на руке встают дыбом. Император кланяется, когда Бланка, шурша юбкой, сходит с возвышения. Затем обращается к Людовику:

– Если эти вещи попадут к венецианцам – кто знает, что с ними станет. Тамошние торговцы думают только о деньгах и без колебаний продадут их за хорошие деньги – хотя они и попали к нам от еврея.

– Боже, прости нас, если мы позволили такой ценности исчезнуть. Какой-то еврей приобрел святые реликвии Христа! Один из тех, кто послал нашего Спасителя на смерть? Они уничтожат эти свидетельства своего греха.

– Реликвии Христа! – у Маргариты захватывает дыхание. – Какие именно?

Император выдерживает паузу и осматривается, словно боясь, что кто-то подслушает:

– Но почему вы продаете то, что поистине бесценно? – спрашивает Маргарита.

– Римская империя в руинах. Так много было осад и захватов. Константинополь – вот все, что от нее осталось. Мой отец потерял много земель.

Пытаясь силой вернуть утраченные территории, император сильно задолжал Венеции. Залогом же стал Терновый венец.

– Венецианский дож продаст венец, если я не выкуплю его в самое ближайшее время. Ужас! После моих ночных молитв Господь направил меня обратиться к вам.

– Хвала Богу за такую возможность! Он промыслил озарить славой Францию. – Глаза Людовика засияли. – Мы не можем обмануть его ожидания.

– Сколько это будет стоить? – спрашивает Маргарита.

– Такова воля Господа. Франции суждено владеть этой реликвией.

– Если так, то зачем платить? Раз она так или иначе достанется нам, что бы мы ни делали?

– Быть по сему! – Король ударяет кулаком по подлокотнику трона, глядя на супругу. – Франция заплатит нужную цену и выкупит венец.

– Премного благодарен, Ваша Милость. – Губы императора сводит, когда он кланяется. – Христианский мир в долгу перед вами.

Когда Балдуин удаляется в свои покои, Маргарита поворачивается к Людовику:

– Почему ты не поинтересовался ценой? Кто знает, за сколько император заложил этот венец.

– Тебе не следовало вмешиваться. Это важнее денег.

– Но откуда ты знаешь, что реликвия настоящая? Кто угодно мог сплести такой венец – якобы Христа.

– Сначала ты споришь со мной в присутствии императора, а теперь обсуждаешь мое решение?

Его громкий голос привлекает взгляды всех присутствующих в зале – стражи, слуг и тех, кто ждет своей очереди подать прошение королю и королеве.

– Ты всего лишь ребенок из деревни, – продолжает он, – без знаний и опыта в таких делах.

– Я обсуждала лишь требование нашего просителя, который правит империей, остро нуждающейся в деньгах. Будь здесь твоя мать, она бы высказала ту же озабоченность.

– Ты не моя мать. – Его губы дрожат. – Ты совсем на нее не похожа.

– Весьма об этом сожалею. – Маргарита встает и разглаживает юбку. – Иначе я могла бы уже носить твоего ребенка. – Она сходит с возвышения и покидает зал, не оглядываясь на мужа.

* * *

Кубок дрожит у нее в руке. Ей очень хочется швырнуть его в стену, хотя бы ради шума. Но вместо этого приходится сидеть за столом и строчить Элеоноре письмо, которое не будет отправлено. Никто здесь не доставит его, не прочитав.

«Никогда я не чувствовала себя такой одинокой».

Три года она прожила в изоляции. Ни одного друга при дворе; все, включая фрейлин, доносят Бланке.

«Мне не с кем поговорить, не с кем посмеяться».

Если бы королева-мать тогда, в Фонтенбло, не отослала всех ее спутников! Маргарита тоскует по Эме, по своим дядюшкам и родителям в Провансе, скучает по спорам за столом, которые так много давали ей в детстве. Без сомнения, там ей было чему поучиться, не то что здесь, где Бланка не допускает ее к ежедневным обсуждениям в своих покоях, а Людовик выговаривает за то, что она высказывает собственное мнение.

«Людовик как призрак; иногда кажется, что он меня даже не видит, а когда я жалуюсь, всем своим видом дает понять, что предпочел бы меня не слышать».

Презрение его матери к Маргарите начинает сказываться и на нем. Сегодня это стало ясно. Только рождением ему сына можно добиться его уважения.

«Мне нужно найти друга при этом дворе – чтобы не сойти с ума, но и ради безопасности. Мне нужен кто-то, кто поможет мне решить столь сложную задачу по рождению мужу наследника».

Но кто? Кому по силам избавить Людовика от навязанного его матерью стыда? Кто даст ему разрешение желать собственную жену?

«Отчего же он «исцеляет» других от их недугов, но не может исцелиться сам? Конечно, только Бог способен на такие чудеса. Наверное, мне нужно чудо».

Она кладет перо и смотрит в окно на реку, на широкую долину. Серебряная лента воды, бархатный пейзаж, медленное кружение птиц, раскинувших крылья, как паруса: разве не Бог создал все это? Разве не Он вместил Сына Его в лоно девственницы? Вызвать у Людовика желание – пустяк для Него. Возможно, ей стоит только попросить.

Во внутреннюю дверь стучат – так тихо, что она едва слышит. В дальнем углу ее фрейлины болтают за вышивкой. Маргарита зашторивает свою кровать, словно собираясь спать, заслоняет дверь от их глаз, а потом открывает ее.

Там стоит Людовик с молитвенно сложенными ру-ками.

– Займись со мной любовью, – шепчет она, – и все тебе простится.

Она манит его в постель, а потом шепчет, что сейчас вернется.

– Я хочу, чтобы тихая музыка убаюкала меня сегодня, – говорит она фрейлинам, и вскоре музыкант в ее углу начинает выщипывать из своей лютни нежную мелодию.

Их с Людовиком не услышат. Она скользит под одеяло к мужу.

