Читать онлайн книгу «Я люблю Капри» автора Белинда Джонс

* * *

Моей матери Памеле Гвайзер (и всем, кто хоть раз в жизни влюблялся в Италию)

Благодарности

маме, моей несравненной вдохновительнице, которая должна бы быть кинозвездой 50-х; соседу по квартире Джеймсу Бридсу, он же Чао-Чао, за то, что смотрел телевизор в наушниках, и за несметное количество безумно вкусных итальянских обедов; Кэббидж, бессменному хранителю чемоданов; Эмили О’Нил, она же Белла, за тот эпизод из «Вест-сайдской истории» на виа Эмануэле, настолько нелепый, что его и в книгу не вставишь; Антонио Какаче из «Масса Лубренсе»; восхитительным служащим отеля «Луна», особенно Андреа, Антонио, Луиджи и Винченцо. А еще всем-всем из ресторана «Фаральони», особенно мистеру Парадайзу.

Ясмин Сэтна из «Вояджер пиар», Джанни из «Волшебной Италии» за первоклассный перевод; Фионе, Карен и Стивену из «Восточного экспресса»; Камилле из «Габиа Д’Оро»; Кристин и Хелен из «Веддинг & хоум», Карле Вайнер из «Л’Ореаль» за чудесное гостеприимство и за то, что она не замечала моей неуклюжести, и Саре Харви из «Старвуд» за историю с фисташками и безграничное joie de vivre[3].

Отдельное спасибо моему чудесному сводному брату Стивену Лейну за то, что благодаря его невероятной интуиции была спасена моя пармская ветчина, и за то, как он меня успокаивал за день до крайнего срока сдачи книги.

Джил и Дереку, которым нравится балладжо; Грэму и Эндрю – любителям беллини; Санди Батталья, поглотителю амароне; весельчаку из Кардиффа Таири Якубу; мудрым валлийцам Тревору и Гарет Джонс; заядлому путешественнику Чарльзу Тому и дорогуше Саре Грин – надеюсь, вы со Стеллой скоро доберетесь до Майори[4]!

Кейт Элтон, мудрую, энергичную, проницательную и неунывающую – о таком редакторе можно только мечтать; а также за коллег из «Рэндом хаус» – Джо Крейга, Рона Биарда, Грэнни Эштон, Сару Хоризон и Элисон Грум.

А еще я благодарна Лиззи Кремер и «Эдд Виктор Лтд» за то, что они подбили меня заняться написанием романов, и за предложение окрестить Люка как-нибудь иначе!

И наконец, благодарю мою музу Клаудию Кардинале за то, что она вдохнула жизнь в образ Розы.

Глава 1

Вам хватит пяти тысяч фунтов, чтобы изменить свою жизнь?

Сумма не кажется такой уж огромной, если сравнивать ее с теми, что предлагают в нынешних телевикторинах, но я спрашиваю потому, что проснулась сегодня утром на пять тысяч фунтов богаче. Я ничего такого не сделала, чтобы их заслужить, – за границей умирает какой-то старик, и все эти деньги просто переводят на мой счет. Даже скорбеть не требуется – я своего благодетеля в жизни не видела, – я должна только потратить деньги.

И вот я стою, сжимая в руках наличные. Речь идет о сотне новехоньких, только из станка, банкнот по пятьдесят фунтов каждая. Мне хочется подбросить их вверх и сплясать что-нибудь радостно-восторженное, как в рекламе лотереи.

Это мама придумала получить деньги крупными купюрами – она сказала, что так я лучше почувствую, сколько они стоят. Тогда это прозвучало по-снобски: мол, только самые крупные банкноты заслуживают уважения, но она оказалась права. Клянусь чем угодно – пятидесятифунтовым банкнотам не приходится унижаться до того, чтобы изображать творения оригами-абстракциониста, как случается с пятерками, когда запихиваешь в кошелек сдачу в толкучке у кассы. Мне жаль этих трудолюбивых бедных родственников, пятерки и десятки, их потрепанные края, на них красуются жирные пятна и непонятные закорючки шариковой ручкой. Даже самый лучший специалист по отмыванию денег не вернет им былой чистоты.

Мама (которая не оставляет попыток изменить мое отношение к жизни) предложила мне хорошенько подумать над тем, что делать с этими деньгами, и заявила, что мой долг – потратить их на что-то особенное. Не могу ей отказать. Старик был ее отцом.

Я беру одну из девственно чистых банкнот и разглядываю на просвет перед цветным ночником. Голографическая фольга смотрится как переводная картинка, которую только что перенесли и разгладили. Могу поспорить, эти малютки предвкушают поход за покупками в «Вояж» или надеются тихо улечься на серебристой тарелочке рядом с чеком за бутылку шампанского «Кристалл», но у меня несколько иные планы.

– Смотри, я – стриптизерша! – хихикает Клео, засунув горсть бумажек в лифчик и демонстрируя мне свое декольте.

Клео – самое причудливое существо на свете и идеальная соседка по квартире, она вполне заслужила долю в моем наследстве. Два года назад, после чудовищного разрыва с одним типом, меня едва было видно из-под вороха мокрых носовых платков, и только она одна поняла, что мне необходимо спрятаться. Все остальные полагали, что я тут же встану на ноги и отнесусь ко всему, как боевая девица из известной песенки (я так и не дождалась, чтобы мое внутреннее «я» вдруг запело: «Я сильнее!/Умнее!/Смелее!»). Мы с Клео были едва знакомы, но она переехала из Шеффилда, чтобы утешить меня и поддержать, пока я умирала от горя, и с тех пор мы – лучшие подруги.

Я думаю, одна из причин, почему мы с ней так близко сошлись, заключается в том, что мать Клео вынашивала двойняшек, но вторая девочка не выжила, и поэтому Клео постоянно ощущала нехватку второй половины. Пока не появилась я. Во мне нашлось все то, чего ей не хватало. Вообще-то она такая хорошая и милая, что я иногда чувствую себя ее темной половиной. Не то чтобы я действительно злодейка, просто по сравнению с вечным искрящимся жизнелюбием Клео я кажусь несколько угрюмой. Но ей, похоже, это не мешает. Клео немногого просит от жизни, и в ответ жизнь дает ей все, что необходимо. Хотелось бы мне когда-нибудь сделать для нее столько же, сколько она сделала для меня. И все-таки я не желаю, чтобы она украшала драгоценными пятидесятифунтовыми бумажками нижнее белье.

– Перестань! Ты их помнешь! – С этими словами я забираю у нее пригоршню банкнот и аккуратно их разглаживаю.

– С каких это пор ты трясешься над деньгами? – Клео плюхается на наш огромный розовый диван. Мы с Клео не сходим с ума по всяким девчачьим штучкам, но это был самый несерьезный из имевшихся цветовых вариантов, а мама сочла его почти неприличным – и это окончательно решило дело в его пользу.

– С тех пор, как они у меня появились. Давай-ка поуважительнее, – отвечаю я.

– Извини, – хмыкает Клео, тут же выдает оглушительное аааа-пчхи! в одну из банкнот.

Я раздраженно вздыхаю и возвращаюсь к решению заковыристой задачи – на что потратить деньги.

– Можно спустить все сразу на роскошный круиз по Карибскому морю. Мне даже кажется, что каждый, кому вдруг досталась пара тысчонок, просто обязан это сделать.

– Только ты не выносишь влажности, – напоминает Клео.

– И мы столько всего пропустим по телевизору.

– Если бы мы не купили в прошлом году домашний кинотеатр «Сони», можно было бы сейчас его купить, – вздыхаю я, отвлекаясь на минутку, чтобы окинуть взглядом сокровище с обратной проекцией и системой «звук вокруг». Он поглотил все наши сбережения, но если сосчитать, сколько часов удовольствия он нам подарил, то получается, что деньги мы вложили очень удачно.

– Можно было бы изменить здесь отделку… – рассуждаю я, оглядывая нашу яркую и очаровательно разношерстную квартиру.

Вот чего у нас никогда не будет слишком много, так это подушек. Особенно из косматой овчины и из искусственного меха. А последняя роскошь, которую мы себе позволили – это пара пуховых одеял специально для того, чтобы уютно заворачиваться в них, когда смотрим допоздна фильмы. Нам пригодился бы сундук, чтобы их туда складывать. И может, пару подносов побольше, чтобы на них уместились все более изобретательно-дерзкие обеды Клео.

– И наверное, надо купить пару новых подставок под горячее, – говорю я, глядя на кофейный столик, который Марлон, брат Клео, сделал из двери, найденной на свалке.

– И тогда у нас все равно останется еще четыре тысячи девятьсот восемьдесят восемь фунтов. Тебе надо мыслить масштабнее, – советует Клео.

– Слушай, ты до каких чертиков напиться хочешь? – ахает Клео.

– Да нет, я купила шампанское, чтобы отметить, – говорю я и несусь на кухню.

Это шипучка из соседнего магазинчика, на вкус похожая на шерри, который пропустили через старый автомат для газированной воды.

Потянувшись за штопором, вдруг ловлю в окне свое отражение – нечто растрепанно-неряшливое.

– По-моему, у тебя есть уже все виды пижам, известные человечеству.

– Ким, ты никогда из дома не выходишь – я и не помню уже, когда в последний раз видела тебя одетой.

– Ты и сама не ходишь дальше «Фотофиниша», – надуваюсь я.

Когда Клео решила переехать в Кардифф и основать приют для эмоционально неполноценных имени Клео Бьюкенен, она попросила перевести ее из шеффилдской лаборатории срочной проявки и печати, где работала с тех пор, как окончила колледж, поближе к новому месту жительства, но свободной позиции того же уровня у них на тот момент не было. И, несмотря на то что ей пришлось принять более низкую должность, она согласилась. Как бы там ни было, похоже, отдельные жемчужины летней коллекции Калико – не лучший способ отплатить Клео за ее доброту.

– Вот уж чего мне точно не нужно, так это чтобы твоя мама взялась разрабатывать мне стиль. Все, кого она одевает, выглядят так, будто на свадьбу собираются или сейчас новости по телевизору читать будут. Меня не остепенить!

– Верно. Но я ведь опять могу отправиться путешествовать. Мне бы понадобилось минимум четыре новых деловых костюма, если бы я согласилась на ту работу в Париже.

Это звучит круче, чем следовало бы на самом деле. Да и вообще, что было – то прошло. Я слишком долго колебалась, и в результате контракт подписали с кем-то другим, так что Клео попадает в точку:

– Тебе за последние полгода предложили три классные работы на континенте, и ты отвергла их все, так что можешь и дальше сидеть в подвальной квартирке в Кардиффе и переводить на немецкий компьютерные игры.

Она права. Изначально именно для того, чтобы вращаться в высшем обществе, я и выучила столько языков, и дались они мне легко, потому что я знала, к чему иду. Так классно было чувствовать, что я действительно что-то умею, – я и вправду ощутила себя гражданином мира. Но после моей последней и чудовищно неудачной поездки в Швецию я поклялась, что «больше никогда и ни за что». Это было два года назад, и теперь я предпочитаю сидеть дома. Я даже перестала тосковать по приключениям. Ну да, сейчас я веду не слишком шикарную жизнь, но, по крайней мере, не приходится пялиться на волосатые уши международных делегатов, задыхаться от гнусных одеколонов, которыми поливают себя модные дизайнеры, и вздыхать от того, что это не меня сейчас держит за руку эта горячая латиноамериканская знаменитость, а ту прилипалу журналистку из «Гламура». Нет, ну подумать только: ты тут играешь жизненно важную роль – помогаешь этим людям общаться друг с другом, – а они даже не замечают твоего присутствия.

К тому, что тебя игнорируют, привыкаешь, конечно. К счастью, у меня была неплохая практика – бесконечные обеды, на которых мама представляла меня очередному воздыхателю. Каждый раз уже после первых минут знакомства я становилась лишней. Терпеть не могла их неуклюжие попытки со мной сюсюкать. И тогда я постигла искусство выпадать из разговора – вы бы и не заметили моего присутствия. Я сидела за столом и представляла, что мне платят за то, чтобы я не реагировала, – я вычитала у себя деньги за каждое саркастическое замечание или за несдержанную попытку защитить отца, который ушел, когда мне было девять. Ну так вот, а теперь, когда я перевожу, я не проявляю никаких эмоций, даже если тот, за кого я говорю, шутит или кипит от злости. Как говорил мне учитель, не надо отыгрывать то, что ты говоришь, просто повторяй, будто ты живая бегущая строка.

– Подумай только, как здорово мы сможем отдохнуть на эти деньги!

– Ким, ты уже два года не была за границей. Наша кошка и то чаще пользуется твоим чемоданом, чем ты.

– Хочу заметить, что я говорю на шести языках.

– Испанский среди них на втором месте, а ты даже никогда не была в Испании.

Я смотрю на наше исчерканное исправлениями сочинение на тему «Как потратить 5000 фунтов».

– Ненавижу ходить по магазинам, – со стоном отзываюсь я.

Я перелистываю каталог «Фриманс» до раздела нижнего белья, быстро считаю в столбик на уголке листа и говорю:

– Как насчет трехсот двенадцати пар колготок из разряда втяни-все-в-себя?

Клео знает, что за этим последует, и выжидательно ко мне поворачивается.

У меня сердце стучит, как барабан, и пересыхает во рту. Поверить не могу – мы столько времени провели в унылых размышлениях и разговорах на эту тему (и началось все задолго до того, как эти деньги свалились нам на голову), и вот теперь в моей власти претворить все наши фантазии в жизнь.

Когда в твоем распоряжении тысячи фунтов, хирургическое вмешательство, чреватое негативными последствиями, становится единственным выходом из ситуации.

Мы с Клео выпили за это решение и приготовились к нашему любимому времяпрепровождению: «Кто на свете всех толстее?»

– Знаешь, говорят, что целлюлит похож на творожную массу?

– Так вот мне, по-моему, досталась с кусочками ананасов!

– Это еще ничего, – хихикаю я, продвигаясь поближе. – Посмотри только на мой живот – как у Будды!

– Уверена, что где-нибудь на свете есть племя, которое сочло бы нас богинями, – задумчиво говорит Клео.

– Конечно, – поддакиваю я. – Это племя называется каннибалы. Мы для них – все равно что порция на шестерых в «КFC».

Мы валимся от смеха на диван. И пусть у нас обеих всего только 14-й размер, но нас почему-то забавляют подобные разговоры. И лучший способ отпраздновать тот факт, что мы вот-вот превратимся в обезжиренных femmes fatales[5], – поиграть в первую консультацию перед будущей операцией…

По очереди мы отмечаем красным фломастером зоны, «подлежащие уничтожению». Перед тем как заняться подтяжкой лица при помощи скотча, мы становимся плечом к плечу перед большим зеркалом и приходим к выводу, что, если собрать вместе все, что у нас есть хорошего, получится женщина с почти приличной внешностью: от Клео взять длинные ноги (целлюлит она сама себе придумала), покатые плечи и каштановые волосы, добавить мою грудь, мои кошачьи глаза и утонченные запястья – вот и порядок. Потом представляем себе, какое чудище получилось бы из того, что осталось, и вдруг проникаемся благодарностью за то, что имеем, – и почти уже отговариваем друг друга от операции.

Мы уже выбрали клинику. Однажды осенью нам нечего было смотреть по телевизору, и мы рылись в журналах, которые и сейчас высятся в углу Пизанской башней. Мы рассматривали рекламу пластических клиник на задних обложках – ну, знаете, где фотография жуткой, заплывшей жиром складчатой карги, а рядом – пышногрудая и узкобедрая нимфа, при этом утверждается, что это снимки одного и того же человека до и после операции.

– Ага, до и после того, а потом они вышли оттуда, держась за руки, – ехидничала Клео, но я знала, что в глубине души ей очень хочется верить, что такое превращение действительно возможно: один надрез, убрать немного лишнего – и вот оно!

Мы остановились на клинике доктора Чарта, потому что нам понравился ее бойкий слоган: «Все к Чарту!»

– Мы должны заключить договор – никому ни слова, – сурово настаиваю я.

Я хочу, чтобы эта перемена была исключительно моим решением. Мама не раз искала возможность вернуть утерянное влияние на меня и мою внешность с тех пор, как я выросла настолько, чтобы восстать против ее стремления сделать из меня куколку в оборочках и локончиках. Если есть на земле религия, по догматам которой дети не имеют права самостоятельно выбирать себе одежду, пока живы их родители, мама бы тут же к ней примкнула. Ее беспокоит даже мой макияж – вернее, его отсутствие: «Какая-то ты бледная, дорогуша», – и тут же откуда ни возьмись являются тошнотворно яркие тени-помады-румяна. Но печаль всей ее жизни – это мои волосы. Я счет потеряла полученным вырезкам из журналов с фотографиями Минни Драйвер и Николь Кидман – их упругие от природы кудри были тщательно распрямлены в парикмахерской. Я тайком попыталась распрямить свои волосы, но в результате получила что-то вроде химической завивки, которая утратила желание жить. И я их отрезала. Тогда мама сказала, что я похожа на мальчишку. Я проигрываю в любом случае. В вопросах внешности у нее всегда на руках все козыри. И она не устает мне это доказывать.

– Ты же знаешь, что она заметит. У нее работа такая – с одного взгляда оценивать внешность человека.

– Если она что-нибудь скажет, я ей наплету, что исключила из рациона пшеницу, она всегда говорила, что мучное засоряет мне желудок.

– Так ты, значит, не будешь доедать свой кусок пиццы?

