Валерий Гусев

Сказка для злодеев

Основано на реальных событиях

Глава I

ДВА МЕШКА СЧАСТЬЯ

Я никому никогда и ни в чем не завидую. Такой уж у меня ненормальный характер. Но Лешке, младшему братишке, я позавидовал от души: такое ему счастье подвалило, аж два мешка. Он ветрянкой заболел! Мне тоже когда-то такое счастье выпадало. И тоже, когда я учился в третьем классе. Очень хорошая болезнь, добрая и полезная. Ничего не болит, температуры нет, насморка и кашля – тоже, в ухе не стреляет. И главная от ветрянки польза – в школу ходить не надо, зато дома можно делать все, что хочется, да еще и покапризничать: это я не хочу, этого я не буду, а суп люблю с сахаром.

Лешка, конечно, с помощью ветрянки по полной программе оторвался. Единственная от нее неприятность: каждый вечер мама зачем-то мажет его зеленкой. Алешка терпеливо стоит в одних трусиках на тахте, а мама окунает в баночку ушную палочку и аккуратно смазывает на нем чуть заметные красные пятнышки.

Алешка повизгивает, покрывается «гусиной кожей» и каждый раз вздрагивает, будто мама не мягкой ваткой в него тычет, а острой булавкой.

– Щиплет? – с сочувствием спрашиваю я, когда Алешка, натянув пижаму, сворачивается под одеялом.

– Не... чешется. А чесать нельзя. И вид у меня какой-то... пятнистый.

Да, хорошая болезнь. Вид пятнистый, ничего не болит, только чешется. И в школу ходить не надо – и делай, что хочешь.

Сначала Алешка от радости кой-чего поделал. Модельку пластмассового самолетика доклеил. Которая вдруг сама собой со стола сорвалась – полетать ей, видите ли, захотелось – и на пол грохнулась, разбившись вдребезги. Потом он дорисовал мамин портрет, на который она обиделась, а папа, глянув мельком, похвалил Алешку: «Хорошая Баба-яга получилась. Прямо как настоящая». Тут мама и на папу обиделась:

– А раньше ты меня Снегурочкой называл!

– Да я же не знал, – стал оправдываться папа, – что он там накалякал. Я ж не знал, что это твой портрет.

– Это его автопортрет! – припечатала мама. – Смотри: глазищи! Как синие блюдца. А ресницы как у коровы.

Ну, тут уж и Алешкина очередь пришла обижаться. Он порвал рисунок – портрет Бабы-яги с коровьими ресницами, сгреб с полок книги со сказками и погрузился в них – детство вспомнил.

Книг у нас много, мама даже ворчит иногда:

– Все дети как дети – не вылезают из компьютеров, а наши... – Но она это не всерьез. Мама очень рада, что мы не вылезаем из книг, а не выползаем из компьютера.

И среди книг у нас сказок полно. Всех народов мира. И старых, и новых. Новые все такие из себя красивые, сияющие яркими красками; картинок в них даже больше, чем текста. Но мы с Алешкой почему-то чаще перечитываем старые сказки. Они остались еще от маминого и папиного детства. Ну и нашему детству славно послужили. Лохматые, с выпадающими страницами, с нашими «раскрасками», они почему-то читаются интересней – будто не сам читаешь, а кто-то тебе рассказывает добрым голосом.

Словом, Алешка увлекся, зачитался по самые уши, а потом задумался выше крыши. Когда он задумывается, я стараюсь держаться от него подальше. Потому что он задумывается на пять минут, а потом пристает ко мне полдня со своими задумками и додумками. Вот и сейчас, я уже спать собрался, а он с распахнутыми глазами:

– Дим, чего я надумал! Отгадай!

– Ага, прям щас!

– Дим, оказывается, все сказки на свете одинаковые! Будто их один сказочник придумал. А потом на всякие языки перевел. – Алешка еще больше вытаращил глаза на свое открытие. А мне стало интересно, у Алешки острый глаз, он подмечает многое, мимо чего взрослые проходят равнодушно, не замечая. – Вот, Дим, какой-нибудь бедный простофиля найдет какую-нибудь волшебную палочку, или волшебную дудочку, или волшебную щуку вроде золотой рыбки, или волшебную бабушку... В общем, какую-нибудь волшебную фигню, и бац! – получает царскую дочь и полцарства в придачу. Без проблем. Был простофиля, а оказался самым умным. И все они, эти простофили, Дим, одинаковые. Только называются немного по-разному: Жан-простак, Джек-чудак, Ганс-чурбан, а у нас Иван-дурак.

– Тебе за него обидно?

– Да не очень. Все равно он потом самый умный. Кого-нибудь победил, вроде Кощея или Горыныча, привязал злую мачеху к лошадиному хвосту, и – пир горой. И я там был, мед-пиво пил. По усам текло, а в рот не попало. – Тут Алешка немного притормозил. – Дим, как это он так пил, что в рот не попало? Усами, что ли?