– Моя дорогая, милая, любимая, – шепчет он, когда они раздевают друг друга. – Ты слишком хороша для меня, Маргарита. О, как хороша!

– Ш-ш-ш! Тише – ты хочешь, чтобы нас обнаружили?

– Мне все равно. Пусть слышат. Разве мы не муж и жена?

С какой готовностью Бог откликнулся на ее молитву! На самом деле она не молилась, а всего лишь подумала. А теперь, лежа под Людовиком, думает о благодарении – но эту мысль прерывает стук в дверь. С лестничного пролета раздается крик:

У Людовика вырывается ругательство. Он вскакивает с кровати, натягивает рейтузы и исчезает. Маргарита остается лежать с колотящимся сердцем, трепеща от возбуждения. На этот раз они были так близки к успеху!

– Где она? – Голос Бланки рассекает складки шторы, и полное презрения лицо появляется в изножье Маргаритиной кровати.

– И неудивительно, бедная девочка! – Королева-мать криво усмехается. – Дать моему сыну такой умный совет – потребовалось напряжение всех умственных способностей.

– О чем ты думала, глупая девчонка? Позволила ему дать обещание заплатить любую – самую высокую – цену за реликвию!

– Вы же знаете, мама, что никто не может «позволить» моему мужу что-либо сделать. У него своя воля.

– Меня бы он послушал. Но меня там не было – и почему? Потому что ты навыдумывала небылиц, чтобы избавиться от меня.

– Слишком дорогая сорочка, чтобы в ней спать, – замечает Бланка. – Но, судя по сегодняшнему фиаско, деньгам ты цены не знаешь.

– А судя по неуместному гневу, вы не высокого мнения о своем сыне.

– Он околдован тобой. Тобой, которой стоит лишь взмахнуть ресницами, чтобы он скакнул к тебе в постель. Такая смазливенькая! А только и умеешь, что глазки строить.

– Не с мягким женским сердцем управлять государством.

– Да что вы знаете о женском сердце? – Маргарита соскакивает с кровати и встает со свекровью лицом к лицу, глаза в глаза. – Вам никогда не было до меня дела. Вы отослали прочь всех, кто был мне дорог, и отказали мне в любви мужа.

– В чем дело, дорогуша? Мой сын тобой пренебрегает? – В ее глазах блеснула злоба: – Не беспокойся. Очень скоро ты воссоединишься со своей неотесанной родней.

– Не мы, моя дорогая. Запах козлов и грязь под ногтями меня не привлекают. А вот тебе, кажется, суждено вернуться в свой драгоценный Прованс.

– Не слышала? Уже наши подданные об этом судачат. Ты три года замужем за нашим королем, а наследников так и нет. Если вскоре не зачнешь ребенка, нам придется расторгнуть твой брак. Что расплакалась? Ничего личного. Если не можешь выполнить свой долг перед Францией, его выполнит кто-то другой. Мы слышали, Жанна, принцесса Фландрская, ищет мужа. Долго она ждать не будет – а нам не терпится присоединить ее богатые земли к своим.

Маргарита

Бесконечные песни о любви

Ришар де Семильи стоит перед ней и поет свою chanson «Par amors ferai»[31], а Маргарита подавляет зевоту.

Незадачливый трувер направляется к дверям, а в покои входит дядя Гийом:

Она радостно вскрикивает и бросается в его шелковые объятия; он так богат, что даже пахнет золотом.

– Французы наскучили мне своими бесконечными песнями про любовь, любовь, любовь. Меня уже тошнит от «любви».

– Наверное, предпочла бы sirventois[32] Гю де Ла Ферте, а? Особенно те, что он сочинил про Белую Королеву.

– Ферте! Как я скорбела о нем! Надеялась пригласить его в Париж. – Маргарита смеется. – Его песни отогнали бы Бланку подальше.

– Тебе пришлось тяжело с ней, дорогая? Ты выглядишь так, словно не спала несколько недель. И еще сильнее похудела с прошлой нашей встречи. Ты ешь что-нибудь?

Дядя Гийом в таком фаворе у короля Генриха, что теперь занимает второе место при английском дворе. Став главным советником короля, он разбогател, приобрел много земель и титулов и часто обедает за королевским столом.

– Нельзя долго есть английскую пищу и не раздаться в талии. – Дядя Гийом похлопывает себя по животу. – Мясо с картошкой, картошка с мясом, и все это потушено в жирном соусе. – Он протягивает ей пачку писем от Элеоноры и извиняется: – Довольно старые. – Он задержался у дяди Томаса в Савойе. – Но я везу в Лондон интересное предложение, и ненависть ко мне английских баронов может смягчиться.

– Вчера я получила письмо от мамы. – Маргарита ломает первую печать. – В Лондоне не все ладно.

– Из-за любви ко мне короля Генриха жизнь твоей сестры стала беспокойной. Бароны шепчутся за спиной у Норы, когда он делает мне подарки. Что случается часто.

– А ты никогда не думал отказаться от подарков?

– И оскорбить моего короля? – ухмыляется он. – Его Милость любит меня одаривать. Лицо его при этом светится, как у ребенка на Рождество.

– Завидую я Норе, – говорит Маргарита. – Усмирять недовольных баронов куда легче, чем биться за то, чтобы не расторгли брак.

– Расторгли брак? Да Людовик без ума от тебя.

– А его мать – нет. Она держит власть, как аркан, и душит в Людовике аппетит ко мне. А потом говорит, что, если я вскоре не забеременею, отправит меня в Прованс и женит его на графине Жанне.

– Быть того не может! – Гийом достает носовой платок и вытирает лицо. – Это тревожная новость, Марго. Очень тревожная. Провансу ты нужна на троне.

– Ты всего не знаешь. – Он засовывает платок в рукав. – Не будь твоего влияния, может быть, Тулуз уже отобрал бы замки твоего отца. Его нападения не прекратились, но поутихли.