– Странно, что твоя мама так трясется над имиджем и на дух не выносит пластических операций, – размышляет Клео, переправляя на мою половину куска ломтик пепперони и отрывая свою долю. – Ну смотри, она отговаривает клиентов от подтяжки живота или увеличения груди, а потом сама же втюхивает им новый гардероб за пару штук фунтов, хотя если бы они все-таки сделали операцию, то до конца жизни смотрелись бы обалденно в футболках и джинсах! Все эти типы, которых показывают по телевизору и печатают в журналах, в один голос твердят, что маленькая операция – тут отрезать, там добавить – изменила их жизнь.

– А-а! А помнишь ту ужасную, кошмарную фотографию? – Я кривлюсь от отвращения.

– Ну хорошо, ей не повезло, – соглашается Клео.

– Не то чтобы меня волновало, что мы в конце концов можем выглядеть так, будто нами позавтракала пара акул, – все равно никто нас голыми не увидит, правда?

Я все еще не уверена, что согласна оголить даже новое, улучшенное тело прилюдно.

– Говори за себя! Если мы это переживем, то будем каждый вечер включать отопление на полную мощность, чтобы я могла смотреть телевизор в бикини! – фыркает Клео, осушая свой бокал. – Ах, Ким! Мы ведь решимся, правда? Подумай только, сколько отпадных мужиков мы сможем подцепить!

– Тебе что, совсем не нужен парень? – Она потрясенно хлопает глазами.

Клео говорит, что хочет кого-нибудь встретить, но пока что никакими действиями это заявление не подтверждается. Хотя нет. Сейчас ей нравится некий Гарет, который иногда заглядывает в «Фотофиниш», однако дальше копирования номера его телефона с конверта с заказом дело не зашло. Говорит, что начнет действовать, как только он в следующий раз появится, но мне кажется, в идеале ей подошла бы какая-нибудь некрупная знаменитость, с которой они встречались бы раз в полгода, чтобы сфотографироваться для журнала «ОК!».

Что до меня – если я говорю, что с меня хватит, то говорю это искренне. Думаю, так лучше, потому что непереносимо, когда сегодня весь мир сияет и поет, а завтра от тебя остаются только слезы и сопли. Еще до появления Того, Кого Упоминать Не Надо, я не встречала Амура с распростертыми объятиями. Скорее хмурилась и гримасничала, пока он скручивал меня в бараний рог, – мне с трудом удавалось держать хорошую мину, потому что сердце разрывалось от боли. Я терпела отношения, пока они не истощались, потом вырывалась на волю и, пошатываясь, ждала, пока любовные токсины не выйдут из организма сами собой, а чуждые черты характера (подозрительность, ревность, зависимость) сдуются обратно до размера обычных человеческих слабостей. После того как два года назад со мной случилась катастрофа, разбившая все мои чувства вдребезги, я изо всех сил стараюсь придать своей жизни какую-то стабильность. Клео вовремя оказалась рядом, и это мне очень помогло – теперь я спокойная и уравновешенная, как идеально откалиброванный ватерпас. Меня выбивает из колеи только мама, поэтому я свожу общение с ней до минимума.

– Тебе не кажется, что ты оцепенела? – спросила меня Клео пару месяцев назад, и мне пришлось признать, что так оно и есть. Я понимаю, это не самый лучший выход, но все-таки это лучше, чем слезы и сопли.

– Как ты думаешь, а Памела Андерсен и вправду удалила себе одно ребро? – Клео пытается меня развеселить. Она чувствует, когда на меня находит тоска из-за матери, и виртуозно научилась отводить эту угрозу.

Я внимательно рассматриваю соответствующую картинку в журнале и пытаюсь сделать себе такую же фигуру – а-ля песочные часы – при помощи упаковочной ленты, а Клео коричневыми тенями для глаз рисует мне контуры, о которых я могла бы только мечтать.

Позы у нас уморительные – Клео обернулась, чтобы оценить результаты самодельной подтяжки задницы, а я согнулась вперед, пытаясь выпятить живот как можно дальше и насладиться отвращением к себе. Мы похожи на феминистскую скульптурную группу, порицающую чрезмерную озабоченность современных женщин несовершенством своего тела.

В дверь опять звонят. Только один человек заходит к нам регулярно, но пиццу принесли полчаса назад, так что это не он.

Я оборачиваюсь к Клео в недоумении. Она беззвучно произносит:

Хотя у нас мало шансов убедительно притвориться, будто нас нет дома, ведь в квартире горит весь свет и Род Стюарт оглашает окрестности песней «Первая рана – самая глубокая».

Скрипнув, приоткрывается щелка почтового ящика, и мы падаем на пол, как марионетки, которым перерезали нитки.

Глава 2

– Кимми! Это я. Ты дома? – слышится мелодичный голос.

– Мама? – шиплю я, прижавшись щекой к шершавому дощатому полу.

– Милая, впусти меня, пожалуйста, тут снаружи капает!

– Минуточку! – ору я, и мы с Клео пулей несемся в ванную.

В надетых на левую сторону халатах мы толкаемся локтями над раковиной, пытаемся оттереть с лиц пунктирные линии и привести в норму мультяшно-увеличенные губы. Я отчаянно намыливаюсь, а Клео решает изобразить из себя героиню старинных комедий, которой залепили тортом в лицо, и наносит на физию маску из глины с овсяными хлопьями. Я решаю последовать ее примеру, но маска, которую я выдавливаю из первого попавшегося тюбика, по консистенции напоминает липкое подтаявшее желе, а потому ничего не скрывает – только добавляет блеска. Слышно, как нетерпеливо гремит крышка почтового ящика. Беззвучно ругаясь, я бросаюсь обратно в прихожую и отпираю дверь.

– Прости, пожалуйста, – у нас тут небольшая косметическая оргия, – задыхаясь, объявляю я, поплотнее пристраивая на голове тюрбан из полотенца.

Мама с подозрением смотрит на мое лицо, сияющее свежим лаковым покрытием. Мы отказались ото всех скидок в салонах красоты, которые она нам предлагала, так что она точно знает – для нас необычны воскресные вечерние косметические процедуры.

– Чаю? – предлагаю я, надеясь привести себя в порядок на кухне.

– Я же говорила, что зайду сегодня вечером, – говорит с недоумением мама. – Не понимаю, почему у тебя такой удивленный вид.

О боже – это из-за скотча, которым я подтянула брови поближе к вискам. Я вглядываюсь в свое отражение в чайнике и пытаюсь осторожно отклеить скотч, не оставшись при этом без волос на висках.

– Ромашка с лимоном! – кричит мне вслед мама.

Я закатываю глаза и достаю пакетик. Ее вечная борьба за внутреннюю чистоту действует мне на нервы. Она кипятит фильтрованную воду даже для своей грелки. Мама появляется в дверях.

– Что это? – требовательно спрашивает она, и голос ее слегка дрожит.

Я оборачиваюсь и вижу, что она держит в руке брошюрку клиники доктора Чарта. Меня охватывает ужас – сколько бы я ни говорила, что я сама по себе и мне плевать, что она думает, – у меня внутри все переворачивается.

– А, это? Ерунда, – бросаю я с великолепной небрежностью.

– Тогда почему ты покраснела как рак? – подходя ближе и внимательно изучая мое лицо, спрашивает мама.

– Это согревающая маска, – обижаюсь я. – Я хочу стимулировать естественную жирность кожи. Я в последнее время ощущаю некоторую сухость и стянутость.

(Если тебя вырастила благоухающая духами красотка, живущая продажей подобного товара, то волей-неволей подцепишь пару-тройку выражений.)

– Скажи, что ты не думаешь делать себе операцию, – умоляет в ужасе мама.

– Но ты же постоянно говоришь, что мне пора наконец вырасти и всерьез собой заняться, – нахально заявляю я, дрожащей рукой наливая в чай обезжиренное молоко. Если есть способ хоть в какой-то степени заставить ее почувствовать себя виноватой, тем лучше.

– Хотя в данном случае речь не о том, чтобы вырасти, а скорее – уменьшиться, – выпаливает Клео, доставая свою кружку. – Через пару недель ваша дочь станет килограммов на шесть меньше!

Мы с мамой разом оборачиваемся, и на наших лицах написано «Тоже мне, помогла!». Клео осторожно ставит чашку обратно на полку и говорит шепотом:

Я мысленно беру себя в руки в ожидании очередного шторма из серии «Если бы ты перестала есть молочное, то совершенно преобразилась бы», но тут мама, ни слова не говоря, задумчиво уходит обратно в гостиную. Она долго смотрит в камин невидящим взглядом, и в тот самый миг, когда я собираюсь вступиться за свое решение и заявить, что мне уже не обязательно во всем следовать ее советам, она говорит:

– Я думала, похороны уже закончились… – недоуменно хмурюсь я.

– Так и есть, но Люка Аморато хочет купить магазинчик отца и…

– Управляющий в магазине. Он там проработал больше десяти лет. Двадцать процентов пая принадлежат ему, и сейчас он хочет купить все целиком.

– А остальные восемьдесят – твои? – спрашиваю я, пробираясь к дивану.

– Да, – говорит мама. – Отец оставил мне все, кроме пяти тысяч фунтов на мелкие расходы, которые достались тебе.

Я и не думала, что дедушка в курсе относительно существования внучки, но сейчас нет времени в этом разбираться.

– А адвокаты не могут с этим разобраться? – поинтересовалась я. – С остальной частью завещания у них неплохо получилось.

– Я не уверена, что хочу его продавать. – Голос у мамы дрожит.

– Что ты имеешь в виду? – спокойно спрашиваю я.

– Думаю, может, самой поехать туда и заняться этим магазином?

– Мне казалось, ты поклялась туда не возвращаться?

– Твоя бабушка заставила меня поклясться. Но ее уже нет… – Мама пристально смотрит в свою чашку. – Я не хочу больше с этим тянуть.

– Воспоминания, – вызывающе говорит мама. – Воспоминания, о которых мне, одиннадцатилетнему ребенку, велено было забыть.

Я даже немного сочувствую ей. Мама почти не рассказывала мне о своем детстве, но я знаю, что она родилась на Капри. Много лет подряд она повторяла: «Я люблю Капри», так что для меня это тоже стало заклинанием. У нее было во всех смыслах счастливое детство, но за несколько дней до маминого двенадцатого дня рождения ее мать (бабушка Кармела) обнаружила, что ее муж Винченцо ей изменяет. Причем это был не случайный роман, а многолетняя связь.

Во вполне оправданной ярости Кармела схватила три чемодана, две кастрюли и единственную дочь и в тот же день уехала в Кардифф: одна ее хорошая подруга вышла замуж за валлийца, и Кармела давно обещала ее навестить. С того злополучного дня Кармела прервала все связи с Италией и даже запретила маме говорить дома на родном языке. Поэтому мама теперь говорит по-итальянски хуже любого туриста, что я тут же ей и сообщаю:

– Да ты даже не можешь прочитать меню в «Чао Чимру»[6]!

– Вот поэтому мне и нужно, чтобы ты поехала со мной и переводила, – спокойно отвечает мама.

– Погоди! – останавливаю я ее. – Ты не можешь всерьез об этом думать. Насколько я понимаю, речь идет о том, чтобы бросить работу и переехать туда насовсем?

У меня голова идет кругом. Мама всегда была рядом. Она меня бесила, но жила-то поблизости. Только представить, что она поселится в другой стране… я качаю головой. Нельзя сказать, чтобы я никогда не высказывала про себя такого желания, но…

– Я хотела бы попробовать. – Мама улыбается. – Собственный магазинчик – я об этом могла только мечтать. Я знаю все о моде, закупках, оформлении витрин, распродажах…

– В Уэльсе! – фыркаю я. – Там же совсем другой мир! Помнишь, я переводила неделю для того выпендрежного дизайнера в Милане?

– Если бы ты поехала со мной, рассказала, как там у них все работает, помогла бы мне начать, я уверена, что у меня бы получилось, – говорит мама, игнорируя мои возражения.

Я смотрю на эту целеустремленную женщину и удивляюсь: где она берет столько энергии? И почему даже малая частичка этой энергии не перешла мне по наследству? Я ее в два раза моложе, но для меня подобные идеи звучат по меньшей мере как вызов.

– Ты, что ли, не хочешь уйти на заслуженный отдых, как все нормальные люди? – спрашиваю я – мне кажется непостижимым, что кто-то может променять тихое сидение перед телевизором без забот и ответственности на что-то иное.

Мама ставит нетронутый чай на журнальный столик, который мы с Клео в свое время покрасили нитрокраской из баллончика.

– Я еще не готова уйти на покой, напротив – вполне созрела для нового, сложного, но интересного дела. Я хочу сделать что-нибудь для себя.

Я вглядываюсь в ее лицо – определенно в последнее время мама смотрела в обеденные перерывы шоу Опры Уинфри[7].

– Если у меня не получится, я все продам и вернусь, ничего не потеряв. – Она пожимает плечами и добавляет: – Это даже не пластическая операция – там-то ничего обратно не вернешь.

Черт… в точку. Я на секунду встречаюсь с ней взглядом и тяжело вздыхаю. Наверное, за свободу надо платить. Я всегда говорила, что мне было бы гораздо лучше, если бы мама не вертелась все время поблизости, чтобы поправить мне воротничок или утереть нос. Это ерунда, но она меня так достает: я, например, могу надеть любимый свитер, а мама выдает один из своих классических комментариев, вроде: «У тебя хоть чек остался?», и потом каждый раз, как я его надеваю, я вижу в зеркале только ее неодобрительный взгляд. (Конечно, это очень помогает мне определиться с нарядом перед нашими встречами. Мой выбор – что-нибудь эстетически неприемлемое, запредельное, чтобы она помучилась.) Я как-то раз попыталась в ответ дать оценку ее манере одеваться, просто чтобы мама поняла, каково это, но, когда я сказала что-то вроде: «Это смотрится совсем не так хорошо, как ты думаешь», она так на меня посмотрела, что я поняла – я зашла слишком далеко. Я всегда сдаюсь первая, потому что совесть мучает меня за любую мою грубость, и я ненавижу конфликты – пусть внутри у меня все кипит, но на свет божий ничего не выпущу. Может, если мама переедет на Капри, все решится само собой – она оставит меня в покое по собственной воле, так что мне не придется мучиться, что я ее бросила.

– А как долго я буду тебе нужна? – осторожно спрашиваю я. – У меня работа…

– Я тебе заплачу. Это же не просто одолжение. Я хочу нанять тебя, чтобы ты переводила для меня и присмотрелась к делам, поговорила с Люка, поговорила с местными, помогла мне принять правильное решение.

– То есть, если бы я сказала, что дело не выгорит, ты бы мне поверила?

Я была поражена – прежде она ни в одном деле не спрашивала моего мнения.

Слишком долго, сейчас я не могу себе этого представить.

– Я нашла чудесный отель у Садов Августа[8]. Отель «Луна», – мечтательно говорит мама.

– То есть никаких родственников? – Это важно – я не могу выполнять родственный долг больше часа подряд.

– А то, что ты до этого говорила, про воспоминания, – это ведь не какое-то там духовное паломничество к твоим итальянским корням? – Прозвучало, конечно, несколько более покровительственно, чем я бы хотела, но я не поеду с ней, если мама все время будет стенать об утраченной родине и ушедшем отце.

Мама двигает ко мне поближе диванную подушку и берет меня за руку.

Я разрываюсь между своими опасениями и чувством долга. Кроме того, мне неприятно, когда мама меня трогает.

Я думаю, одна из ключевых причин, почему мы с Клео сошлись, заключалась в том, что она призналась – у нее тоже все сжимается внутри, когда мама подсаживается к ней слишком близко и начинает нежничать. Я никогда не говорила вслух ничего подобного, пока Клео это не озвучила первая. Со стороны кажется неправильным шарахаться от родительского внимания, когда многие дети совсем его лишены, но так уж мы с ней устроены. Мы попытались мыслить рационально – наши матери выносили нас, так что для них «слишком близко» не существует, но нас самих подобная близость неизбежно подавляет.

– Когда ты собираешься ехать? – спросила я, стараясь высвободить руку, которую она сжимала.

– Во вторник, который послезавтра? – Я лихорадочно ищу отговорку. – Я не могу, у меня встреча, я… – Я замолкаю, чтобы не сказать, что пропущу последнюю серию «Элли Макбил»[9], хотя в моем списке приоритетов она занимает чуть ли не первое место.

Я не позволю тащить меня неизвестно куда, не дав и минуты на размышления. Мне нужно время, чтобы расшевелиться, – от перспективы резко сорваться с места меня слегка подташнивает. Не уверена, что мне хочется выбраться из своего бункера и, щурясь, глядеть на солнце.

– Обдумай все до утра, встретимся завтра за обедом, – говорит мама, вставая.

Уже в дверях она удушающее обнимает и признается:

– Все бы отдала за такие пышные формы, как у тебя!

– Ну, это можно устроить, – отвечаю я. – То, что отсосут из меня, можно пересадить тебе…

– Это кровь, шрамы и… – Мама заставляет себя замолчать. – Ладно. Увидимся завтра.

Мама пытается изобразить что-то вроде «Понятия не имею, о чем ты…», но понимает, что ее раскололи, и сердито открывает сумочку.

– Ты красива и такая, какая есть, – настаивает она, отдавая буклет.

– А что еще ты можешь сказать? – отвечаю я, почти вырывая у нее книжицу – так крепко она ее держит. – Ты же меня создала.

Глава 3

Я щелкаю замком и смотрю, как мамины туфли поворачивают налево и удаляются по тротуару. На какое-то время я отвлекаюсь, размышляя, носит ли сейчас хоть кто-то, кроме нее, темно-синие туфли, но тут я слышу, как Клео входит на кухню за моей спиной.

– Ты все слышала? – Я никак не могу прийти в себя.

– Ну, не знаю, – хнычу я. – Я же ее дочь, значит, это мой долг. Понимаешь, у нее только что умер отец и все такое.