Тут и я немного притормозил:

– Все, Лех, ты меня уже достал.

– А ты потерпи. Ради меня. Я ведь больной, весь в пятнах... И про спящую красавицу везде одинаково. Тыщу лет она спит, ты ее поцелуешь...

– Не дождется, – отказался я. – Не собираюсь.

– Я тоже, Дим. – Алешка поморщился. – Она там тыщу лет провалялась в подвале, вся в пыли, в паутине небось. Высохла, как старая вобла. – Алешка еще больше скривился. – Ну, ладно, Дим, – не ты, не я, кто-нибудь другой, дурак, ее поцелует, и опять, пожалуйста – ему и бывшая спящая красавица, и полцарства, и мед по ушам. И за шиворот...

Но тут вошла мама и погасила свет:

– Спите хорошо.

– Мам, – спросил Алешка, – а ты хотела бы получить царскую дочь и полцарства в придачу?

– Пол? – уточнила мама. – Ни за что. Мне только все царство подавай.

– И чтоб у тебя кто-нибудь был на посылках?

– Обязательно. Пацан небольшой, лет десяти, весь пятнистый. Спать!

Я уснул быстро. Но эти разговорчики даром не прошли. Я так же быстро проснулся от страшного сна. Мне приснилось, что мы с Алешкой в какой-то мрачной старинной башне, в ее темном старинном подвале все-таки нашли старинную спящую красавицу. И долго шепотом спорили, кто из нас должен поцеловать это древнее страшилище. А потом разорались: стали спорить, кому достанется полцарства, а кому – старинная царская дочь. Но тут она проснулась от нашего шума и подняла свои зеленые веки...

Когда я поскорее открыл глаза, у меня быстро билось сердце от страха.

Но дело не в этом. А в том, что очень скоро этот сон станет явью. Будет и заколдованная старинная башня, и мрачный подвал, и спящая на мешке с драгоценностями страшная красавица.

Полцарства только не будет. Да и на фиг нам половина. Мама права: нам целое подавай.

* * *

Забегая немного вперед, скажу, что именно Алешкина любовь и доверие к сказкам помогли ему разобраться в этой жуткой истории с нечистой силой, со спящей в старинном подземелье красавицей, и добыть несметные сокровища, которые она охраняла. А заодно разделаться с жуликами, которые эти сокровища хотели захапать.

Как-то наш учитель литературы Бонифаций сказал, что любая сказка – это зашифрованная информация для будущих поколений.

– Особенно сказка о колобке, – съехидничал кто-то из ребят.

– Однозначно! Вы подумайте об этом.

Я подумал – и ничего не придумал, спросил об этом ради смеха Алешку. Он ни на секунду не задумался.

– Элементарно, Ватсон! Колобок – это вроде как бы солнце. Вот оно удрало утром с подоконника и покатилось по небу.

– Ну да, – усмехнулся я. – А тут на небе – заяц: «Я тебя съем!»

Алешка посмотрел на меня с таким удивлением, что мне даже стыдно стало.

– Облачко, Дим! Чуть не прикрыло оно солнце, но колобок покатился дальше.

– Интересно! А лиса?

– А лиса – это ночь. Вот она и схавала солнце.

– А дальше?

– А дальше все сначала. Сказки, Дим, никогда не кончаются. От них, Дим, большая польза.

И Алешка это блестяще доказал. Именно сказка подсказала ему... Впрочем, об этом – в свое время и в своем месте...

* * *

А между тем зима кончилась. Наступил, как выражался Алешка, весенний март. По его календарю будет и летний июнь, и осенний сентябрь. С зимними декабрями и январями.

Наш Алешка, с одной стороны, очень доверчивый, а с другой – хитрец себе на уме. Да еще и ехидный. Не всегда поймешь, искренне он восхищается чьей-то глупостью или прячет за ней свою вредную иронию. Вот, например, начитавшись во время ветрянки, он переключился на телевизор. К ужасу мамы. И смотрел все подряд, с особым удовольствием – рекламные ролики. Они ужасно глупые, но безумно прилипчивые. А Лешка воспринимал их сначала всерьез.

– Дим, представляешь, – с ужасом сообщал он мне, – как женщинам тяжело живется? У них, Дим, микробы на зубах! Зеленые такие. Мам, а у тебя тоже микробы на зубах водятся?

– Не замечала, – сухо ответила мама. – А вот у тебя на языке – это точно!

– Дим, а у них уже в юности кожа стареет. И волосы устают и тонут в воде. Мам, у тебя волосы тонут?

– Не знаю, – еще суше ответила мама. – Я их не топила.

– Дим, а вон ту тетку заставляют шоколад из шелковых тряпок есть! Мам, а ты...