Маргарита скрывает свое удивление. У Тулуза кончились средства? Или он ранен? Если он поумерил свой пыл, она к этому непричастна.

– Симон де Монфор решил во что бы то ни стало расстроить планы королевы-матери, – говорит Маргарита.

По сообщениям Элеоноры, он сделал предложение Жанне Фландрской. Околдованная его чарами, она дала согласие выйти за него весной.

– Бланка наверняка об этом слышала! Сенешаль английского короля станет графом Фландрии? На границе с Нормандией – слишком близко, чтобы Белая Королева оставалась спокойна. – Он оживляется: – Не волнуйся, дорогая. Белая Королева не допустит этого союза.

– Но дядя, ведь именно это меня и гнетет! Незамужняя Жанна Фландрская для Бланки – как мышка для кошки.

– Ты когда-нибудь видела графиню? Внешность совершенно невзрачная. И правда – серая мышка. Людовик не променяет тебя на нее.

– Дядюшка! Ты так и не понял? Выбирает не он, а Бланка.

– Я предложу ей альтернативу. Не бойся: сегодня, когда я оставлю покои королевы-матери, Жанна Фландрская перестанет быть для тебя угрозой.

Элеонора

Вкус предательства

Симон де Монфор без доклада врывается в покои Элеоноры, отчего она укалывает себе иголкой палец и роняет павлиньи перья, которые прикрепляла к новой шляпке.

– Позвольте! – Граф прижимает ее палец к губам и поцелуями осушает выступившую кровь.

Его глаза по-прежнему полны гнева, но с оттенком насмешки. Кровь размазалась по верхней губе.

– В конце концов, предательство не имеет вкуса, – говорит Монфор. – Иначе ваша кровь наверняка бы пахла горечью.

Эти слова складываются у нее в голове в стихотворные строки – они прекрасно подходят для песни, которую она сочиняет. Но Симон появился здесь не из-за поэзии, а ради дерзкого замечания – вот зачем он пришел на самом деле, понимает она. Элеонора туго натягивает поводья самообладания, скрывая недовольство.

– Вы поступили со мной несправедливо и погубили мое будущее. А я считал нас друзьями.

– Отобрать у меня невесту и передать своему дяде – друзья так не поступают.

– Мой дядя? – Неужели он женится? Отказался от сана епископа? – Тут какая-то ошибка.

– Я бы хотел ошибиться. Но Жанна пишет совершенно ясно. – Он вытаскивает из мешочка на поясе письмо. – «Томас Савойский близок мне по возрасту и опытен в управлении; кроме того, он получил одобрение от французской королевы, – читает Монфор. – Вчера мы назначили помолвку и к Рождеству поженимся».

Томас. Конечно. Они с Жанной составят идеальную пару. Оба высокие, светловолосые, склонны выпить и посмеяться, почти как брат и сестра. Оба известные дипломаты, их почитают бароны, короли и духовенство. И Жанна, так же как Томас, обожает собак, лошадей и все связанное с охотой.

– Я к этому не имела никакого отношения. Так же удивлена, как вы.

– Вот именно: зачем? Из ревности, представили меня с другой женщиной?

На мгновение Элеонора забывает, что она королева, и опускает глаза, как робкая девочка. На самом деле ей пришлась не по душе его женитьба на Жанне, однако не от ревности, а потому, что это удалило бы его от английского двора.

– А возможно, вы посчитали Томаса Савойского полезным для ваших претензий на Нормандию, – продолжает он. – Однако он еще и дядя французской королевы и с такой же радостью поможет ей, как и вам.

Элеонора думает о своем письме Маргарите, в котором рассказала о планах Симона. Она ведь хотела просто ободрить сестру – как жестоко Белая Королева дразнит ее угрозами расторжения брака! – но теперь возник вопрос: не воспользовалась ли Марго письмом в собственных интересах?

– Во Фландрии я мог бы помочь королю Генриху вернуть эти земли и богатства, так нечестно отобранные у Англии, – говорит Симон.

– Симон, я сообщила только сестре, потому что…

– Ага! Признались! Вы рассказали о моих планах французской королеве.

– Да! – Глаза Элеоноры наполняются слезами. – Королева-мать угрожала ей расторгнуть брак и женить короля Людовика на Жанне. Я пыталась утешить ее.

– А она воспользовалась вашей поддержкой, чтобы доказать свою верность Франции – и предать вас.

«Дорогая сестра, не могу поверить, что ты сделала такое. Пожалуйста, скажи мне, что это не так!»

– Это дело семейное. Я не буду обсуждать его с вами.

– Я не член вашего клана, поэтому мое благополучие вас не волнует?

– Симон, погодите. Симон! Я приказываю вам сейчас же вернуться.

Он резко оборачивается и падает перед ней на колени, сложив руки и потупив глаза.

– Не паясничайте, – обрывает его она. – Встаньте, Симон.

Он повинуется, но по-прежнему отводит взгляд.

– Я предала вас, хотя не хотела этого. Прошу прощения за то, что случилось. Ваша дружба – для меня все.

– Каким образом? Я сделаю все, что в моей власти.

– Вы можете найти мне другую жену. Кого-нибудь не хуже Жанны Фландрской или даже лучше. Очень богатую.

Маргарита

Непорочное зачатие

Нет никого счастливее Маргариты на свадьбе ее дяди Томаса и Жанны Фландрской – разве что дядя Гийом, который наконец добился благоволения Белой Королевы. Бланка на пиру сажает его рядом с собой, флиртует и смеется, как со старым другом, а он сияет в предвкушении земель и титулов, которые, несомненно, последуют. Маргарита тоже улыбается за столом вместе с новоиспеченным графом Фландрии и его женой. Угроза ее браку наконец миновала. Но сегодня у нее есть и другой повод улыбаться: приехала мама с Санчей – высокой для своего возраста, необыкновенно хорошенькой и очень застенчивой, – и они сидят рядом с Маргаритой.