– Иными словами, если ты не поедешь, будешь чувствовать себя виноватой, – подводит итог Клео.

– Но кроме этого, есть ли хоть какой-то смысл ехать? Будет как всегда, когда мы куда-то едем вместе, – стоит ей найти себе мужика, и она меня тут же бросает. От подруги это еще можно ожидать, но не от собственной же матери…

Согласно тенденциям современной моды, любимое хобби моей матери – мужчины. Если кому-то и удастся собрать мужской гарем – это точно будет она. Даже если мужчина знает, что моя мама встречается не только с ним, он приходит снова и снова, – таким вот магнетизмом она обладает. Даже если мы встречаем мужчин моего возраста, они завороженно смотрят на нее, а не на меня. И чем больше внимания она завоевывает, тем ярче сияет. А чем ярче сияет она, тем более тусклой и невыразительной выгляжу на ее фоне я. Помню, в Ницце мы с ней вместе пошли в ночной клуб – это был последний раз, когда мы отдыхали «всей семьей». Я глаз не могла отвести от одного парня, и когда он вдруг направился к нам, я не могла поверить своему счастью. А он пригласил на танец маму. Плохо быть довеском при красивой подружке, но когда тебя затмевает собственная мать!.. Как сейчас помню всю горечь разочарования – я смотрела, как они танцуют, и не могла сдержать слез. У нее уже был тогда парень, и получить вот так запросто еще одного, когда у меня никого нет, – это было просто нечестно. Особенно если учесть, что я знала, как мало значит для нее этот танец. Мне часто кажется, что ее вообще не очень интересуют мужчины, с которыми она флиртует, – она клеит их просто так, от нечего делать.

– У нее не будет времени на мужиков, ей придется разбираться с магазином.

– Клео, Клео, это Земля, прием! Да мама на смертном одре переспит сначала с доктором, а потом и с исповедником.

– Ага, и со всеми некровными родственниками, ты права, – соглашается Клео.

– На мужчин у нее всегда время есть, а в Италии – тем более! Да ухажеры будут роиться вокруг нее, будто она – ароматный цветок. Я была бы не против, но она почему-то считает себя обязанной выходить за них замуж.

Бабушка Кармела присутствовала только на первой ее свадьбе – мама тогда вышла за моего отца, Хью; бабушка сказала, что остальные не считаются. Я ходила на все, и каждый раз надеялась, что мама опомнится прежде, чем в очередной раз скажет «Согласна». Уверена, текст службы нужно изменить: «Пока смерть – или еще кто-нибудь – не разлучит нас».

– Она, наверное, постарается свести тебя с кем-нибудь.

Она права. Когда Амур понял, что бессилен изменить мою личную жизнь, и в отчаянии опустил лук и стрелы, мама вырвала их у него из рук. Она утверждает, что просто старается помочь, но, с моей точки зрения, это больше похоже на издевательство.

– Представьте себе свежие, с пылу, с жару, ньокки, лазанью с моллюсками[10]…

– Только ради этого люди и едут в Италию. А ходят в Сикстинскую капеллу и катаются на гондоле, только чтобы как-то скоротать время от обеда до ужина.

– Если и правда поедешь, привези мне свежего неочищенного оливкового масла. И бальзамического уксуса – «Фондо ди Треббьяно». Его выдерживают в бочках восемь лет и…

– А что, если ты поедешь со мной? – говорю я с придыханием. – Боже мой – гениально! Тогда все будет совсем иначе!

– Я бы с удовольствием! Но мне на работе надо предупреждать начальство об этом минимум за две недели.

– Разве они не могут разок сделать исключение? У тебя, можно сказать, родственник умер, – уговариваю я.

– Девочки на этой неделе в отпуск ушли. До следующего понедельника мы остаемся вдвоем с боссом.

Я ломаю голову в поисках какого-нибудь решения. Должен же быть выход! С тех пор как мы встретились, мы больше ни разу за границу вместе не ездили. Разве что смотрели вдвоем «Там, где нас нет»[11]. Когда-то я согласилась бы поехать куда угодно, но теперь готова придираться к каждой ерунде: «А потом никак не выспишься из-за разницы во времени!» или «Прививки – ни за что!». Клео начала брать с меня пример и бормотать под нос что-то вроде «Шведский стол только выглядит хорошо, а на вкус все это – так себе» или «Никогда не поеду туда, где женщины не бреют подмышки!». Иногда мне неловко за то, что я разбудила в ней ксенофоба, ведь раньше ей нравилась мысль открыть для себя новую страну, причудливые обычаи и туземные деликатесы, но она поселилась со мной как раз в то время, когда я решила, что мне больше незачем выходить из дома. Я поведала ей уйму ужасов про дальние страны, а все удивительные, восхитительные и обнадеживающие воспоминания оставила при себе. Мне ли винить ее теперь за то, что она не хочет покидать старую, наезженную колею. Здесь так уютно и безопасно.

– Клео, ну, Клео, ты точно не можешь поехать? – Я пытаюсь придумать что-нибудь, что заставит ее передумать.

– Да, совершенно точно, – со стоном отвечает она. – Обливаться потом от жары и отбиваться от приставал на улице в стране, где даже туалета нормального не найдешь…

– Ну, все равно – кто-то же должен остаться дома и записать все, что ты пропустишь по телевизору.

Я не пропустила у Лесли Шарп ничего, начиная еще с «Боб и Роуз», а в «Западном крыле» у Роба Лоу[12] как раз завязывается романтический сюжет…

– Как будто друзей бросаешь, правда? – сочувствует Клео.

Она хорошо меня понимает, потому что подсела на телевизор еще похлеще, чем я. В «Фотофинише» ее дразнят – говорят, ей не нужен ежедневник, все свои встречи, дни рождения друзей и визиты к доктору она записывает на полях журнала «Хит».

– Да и где вообще этот Капри? – задумывается Клео.

– Чуть ниже Неаполя. На пароме можно переехать.

– Не знаю толком. В пятидесятых жизнь там кипела, но бабушка Кармела толком ничего не рассказывала, только насылала проклятья на голову любовницы Винченцо.

– Распутницы Розы? – Клео помнит все, что я ей говорила. Кроме нее, меня больше никто никогда не слушает.

– Ага, – фыркаю я. – А про Капри она так почти ничего и не сказала.

– Давай посмотрим в Интернете! – предлагает Клео. – Так ты хотя бы сможешь вразумительно спорить.

Я неохотно шлепаю к компьютеру и наблюдаю, как Клео быстро где-то кликает и что-то просматривает. Я пытаюсь разбудить в себе хоть частицу былого энтузиазма к путешествиям, но меня только слегка трясет от волнения.

– Все понятно. Тебе нельзя ехать! – объявляет Клео.

– Некуда будет от мамы прятаться, – беспокоюсь я.

– Ну, ты в любой момент сможешь добраться на пароме до Сорренто или Позитано – ой, как раз туда отправляются Мариса Томей и Роберт Дауни-младший в «Только ты»[13], помнишь?

– Ух ты! – Маленькой искоркой во мне загорается интерес, но я быстро его притаптываю. – Посмотри там отель «Луна», – прошу я.

– «Между небом и землей, на самом краю утеса…» – читает Клео. – Красотища какая…

– Дай мне посмотреть! – Я заглядываю ей через плечо.

– Смотри, оттуда открывается вид на «знаменитые Фарейглиони». Что бы это ни было.

– Это скалы, и произносится «Фара-льони», «г» не читается, – говорю я ей.

– Попалась! – дразнится она. – По крайней мере, я знаю, как произносится «Капри». Пару дней назад кто-то упомянул его на работе, а я сразу: «И вовсе не „Кейпри“, а „Ка-при“». С тех пор как ты мне сказала, что это похоже на «Как приелось!», я уже не забуду.

– Посмотри, какие магазины – «Булгари», «Прада», «Гуччи»…

Меня один звук этих имен угнетает. Терпеть не могу весь это шик, все эти лейблы, – мне кажется, тем, у кого есть на все это время, в действительности просто нечем занять свои идеально наманикюренные руки.

– Интересно, какой он – этот Люка? – говорит Клео, вспоминая управляющего дедушкиного магазина.

– Запах одеколона сшибает с ног, весь увешан золотыми побрякушками; может, небольшая подтяжка под глазами, – предполагаю я. – В отеле принимают «Скай ТВ»?

– Нет, – извиняется Клео. – Но у них есть фены в комнатах.

– Фен тебе, наверное, и не понадобится. Тут написано, что там сейчас двадцать девять градусов. Солнечно. Солнечно. Солнечно. В середине недели небольшая гроза, а потом – жара.

– Дождь. Дождь. Дождь. В середине недели временами облачно, возможно, немного солнца, но не спешите закрывать зонтики.

– Другими словами, типичная июльская погода.

– Похоже, тебе нечего терять, кроме зеленоватой бледности.

Глава 4

Я появляюсь в супермаркете «Вудвордс» на десять минут раньше назначенного. Мама занята покупателем, так что я тихонечко брожу вдоль вешалок и играю в «отгадай с трех раз цену», как когда-то в детстве. К «МаксМара» я почти пристрелялась, но «Ронит Зилка»[14] разносит меня в пух и прах. (Нет, одежда-то красивая, ничего не скажешь. Но цены из серии «Да ты шутишь!».) Я ищу на маму в отделе Бетти Барклай[15]. Вот еще один сослуживец подходит к ней, чтобы выразить соболезнования. У них такой сочувствующий вид. Знают ли они, что мама не видела своего отца сорок пять лет? Наверное, это все равно потеря. Может, и хорошо, что я ей сообщу о своем нежелании ехать с ней на Капри в середине рабочего дня, – еще полдня она будет в центре водоворота событий, а к закрытию все забудется. Я смотрю, как мама надевает на лицо жизнерадостное выражение и возвращается к клиентке, чтобы показать той жакет с ремнем, который так идет к ее слаксам цвета зеленого яблока.

Каждый раз, когда я вижу маму в магазине, я вспоминаю, как мы с ней покупали серую юбку в складку мне для школы. Мне тогда было десять. Вы же знаете, что на детской одежде чаще отмечают возраст, чем размер, но когда продавец спросил маму:

– И сколько вашей дочери лет? – мама наклонилась к нему поближе и ответила:

– Ей десять. Но вы же видите, какого она размера.

Мама клянется, что не имела в виду мою полноту, но я этого так и не смогла забыть. К счастью, сейчас она уже не сможет наградить новым комплексом ни одного ребенка. Эта роль в «Вудвордс» отведена шестидесятидевятилетней Милдред, которая и Мерлина Мэнсона довела бы до слез и уговорила сделать косой пробор.

Мама специализируется на разведенках, которые вновь хотят разбивать сердца. Они валят к ней толпами, их глаза опухли от слез, никакой уверенности в себе, а на лбу написано: «Почему он меня бросил?» Два часа спустя они выходят из магазина заново родившимися – сексуальными и недоступными тигрицами. Как только они появляются, мама, дабы они почувствовали себя испорченными декадентками, предлагает им бокал шампанского и уговаривает признаться, чего они больше всего боятся: «На меня больше никто не обратит внимания» – «Что скажут соседи?» – «А вдруг меня уболтают потратить две тысячи фунтов на новый гардероб?», и принимается за работу. И дело совсем не в одежде. Она дарит им новое отношение к жизни. Иногда они приходят обозленные, с желанием обесцветиться под платиновую блондинку и одеться, как нахальная барменша, чтобы отпраздновать независимость и показать этому неудачнику мужу, который сбежал с молоденькой, что он потерял, но мама предлагает им более стильную альтернативу, так что обычно через пару месяцев они возвращаются и рассказывают, что «он приполз на коленях». В девяти случаях из десяти он им к тому времени больше не нужен, они просто хотели посоветоваться, что взять с собой на отдых в Барбадос, куда они отправляются с новым другом. Так что, может быть, ее работа не такая уж и никчемная.

Меня притягивает мерцающее сияние отдела вечерних туалетов, я с шелестом прохожу мимо волшебных созданий, населяющих его, и понимаю, что вот такие, достойные «Оскара», наряды я смогла бы носить только здесь, в этом магазине, и нигде больше. Где еще я смогу задевать плечом или подолом людей, облаченных в творения Кристиана Лакруа или Бен ди Лизи[16]? Ничего более роскошного, чем «Спар»[17], я не посещала уже чуть ли не полгода. Хотя на Капри, конечно, такие вещи надевают, отправляясь на прогулку в горы.

Я бочком пробираюсь обратно к маме и слышу, как она объясняет клиентке, что той больше подходят чистые и яркие изумрудные оттенки, чем грязноватые хаки или бледные салатовые. У нее настоящий дар, – как у дегустатора вина с невероятно чувствительным нёбом, мама удивительно точно умеет описать оттенок цвета. Она не назовет рубашку красной – нет, это будет цвет мака или пламени, кетчупа или помидора. Определенно, тут есть большая разница. И она имеет значение. По крайней мере, для нее. Если я говорила в детстве, что эта штука, например, желтая, она всегда просила уточнить – как яичный желток или как примула. А я отвечала в замешательстве: «При чем здесь еда и цветы? Оно просто желтое, мама».

Я думаю, для мамы мир богаче, чем для остальных, – она, несомненно, упустила свой шанс, ей надо было придумывать названия для губных помад. Она высоко ценит Кельвина Кляйна:

– «Замша», «Имбирь», «Саман» – великолепные названия для нейтральных цветов!

– «Воздушный поцелуй», «Вересковая луна», «Янтарное стекло» – они замечательно передают ощущение легкого сияния.

Но вот Элизабет Арден, по ее мнению, со своей коллекцией «Лип-лип ура!» просто сошла с ума:

– Подумай сама, какой цвет ты можешь себе представить, если помада называется «Егоза»? Или «Шумная возня»?

И главное, не дать ей взяться за «Урбанистический упадок», она никогда не забудет шока, который испытала, впервые увидев помаду с названием «Бродячий пес» и «Асфиксия».

Мама машет мне рукой и беззвучно произносит: «Две минуты!» Я машу ей в ответ и тут же цепляюсь замком часов за нежное кружево воздушного болеро. Боже мой! Если я не могу пробраться даже через магазин тряпья, как я смогу выжить на утопающем в блеске и роскоши Капри? Единственным моим дарованием в области высокой моды является умение различить парфюм «от кутюр» за двадцать шагов. Мама вырастила меня на пробничках и каждую субботу устраивала мне экзамен перед тем, как выдать карманные деньги. Но это умение мне пока ни разу не пригодилось.

Обычно, если я захожу к маме на обед, мы поднимаемся в ресторан на пятый этаж, но сегодня она предложила сходить в кафе через дорогу.

– Ты же говорила, что больше туда ни ногой, – говорю я, пока она вытаскивает меня на улицу через боковой вход.

– Ну, цвет красного дерева с металлическим блеском в этом году входит в моду, так что я смотрю на него совсем другими глазами.

Что-то здесь не так, я вам точно скажу. Может, она меня стесняется из-за того, что я в этих рабочих штанах? В прошлый раз, когда она вела себя подобным образом, в конце концов она заставила меня постричься.

Мама без малейшей иронии подпевает Билли Джоелу «Такая, как ты есть» и принимается за свою тарелку салата без заправки.

Я хватаю с тарелки сэндвич, посыпанный кресс-салатом, и думаю: вот бы она и меня любила такой, какая я есть. Мне надоело чувствовать на себе ее изучающий взгляд всякий раз, как я прихожу ее навестить. Вот и сегодня она слишком долго разглядывала мои брови, так что без новых щипчиков для эпиляции «в подарок» нынче определенно не обойдется.

– Апельсиновый сок, – говорю я девушке за прилавком.

– Ким, только не это – там слишком много кислоты.

– Точно, не стоит! Минералку с газом, – улыбаюсь я.

– Мама, ну честное слово! Какой вред от пузырька воздуха?

Терпеть не могу, когда она так себя ведет. Обычно я в подобных случаях делаю все ровно наоборот, чтобы она смотрела, как я отравляю свой организм, и мучилась, но сегодня мне не хочется, чтобы ей показалось, будто я все делаю назло. Я и без того ее подвожу, и мне ее жаль. «Я не могу поехать с тобой на Капри…» – репетирую я про себя. «Ну давай, скажи то же самое вслух», – уговариваю я себя.

– Мама, – начинаю я, стараясь, чтобы голос мой звучал уверенно.

– Джина! Я только что узнала! Это же просто ужасно! – Вихрь шифона и пудры влетает в кафе.

– Ничего страшного, Моника, правда, – отбивается мама, и видно, что ей не по себе.

– Неправда! Он настоящий негодяй. Но все мужчины таковы, что делать.

Ничего себе! Мама определенно рассказала Монике про своего отца значительно больше, чем мне.

– У него не было выбора, – пожимает плечами мама.

Меня так и подмывает вставить: «Хотелось бы посмотреть, как ты поспоришь с сердечным приступом!», но я сдерживаюсь.

– Ведь и недели не прошло со смерти твоего отца! Это преступление!

– Не может быть, чтобы некому было пожаловаться! – настаивает Моника.

– Послушай, Моника, все хорошо. Потом поговорим. – Мама со значением на нее смотрит, и в ее глазах явственно читается: «Не сейчас!»

– Ладно, – отвечает та, тут же остывая. – Я сегодня в чулочном, заходи ко мне, когда пойдешь обратно.

Я смотрю, как Моника сталкивается с человеком в костюме из «Топ Мэн»[18], на мгновение окутывая его своими шарфами, потом поворачиваюсь к маме и спрашиваю:

– Понимаешь… управляющей отдал Дезире еще пару квадратных футов в отделе, и Монди вне себя.

Если бы я не знала ее так давно, я бы сказала, что она сейчас расплачется. Но мама никогда не плачет.

– Я на секундочку заскочу в туалет, дорогая. Ты пока выбери десерт.

Что-то определенно не так. Я смотрю в окно на универмаг и замечаю старую мамину приятельницу – она как раз проходит сквозь вращающиеся двери. Я выскакиваю на улицу и кричу ей:

Та сначала не понимает, кто ее зовет, потом замечает меня и отчаянно машет мне рукой.

– Кимми! – улыбается она, когда я подхожу ближе. – Если ты ищешь маму, то она уже ушла на ланч.

– Знаю, я как раз с ней обедаю, – говорю я, кивая в сторону кафе. – Она какая-то расстроенная – что-то случилось на работе?

– В чем дело? – спрашиваю я и чувствую, как у меня вдруг засосало под ложечкой, хотя я не привыкла волноваться за маму.

– Ну, видишь ли… управляющий урезал ей деньги на сезонную смену гардероба, а значит, осенью она получит только два костюма и…

– Что? Она же тут тридцать лет проработала! – Я поражена.

– Они говорят, что специалисты по смене имиджа не являются незаменимой частью коллектива… – Делия замолкает. – Только понимаешь, Кимми, она не хотела, чтобы ты знала. Не говори ей, что это я тебе рассказала. Сегодня – последний день. Путешествие на Капри пришлось как нельзя вовремя, а мысль, что у нее будет собственный бутик, ее так поддержала.

– Ну да, если ты босс – тебя уже некому уволить!

Делия гладит пухлой ручкой мою пухлую щечку.

– Она не хотела, чтобы ты поехала с ней из жалости. Ты же знаешь, она всегда хочет выглядеть сильной. Она не хочет тебя волновать. – Делия останавливается и разглядывает мое встревоженное лицо. – Боже, я ее подвела. Не надо было тебе говорить.

– Все нормально, – бубню я, стараясь прийти в себя.

– Во всяком случае, она и одна не пропадет. Говорит, что считает это прекрасной возможностью начать все сначала.

– Я еду с ней, – объявляю я, стараясь не выдать собственного удивления.

– Из-за того, что я тебе обо всем рассказала? – обеспокоенно спрашивает Делия.

– Умница, – говорит Делия, – это замечательно.

У меня на глаза наворачиваются слезы. Она прижимает меня к пуговицам своего кардигана и шепчет:

– Я понимаю, тебе страшно, детка. Ей тоже. Но вы друг о друге позаботитесь.

Я вернулась за наш столик в кафе и теперь наблюдаю, как мама пробирается ко мне между столиками. Губы сверкают ярко-красной помадой – попробуй только усомнись в ее отваге.

– Во-о-от, – улыбаюсь я. – Ты говорила, что когда мы приедем на Капри…

Ее лицо проясняется, как будто кто-то софитом высветил его среди толпы.

На мгновение в ее глазах мелькает тень подозрения, и она оглядывается по сторонам – кто мог подтолкнуть меня к такому решению?

– Оказывается, у Кафьеро в сентябре будет много работы для переводчика, так что у меня есть шанс освежить свой итальянский, – говорю я.

– Ну, вот и хорошо, что у нас все так удачно сложилось.

Глава 5

Увидеть Неаполь и умереть. Можно по-разному интерпретировать эту фразу, но в голову лезут самые мрачные версии, когда выход из неаполитанского аэропорта нам преграждает приземистый и небритый тип.

– Такси надо? – рычит он снизу вверх с таким убедительно мошенническим видом, что по-хорошему ему бы крэком[19] из-под полы торговать в каком-нибудь тарантиновском фильме.

Не обращая на него внимания, я направляю тележку с нашим багажом к выходу. Оглянувшись, успеваю заметить, что он уже держит маму под руку, и она будто и не замечает, какая у него засаленная куртка. Мама так и не успевает проворковать что-то вроде: «О, какие у вас тут чудесные шприцы!» – я хватаю ее за руку и тащу к официальной стойке такси. С ее обширным опытом по мужской части можно бы ожидать, что она с полувзгляда узнает, с кем не надо связываться, так нет же! Она слишком верит людям! (Не то чтобы у меня было много практического опыта в распознавании всяких скользких типов, но если более-менее регулярно смотреть криминальную хронику, пару трюков можно и запомнить.)

Разумеется, «легальный» таксист выключает счетчик где-то на полпути до порта Мерджеллина и по приезду обирает нас до нитки. Я отдаю ему деньги, даже не пытаясь сопротивляться. Мама все еще страдает по поводу того, что бы с нами случилось, если бы мы поехали с тем приземистым и небритым. Я говорю ей, что, вполне возможно, в этом случае у нас сейчас было бы на 30 000 лир больше.

Изнемогая под тяжестью багажа, мы кое-как пытаемся сориентироваться, и тут я замечаю, что нас пристально рассматривает группа каких-то типов моряцкого вида. Хоть это и общественный порт, у меня такое чувство, будто мы явились на их территорию без приглашения. У них такой вид, будто они знают что-то, чего не знаем мы. Например, что-то о погоде. Мы с мамой одеты просто и по-летнему (я – значительно проще, чем мама), а они все кутаются в толстенные трикотажные полупальто и теплые пиджаки. Я прихожу к мысли, что они сейчас либо огреют нас дубинами по затылку, либо предложат нести чемоданы, но они не делают ни того ни другого. Они просто наблюдают, как мы медленно блуждаем туда-сюда в поисках нужной пристани. Вся эта ситуация меня смущает, я вжимаю голову в плечи и стараюсь пройти мимо них как можно быстрее, мама же, наоборот, переходит на плавную, скользящую походку.

Чтобы переправиться из Неаполя на Капри с блеском, можно нанять частную лодку, изящную и стремительную, со сверкающими хромированными поручнями и красивым названием, например «Аванти!»[20]. Для той же цели подойдет и катер за семь фунтов. Разобравшись наконец, какой корабль куда идет, мы, пошатываясь, перебираемся по металлическому трапу на палубу, запихиваем чемоданы в багажный отсек и проходим к местам у иллюминатора. Как только заводится мотор, нам выдают пластиковые пакеты на тот случай, если нас вырвет. Ничего похожего на бушующий тайфун за окном не видно, так что мне это кажется излишним, но уже несколько минут спустя я понимаю, что ошиблась. Если монотонная качка вам нипочем, то звуки, издаваемые сидящим слева от вас мужчиной, которого буквально выворачивает наизнанку, не оставят вас равнодушным. Маму стошнило совершенно беззвучно – я услышала только легкий шелест, когда она завязывала бантиком ручки потяжелевшего пакета. На несколько секунд она становится одинокой и несчастной – бледная и беззащитная без своей фирменной, вызывающе яркой помады, – так что моя рука сама тянется к ее плечу. Я уже собираюсь утешительно погладить ее по спине и пожалеть: «Бедняжка!», как когда-то она жалела меня, когда я в детстве болела и вместо школы оставалась лежать дома, но я не успеваю дотронуться до замшевой ткани ее оранжевой блузки – меня опережает другая рука. Рука в рукаве из серовато-желтого льна протягивает маме стакан воды.

– Prego![21] – улыбается мужчина с волосами цвета платины.

Господи! Она соблазнительна, даже когда ее рвет!

Я решаю пройтись. При этом меня так мотает из стороны в сторону, что по дороге я отбиваю себе все руки, хватаясь за спинки кресел. Я вижу, как снаружи плещутся волны, но соленые брызги не касаются моего лица. Пошатываясь, пробираюсь к носу, чтобы отсидеть там оставшиеся сорок минут этого теста на выносливость. Я вспоминаю, что лучший способ борьбы с морской болезнью – это сосредоточиться на одной точке на горизонте и при этом громко петь. К сожалению, горизонт раскачивается перед глазами, как детские качели, к тому же мне кажется, что морякам-инвалидам и пассажиркам худо и без моего пения. В результате я только задерживаю дыхание и клянусь, что никогда больше не покину сушу. Пара канадцев по соседству со мной с ужасом представляют себе обратную поездку:

– Должен же быть и другой путь, – стонут они.

Как там Клео в Кардиффе? Четыре часа дня. Могу поспорить, она сейчас обсуждает с очередным клиентом вечную тему «глянцевый или матовый», а потом у нее будет перерыв на чай. Я представляю, насколько все было бы иначе, если бы мы поехали в это путешествие вместе с ней. Это была бы умора! А теперь меня охватывает тревога…

Ну, по крайней мере, за все путевые издержки платит мама, а потом мне еще полагаются деньги за работу. (Мне было от этого как-то не по себе, но мама настаивала, что это «деловая договоренность», и я запросила с нее по минимуму – как раз хватит нам с Клео, чтобы купить цепочки на талию, когда мы сделаем себе плоские животики, как у Бритни Спирс.)

Вскоре вдали показывается остров. Зелени на нем значительно больше, чем я себе представляла. И вообще, он более эффектный: высокие скалы, россыпь белых домиков – как будто кто-то перевернул сахарницу и рассыпал по склонам кусочки рафинада. Наш катер разворачивается и пристает к берегу между паромом и большим, с виду даже военным, кораблем.

– Марина Гранде[22], – вздыхает мама, задумчиво улыбаясь Платиновому Блондину. – Когда я была маленькой, здесь было всего несколько рыбачьих лодок.

– Ну так это же было почти пятьдесят лет назад! – начинаю я.

Мама бросает на меня испепеляющий взгляд. Ах да, конечно. Вечное ее вранье по поводу возраста ужасно действует мне на нервы. Если бы не наши идентичные зеленые, как оникс, глаза и не характерная макушка на одном и том же месте, готова поспорить, она вообще отрицала бы, что мы состоим в родстве, и постаралась бы выдать меня за подругу или коллегу. Хуже всего то, что нам постоянно говорят: «Вы, наверное, сестры», – ей-то это чрезвычайно льстит, но вы подумайте: если мне тридцать, а ей – пятьдесят семь, как эта фраза характеризует меня?

– Извини, я хотела сказать – тридцать лет назад, конечно! – усмехаюсь я, а потом добавляю себе под нос: – Или десять?

Платиновый Блондин указывает на что-то в стороне от шумной толпы туристов, ожидающей катер на пристани, рука его направлена в открытое море, где покачиваются на волнах деревянные парусные лодки, раскрашенные в яркие цвета – красный, синий и зеленый. Мама улыбается и пожимает его руку. Я отворачиваюсь и смотрю на берег – и дальше, за линию магазинчиков на набережной. Я пытаюсь понять назначение темно-красного здания, которое разительно отличается от своих кремовых соседей. Мне с трудом удается различить слово «farmacia»[23]. Надо не забыть купить таблетки от морской болезни на обратную дорогу.

Когда я снова оборачиваюсь к маме, Платиновый Блондин уже куда-то делся.

– Отель «Луна»! – голос старается перекричать одуряющий гомон толпы.

– Это мы! – радостно взвизгивает мама, шаря глазами по сторонам и пытаясь высмотреть зовущего в мешанине чемоданов и локтей.

– Мы никогда не найдем его в этой давке, – отчаиваюсь я и подпрыгиваю на месте, чтобы лучше оглядеться.

На такси до нашего отеля не добраться, а о том, чтобы самим тащить чемоданы по бесконечным тупичкам, мощенным булыжником, даже подумать страшно. Вдруг экскурсанты и отдыхающие расходятся в стороны, и к нам выходит человек в капитанской фуражке, на которой золотым кантом выложено название отеля – «Луна». На нем темно-синий блейзер, и он точь-в-точь похож на Томми Кертиса, когда тот переодевается в плейбоя – хозяина яхты – из фильма «В джазе только девушки». Пока мы таращимся на него, он бесстрастно конфискует у нас чемоданы и спрашивает:

– Да, – расцветаю я, обрадованная, что он заметил разницу в возрасте и при этом искренне надеясь, что он понимает: младшая – это я.

Вычеркивая что-то из списка, он провожает нас к фуникулеру и обещает встретить в отеле «через полчасика».

Мы как в тумане проталкиваемся сквозь толпу, мимо забитых товаром лавочек с футболками, мимо такси – белые «фиаты-мореа», которые так похожи на корабли, что кажется – стоит заехать на них в море, как у них откуда ни возьмись вырастет винт. У кассы фуникулера мы платим 2400 лир (около 80 пенсов) и забираемся в поскрипывающую и покачивающуюся кабину. Пока дверь не успела закрыться, туда же набивается группа японских туристов, и они начинают оживленно беседовать. Неожиданно одна туристка начинает резко и гнусаво смеяться.

– Прямо как ослик! – И в точности имитирует ее смех.

Я сохраняю каменное выражение лица все восемь минут поездки, а когда кабина пустеет, поворачиваюсь к ней и говорю:

– Два момента. Во-первых: если ты не говоришь по-японски, это еще не значит, что они не говорят по-английски. И во-вторых: даже если они и не говорят по-английски, они не глухие. Если ты их передразниваешь, они это услышат.

Мама поражена, она в ужасе закрывает рот руками.

– Я не хотела нагрубить, – расстраивается она.

– Я знаю, но представь, как бы ты себя почувствовала, если бы услышала, как кто-то говорит «Смотрите, старушка – а одета, как молодка!».

У нее такой ошарашенный вид, будто я ее ударила.

Мы спускаемся по лестнице, молча, красные от угрызений совести.

Понятия не имею, откуда берутся эти ехидные замечания. Но стоит мне побыть с ней какое-то время вместе – и меня уже распирает от злобы, а язык никак не удержать за зубами. Я думала, это пройдет, если нам общаться пореже, что было не сложно, когда я работала переводчиком за границей, но за последние два года мне пришлось придумывать кучу нелепых отговорок. Мне очень жаль, но каждый раз, когда мне кажется, что на этот раз будет иначе, и я заставляю себя навестить ее, все опять идет по-прежнему.

Постепенно к маме возвращается уверенность в себе, и вот она, обуреваемая воспоминаниями, уже с интересом смотрит по сторонам и то и дело восклицает:

Меня же завораживают смешные тележки с багажом, которые снуют туда-сюда, то и дело сигналя. Четыре колеса, металлическая платформа и водитель – но мама утверждает, что они совершенно необходимы.

– Смотри, на машине по таким узким улочкам не проедешь, – объясняет она, – а туристы не смогут ездить и по главным улицам, потому что на острове нет услуг по аренде машин.

– Похоже на игрушечный город, – смеюсь я, когда мимо проезжает очередная вагонетка и нам приходится вжаться в стену, чтобы дать ей дорогу.

– Виа Эмануэле! Она нам и нужна! – восклицает мама и спешит вперед по суматошной улице, набитой бутиками.

Она – в своей стихии, а мне кажется, что бутики «Феррагамо» и «Картье» презрительно надо мной насмехаются, чтобы я не забыла, что мне не место среди их высокого стиля. Из-за наплыва покупателей мне приходится замедлить шаг, так что не остается ничего иного, кроме как пялиться на витрины. Некоторые из моделей могли родиться только от любовного союза Мег Меттьюс с Евротрешем, но ювелирные лавки – это чистый декаданс: смехотворно броские драгоценности для тех, кто долгое время подчинялся всем законам тонкого вкуса, пока скулы не свело, и теперь, утратив всякую связь с реальным миром, ищет чего-нибудь чудовищного и эпатажного.

– И кто только такое наденет! – ворчу я, разглядывая брошь в виде кита из жемчужин размером с морской буй, украшенных бриллиантами.

Смешно представить, сколько такая штука может стоить (уж, черт побери, побольше, чем мои пять тысяч фунтов наследства, это точно), не говоря уже о том, сколько существует способов куда лучшим образом потратить эти деньги.

– Посмотри, какая прелестная фотография, – это София Лорен в пятидесятых! – восхищенно ахает мама, заглядывая в витрину обувного магазина.

Мне хочется ей напомнить, что по правилам произносится «Лоран», как Лоран Бакалл, а не «Лорен», но я решаю воздерживаться от критики.

– Почти пришли, – жизнерадостно восклицает мама и прибавляет шагу, так что мы очень скоро оставляем позади пьянящий коктейль из «Гуччи Раш» и «Кензо Джангл» и быстрым шагом направляемся по мощенной булыжником улочке, сквозь ароматы пекущегося печенья.

В конце улочки нам попадается небольшая рощица вертушек с открытками и лоток, где продают свежевыжатый сок. А между ними – вывеска «Отель „Луна“», выписанная от руки на синих керамических плитках. Мы совершаем вираж вокруг группы немецких туристов и проходим в низенькую калитку. Закрывая ее за собой, с облегчением вздыхаем – нас охватывает чувство, будто мы наконец спаслись от мародерствующих толп. Земля вдоль пустынной дорожки потрескалась от безжалостного солнца, но чем ближе мы подходим к отелю, тем живее и разнообразнее окружающая растительность.

– Что это? – спрашиваю я, указывая на череду высоких арок песочно-желтого цвета, которые образуют большой внутренний двор слева от нас.

– Чертоза ди Сан Джакомо. Когда-то это был монастырь. Он не является частью отеля, но его близость, по-моему, придает отелю спокойствие и умиротворение, – задумчиво говорит мама и со счастливой улыбкой на губах вдыхает ароматный воздух.

Про себя я не могу не согласиться, что «Луна» – райский уголок. «Между небом и землей, на самом краю утеса…» – тихо шепчу я, когда отель постепенно появляется перед глазами, – Клео читала мне эти слова с какой-то веб-странички.

Нам бы направиться к стойке администратора, но ноги сами выносят нас на залитую ярким солнцем террасу. Выцветшие от дождя и солнца плетеные стулья накрыты кобальтово-синими подушками.