– Смотри, как сияет Томас! – Мама смотрит, как он танцует со своей невестой. – Не знай я своего брата так хорошо – подумала бы, что он влюблен.

– Людовик часто смотрел на меня точно так же, – замечает Маргарита.

Она не виделась с мамой три года. Ожидала ли она сочувствия? Как она забывчива! Мама многозначительно смотрит на ее плоский живот:

– Все имеет свою цену, Маргарита. Я же вас учила. Если хочешь любви короля, нужно заплатить за это наследниками.

– Я бы рада, мама. Жаль, что не всем дается непорочное зачатие.

Мама поднимает брови. Она переводит взгляд на Людовика, который перешел за стол к Бланке и теперь склоняется к ней, как подсолнух к солнцу.

– Я думала, у тебя были один-два выкидыша, раз ты вышла замуж такой молодой.

– Мать внушает ему, что влечение ко мне – грех. И, я слышала, заплатила его духовнику, чтобы убеждал в том же самом. А Людовик так набожен!

Бланка раскатисто хохочет на весь двор. По бокам от нее дядя Гийом и Людовик ухмыляются и смотрят на королеву-мать, как ревнивые ухажеры. Мамино лицо багровеет. Маргарита смотрит на ее колени: мама так сжала кулаки, что обручальное кольцо впилось в палец.

– Так не пойдет, – говорит мама. – Нет, так дело не пойдет.

* * *

Вскоре дядя Гийом получил повышение за свой ловкий план, воспрепятствовавший Симону де Монфору стать следующим графом Фландрии.

– Я должен стать одновременно князем и епископом Льежа, – сияя, делится он с Маргаритой и ее матерью после их возвращения в Париж. – Королева – прошу прощения, я хотел сказать «королева-мать» – предложила мне выдвинуть свою кандидатуру, и император Священной Римской империи одобрил ее. Боже! Я богатый человек.

Элеонора будет завидовать. Дядя не только ослабил надежды Англии укрепить свои позиции у границы с Нормандией, но вдобавок получил должность при французском дворе. «Тебе надо увидеть нашего дядю, который выступает, как напыщенный петух, – пишет Маргарита сестре. И не может удержаться, чтобы не добавить: «…но при всем своем самодовольстве он благодарен мне за эту новую честь».

Это жалкая ложь. Но как сказать правду не кому-то, а Элеоноре? Пока Маргарита борется за сохранение места на троне, ее сестра раздаривает земли, титулы и устраивает выгодные браки родственникам. Дядюшки вернулись от короля Генриха все в золоте, дяде Питеру обещан Ричмонд, Бонифасу – архиепископство Кентерберийское. А у Маргариты даже нет верной служанки. Зачем она делится своими печалями с сестрой? Ее гнетет мысль, какое превосходство должна чувствовать Элеонора, и утешает лишь надежда: «Но все-таки Прованс когда-нибудь достанется мне».

У Элеоноры, конечно, свои трудности. Как и Маргарита, она еще не родила. И ее жизнь в Англии далека от идеальной. «Английские бароны сговариваются против меня, называют «иностранкой», а нашего отца – «захудалым графом», но мне нет до этого дела, – пишет она. – С благословения Генриха я окружу себя семьей, которая оградит меня от врагов, как крепостные стены». Вот бы Маргарите такую защиту! Если Бланка начнет уговаривать Людовика расторгнуть брак, кто вмешается? Тут даже дядя Гийом вряд ли ее спасет, несмотря на свой новый титул. А с другой стороны, теперь здесь мама – и твердо намерена сделать для Маргариты все, что сможет.

В свой последний вечер в Париже мама встречалась с Белой Королевой в ее покоях, вернулась с золотым ожерельем – подарком Бланки, – но глаза ее были как кремень.

– Бланка Кастильская хочет от тебя избавиться, – объявила она, словно сообщая нечто новое.

– Невзлюбила меня с самой первой встречи. Если бы я знала за что, постаралась бы изменить ее мнение.

– Тебе нужно лишиться всех зубов и волос, не-вообразимо растолстеть и отупеть, как бедняжка Изабелла, тогда Бланка смягчится. Она не невзлюбила тебя, а боится.

– Боится меня? Маленькую деревенщину с грязью под ногтями и без капли мозгов?

– Подходила бы под это описание – давно бы была беременна.

Когда Бланка послала месье де Флажи в их замок в Эксе, он искал – и нашел – в ней именно те качества, которых хотели король и его мать: «смазливое личико» подняло дух Людовика, а «еще более приятная вера» привела в восторг Белую Королеву.

– Она полагалась на твою набожность, чтобы подчинить тебя своей воле, – говорит мама. – Но не предвидела твоей красоты. И не ожидала в тебе ума.

Бланка искала для сына жену, чтобы удержать его от шалостей и чтобы та рожала наследников. Она вовсе не собиралась биться за поклонников и не собиралась делиться властью.

Мама смотрит поверх фрейлин, которые сидят в углу, притворяясь дремлющими.

– Мне нужен свежий воздух. Пойдем в сад, прогуляемся как мама с дочкой.

Фрейлины откладывают рукоделие и встают, готовые присоединиться, но мама машет им рукой:

– Вы можете остаться здесь. Ваша королева получит все нужное от своей любящей матери.

– Но мы должны сопровождать ее повсюду, – говорит Жизель. – Так велела королева-мать.

Мама награждает ее самой теплой улыбкой и обращается к Маргарите:

– Ты не думаешь, что твоя фрейлина страшно понравилась бы нашему Смеющемуся Рыцарю? – И потом говорит остальным: – А ты – Пьеру из Экса, а ты – Гуго Тарасконскому.

Вскоре из Прованса должны прибыть рыцари свиты, чтобы завтра сопровождать маму домой – и сегодня вечером они будут на пиру в честь графини.