Мама берет меня за руку, – так, рука об руку, мы и проходим на террасу. Я пережидаю несколько секунд, а потом высвобождаю руку под тем предлогом, что хочу достать фотоаппарат и сфотографировать скалы Фаральони, которые так заворожили Клео.

Мы разглядываем внушительные груды обветренного известняка, показывается лодка и легко проскальзывает между ними, обводя их основания белой пенной полосой.

– Есть еще одна скала, но ее отсюда не видно, – рассказывает мама. – Там живет колония королевских котиков. Когда я была маленькая, то фантазировала, что можно было бы отправиться к ним жить…

– Не думаю, что в котиковом обществе сейчас большой спрос на специалистов по имиджу. – Я пытаюсь шутить.

Потом мы замолкаем и завороженно смотрим на сверкающую внизу воду. Будто на водную гладь набросили рыболовную сеть, сплетенную из пульсирующих и мерцающих лучей света.

Я незаметно бросаю на маму взгляд из-под солнечных очков. Мне интересно, что за воспоминания роятся сейчас у нее в голове. Может быть, она когда-то плескалась с отцом вон у того галечного пляжа? Или каталась здесь на лодке с бабушкой Кармелой? Меня так и подмывает спросить ее об этом, но я боюсь ненароком потревожить ее сокровенные помыслы. Я предпочитаю держать маму на расстоянии вытянутой руки. Любые ее откровения заставят меня чувствовать себя неуютно. Но в то же время я понимаю, что благовоспитанная дочь должна в такой момент произнести что-нибудь милое и преисполненное благодарности, так что я поворачиваюсь к ней, чтобы сказать: «Спасибо, что ты меня сюда привезла!», но едва я собираюсь открыть рот, как меня перебивает могучий баритон:

Мы резко оборачиваемся – нас приветствует мужчина. Причем вид он имеет откровенно соблазняющий – он не просто раздевает нас взглядом, а едва ли не предлагает по-быстрому заняться сексом, причем прямо здесь и втроем.

– Красота, да? – говорит он и машет рукой в сторону морской панорамы, при этом не отрывает от меня взгляда.

Пока мама мечтательно оборачивается к морю, рассыпаясь в похвалах великолепной панораме, он наклоняется ко мне и шепчет:

– Bella[25], – с таким страстно-постельным вздохом, что у меня мурашки по спине пробегают.

Если бы мы сейчас были с Клео, то ткнули бы друг дружку в бок локтем, а потом отбежали бы за угол и завизжали от смеха. Но я не с Клео, а с мамой, и я непроизвольно ежусь от того, что мужчина смотрит на меня таким голодным взглядом в ее присутствии. Ощущение такое же, как если бы мы с ней смотрели телевизор и там началась постельная сцена. Я быстро перебираю свой гардероб подобающих выражений лица, но не встречаю ни одного, которое подходило бы к данному случаю. У меня не хватит раскованности, чтобы изобразить такое же вожделение, даже если бы я захотела, и я не смею улыбнуться – не дай бог улыбка покажется приглашающей. Вместе с тем я не могу отвести глаза, чтобы не показаться трепетной и робкой кисейной барышней. Мне бы пригодился взгляд, говорящий: «Знаю я эту игру, дорогуша, и меня на нее не купишь, но все равно спасибо, что решил со мной поиграть!»

– Вам нехорошо, синьорина? – Он продолжает меня разглядывать.

Хм. Значит, изобразить искушенный вид не совсем получилось.

– Мы так устали в дороге! – говорит мама, обнимая меня одной рукой, чтобы защитить от жестокого мира.

– О нет! – хихикает мама. – Еще слишком рано! Мы как раз собирались зарегистрироваться.

– Вы остановились у нас? – Он кажется довольным. – Мы вам очень рады. Я – Марио, бармен. Пожалуйста, позвольте мне представить вас администратору.

Его до блеска отполированные ботинки пересекают мраморный пол холла, мы следуем за ним: мама – быстро цокая каблучками от «Карвелас», я – поскрипывая подошвами кроссовок.

– Добро пожаловать в отель «Луна»! – улыбается за стойкой лощеный джентльмен с квадратным подбородком.

Я понимаю, мама ждет, что я сейчас заговорю с ним по-итальянски, но я никак не могу подобрать слов.

– Моя дочь говорит по-итальянски, но она немного застенчива. Вы говорите по-английски?

Он кивает ей с выражением искреннего восхищения на лице, потом с состраданием смотрит на меня.

– Для нас забронирован номер – Джина и Ким Риз, – продолжает мама.

Ну, по крайней мере, от служащих отеля она свой возраст скрыть не сможет, ухмыляюсь я про себя.

– Это ваш первый визит на Капри? – спрашивает администратор, заполняя бланк.

– Э… ну… – На этот раз мама в замешательстве, потому что не может придумать, как покороче изложить наши обстоятельства.

– Я – в первый, а мама уже бывала здесь раньше, – говорю я, желая избавить его от необходимости выслушивать семейную сагу.

Полагаю, на таком маленьком острове эта история по налаженным каналам сарафанного радио достигнет его слуха еще до завтрака.

– У вас комната 220, с окнами в сад. Ваш багаж скоро прибудет. Желаю приятно провести время.

В ответ на эту реплику, как по сигналу, в дверях, соединяющих холл и бар, возникает Марио и прислоняется к косяку – черные брюки, кремовый двубортный пиджак и безмятежность, достойная Боггарта из «Касабланки». Мы не останавливаемся.

– Не будете коктейль? – Он в смятении, куда только подевалась его беззаботность.

– Может, позже! – щебечет мама, вдавливая кнопку вызова лифта до упора.

– Я делаю для вас особенное! – заманивает он. – Сжимаю свежую клубнику…

И все, до чего сможешь дотянуться, добавляю я про себя, пока мы втискиваемся в acsencore[27].

Может быть, эти южные итальянцы и не высоки ростом, но где они недобирают статью, там с лихвой восполняют тестостероном – им как будто досталась двойная порция мужского гормона. И к этому не стоит относиться легкомысленно: столкновение итальянской самоуверенности и настойчивости с нашим вечным британским страхом кого-нибудь обидеть может привести к летальному исходу.

Хоть я отчасти и благодарна Марио за то, что он флиртовал со мной, а не с моей матерью.

Глава 6

Первое, что я замечаю в комнате, это величественную вазу граненого стекла, в которой красуются десять красных роз. Идеальной формы бутоны и длинные, как трости, стебли.

– Как ты думаешь, может, кто-нибудь проводил здесь медовый месяц и не забрал цветы, уезжая? – спрашиваю я маму, мягко касаясь кончиком пальца изогнутого, как кошачий коготь, шипа.

– Нет, они свежие, – говорит она. – И скорее пурпурные, чем чисто красные. – Как будто от этого они становятся менее романтичными.

Честно говоря, мне кажется, благовоспитанные желтые хризантемы больше подошли бы для матери с дочерью. Красные розы, вне зависимости от оттенка, неизменно напоминают человеку, что в его жизни недостает безнадежно влюбленных воздыхателей. Не то чтобы мне нужен был безнадежно влюбленный воздыхатель (вечно путаются под ногами, целуют следы – так и споткнуться недолго), но невольно замечтаешься о некоем мужчине – может быть, даже чем-то похожем на того, что встретил нас в порту, – который не таясь размахивал бы букетом и кричал во всю глотку «Ti amo!»[28].

– Багаж, наверное, – говорит мама, продолжая рыться в косметичке.

– Buon giorno – ho le sue vilage![29] – объявляет паренек.

В жизни не видела так щегольски одетого подростка – зачесанные назад волосы и темно-синий костюм. Прелестно, но не хватает капитанской фуражки.

– Куда поставить багаж? – спрашиваю я маму, чтобы скрыть свое разочарование.

– Scusi![30] Извините. Я говорю по-английски, – извиняется паренек.

– Ничего, моя дочь понимает, – улыбается мама и указывает в мою сторону плойкой.

Паренек с большим шиком затаскивает чемоданы в номер и ставит их на раскладной стеллаж, потом подробно рассказывает, как работают автоматические жалюзи, как закрывать и открывать сейф, пользоваться мини-баром, звонить администратору и поворачивать кран душа на нужный угол. Вручив чаевые, я вытаскиваю его из ванной, пока он не вздумал продемонстрировать мне, как управляться с биде.

– Милый мальчик, – улыбается мама, когда он уходит. – Персонал здесь очень любезный.

Интересно, на кого она глаз положила? Лучше бы на пожилого администратора.

Я плюхаюсь на стул, сбрасываю кроссовки и с удовольствием ощущаю прохладный кафель усталыми ступнями. Я провожу пальцами ног по изумрудным полосочкам на полу, а мама раскладывает на своей кровати одежду. Вернее, на своей половине кровати. Может быть, здесь и две кровати, но между ними не просунешь даже махровую тапочку из тех, что приготовлены для нас в ванной. Если я начну говорить во сне, то лучше бы по-итальянски, чтобы мама ничего не поняла… И я самым мягким и ненавязчивым тоном, предназначенным для случайных замечаний, говорю:

– Мама, если можно, не рассказывай всем подряд, что я говорю по-итальянски, – я сама скажу, когда буду готова.

– Ты просто хочешь получить возможность поподслушивать! – подначивает она, развешивая в шкафу свою одежду своеобразной радугой: белый-желтый-оранжевый-красный-розовый-фиолетовый-синий-зеленый.

– Именно этому меня и учили, – замечаю я и наконец нахожу в себе силы расстегнуть свою сумку.

Я всю жизнь слушаю чужие разговоры. Они говорят, я повторяю. Такая пассивная роль. Хоть бы раз спросили, а что я об этом думаю. Были случаи, когда мне очень хотелось вплести в чьи-то слова свои собственные соображения или по-своему интерпретировать то, что говорится, – просто чтобы оживить обстановку. Однажды, на первом году работы, я так и поступила. Меня пригласили переводить на деловом обеде в клубе, я многовато выпила (с целью хорошенько промыть голосовые связки) и сочинила совершенно другую беседу – как в игре «Чья сейчас реплика?», где берут сцену из старого фильма и дублируют ее заново, заменяя оригинальные диалоги всякими смешными глупостями. Не помню, что я там наговорила, но результат был налицо: я отошла в туалет, а когда вернулась, их уже не было. Мне бы следовало обидеться, но я вздохнула с облегчением – танцы только начинались и мне страсть как хотелось устроить с кем-нибудь «паровозик» в стиле «Грязных танцев», когда Патрик Суэйзи и Синтия Родс учат Дженифер Грей танцевать.

Я понимаю, что мы оставили ключ от номера в двери, и выглядываю в коридор как раз в тот момент, когда мимо проходит ослепительная женщина на высоких каблуках в белом купальнике на бретелях. За ней идет полноватый, невысокого роста мужчина, на лысине у него поблескивают капельки пота, а в руках он держит пляжную сумку и шляпу.

– Почему ты не сказал, что мы должны там быть в шесть? – шипит она по-итальянски.

Дурак! Неужели он и вправду думает, что она будет слушать, что он там говорит, если в это время все ее внимание занято сумочками?

Некоторые люди не в состоянии нормально общаться, даже если говорят на одном языке. У меня так бывает в отношениях с мужчинами. Он говорит. Я слушаю. Потом перевожу его чувства ему обратно – тот же язык, другие слова. Иногда кричать хочется, так много всего у меня остается невысказанного.

Мама ходит по комнате, мурлыча «Прикосновение женщины», потом выставляет на тумбочку книгу и флакон с духами. Она ничего плохого не делает, но меня начинает передергивать от раздражения только при одном взгляде на нее. Я делаю глубокий вдох, но мне все равно кажется, будто стены комнаты надвигаются все ближе и ближе. Я вскакиваю, распахиваю филенчатые деревянные двери, выхожу на балкон, и меня окутывает ослепительное сияние.

И даже когда глаза привыкают к свету, от открывшегося вида все равно дух захватывает. Потом я понимаю, в чем дело, – я приучилась к тому, что оператор сам найдет, на что обратить мое внимание. А сейчас мне приходится самой придавать ландшафту смысл, но передо мной столько всего, что я не в состоянии охватить это одним взглядом – хочется смотреть сразу во все стороны. Я решаю разбить впечатления на удобоваримые кусочки и заняться ими последовательно. Над головой у меня балдахин с широкими белыми и зелеными полосками, которые, слава богу, сочетаются с интерьером комнаты, а значит, мама не будет все здесь менять. Справа – море. Оно сейчас сумрачно серого цвета. По своим цветовым таблицам мама определила бы этот оттенок как серо-голубой цвет формы пилота. Безмятежная вода кажется почти матовой, словно высохшая краска, а там, где море встречается на горизонте с небом, они сливаются в бледной акварельной дымке, и почти невозможно различить, где заканчивается одно и начинается другое. Я смотрю вдаль, и на душе становится спокойнее. Внизу, под балконом, – пышный гостиничный сад подступает к элегантному бассейну, а дальше – монастырь. Все остальное пространство забито домами и отелями пополам с кипарисами и тополями.

Я облокачиваюсь на перила и смотрю на улицу – Виа Маттеотти. Она ведет к Садам Августа. Сейчас ее можно было бы спутать с подземной платформой «Оксфорд Сиркус» в час пик. Или, точнее, с «Олд Траффорд» перед началом важного матча. Группа школьников производит невероятно много шума. Они радостно визжат, орут, дергают друг друга за хвостики, толкают рюкзаки впереди идущих и переговариваются, причем двух собеседников друг от друга могут отделять еще человек двенадцать, – такое впечатление, что у каждого из них есть невидимый мегафон.

– Их нельзя сюда пускать, если они не могут относиться к этому месту с должным почтением, – качает головой мама, выходя ко мне на балкон и определяя, откуда доносится шум.

Возможно, думаю я. А возможно – именно так они выражают свое восхищение. Мне кажется, я бы тоже вела себя подобным образом, если бы приехала со школьной экскурсией на Капри. Но в школьные годы я не выбиралась дальше Бристоля, – там мы тащились вдоль клифтонского подвесного моста с целью несколько оживить личными впечатлениями наши эссе об Исамбарде Киндоме Брунеле[32]. (Но, естественно, весь класс больше интересовался тем, сколько людей с этого моста спрыгнуло, нежели его конструкцией.)

Я завидую тому, с каким беззаботным вызовом эти школьники нарушают спокойствие. Я пытаюсь представить, каково это – чувствовать, что гораздо важнее накричаться вдоволь, чем задумываться о спокойствии окружающих. Поднять хороший шум не так-то просто. Мне кажется, меня хватит самое большее на негромкое мычание. Чтобы вопить – надо иметь соответствующий набор ощущений. Они размахивают руками, хлопают в ладоши, поют, не сдерживая эмоций.

Я смотрю, как пожилые пары проходят мимо гомонящих детей, поджав губы и качая головами, и невольно думаю: кто же из них получает от жизни больше удовольствия?

Разница та же, что и между теми, кто купается в море, и теми, кто сидит у гостиничного бассейна. Люди у бассейна регулярно делают пилинги и депиляцию. У них загар, безупречные прически и солнечные очки от модных дизайнеров. Они считают, сколько проплыли. (Нельзя сосчитать, сколько ты проплыл в море.) Их мир – химия, коктейли и изнеженность. Зачем по доброй воле встревать в беспокойные и хлопотные ситуации? Сходи раз на пляж, и наберешь песка в купальник и в уши – будешь потом неделю хрустеть и отряхиваться. Ты ежишься, случайно касаясь ногой склизких щупальцев, в отчаянной надежде, что это – обычные водоросли, тебя сбивает с ног прибой, и ты отплевываешься, глотнув морской воды вперемешку с кремом для загара. Но это, по крайней мере, настоящее. Не мне говорить, конечно. Вы меня за подобными занятиями не застанете. В прошлом я предпочитала море. А сейчас и бассейн кажется мне сплошной морокой. То есть рано или поздно я окунусь, наверное, но пока…

Внезапно я чувствую себя неуютно, мне хочется домой. Если бы я сейчас сидела у телевизора, то ничего такого не ощутила бы. А сейчас у меня такое чувство, будто я обязана в сей же миг мчаться в Сады Августа, исследовать монастырь или просто носиться по округе и радостно кричать каждому встречному «Ciao!»[33]. Я хочу быть стихийной! Почему я все время чувствую себя уставшей? Куда испарилась моя жизненная энергия? Может быть, потому я так плохо и сплю, что никогда не пытаюсь проявить какую-нибудь активность…

Вот почему я больше не путешествую: сразу видишь, сколько в жизни возможностей, а мне даже думать о них кажется утомительным. И вообще, все слишком восхищаются приключениями. Будят в тебе мечты, надежды и ожидания. Появляется ощущение, будто все может быть по-другому, и в результате – потом только острее ощущаешь разочарование. В данный момент я чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Я смогу убедить себя, что являюсь частью этого нового окружения, только одним способом – мне нужно все потрогать своими руками: взобраться на пальму, почувствовать, как ее шершавая кора царапает подошву моих кроссовок, а пальмовая шерсть щекочет икры, провести рукой по листьям, чтобы узнать, можно ли о них уколоться или порезаться. А потом спрыгнуть в пруд, чтобы вода попала в нос. Но я не решусь ни на то ни на другое. Не будет ни солнца в глаза, ни брызг до небес. Так и буду здесь сидеть в оцепенении и мечтать о возвращении домой – к Клео и нашей коробке печенья.

Точно! Сладкое! Я хочу сладкого! Я за весь день ничего сладкого не ела. Я оборачиваюсь к маме, чтобы спросить, не хочет ли она мороженого, но она крепко спит на кровати. Какая она спокойная во сне. И аккуратная – лежит на спине вытянув ноги и мягко сложив руки на животе в классической позе Спящей красавицы, матрас почти не прогибается под ее стройным телом. Со вздохом я быстро царапаю записку «Ушла за gelato!».

Глава 7

Когда я выхожу из отеля, по моему телу бегут мурашки удовольствия – я одна. Снова легко дышится. Не понимаю, почему я задыхаюсь рядом с мамой – как будто она забирает себе весь кислород, ничего мне не оставляя.

– Целую неделю я с ней не выдержу! – причитаю я в трубку в приземистой оранжевой телефонной будке за углом табачной лавки. – Она обязательно постарается всучить мне половину одежды, которую привезла с собой!

Она всегда так делает – притворяется, что привезла что-то для себя, но передумала, и предлагает свои тряпки мне. (Как будто специалист по имиджу может по ошибке купить себе вещь на два размера больше, да еще такого цвета, какой никогда не носит.) У нее есть теория, мол, если я буду знать, что она это купила для меня, то я откажусь из принципа, но если подсунуть что-нибудь исподтишка, то мои радары могут и не сработать.

– А ты хоть раз соглашалась взять что-нибудь из этих вещей? – спрашивает Клео.

– Только леопардовую ночнушку – все равно я не буду выходить в ней на улицу.

– Спорим, она примеряет к тебе эксклюзивные модели нежных расцветок, пока ты спишь.

– Кругом моднючие толпы, какие-то извращенцы походя шепчут «Bella», – докладываю я, так как некий жеребец с гривой цвета воронова крыла проделывает именно это.

– А мне от этого неловко, – говорю я, вжимаясь в стену. – И как на это можно реагировать?

– Ну, например, улыбнуться и сказать: «Grazie!»[34]

– Ну, на вид – не очень, а большая часть даже красавцы, но это-то и подозрительно…

– Зачем бы классному мужчине называть красавицей девушку вроде меня, если улицы вокруг просто кишат супермоделями? Это абсурд.

– Я не выпрашиваю у тебя комплименты, – уверяю я ее. – Я на ногах с шести утра, десять часов в дороге, так что ни на какую «bella» не похожа.

– А может, они просто так здороваются. Увидят мужчину, говорят «Ciao!», увидят женщину – кричат «Bella!».

– Нет, они при этом так плотоядно на тебя смотрят! Вот Марио – бармен в отеле, – у него будто рентген в глаза встроен!

– Мне бы сейчас совсем не помешало немного мужского внимания! – говорит Клео с завистью.

– Не искушай! Меня эта работа уже достала. Только что на меня орала какая-то тетка, потому что на всех ее фотографиях оранжевые блики. Она не хотела верить, что это солнце попало в объектив, даже когда я показала ей негативы.

– Нет, – вздыхает Клео. – Я ему чуть было не позвонила, чтобы хоть голос услышать, но, ты же знаешь, у всех сейчас стоят определители номера.

– Да, не то что в былые времена, когда можно было вздыхать под окнами, – сочувствую я. – Готовишь сегодня что-нибудь?

– Я подумывала про ризотто с креветками и горошком, но как-то глупо, если я все равно одна…

– Заморозь для меня половину – я вернусь через неделю или даже быстрее, если получится.

– Не знаю, но сейчас собираюсь перебить аппетит увесистой порцией мороженого.

– Обязательно. Позвоню завтра, чтобы узнать, не появлялся ли Гарет.

– Хорошо. И запомни для меня пару-тройку подобающих фраз для заведения разговора – ты там имеешь дело с профессионалами!

Элегантный бар «Эмбасси» на Виа Мамерелле искушает меня грузными пирожными со сливками, россыпью круассанов и невероятным богатством сортов разноцветного, сливочного, соблазнительного мороженого. Даже мраморный пол похож на водоворот горячего шоколада со сливками. У стойки бара стоит женщина с сумочкой на плече и, отламывая ложечкой кусочки florentine[35], попивает маленькими глоточками «Кампари». Ну почему она при этом выглядит так стильно, а когда я дома делаю нечто подобное (открыв холодильник, пробую все подряд), это считается верхом невоспитанности?

Я подхожу к витрине с мороженым и влюбленно рассматриваю сочную мозаику сортов.

– М-м… – в замешательстве мычу я, потому что смущена ассортиментом, а следовательно – проблемой выбора. – Э…

Ананасовое на вид – ничего. А что такое lampone? Ах да, малина. Интересно, какая здесь на вкус нуга?

Человек за прилавком понимает наконец, с кем имеет дело, откладывает лопатку для мороженого и возвращается к мытью машины для капучино. Можно, конечно, взять два разных шарика, но тогда перед нами встает другая проблема – нужно, чтобы оба вкуса хорошо сочетались между собой… а-а-а!

В дверь входит какой-то школьник, его вихрастая макушка достает мне примерно до локтя.

– Да не стесняйся, – говорю я. – Я не могу выбрать.

– Позвольте мне порекомендовать вам что-нибудь. – Он так очарователен в своей любезности, что я невольно улыбаюсь.

– Я знаю все самые лучшие сочетания, – хвастается он.

Он несколько мгновений изучает меня, будто высматривает какие-то подсказки.

– Cocco, – медленно начинает он. Я одобрительно ему киваю. – Ananas, – продолжает он, не отрывая взгляда от моего лица. – И cioccalata! – заключает он, уверенно приподнимая одну бровь.

Бармен протягивает мне ажурную стеклянную вазочку со щедрой порцией кокосового, ананасового и шоколадного мороженого.

– Позвольте мне вас угостить, синьорина, – настаивает мальчик. – Это подарок.

Боже милостивый, у них здесь это врожденное! Если на Капри живет Казанова, то это, должно быть, его сын. Я пытаюсь возражать, но он и слушать не желает. Я присаживаюсь на мягкую банкетку и слышу, как мальчик заказывает caramella, vaniglio и lampone[37]. Звучит неплохо – надо будет попробовать это сочетание в следующий раз.

Я смотрю на него с удивлением. А бармен как ни в чем не бывало говорит, что кофе будет через пару минут, потому что он только что засыпал его в машину. Мальчик пожимает плечами: «Не проблема» – и облокачивается на прилавок, как уменьшенная копия какого-нибудь поэта-битника. Мне кажется, он вот-вот закурит.

– Нравится? – спрашивает он как раз в тот момент, когда я набираю полный рот восхитительной тропической прохлады.

– Buonissimo[38], – говорю я, прикрыв глаза от удовольствия. – Ты в этом хорошо разбираешься.

– Неделю назад исполнилось семь! – гордо заявляет он.

– Не-ет! – со смехом открещивается он. – Я отношу его отцу!

– А! – улыбаюсь я, зачерпывая ложечкой от всех трех видов мороженого поровну.

Обычно я говорю: «Столько же, сколько и Камерон Диас!», но в данном случае я вынуждена отметить:

– Хорошо! Тогда ты можешь быть моей девушкой! – сияет он и важно направляется к моему столику. – Меня зовут Нино!

– Ким, – говорю я и пожимаю протянутую руку.

– Смотри! – радостно восклицает он. – Мы как реклама печенья «Ринго»!

– Ну да, – настаивает он и нетерпеливо объясняет: – Я – шоколадное, а ты – ванильное, понимаешь?

Мы переплетаем пальцы (мои – молочно-белые и его – блестящие коричневые) и смеемся, потому что вид наших переплетенных пальцев напоминает фортепьянные клавиши.

– Двойной эспрессо, – окликает мальчика бармен.

– Мне надо идти, – так, будто отправляется на войну.

– Ладно. – У меня тоже огорченное лицо. – Grazie за gelato.

Я с готовностью киваю. И только когда он уходит, я замечаю в зеркале, что глупо улыбаюсь – боже мой, меня только что склеил семилетний мальчишка!

В отеле мама оживленно обсуждает важный вопрос: как одеться к нашему первому обеду на Капри? Сама с собой.

– Я думала надеть вот это платье, золотистое, атласное, с косым кроем, но, по-моему, в нем я похожа на статуэтку «Оскара». Наверное, лучше кремовое. Ближе к классике. Но может получиться немного блекло, я ведь еще не загорела… – Мама прикладывает материю к лицу, морщится и снова поворачивается к гардеробу. – Ярко-розовые брючки всегда к месту, но я не уверена, произведут ли брюки хорошее впечатление, и потом, это же католическая страна… – Она отодвигает в сторону гроздь вешалок, бормоча свою любимую мантру: «Лучше перестараться, чем потом пожалеть». – Она переводит дыхание и сосредотачивается. – Мне нужна недосказанность, женственность и стиль. Я хороша в сиреневом. И можно его немного приукрасить аметистовыми сережками.

Неизвестно, сколько еще это может продолжаться, поэтому я предлагаю:

– Можно спуститься в бар на минуточку и посмотреть, как все одеты.

Мама смотрит на меня так, будто забыла, что я здесь нахожусь.

– А потом вернуться и переодеться, если мы не соответствуем.

– Хорошая мысль, – соглашается она и останавливается на сиреневом.

Мое правило в отношении первого выхода в свет гласит: «Сомневаешься – надень черное». Моя мама принципиально против черного. Она говорит, что это отговорка, причем неизобретательная. Если ты, конечно, не относишься к «зимнему типу», уж не знаю, что она под этим подразумевает. Я чувствую ее взгляд, застегивая последнюю пуговицу жакета с воротником-стойкой.

Я разглаживаю затканный черным узором черный атлас и удивляюсь про себя, что мама не возражает против того, что я переметнулась на темную сторону.

Я оборачиваюсь и вижу у нее в руках обтягивающую водолазку.

– Мама! – протестую я точь-в-точь как Джейн Харрокс в рекламе «Теско».

Когда родная мать начинает для тебя сводничать – это что-то.

Всего два года назад – вскоре после смерти бабушки Кармелы – мама заявила, что моя личная жизнь находится в критическом состоянии. Я погрузилась тогда в серьезную депрессию по поводу того, что у меня никого нет (забавно, что с возрастом меня это стало меньше волновать, ведь по идее должно быть наоборот). Тогда она решила отвезти меня в Италию и подобрать мне какого-нибудь итальянского графа. Согласно ее тогдашней теории, только настоящий итальянец сможет оценить мое наследие и выпустить на волю дремлющую во мне латинскую страстность. Бабушка Кармела к этой идее относилась с презрением и говорила, что итальянцы эту проблему не решат, ибо начисто лишены верности. И вообще, если бы она могла как-то на это повлиять, ни один ее потомок никогда и взгляда бы не бросил в сторону Италии. Так что даже теперь, когда ее не стало, мы с мамой отправились в это путешествие с некоторым оттенком вины – мама впервые ехала в Италию с тех пор, как в детстве покинула Капри. Я все откладывала, но как-то в пятницу я провела особенно ужасный вечер в одном кафе, и ей удалось меня поколебать. Мне пришлось признать, что в ее рассуждениях есть некая логика. Будем откровенны: если ты не в состоянии подцепить парня в Италии, то проверь свое свидетельство о рождении – может, ты и не девочка вовсе.

Мы провели неделю на озере Гарда (графов – ноль), и в последний день нас вместе с еще двумя десятками туристов со всего света повезли на экскурсию в Верону. Ближе к вечеру гид провел нас по Виа Капелло под арку, расписанную любовными граффити всех цветов радуги.

– Помните историю знаменитых Капулетти и Монтекки? – спросил он, останавливаясь в тенистом, мощенном булыжником дворике. – Это – балкон Джульетты!

Он улыбнулся нашим восхищенным возгласам, подошел к бронзовой статуе в человеческий рост и объявил:

– Легенда гласит, что один из тысячи прикоснувшихся к этой статуе посетителей встречает новую любовь!

Все наперебой начали вздыхать по поводу того, как это романтично, а я почувствовала, что меня подталкивают вперед. Не какая-нибудь высшая сила, а моя собственная мать.

– Давай, потрогай ее! – настаивала мама, а я пыталась обрести утраченное равновесие.

Все уставились на меня. Гид жестом пригласил меня подойти поближе и обратил внимание группы на то, как блестели груди Джульетты, отполированные бесчисленными прикосновениями мужских рук, а измученные одиночеством женщины и девушки старались проявлять больше такта и обычно теребили ее за подол платья. Меня передернуло, когда мама сказала:

– Она до ужаса хочет кого-нибудь себе найти!

Я робко погладила юбку Джульетты. Старая бронза была прохладной и шелковистой на ощупь. Я потрогала ее еще раз. Потом я испугалась, что этим отменила первое прикосновение, и потрогала ее в третий раз, чем очень повеселила группу:

– И сколько же, скажите на милость, новых возлюбленных ей надо? – посмеивались туристы.

Новую любовь я встретила. Но теперь я понимаю, что надо было задуматься о том, кого именно изображает эта статуя. Конечно же, он разбил мне сердце, хотя – если сравнивать с Джульеттой – мне еще не сильно досталось. Я-то, по крайней мере, выжила.

Глава 8

Его звали Томас, и он был одним из шести синхронистов (синхронных переводчиков), которых набрали на недельную международную конференцию в его родной Швеции. (Все было как обычно – у каждого из нас была будочка в задней части зала, мы переводили все происходящее на какой-нибудь один язык, а делегаты настраивались на тот язык, который их более всего устраивал.) Так как каждый день мы переезжали на новое место, мы параллельно посмотрели немало достопримечательностей, и, как это нередко случается на таких деловых, но довольно приятных мероприятиях, каждому делегату разрешили привезти по одному гостю. Девять из десяти привезли мужа или жену. Делегат из Британии привез дочь – милую девушку, помешанную на еде, по имени Клео. Она была на год младше меня, и мы быстро сошлись, так как обе питали пламенную страсть к одним и тем же фильмам и обе совершенно не разбирались в мужчинах.

Из всех, в кого мне доводилось влюбляться, Томас был первым, кто действительно казался достойным выбором. Это был высокий и сильный рыжеватый блондин, он часто смеялся, и все его обожали. Мне ужасно нравилось, что я могу спросить его о чем-нибудь по-немецки, а он ответит мне по-японски. Мне нравилось, что он носит ботинки с массивными каблуками, хотя и так был под метр девяносто. Мне нравилось, что каждый раз, когда он пытался сделать мне комплимент, это аукалось ему так, что он оставался стоять с ошарашенным выражением лица. Клео была первой, кому я рассказала о своих чувствах, в основном потому, что она была убеждена, что он ко мне неравнодушен, и подталкивала меня локтем каждый раз, как он делал мне что-нибудь приятное. (Однажды я забыла кошелек в отеле и спросила, не одолжит ли он мне денег на шоколадку. Он принес из киоска двадцать разных шоколадок. В другой раз мы поменялись бейджиками, а когда я подошла к нему в конце дня, чтобы поменять их обратно, он сказал: «Не снимай – мне нравится, что ты носишь мое имя».)

Все шло хорошо, и я дождаться не могла торжественного ужина на озере Сильян, потому до этого мы проводили вечера достаточно скромно. Обнаружив, что при отеле есть открытый подогреваемый бассейн, мы – Клео, Филипп (очень милый француз-синхронист), Томас и я – решили стащить несколько бутылок шампанского с приема и устроить ночное купание. К тому времени я была настолько уверена, что нравлюсь Томасу, что меня даже не настораживало то, как назойливо вешалась ему на шею Бритта, менеджер нашего отеля. Они, вероятно, познакомились на каких-то прошлых мероприятиях, и, как заметила Клео:

– Она ему себя просто на блюде преподносит, если бы она была ему нужна, он бы ее уже давно заполучил.

Когда нас официально отпустили, я подошла к Томасу, встала на его огромные ботинки – как маленький ребенок взбирается обеими ногами на ботинки отца, – обняла его за талию, и так мы прошагали до самого гостиничного домика. Во время обеда мы не могли общаться, и теперь я кокетничала с ним напропалую. Настал момент: сегодня или никогда – я это чувствовала.

– Эй, вы двое, скорее! – поторопила Клео, выходя из своего домика.

Томас убежал переодеваться, а я мучилась, чем бы прикрыть свое тело.

– Готова? – спросила я, предвкушая грядущее веселье.

– Его еще нет, – сказала я, выглянув из-за шторы.

– Ну так иди к нему в домик и достань его оттуда.

– Ты серьезно? – Но именно этого толчка мне и недоставало.

Я босиком пошлепала через лужайку, гордо выставив перед собой два бокала шампанского, и забарабанила к нему в дверь.

– Умираю от жажды! – заявила я и залпом выпила оба бокала. – Ты идешь купаться?

– Мы будем через минутку, – сказала она, закрывая дверь.

– Мы! Мы! – орала я Клео, когда мы воссоединились у бассейна.

– Это ничего не значит – она просто прилипала. Ты купаться будешь?

– Да, наверное, лучше сейчас, пока никого нет, – решила я.

Таким образом, те фрагменты моего тела, за которые я особенно опасаюсь, к приходу остальных будут уже погружены в бирюзовую воду. Я сорвала одежду и бросилась в бассейн – на это ушло меньше секунды.

– Бог мой! – послышался голос с той стороны бассейна. – В жизни при мне никто не разоблачался быстрее! Что ты там такое прячешь?

Это был швед по имени Юрген. Он что, не понимает, что в купальниках женщины особенно уязвимы? Зачем он так?

– Я понимаю. Так мило с вашей стороны это заметить, – жеманно отозвалась я и поплыла по-собачьи к Клео.

– Не об этом я мечтала, вспоминая «Голубую лагуну», – тихо сказала я.

Я проследила за ее взглядом – Томас и Бритта устраивались на скале по ту сторону бассейна. Она обвилась вокруг него, как какая-нибудь девица, увивающаяся за рэп-звездой.

– Это все она, – настаивала Клео. – Смотри – он совсем на это не реагирует.