– Прованские мужчины не только самые красивые в мире, но они еще самые задорные танцоры, каких только можно представить, – говорит графиня фрейлинам.

Комнату наполняет возбужденный щебет. Про Маргариту на мгновение забыли, и мама хватает ее под руку и выводит в сад. Там на ушко она подсказывает дочери, как наконец завоевать тело Людовика – начав с души.

Элеонора

Скандал и мятеж

Элеоноре не терпится оказаться там. Но ее не пригласили. Хуже того: велели остаться дома.

– Бароны и так уже указывают на тебя при каждом моем непопулярном решении, – сказал Генрих. – К тому же не надо, чтобы они обвиняли тебя в этом браке.

А чего от них еще ждать? В конце концов, Элеанора Маршал – ее лучшая подруга, а Симон де Монфор, всем известно, – защитник королевы. («Ее Ланселот», как кто-то назвал его, лукаво подмигнув). Сегодня, когда она входит в зал, перебирая четки и молясь, эти двое втайне дают друг другу клятву перед вестминстерским священником. Генрих, который вложил руки невесты в ладони жениха, – единственный свидетель; по крайней мере, так они надеялись. Ричард Корнуоллский, узнав о венчании, прямо сейчас несется в Лондон. Господи, задержи его! Если Бог откажет ей в этом, она должна сделать все, чтобы он не добрался до часовни, пока церемония не будет завершена. От этого брака зависит ее дружба с Симоном – единственным союзником при дворе.

– Госпожа, – робко кланяется молодой рыцарь, словно ожидая удара. Однако боится он не ее. Прибыл Ричард и с нетерпением ждет дозволения войти в замок.

– Задержи его, – говорит Элеонора пугливому юноше. – Задержи насколько возможно.

Но Ричард не станет ждать, во всяком случае сегодня. В то же мгновение он врывается в зал, его рука на рукояти меча. «Дышать». Она приветствует его поцелуем, который он не возвращает и рычит:

Он смотрит на нее сузившимися глазами. Его челюсть дергается.

– В часовне Генриха! – догадывается прибывший.

Одного взгляда на ее лицо достаточно. Со злобным смехом он бросается к лестнице.

– Дорогой брат, ты знаешь, что никому не дозволено входить в замок с оружием. Я должна просить тебя оставить меч у нашей стражи.

С раздраженной гримасой он все же снимает ножны и меч с пояса и отдает юному рыцарю, потом снова застегивает ремень. Она тщится преградить ему путь на лестнице, но он, танцуя вокруг нее, непреклонно поднимается по ступеням.

– Куда ты? – кричит королева, но он направляется прямо в часовню, где в этот момент новобрачные стоят среди великолепных расшитых зеленым и голубым гобеленов, у реликвий святых и, затаив дыхание, произносят клятву любви, верности и послушания. Симон нежно держит в своих руках ладони Элеаноры, как драгоценный подарок. Она смотрит в его глаза с нескрываемой любовью, от которой захватывает дыхание. Когда они преклоняют колени перед священником в торжественной мессе, чувства переполняют Генриха; склонив голову, он обращает пылкую молитву за счастье новобрачных к Святой Марии, и с его бороды капают слезы. И тут в залу врывается Ричард, по пятам за ним вбегает Элеонора.

– Ради бога, неужели я опоздал? – кричит Ричард.

– Вы не опоздали, сэр Ричард, высказать добрые пожелания вашей сестре и мне. – Симон весь лучится, словно граф Корнуоллский намерен праздновать венчание.

– Боже, я бы не поверил в такую глупость, если бы не увидел собственными глазами.

Ричард буравит взглядом Генриха. Его камзол и верховые сапоги в пыли; глаза от пыли покраснели, придавая ему мрачный и свирепый вид.

– Не ты ли отослал меня домой всего несколько часов назад? Даже при прощальном поцелуе ты таил в сердце тайну. Боже! Как бы я хотел, чтобы ты был не мой король: тогда я мог бы отрезать твой лживый язык!

Двое стражников Генриха шагают вперед с обнаженными мечами, но Генрих делает им знак встать на место.

– Наша сестра пожелала устроить венчание в узком кругу, – говорит он, отводя глаза.

– Мы знали, что вы будете возражать, – вмешивается Элеанора.

– Против такого блестящего брака? – делано хохочет Ричард. – Сестра короля и французский щеголь с одним захудалым поместьем? Не могу представить, какие у кого-то могут быть возражения.

– Я наслушался и насмотрелся, сэр Саймон. Я вижу, что ты обманом вкрался в сердце моей сестры, вынашивая собственные планы. – Взглянув на священника, он закрывает рот. Святые отцы любят распускать слухи.

– Ричард! Ты ссоришься со мной, а не с моим мужем! Я выбрала Симона по своей воле.

– Этот выбор делать не тебе. Твой долг – укреплять наше королевство, а не ублажать собственные прихоти. – Он смотрит на Генриха: – Ты должен был посоветоваться насчет этого брака. Но еще не поздно. То, что сделано, может быть переделано.

Он поворачивается, чтобы уйти, но Элеонора останавливает его:

– Постойте, Ричард. Отпразднуем вместе. Симон и ваша сестра любят друг друга. Разве Элеанора не заслуживает счастья?

– Семь лет назад она соединилась прочными узами с нашим Господом Иисусом Христом. Поэтому заслуживает монастыря. А ее соблазнитель Симон де Монфор должен гореть в аду – и будет гореть, даже если ради этого мне придется истратить последнюю монету из моей сокровищницы.

* * *

Никакая музыка так не приятна для уха, как звон серебра, а этой мелодии Ричард Корнуоллский наслушался вдоволь, имея в кошельке столь много монет. Напел ее и архиепископу, и тот, завороженный, объявляет брак недействительным. В ответ лондонские горожане маршируют ко дворцу, где нестройными криками требуют головы причастных к скандалу. Бароны тоже негодуют и посылают своего самого задиристого представителя – некогда почитателя Симона – опротестовать брак.

Роджер де Куинси, граф Винчестер, въезжает в Лондон самым впечатляющим образом; он скачет по улицам галопом, словно спешит на пожар, поднимая тучи пыли и крича «дорогу! дорогу!» тем, кто не хочет быть затоптанным копытами. Посланник входит во дворец в своих боевых доспехах с нелепым павлиньим плюмажем на шлеме и вторит словам Ричарда о неравном браке.

– Английские бароны возмущены той пародией на брак, которая случилась с благословения короля шестого января, – заявляет он. – Мы требуем, чтобы брак леди Элеаноры Маршал, графини Пембрукской, с Симоном де Монфором, французом, – он скривил губы, – был аннулирован немедленно. Иначе мы будем вынуждены настаивать на отречении короля от трона.

– Генрих – монарх, избранный Богом, – говорит Элеонора. «Дышать!» – Господь даровал ему трон, и только Господь может его отобрать.

– И вполне вероятно, Он так и сделает. Духовенство в этом вопросе на нашей стороне. Я привез соответствующую петицию, подписанную самыми уважаемыми баронами и нашими достойными епископами.

– Какая наглость! – вскакивает Генрих. – Посмотрю я, как вы попытаетесь меня сместить.

– Устроив тайное венчание, вы нарушили обещание совещаться с советом баронов. Это тяжкое преступ-ление.

– Жители Лондона не поддержат мятеж против своего короля, – говорит Элеонора. – Они любят Генриха.

А ей нужна любовь Симона и Элеаноры при этом коварном дворе. Королева ищет решение и видит его зыбкий образ, бесформенный и неопределенный, как в темном пруду.

– Без поддержки баронов вы не можете править, – говорит граф. – А мы не поддерживаем этот союз нашей английской принцессы с французским выскочкой. Поду-майте об этом, Ваша Милость! Если вы умрете, Симон де Монфор может заявить притязания на трон. А если он произведет сына? Англии придет конец.

– И солнце может завтра не взойти, и мир исчезнет, – иронизирует Элеонора. – Вы забываете королевского брата. Ричард Корнуоллский имеет больше прав на трон, чем Монфоры.

– Я ничего не забываю, госпожа. Но ситуация не так проста, чтобы в ней могла разобраться иностранка. И я прискакал издалека не для того, чтобы обсуждать правила наследования трона.

– А что вы прискакали обсуждать? – спрашивает Генрих.

– Брак графини Пембрукской с графом Лестером не может оставаться в силе. Бароны не дали своего позволения на него и не дадут.

– Позволения? – Генрих налетает на маленького человечка, который упрямо стоит на своем – пока. Указательным пальцем король тычет ему в ключицу: – Молю тебя, Винчестер, скажи мне, чьей милостью ты владеешь своими землями и титулами? Моей, вот чьей.

– Чьей милостью я правлю королевством? Как уже сказала королева, не кто иной, а Бог дал мне эту власть. – Он ударяет себя в грудь. – Я Богом помазанный король, я по своей воле устраиваю браки, какие мне нравятся, а на ваше позволение мне плевать!

С красным лицом, дикими глазами, надувшимися на шее и на лбу жилами Генрих напоминает Элеоноре рычащего зверя. Она бы съежилась от страха, если бы не знала, что под этой яростью кроется доброта и мягкость. Может быть, когда-нибудь он выплеснет эту ярость на нее? Но нет, Генрих на подобное не способен.

Граф Винчестер, похоже, тоже не ожидал такой атаки. Он неуверенно пятится и чуть не падает, споткнувшись.

– Будешь знать, как досаждать королю, – говорит Генрих.

Винчестер смотрит так, как будто готов ударить его ножом в спину.

– Вы, кажется, забыли, мой господин, насколько зависите от поддержки баронов. Молю Бога, чтобы вы скорее обрели разум. Потому что отказом принять наши требования вы подвергаете трон и себя лично большому риску. Я бы на вашем месте приготовился к войне.

* * *

– Ерунда, – говорит Элеонора, когда Роджер де Куинси удаляется.

Наверняка он преувеличивает ярость баронов. В конце концов, Элеанора Монфор – младшая из родственников Генриха, и к тому же женщина; ее дети не будут претендовать на английский трон. Нужно успокоить баронов, говорит она Генриху, и защитить Симона.

– Тебе надо только извиниться, и все разрешится само собой.

Генрих выпячивает нижнюю губу, напоминая Элеоноре сестру Беатрису, когда та не получает того, что хочет.

– Извиняться перед этим сопляком Винчестером в павлиньих перьях? Пусть скажет спасибо, что я не бросил его в Тауэр.

«Кто из них павлин? – хочется спросить Элеоноре. – И кто сопляк?»

– Да, он зануда, – говорит она. – Может быть, ему надо сообщить о положении твоей сестры.

– Поставить под удар честь сестры? Ты удивляешь меня, Элеонора.

Она поднимает брови. Неужели граф Винчестер не сумеет сосчитать до девяти? Когда родится ребенок, все королевство узнает правду.

– Тогда извинение представляется нашим единственным средством. Несколько слов с твоей стороны, несколько всхлипов на груди графа. Не слишком высокая цена за счастье сестры. – «И за дружбу Симона де Монфора», – могла бы добавить она. Учитывая ворчание баронов по поводу «чужаков» и «иностранок», Элеоноре еще может понадобиться поддержка Симона.

Генрих смотрит на нее так, будто она говорит на непонятном языке.

– Король не извиняется перед своими вассалами. Мы должны, Элеонора, олицетворять силу и никогда не показывать слабость. Иначе беда. Узурпаторы всегда наготове, вожделея занять наш трон.