– Но он и не возражает, – вздохнула я, чувствуя себя обманутой дурочкой.

Я так ясно показала, что он мне нравится, – и вот что я получаю в ответ! У него, должно быть, таких поклонниц, как я, пруд пруди.

Один за другим к нам присоединялись остальные – Филипп, несколько делегатов, уже тепленьких, и какие-то дети, удравшие от родителей повеселиться. Мне чертовски хотелось смыться, но, понимая, что, выходя из бассейна, меньше всего буду похожа на Урсулу Андресс, я решила не вылезать, пока все не уйдут спать. Но охранник придерживался иного мнения, он появился неожиданно, сообщил, что после полуночи бассейном пользоваться не разрешается, и заорал:

– О, это здорово! – прогремел балаболка Юрген. – Давайте все посмотрим на Ким!

«Нет, ты подумай! Это, пожалуй, самый большой извращенец за всю историю человечества!» – размышляла я, отчаянно мечтая одолжить у Хель Берри ее тело всего на каких-то шестьдесят секунд.

Но к счастью, у Клео был план: она встала с огромным полотенцем у лестницы и крикнула:

Единогласное «Да-а!» позволило мне проскользнуть незамеченной.

– Спасибо, – всхлипнула я, закутываясь в пушистую ткань.

– Скажи, что это у тебя хлорка по щекам течет, – сказала она, когда мы возвращались к домику.

– Хорошо… Ты переоденешься, и мы пойдем к Томасу, выпьем чего-нибудь, – безапелляционно заявила Клео.

– Можешь. Чем дольше мы там пробудем, тем меньше у нее будет времени остаться с ним наедине.

– Хочешь быть моей лучшей подругой? – спросила я.

– Как я оделась? – спросила я, оглядывая свои мятые брюки. – Не хочу, чтобы казалось, будто я стараюсь понравиться, – объяснила я.

– Совершенно непохоже, – заверила меня Клео.

У Томаса за хозяином по пятам повсюду следовала Бритта – к холодильнику, к дивану, обратно к стойке, вокруг которой расселись гости.

– Так решила выйти из воды? – весело спросил Юрген, входя и наливая себе виски.

Я была слишком слаба для драки, но вступилась Клео.

– Эта? – спросил он, хватаясь за ткань на груди.

Я радостно засмеялась. Теперь я точно поняла, что наша с Клео дружба – на всю жизнь.

Но его даже это не заткнуло, так что, бросив прощальный взгляд на Томаса и его прилипчивую барышню, я отправилась спать, признав полное свое поражение.

– Почему ты вчера так рано ушла? – спросил меня Томас на следующий день.

Все утро я твердила себе: «Ха! Сам виноват! У него был шанс – и он его упустил!», но к вечеру мне уже очень не хватало наших добродушных перепалок. Мне хотелось, чтобы все было как до Бритты, так что, когда мы помахали ей рукой и отправились дальше по нашему маршруту, я решила: какого черта! Она застряла там на своем озере Сильян, но мне-то в Швеции осталось всего два дня. Так что я постараюсь не терять времени, пока он рядом.

Опорожнив за ужином бутылку вина, я извинилась за то, что весь день дулась, и намекнула почему. А когда он пропустил это мимо ушей, я выпалила:

– Я ревновала к Бритте! Я хотела вчера быть с тобой. Я от тебя глаз отвести не могу! Куда бы ты ни пошел, я всегда знаю, где ты и с кем сейчас разговариваешь. Я уже два раза уходила к себе и рассказывала стенам, что красивее, умнее и очаровательнее тебя я человека не встречала. Хотела бы я, чтобы и ты чувствовал ко мне то же самое.

Дальше разговор пошел необыкновенно хорошо, ну, как когда ты говоришь: «Мне нравилось, что ты все время усаживаешься рядом со мной!», а он отвечает: «Думаешь, это случайно? Я боялся, что веду себя слишком навязчиво, но ничего не мог поделать – нигде больше мне сидеть не хотелось. Ты не заметила, что я только тебе помогал носить чемоданы?»

К этому времени мы уже сидели близко-близко и держались за руки, но все еще не поцеловались. Я всю неделю смотрела на его губы и думала, каково это, интересно, с ним целоваться? На вид его губы казались такими строгими, но когда они коснулись моих, то оказались восхитительно мягкими, и я поверить не могла своему счастью, мы целовались – и мне казалось, что я падаю.

И с этого момента его заботливость не знала границ. Он снова и снова говорил мне, какая я красивая, его завораживало мое лицо, и он не понимал, как я могу не разделять этих чувств.

– Что ты видишь, когда смотришь в зеркало? – спрашивал он.

– Не знаю, – я пожимала плечами, – но уж точно не красавицу.

На следующее утро он встал раньше меня и прошмыгнул в свою комнату. Пришлепав через десять минут в ванную, я обнаружила на зеркале надпись зубной пастой: «Ты такая красивая!» Он осыпал меня подарками и комплиментами до самого вечера, а потом спросил, не найдется ли у меня на следующий день свободного часа перед отлетом.

– Может быть, а что ты задумал? – ухмыльнулась я.

– Хочу познакомить тебя с моими родителями, – ответил он.

Теплой семейной встречи не получилось, потому что последнее заседание затянулось, и нам пришлось ехать оттуда прямо в аэропорт, но он поехал со мной и задавал всю дорогу всякие жизненно важные анкетные вопросы, вроде «Как ты справляешься с непредвиденными обстоятельствами?» и «Тебе нравятся кошки или собаки?». Я замялась в ответ на «Ты любишь готовить?», потому что вообще-то не очень люблю, но мне не хотелось упускать возможности сойти за идеальную будущую жену.

– Мне очень нравится представлять, как мы с женой по вечерам вместе будем готовить ужин, – улыбнулся он.

Для такого мужественного парня он был трогательно сентиментален.

Что до Клео, то она превзошла саму себя, восклицая:

– Думаешь? – Действительно было очень похоже.

– Ты бы видела, какими глазами он на тебя смотрит, когда ты этого не замечаешь! Как обалдевший школьник!

– Он именно так и говорит! Говорит, что постоянно витает в облаках и снова чувствует себя маленьким ребенком! – выпалила я, а потом вдруг насторожилась.

– Ах, Ким! Как тебе повезло. Ты выйдешь за него замуж и переедешь в Швецию.

И тогда меня накрыло, как волной, – меня захлестнула волна радости, любви и уймы открывшихся возможностей. Вот оно! Это мой шанс!

По возвращении в Кардифф каждый раз, когда мне начинало казаться, что я все придумала, я звонила Клео (она тогда еще жила в Шеффилде) и она снова помогала мне поверить, что все это происходит наяву. На этот раз я не обманывала себя. У меня был свидетель!

Он начал с простых: «Когда я тебя снова увижу? Я без тебя как утомленный шторм».

Но быстро перешел к: «Ким, я скучаю по твоему прекрасному лицу, твоей притягательной улыбке и мягкому сердцу, которое делает тебя такой удивительной. Ты такая потрясающая, что мне не хватит жизни, чтобы оценить тебя по достоинству. Мне кажется, весь мир у моих ног, потому что я тебе не безразличен».

Сначала я от смущения поджимала пальцы на ногах – это было странно, если взять в расчет, как на меня обычно реагируют мужчины. Но он был так нежен и искренен, что я решила – Томас прислан мне небом в качестве компенсации за всех мужчин, которых хватало только на «А ты вообще ничего, правда!».

Он как будто знал, что именно мне хочется от него услышать: «Надеюсь, ты хорошо встретилась с мамой. Жаль, что меня там не было, – я бы хотел познакомиться с ней и рассказать, какая у нее ослепительная дочь».

Он даже смешил меня временами: «Я скучаю по тебе и по себе самому – ты избаловала Томаса, и он теперь считает за норму получать от тебя столько внимания. А когда этого не случается, он думает, что над Швецией нависло стихийное бедствие. У меня теперь с ним большие проблемы – он считает себя одним из самых красивых, вечно грезит наяву и уже начинает думать, что Британия – это не так уж плохо…»

Именно такой романтики мне всегда и не хватало: «Можем ли мы влюбленно танцевать под дождем, никогда не возвращаться в человеческое общество и до скончания веков жить счастливо в объятиях друг друга?»

Впервые в жизни я могла ходить на мелодрамы и вместо того, чтобы, захлебываясь слезами, в конце бормотать «Эх, мне бы так…», пожимать плечами: «Это еще что! Видели бы вы, как влюблен в меня Томас!»

Ежедневное ощущение, что жизнь проходит мимо, оставило меня. Я нашла человека, который видел меня такой, какой я хотела бы быть. Я перестала сомневаться, что подобный нереальный роман действительно может существовать, и смаковала все его электронные поцелуи. Когда я сказала маме, что наконец нашла кого-то, во ее взгляде была такая гордость, какую мои карьерные успехи у нее никогда не вызывали. Они с Клео убеждали меня в один голос:

Его работа и моя будто сговорились, и мы не могли встретиться больше месяца. Чем дольше мы не видели друг друга, тем больше я нервничала, что волшебство может рассеяться. Но как только я начинала свои «а что, если…», Клео неизменно отвечала одно и то же:

И вот, несмотря на то что в тот момент финансы мои были на нуле (я спустила все свои сбережения на подержанный «фольксваген-поло» за месяц до поездки в Швецию), я потратила 350 фунтов на самолетный билет до Стокгольма.

Я думала, что в худшем случае задохнусь от избытка его любви. Я была не права.

Глава 9

– Buona sera![39] – Марио просиял, когда мы с мамой вошли в зал.

– Buona sera, – отзываемся мы хором, взгромождаясь на обитые бархатом высокие барные стулья.

– Готовы для коктейля? – спрашивает он, просвечивая меня своим рентгеновским взглядом так глубоко, что у меня, кажется, даже печенка смущенно краснеет.

Мы киваем и приготавливаемся наблюдать за работой мастера.

– Свежая клубника! – объявляет Марио, протягивая нам два идеальных образца в форме сердечка. – В Италии мы говорим, что у клубники хороший вкус только тогда, когда ты влюблен…

Мама наклоняется вперед и откусывает от клубничины, которую он подносит к ее губам. Кокотка! Я беру ягоду, которая вьется у моего рта, в руку и съедаю.

– Ну? – спрашивает он, переводя взгляд с меня на маму.

– Я сделаю ее для тебя вкусной, – говорит Марио, ссыпая остальную клубнику в блендер.

Не могу поручиться, что именно он имеет в виду – что добавит сахара или что заставит меня в него влюбиться. Меня охватывает легкая паника от предчувствия, что моего мнения в последнем случае не спросят. Я точно не знаю, как там это все на самом деле происходит между мальчиками и девочками, но уверена, что не откажусь от обета безбрачия, который приняла благодаря Томасу, ради Марио – мой ограниченный опыт подсказывает мне, что влюбляться в официанта-итальянца – это не то. Что-то есть тут от хорошо продуманного мошенничества. Ты начинаешь думать: я на это не попадусь – это слишком очевидно! Но тебя берут измором, смотрят с отлично разыгранной тоской (обычно так смотрят собаки, чтобы заставить тебя отдать им под столом кусочек котлеты). Если работает профессионал, то он делает что-нибудь такое милое, совпадающее с твоими тайными пристрастиями, так что ты некоторое время не чувствуешь, будто стоишь в бесконечной очереди вместе с остальными дурочками, наоборот – тебе кажется, будто тебя увидели в истинном свете. А в довершение всего эти мастера используют ревность, чтобы заставить тебя поверить, что у вас серьезные отношения, а не курортная интрижка, – так что ты и ахнуть не успеешь…

Я наблюдаю, как Марио осторожно размешивает шампанское в клубничной мякоти, не лопнув и пузырька. Он же не может мне понравиться, правда? Я бы и спрашивать не стала, если бы он не смотрел на меня так. Но, учитывая то, что я ему вроде бы уже понравилась, нужно свериться с показаниями собственного сердца – просто чтобы убедиться, что он ничего не замышляет. Он берет две маленькие квадратные коктейльные салфеточки и кладет их на стойку передо мной и перед мамой под одинаковыми углами. Нет, не может, с облегчением понимаю я.

– Как это называется? – спрашивает мама, беря наконец своей изящной рукой бокал с шипучей розоватой массой.

– Это называется «Ким»? – говорит Марио обыденным тоном.

Мы с мамой переглядываемся с понимающим видом:

– А завтра оно называется «Аманда», а послезавтра – «Изабелла»!

М-м-м… Благодать. У нас тут же розовеют щеки. Ко второму бокалу мама решила, что мы с ней лучше всех в заведении одеты для «нашего первого вечера». Она уже успела раскритиковать в пух и прах всех присутствующих: слишком вычурно – прямо Кармен Миранда, слишком скучно – прямо Кейт Ади, слишком много драпировки – прямо Ануска Хемпель. Прежде я никогда не видела, чтобы мама с такой легкостью и удовольствием выпускала на волю свою стервозную половину, это меня рассмешило, и я хохотала, пока живот не заболел. Марио смотрел на нас с легким неодобрением. Когда он предложил нам печенье, мне показалось, он считает, будто нам стоит закусывать. (Печенье он произносит как «пи-че-не», так что мы с мамой опять начинаем хихикать.)

– У вас нет «Ринго»? – спрашиваю я, вспоминая Нино.

– Конечно, но оно сладкое, а у меня только соленое. – Он достает жестяную коробку и высыпает на тарелку горку сухого пряного печенья.

– М-м-м, зеленые – со вкусом песто, – говорит мама, отправляя партию зеленых ромбиков в рот. – Я их любила в детстве.

Белые похожи на узелки из хлебного теста и совершенно безвкусные. Мы с мамой одновременно тянемся к последней из зеленых.

Марио тяжело вздыхает и снова открывает коробку, на этот раз аккуратно выбирая оттуда палочкой для коктейля только зеленое печенье.

Может, дело в выпивке, но я вдруг замечаю, что Марио сильно похож на актера Жана Рено.

– Из «Леона»? – спрашивает он с довольным видом. – Он очень… мужественный, да?

– Да, – говорю я громко. «И носатый», – добавляю про себя.

Подходит официант с серебряным подносом, извиняется, что прервал нас, и заказывает:

– Она говорит, я похож на кинозвезду! – говорит Марио официанту по-итальянски, наливая напиток в бокал. Официант окидывает меня взглядом.

– Если тебя клонировать, Марио, все женщины на свете будут счастливы.

– Ой, нам пора – я заказала столик на восемь тридцать, – мы уже почти опаздываем! – ахает мама, допивая свой коктейль одним глотком.

– Вы не едите здесь, в отеле? – огорчается Марио.

– Мы сегодня ужинаем в «Ристоранте Фаральони», – говорит мама.

– Увидимся позже? – Марио почти бегом догоняет нас и трясет меня за плечо. – Я заканчиваю в полночь. Я устрою тебе экскурсию по острову, да?

– В очередь, Марио, – вмешивается мама. – Сегодня я ее персональный гид!

Неизведанным путем мы выходим из отеля, и я благодарю маму за то, что она вмешалась в разговор с Марио.

– Я не знала, что сказать, – меня уже давно никуда не приглашали.

– Я знала, что порочная сущность женщин семьи Риз рано или поздно проснется в тебе! – смеется она.

– Уверена, ты хотела сказать комплимент, – говорю я.

– Конечно! – отвечает мама, хватая меня за руку. – Смотри, я хотела показать тебе вот это…

Мы останавливаемся у витрины магазинчика и взираем на мириады серебряных цилиндров, трубочек и стеклянных бутыльков, расставленные вдоль стен.

– Вдохни! – инструктирует мама. – Что ты чувствуешь?

– У тебя всегда было хорошее обоняние, – смеется мама и щиплет меня за нос. – А цветы можешь назвать?

– Ландыш и… – Я еще раз вдыхаю. – Определенно жасмин!

– Не просто парфюмерная лавка, это та самая «Картузиа»! – торжественно говорит мама. – Легенда гласит, что в тысяча триста восьмидесятом году королева Джованна д’Анджио посетила монастырь Святого Иакова…

– Вон тот? – спрашиваю я, показывая в сторону отеля.

– Тот самый! – кивает она и продолжает: – Отец настоятель хотел, чтобы королева почувствовала, что она здесь дорогая гостья, поэтому он собрал самые прекрасные цветы острова и сделал для нее букет. Воду не меняли три дня, а потом, когда цветы выбросили, он заметил, что вода приобрела притягательный аромат. Он отнес эту воду к отцу алхимику – и это были первые на Капри духи.

– Какая прелесть, – говорю я, хотя сомневаюсь, что мне бы захотелось разливать во флаконы какую-нибудь воду из-под цветов. По крайней мере, тех, что мне в жизни попадались.

– Твой дедушка пользовался мужскими духами, – улыбается мама. – Я покупала их ему на каждый день рождения. Их делали из дикой малины и корабельного дуба. В тот день, когда мы с бабушкой Кармелой уехали, я вылила немного его духов на манжет моего кардигана, чтобы вдыхать это запах и думать об отце. – Голос у нее дрожит.

– Это тот маленький синий шерстяной кардиган, который висит в шкафу? – спрашиваю я.

А я все понять не могла. Он не подходил ни к одной из ее вещей, но пережил все переезды и весенние уборки.

– Ужасно есть хочу, а ты? – спрашивает мама, чтобы сменить тему.

Удивительно, но из «Ристоранте Фаральони» не открывается вид на знаменитые скалы, однако он находится на дороге к ним. А еще на Виа Камерелле находятся самые эксклюзивные магазины – «Гермес», «Тодс», «Альберта Ферретти» и тому подобные, и клиентура у ресторана соответствующая. Втайне мне нравится, что, когда моей маме приходится соперничать с наследницами и моделями, она все равно притягивает взгляды, входя в комнату.

– А! Buona sera, signoras! – Официанты чуть ли не на головы друг другу наступают, стараясь заманить ее на свою территорию. Победителем выходит приятный малый по имени Массимо, он с шиком размещает нас в одном из отдельных шатров на улице.

Массимо ставит на стол небольшую вазу с цветами и улыбается:

Мы смеемся – как же! А потом я замечаю, что на других столиках цветов нет… Он бы очень понравился Клео, думаю я, наблюдая, как официант, огибая на бегу аквариум с лобстерами, несется на кухню: милый, чуть неуклюжий щенок с телом атлета.

Мы заказываем бутылку розового вина «Лакрима Кристи», что переводится как «Слеза Христова». Это не только самое поэтическое название во всей карте вин, но оно еще и производится из винограда, который выращивают здесь, на склонах Везувия. Здорово! Бледно-розовая лава крепка на вкус, и по шкале опьянения мы мгновенно взлетаем еще на пару делений вверх. Это неплохо, потому что Массимо подливает буквально по капле. (Мне кажется, это уловка – чтобы почаще подходить к нашему столику.) Один за другим возникают официанты и высказывают свое почтение, – осмелев после выпитого, я рискую улыбаться им в ответ. Такое впечатление, что мамина кокетливость заразна. Сначала мне не по себе, однако потом меня охватывает странное, но приятное волнение.

Мама шестым чувством улавливает мое настроение.

– Может быть, тебе стоит поймать Марио на слове и пойти с ним погулять по острову! – подмигивает она.

– Смеешься? А сама ты пошла бы гулять с ним вот так – один на один?

Глупый вопрос. Но я начинаю думать, что, возможно, дело не столько в ее взбалмошности и привлекательности, сколько в уверенности – мама точно знает, что справилась бы с Марио, если бы тот попытался распустить руки. Хотела бы я понять, как можно иметь столько дерзости, чтобы сказать «нет» с достоинством и затем потребовать уважения к себе, не теряя при этом притягательности. Тут нужна определенная сноровка. Если бы я оказалась в уединенном живописном уголке с кем-нибудь столь же приставучим, как Марио, я бы пришла в ужас. Он бы непременно предпринял попытку пересечь границу дозволенного, не дав мне времени проверить его паспорт, визу и таможенную декларацию. Я в таких ситуациях совершенно теряюсь и свожу все к шуточкам.

– Вы готовы сделать заказ? – обходительно улыбается Массимо, хотя в действительности он спрашивает уже в третий раз.

– Простите, – извиняется мама, взмахивая в его сторону яркими ресницами. – Мы все время отвлекаемся.

Я сосредоточенно разглядываю меню. Никак не могу решить – вермишель или паста с трюфелями? Мне нужна Клео, она задала бы правильные вопросы и помогла бы мне определиться. Я тянусь за своим бокалом и вижу, что мама игриво меня рассматривает.

– Пища для размышлений! – выдает она и, недоговорив, начинает смеяться.

Я радостно фыркаю, и розовое вино течет у меня по подбородку. Мама громко хрюкает от смеха – я никогда не слышала от нее ничего менее элегантного, меня трясет – я безуспешно пытаюсь сдержать хохот.

Наконец мы немного успокаиваемся и пытаемся отдышаться – лица у нас пунцовые, и по щекам текут слезы.

– Все хорошо? – спрашивает Массимо, терпеливо пережидая истерию с едва заметной улыбкой. – Воды?

– Никакой воды! – возмущаемся мы. – Еще вина!

Массимо сияет от удовольствия и в мгновение ока возникает рядом со второй бутылкой.

– Для начала я хотела бы ризотто с грибами и моллюсками, а потом – рыбу-монаха.

Мне было немного странно и непривычно в чем-то согласиться с мамой.

– Bellissima![40] – Массимо ухмыляется, как ненормальный.

Мама взволнованно рассуждает о том, как мы завтра пойдем смотреть магазин, при этом я замечаю, что за соседним столом пожилой глава компании из двенадцати человек пристально нас разглядывает. Наверное, мы слишком шумим. Интересно, он считает нас невоспитанными? Его возможное неодобрение опять вызывает у меня приступ смеха, мама, глядя на меня, не удерживается, и вот мы уже снова оглушительно хохочем. Посреди веселья пожилой наблюдатель вдруг появляется около нашего столика и громогласно объявляет:

– Я только хотел сказать, что вы – великолепны!

Меня охватывает настоящая эйфория. Сегодня я ровня моей маме, а это для меня – недосягаемая высота. Я чувствую себя почти богиней. Может, мне предстоит не такая уж и неприятная неделя?

Когда подходит время десерта, мы уже купаемся в волнах всеобщего внимания. Мы заказываем профитроли, и, как только съедена последняя капля шоколадного соуса, Массимо приносит нам тирамису – за счет заведения. Потом следует «la torta Capresa» – сухой миндальный кекс. Когда на тележке с десертами уже ничего не остается, Массимо начинает потчевать нас лимончелло – бледно-желтым ликером, который местные жители пытаются выдать за деликатес. Могу поклясться, что это просто жидкость для чистки кафеля и нержавеющей стали с лимонной отдушкой.

– Как ты можешь это пить? – Я морщусь, придумывая, как бы избавиться от очередной порции.

– Всегда хотела попробовать, – признается мама, завладевая моим бокалом. – В свое время я была слишком мала, так что сейчас должна отыграться.

Когда мы спрашиваем счет, его нам лично приносит хозяин ресторана. Он представляется как Джулиани и благодарит нас за посещение.

– Ничего не понимаю! Почему они обращаются с нами, как со знаменитостями, хотя прекрасно видят, что мы совершенно обычные люди? – спрашиваю я маму.

– Я думаю, это из-за того, что все остальные пришли парами…

– И только мы – сами по себе? Боже! И все дела?

– Вообще-то я думаю, что сегодня – просто волшебный вечер.

И тут, будто в подтверждение маминых слов, единственный официант, который все время оставался глух к нашему очарованию, незаметно подходит к нам, наклоняется над свечкой и с невероятно сексуальным итальянским акцентом говорит (а пламя подрагивает в такт его словам):

Мы с мамой не верим собственным ушам. Может, лимончелло и крепкая штука, но комплименты кружат голову не в пример сильнее.

– Пойдем, я покажу тебе Пьяццетту! – говорит мама. При этом она несколько нетвердо поднимается на ноги, но множество рук тут же тянутся отодвинуть для нее стул. – Лучше всего, конечно, отправиться туда ранним вечером – тогда это настоящий подиум, но и сейчас там будет на что посмотреть, – обещает мама.

Мы идем по улице, она держит меня под руку, и, представьте, я не против. По-моему, это прорыв. Прежде, находясь рядом с ней, я никогда не чувствовала такой близости. Не знаю, может, ей вскружили голову детские воспоминания или Марио что-то тайком подмешал в коктейль «Ким», только она порядком пьяна.

– Вот и пришли – перед тобой всемирно известная гостиная под открытым небом!

Мама сияет, мы идем с ней по булыжной мостовой в небольшой внутренний дворик, заставленный столиками и стульями с плетеными спинками. Я глазам не верю – кажется, что все присутствующие сговорились. Такое впечатление, будто каждой паре или семье дали выбрать какой-нибудь один оттенок – нежно-карамельный, серебристо-абрикосовый, белоснежный – и они выкрасили в него все свои вещи. Получается безупречное сочетание – на всей площади не найдется ни одной распущенной нитки и ни одного неотполированного ногтя. Мне никогда раньше не приходилось чувствовать себя без драгоценных украшений чуть ли не голой.

– Смотри, свободный столик, – предлагаю я, ныряя под навес бара «Тиберио».

– Погоди… – Мама сканирует взглядом столики конкурирующих баров.

– Или одни бары моднее других? – подначиваю я, оглядываясь, не затевается ли поблизости кровавая драка между бандами «Гуччи» и полицейскими от «Дольче и Габбана» – ремни намотаны на руку и все такое…

– Я просто ищу… Вот он! – обрадованно говорит мама.

Я смотрю туда, куда устремлен ее сияющий взгляд. Передо мной море чашечек с капучино и – конечно! – Платиновый Блондин!

Он церемонно кланяется моей матери и жестом приглашает нас подойти. Подумать только, рядом с ним – два свободных стула!

Мое пьяное добродушие испаряется в один момент. Остается только одна мысль: «Моего общества ей всегда недостаточно. Всегда».

Глава 10

– Лучше Тони. – Платиновый Блондин пожимает мою руку, настаивая, чтобы я называла его по имени. Какая дерзость.

Я стараюсь быть любезной, но губы сами собой вытягиваются в прямую линию.

Американский акцент я услышать не ожидала. Как бы там ни было, понять, что он говорит, будет несложно.

Платиновый Блондин делает официанту знак ухоженной бровью. Мама хочет еще лимончелло, а я прошу стакан молока, чтобы показать, что уже устала, клюю носом и вот-вот усну за столом…

Платиновый Блондин поднимает за наше здоровье бокал «Сапфирового мартини», спрашивает маму, как ей понравился Капри, ведь она не была здесь столько лет, и предлагает сопровождать ее, когда она отправится навещать могилу отца. Меня переполняет негодование, мне хочется кричать: «Но ведь для этого есть я!», но тут я понимаю, что ничего подобного маме я не предлагала. Мне кажется, у Платинового Блондина манеры предупредительного и заботливого защитника, который всегда принимает все тяготы и решения на себя и который легко превращается в тирана, как только ты к нему достаточно привяжешься. Я откидываюсь на спинку стула и наблюдаю, как мама оживленно делится впечатлениями о ярких красках острова, рассказывает о том, как у нее защемило сердце, когда она снова увидела скалы Фаральони. Она и вправду сияет. Не понятно только, по какой причине – оттого ли, что вернулась на Капри, или оттого, что подцепила нового обожателя.

Заметив, что большая часть ее помады перекочевала на бокал с лимончелло, мама извинилась и поспешила в туалет.

– Ваша мама всегда знакомится на катерах с иностранцами? – подшучивает Платиновый Блондин.

– Ну, не обязательно с иностранцами, – отвечаю я с бесстрастным видом.

– Нет, вы – первый, – заверяю я. И неслышно добавляю: «За эту поездку».

– Проститутка, – шепчу я, с таинственным видом прижимая палец к губам. – Она не решается говорит об этом новым знакомым так сразу.

Я замечаю, как блестят его глаза, и мы покатываемся со смеху.

– Неплохое начало! – улыбается мама, возвращаясь к нам.

– Ким, – говорит она, крепко сжимая мою руку. – Очень может быть, что перед тобой сейчас будущий свекор!

Только секунду спустя я понимаю, что она сказала «свекор», а не «отчим». Отчимов у меня было уже много.

– Мой будущий свекор? – Я недоуменно смотрю на Тони.

– Ну, тогда я еще не знал, что вы – проститутка, – невозмутимо отвечает он.

Все головы одновременно поворачиваются в нашу сторону, не потревожив при этом пышных причесок.

Мама совсем расстроена, и мне теперь ее почти жаль. Почти.

– Мой сын, Тайлер, приезжает сюда на пару дней на следующей неделе. Ему тридцать четыре, холост, успешно торгует произведениями искусства, недвижимость в Лондоне и Нью-Йорке.

Мама явно в замешательстве, но она предпринимает бодрую попытку присоединиться к разговору:

– Если его сын приезжает ненадолго, я уверена, что мистер Гамильтон захочет скорее…

– Нет, что вы! – Он угадывает, к чему я веду. – Мои сыновья считают меня глупым человеком. Я бы хотел, девочки, чтобы вы присоединились к нам и немного оживили мероприятие.

– Так у него есть брат? – говорю я, вспоминая Клео.

– Морган. Но он исключен из ассортимента. Женат уже десять лет. Я имел в виду Тайлера.

– Как получилось, что одного с руками оторвали, а другой так подзалежался на складе?

– Все нормально, мама. Я – с того же склада, так что тут нет ничего уничижительного.

– Хотите знать, почему Морган женат, а Тайлер – нет? – переспрашивает ПБ.

– Морган – очень напористый, даже грубый. Ему нравится, чтобы женщина вертелась поблизости и он мог бы ею постоянно помыкать, и потому неудивительно, что все его девушки быстро его бросали. А потом он встретил Энжи. Большую часть жизни она постоянно нуждалась в деньгах, и он сделал ей предложение, понимая, ей будет трудно бросить его и его деньги.

– Не правда ли? – кривится ПБ. – Не думаю, что это подало Тайлеру хороший пример. Он теперь не торопится заводить семью.

– Но когда он встретит правильную, хорошую девушку…

– Непременно! Почему бы и нет? – оптимистично заявляет ПБ и похлопывает маму по коленке. – Ну, Ким – а с тобой что случилось? Я удивлен, что один из твоих клиентов еще не умчал тебя на край света.

– Она однажды была обручена, – встревает мама, вероятно желая сказать, что я однажды кому-то показалась привлекательной.

– Конечно, у меня даже где-то справка была… – Я притворяюсь, что шарю в сумочке.

– Он был швед, – говорит мама, как будто это все объясняет.

За неделю до моего полета в Стокгольм его послания были все такими же пылкими: «Дождаться не могу, когда тебя увижу! Хочу показать тебя всем!» Было даже одно восхитительно нетерпеливое, где говорилось: «Ким! Все, хватит! Возвращайся в Швецию, сейчас же! Давай уже разберемся со свадьбой и заведем семью!»

Я позвонила ему. Томас сделал мне предложение. До сих пор все было как во сне, но теперь я могла быть уверена в его намерениях и уже дождаться не могла, когда наконец приеду. Поэтому меня ошарашило письмо, которое пришло за два дня до вылета: «Итак, где ты остановишься?»

Я-то была уверена, что остановлюсь у него, тем более что Томас планировал для нас восхитительные маршруты: «Я столько всего хочу тебе показать, я смогу узнать тебя по-настоящему. У меня есть на примете место, которое тебе определенно понравится. Впрочем, и Сахара стала бы для меня цветущим садом, если бы ты была со мной». Я представляла, как мы осматриваем страну, останавливаясь в уютных маленьких гостиницах. Но он, очевидно, видел ситуацию иначе. Почему тогда он раньше меня об этом не спросил? Ведь ему лучше знать, где можно остановиться в Стокгольме, – почему он не предложил мне какие-нибудь варианты? Это что – просто культурные несоответствия? Я не могла понять. До этого письма мне казалось, что мы очень близки. Теперь же я почувствовала себя чужим человеком, но смущалась выяснять отношения, поэтому забронировала себе номер в ультрамодном отеле «Биргер Ярл» на первые три ночи. (Не самый дешевый вариант, но этот отель должен был послужить приютом нашей любви, так что все должно быть в лучшем виде.)

Вечером накануне отлета в меня вновь вселило уверенность вот такое письмо: «Подумать только, завтра я буду держать тебя в своих объятиях. А потом я сообщу британским властям, что ты шпионишь для небольшой шведской революционной группировки, и тебе не разрешат возвращаться минимум полгода, а за это время ты так ко мне привыкнешь, что согласишься расставаться лишь ненадолго. Ну, например, чтобы сходить в магазин».

На следующий день Томас ждал меня в аэропорту и был в десять раз лучше, чем я его в последний раз запомнила. Он размахивал букетом розовых роз, к ленте которого было привязано обручальное кольцо. Он подхватил меня на руки и закружил – на мгновение я оказалась одной из тех женщин, которым обычно завидуют в аэропортах. Мне казалось, я переселяюсь в страну романтических фантазий, в существование которой раньше не решалась даже поверить. Было что-то нереальное в том, что люди заглядывались на меня так же, как я когда-то заглядывалась на пары, которые, не стесняясь публики, демонстрировали свои чувства. Я даже не знала, как на это реагировать, – меня не покидало ощущение, что я смотрю на все это со стороны.

Сноски

1

Огромное спасибо (ит.).

2

Мороженое (ит.).

3

Жизнелюбие (фр.).

4

Местечко на западном побережье Италии недалеко от Салерно.

5

Роковые женщины (фр.).

6

Сеть итальянских ресторанов.

7

Популярная телеведущая.

8

Район на Капри.

9

Телевизионный сериал.

10

Блюда итальянской кухни.

11

Популярная телепередача, аналог «Клуба кинопутешествий».

12

«Боб и Роуз», «Западное крыло» – телесериалы. Лесли Шарп, Роб Лоу – актеры, играющие в этих сериалах.

13

Телесериал.

14

«МаксМара», «Ронит Зилка» – производители готовой одежды.

15

Модельер, производитель женской одежды.

16

Модельеры, производители одежды от кутюр.

17

Магазин повседневной одежды.

18

Сеть магазинов дорогой мужской одежды.

19

Кристаллизованная форма кокаина.

20

«Вперед!» (ит.)

21

Прошу! (ит.)

22

Большая пристань (ит.).

23

Аптека (ит.).

24

Добрый день! (ит.)

25

Красавица (ит.).

26

Да! (ит.)

27

Лифт (ит.).

28

«Я тебя люблю!» (ит.)

29

Добрый день – ваш багаж! (ит.)

30

Извините! (ит.)

31

В угол… (ит.)

32

Английский инженер XIX века; проектировал висячие мосты.

33

«Привет!» (ит.)

34

«Спасибо!» (ит.)

35

Фруктовый десерт (ит.).

36

Сколько? (ит.)

37

Карамельное, ванильное и малиновое (ит.).

38

Отлично (ит.).

39

Добрый вечер! (ит.)

40

Великолепно! (ит.)

«Я люблю Капри» » Белинда Джонс » Короткие любовные романы

Белинда Джонс Я люблю Капри