Если годы в Провансе чему-то научили Элеонору, то прежде всего тому, что монаршая власть зиждется не на отрицании трудностей, а на признании их. Но на этот раз она оставляет свое мнение при себе.

* * *

Толпа прибывала с каждым днем. Теперь, почти через неделю после венчания Монфоров, уже тысячи стучат в ворота замка, размахивают факелами, швыряют камни, потрясают кулаками.

– Прогнать иностранцев прочь! – кричат они, забыв, что и их прадеды пришли из Нормандии, Германии, Уэльса. Граф Винчестер, чьи предки были шотландцы, разбил все свои бочки с французским вином, заявив, что к его столу будут подавать только «добрый британский эль». И сразу же список гостей на его пир в честь Св. Дэвида Шотландского сократился до нескольких че-ловек.

– Чертов Симон де Монфор! – выплескивает на Элеонору свой гнев Генрих в ее покоях, когда портные подгоняют на ней новое платье из Парижа. – Черт бы побрал его амбиции! Он всегда хватает то, что выше его. Из любви к Богу я бы отдал ему что угодно, кроме моей сестры.

– Но ты отдал ему сестру. – Элеонора поворачивается и разводит руки. – И не из любви к Богу, а из любви к своей сестре.

– Да, но где любовь к Генриху? Притязания Симона не знают границ. Скоро он потребует мой трон.

– Чепуха. – Она снова поворачивается. – Симон не только твой зять, но еще и француз. А французы, как мы сейчас ясно слышим, непопулярны в Англии.

– Лучше бы они прекратили этот шум. – Генрих топает к окну и захлопывает ставни. – Кричат, требуют голову Симона, а на каком основании? Он ничего не делал без моего согласия.

– Тогда скажи спасибо, что они не требуют твоей головы.

Входит дядя Гийом, только что со свадьбы дяди Томаса. Он готов обнять Элеонору, но мешают булавки на ее талии и боках. Генрих целует его, как давно пропавшего брата, он так рад видеть друга, что не замечает его мрачного настроения.

– Никто не требует вашей головы, Ваша Милость, но скоро может дойти и до этого, – говорит дядя. – Ваш брат пользуется большим влиянием в Англии.

– Ты хочешь сказать, что большим влиянием пользуется его кошелек, – говорит Элеонора.

– Думаете, за всем этим, – король указывает на окно, – стоит Ричард? И по такому пустяковому поводу столько шума?

– Ходят слухи, что граф Корнуоллский мечтает стать следующим королем.

– Он всегда считал себя более способным к правлению, – замечает Генрих. – И не раз мне об этом го-ворил.

Избавившись от булавок, Элеонора сходит со скамеечки.

– Для Ричарда важны деньги, а не власть. Он и так уже богат, как король, без всяких волнений.

– А королем он потеряет свое богатство, – говорит Генрих. – Одна Гасконь высосет его, как мозговую косточку.

– Он заявляет, что и так потерял большую часть своего состояния. – Дядя подходит к окну взглянуть на улюлюкающую толпу. – Все бароны пострадали, когда прибыл папский легат с требованием денег на очередную кампанию в Утремере.

– Я бы не стал слушать этих горлопанов. – Генрих подходит, чтобы закрыть и это окно. – Оттобуоно[33] – хороший человек.

– Он напоминает мне змею, – говорит Элеонора. – У него хитрые глаза, и он постоянно высовывает язык.

– И как у змеи, его укусы ядовиты. – Дядя протягивает руку, словно чтобы снова распахнуть окно, но вовремя останавливается. – Пусть только кто-то откажется платить – тут же получит отлучение от церкви. Я слышал, папа Григорий отлучил Роджера де Куинси.

– И наказание, несомненно, вполне заслуженно, – фыркает Генрих. – Попытайся донести это до его вилланов. При закрытых церквях – кто будет хоронить их умерших? Кто будет венчать? Кто будет крестить младенцев или совершать последний ритуал? Господ убивали и за меньшее.

– Женитьба Элеаноры и Монфора – только повод для восстания, – говорит Элеонора.

– Бароны хотят отослать Отто обратно в Рим, а Генрих отказался. Наверное, они думают, Ричард это сделает.

– Ричард никогда не подложит мне свинью. – Генрих снова открывает окно и смотрит на своих шумящих подданных. – Он, может быть, высокомерен, даже жаден, но мы с ним братья.

– Но разве вы не слышали? – Дядя в упор смотрит на него. – Нет, наверное, не слышали. Если бы не мои рыцари, я бы не пробился через эту толпу. Не могу представить, чтобы пробились гонцы.

Его нахмуренные брови предвещают дурную весть. Элеонора хватает Генриха за плечо, обнимает его – и саму себя.

– Вчера я высадился в Пяти Портах, – говорит Гий-ом. – Там граф Ричард Корнуоллский собирал наем-ников.

– С целью напасть на вас, Ваша Милость. Говорят, сэр Ричард собирается завладеть короной.

– Невероятно! – Генриху словно стало плохо. – Только не Ричард. Боже мой! Мятеж? А потом что – он посадит меня в Тауэр? Повесит? За то, что я не спросил его разрешения, когда отдавал руку сестры? – У короля такой вид, будто он сбился с дороги и теперь обозревает незнакомый и безрадостный горизонт. – Если бы он знал правду! Впрочем, может быть, он собирается напасть не на меня, а на Симона.

– Ни на кого он не хочет нападать, – успокаивает его Элеонора. – Ричард – не боец, ты забыл об этом?

Генрих когда-то рассказывал ей историю, как в юности Ричард бросил уроки фехтования. Избегал турниров даже в качестве зрителя: от вида крови ему становилось плохо. Он известен как переговорщик, а не боец.

– И все-таки несколько лет назад он убил одного из своих слуг, – вспоминает Генрих. – Поймал его в сокровищнице, когда тот набивал мешок деньгами. Зарубил мечом. Ричард любит деньги больше, чем свою душу.

– Я не хочу сражаться с ним и не посажу его в тюрьму, – говорит Генрих. – Наше родство кое-что значит – по крайней мере, для меня.

– Нам нет нужды сражаться с Ричардом, если мы можем его купить, – отвечает Элеонора. – Нужно только выяснить его цену, и тогда, как бы это ни было больно, мы должны ее заплатить.

Маргарита

Новый Иерусалим

Кошелек, тяжелый от денег и дарующий надежду, при ходьбе бьет ее по бедрам. Из окон падают лучи солнца, освещая длинный проход в середине Вестминстерского собора. В конце ждет отец Жоффрей Больёский, его розовое лицо покрыто каплями пота, ладони влажные. Он целует Маргаритин перстень.

– Король говорит о вас с огромной любовью, – замечает она, гадая, какой из ее секретов Людовик доверил ему в нише для исповедей. – Если вы тоже любите короля Людовика, то должны ему помочь.

Святой отец улыбается, но смотрит рассеянно, словно его внимание отвлекает какой-то другой голос. Он открывает ее кошелек и высыпает серебро себе в ладони.

– Я бы хотела сделать пожертвование моей святой, Маргарите. – (Это покровительница беременности.) – Вы поможете мне, святой отец?

Туман рассеивается в его глазах. Он, облизываясь, смотрит на деньги.

– Вы хотите сказать, что у короля некоторые трудности? Он не говорил мне об этом. Что ж, госпожа. Сядем в моем внутреннем святилище, и вы расскажете, какую помощь хотели бы от меня получить.

Потягивая вместе со святым отцом изысканное лангедокское вино среди красных гобеленов с золотыми крестами, она просит не так уж много. Несколько слов. Слегка подтолкнуть Людовика в ее направлении. Напомнить, что Бог благословил их брак и их брачное ложе и что сближение мужа и жены не несет в себе греха.

– Он хочет лишь радовать Господа. – «И свою мать», думает Маргарита. Она ставит кубок, вино вдруг стало горьким.

Отец Жоффрей поднимает нос. Его ноздри раздуваются. Возможно, вынюхивая скандал. Маргарита передвигает по столу еще несколько монет. Священник опускает лицо.

Сноски

1

Перевод М. Кононова.

2

Философом называли Аристотеля.

3

Мама, матушка (старофр.).

4

Здесь: прекрасно (фр.).

5

Моя красавица (фр.).

6

Тробайрицы (trobairitz) – так называли в Провансе женщин-трубадуров.

7

Папа (старофр.).

8

Имеется в виду Артемизия I Карийская, воевавшая на стороне персов в морском сражении при Саламине в 480 г. до н. э.

9

Катары – представители христианского религиозного движения XI–XIV вв., резко выступавшие против культа святых, реликвий и т. п. По мнению католического Рима – опасные еретики (ред.).

10

Да здравствует королева! (фр.)

11

Да здравствует королева Маргарита! (фр.)

12

Утремер (Outremer, «Земля за морем») – Иерусалимское королевство. Это христианское государство возникло в 1099 г. после Первого крестового похода и просуществовало до 1291 г.

13

Да здравствует новая королева! Да здравствует Маргарита! (фр.)

14

Да здравствует Франция! (фр.)

15

Здесь: самое главное (фр.).

16

Согласие на брак (лат.).

17

Анахронизм: коньяк появился только в XVI–XVII в.

18

Прекрасно! Мадам, мы очарованы (фр.).

19

Да здравствует король!.. Да здравствует королева! (фр.)

20

Отче наш (лат.).

21

Радуйся, Мария (лат.).

22

Верую (лат.).

23

Отец наш, который на небесах, да святится имя твое (лат.).

24

Вот (фр.).

25

Без сомнения (фр.).

26

Ланселот Озерный (фр.).

27

Пять портов – союз пяти портовых городов в графствах Суссекс и Кент.

28

В XIII веке графом называли владельца графства, а слово «барон» обозначало титул, дающий определенные права, поэтому граф Кент заседает в совете баронов.

29

Дерьмо (фр.).

30

Имеется в виду Балдуин II де Куртене (1217/1218—1273), император Латинской империи.

31

Потому что любовь (старофр.).

32

Сирвенты, один из жанров поэзии трубадуров (фр.).

33

Оттобуоно, или Оттобоне, – возможно, автор имеет в виду Оттобуоно Фьески. Правда, папским легатом в Англии он был в 1265 году, после восшествия на престол папы Климента IV.

«Четыре сестры-королевы» » Шерри Джонс » Исторические любовные романы

Шерри Джонс Четыре сестры-королевы

* * *

Французский двор

Английский двор

Прованский двор

Корнуоллский двор

Пролог

Маргарита Четыре сестры-королевы

Маргарита Свет судьбы

* * *

* * *

* * *

Маргарита Деревенщина

* * *

Маргарита Совершенный и святой союз

Маргарита Тяжесть власти

* * *

* * *

* * *

Элеонора Непостоянный король

Элеонора Взъерошенные перья

* * *

* * *

* * *

Маргарита Женское сердце

* * *

* * *

Маргарита Бесконечные песни о любви

Элеонора Вкус предательства

Маргарита Непорочное зачатие

* * *

Элеонора Скандал и мятеж

* * *

* * *

* * *

Маргарита Новый Иерусалим

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Шерри Джонс
Четыре сестры-королевы

Маргарита
Четыре сестры-королевы

Маргарита
Свет судьбы

Маргарита
Деревенщина

Маргарита
Совершенный и святой союз

Маргарита
Тяжесть власти

Элеонора
Непостоянный король

Элеонора
Взъерошенные перья

Маргарита
Женское сердце

Маргарита
Бесконечные песни о любви

Элеонора
Вкус предательства

Маргарита
Непорочное зачатие

Элеонора
Скандал и мятеж

Маргарита
Новый Иерусалим