– Чертов телевизор! – горячо отозвалась мама. – Я его выброшу в окно!

– Он этого достоин, – спокойно кивнул Алешка.

...Но вот подошло «июньское лето». Правда, принесло оно не только радость от каникул, но и огорчение – папа стал собираться в командировку. Причем в долгую.

– Ах так! – сказала мама. – Тогда мы едем навестить бабушку. На целый месяц.

Мама очень не любит папины командировки. Потому что наш папа – полковник милиции, и эти командировки бывают опасные. Правда, папа никогда об этом не говорит, но все равно мы об этом догадываемся и тоже эти командировки не любим. Хотя, вернувшись, он всегда рассказывает о них так, будто не проводил какую-нибудь опасную оперативную операцию, а съездил посмотреть цирковое представление с клоунами.

Но вот на этот раз наша «командировка» оказалась куда опаснее папиной. Недаром нас с Алешкой за наши подвиги называют иногда просто и скромно: дети Шерлока Холмса. Правда, папа при этом говорит: «Не знаю, какого там Холмса вы дети, а вот Дима в этих делах настоящий доктор Ватсон».

Я на эти слова не обижаюсь. Во-первых, потому что доктор Ватсон очень неплохой человек, немного наивный, это ему идет. А во-вторых, как я уже говорил, я почти никогда и никому не завидую. Особенно младшему брату. Ему еще только десять лет, мне уже пятнадцать, но кое в чем я безропотно признаю его превосходство. Алешка умеет находить всякие приключения и выходить из загадочных ситуаций. Мне остается только обеспечивать его безопасность и задавать глупые вопросы на манер простодушного Ватсона.

Вот и в этот раз мы опять натолкнулись на загадочные тайны, обрели новых друзей и справились с новыми врагами.

* * *

Мы уезжали раньше папы на несколько дней. Поэтому мама, чтобы он не очень скучал, сварила ему самую большую кастрюлю его любимого рассольника.

Наша мама здорово готовит. Особенно рассольник. Он у нее получается такой ароматный, что весь подъезд нам завидует. А тетя Зина – это мамина подруга их ранних лет – всегда прибегает к обеду и хвалится:

– Я его запах по телефону учуяла.

Правда, маму она никогда не хвалит, а, умяв две тарелки, небрежно говорит:

– Неплохо, неплохо, подружка. Но я тебя научу готовить настоящий рассольник. – И при этом многозначительно взглядывает на папу.

Они с мамой когда-то, в детстве, его не поделили, папа все-таки влюбился не в Зинку, а в нашу маму. И мы с Алешкой этому очень рады – иначе мы никогда не появились бы на свет в нашей дружной семье.

Только мы сели обедать, нарисовалась запыхавшаяся тетя Зина, на запах прилетела. Как пчелка на мед. И, несмотря на неразделенную любовь, отсутствием аппетита она не страдала. Ела она здорово – можно было бы позавидовать, но аппетит – это не ветрянка. Тетя Зина дробно стучала ложкой, трещала языком и стреляла в папу своими крашеными глазками.

– Значит, Сережа едет за границу, а вы...

– Мы тоже, – сказал Алешка. – За границу Московской области. – Он внимательно следил за ее тарелкой. – К бабушке едем. Мам, а она кто?

– Зоотехник! – мама сказала это так, будто бабушка – летчик-космонавт.

– Жаль, – сказал Алешка. – Коров доит?

– Лошадей выращивает, воспитывает, обучает. Если надо – лечит.

– Ого! Я тоже люблю лошадей лечить. Только ни разу не пробовал.

– А наша бабушка, – тут же вставила тетя Зина, – лечит людей. – И гордо посмотрела на папу. А потом уставилась в свою пустую тарелку.

– Не пытайтесь повторить, – поспешил Алешка. – Это опасно.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась тетя Зина.

– Это не я, – безмятежно ответил Алешка, – это надпись к ролику. – И кивнул на телевизор, где кувыркалась в воздухе легковая машина.

– Не повторяй глупости, – укорила его тетя Зина. – Бери пример с папы.

– Вот только не это! – сказала мама.

– Ты недовольна Сережей? – удивилась и обрадовалась тетя Зина. – Такой видный полковник. – И даже это она сказала так, будто уж у нее в руках Сережа давно был бы видным генералом. Или фельдмаршалом. На горячем коне и с острой саблей.

Но мама на Зинкины закидоны не обращает внимания. Мама победила ее давно и навсегда. А вот с папой мама все время воюет. Из-за того, что он очень много работает и очень мало отдыхает. Иногда бывает так, что мы с Алешкой не видим его всю неделю. Утром он уходит, когда мы еще спим, а вечером он приходит, когда мы уже спим. А в выходной день папа спит – с газетой перед телевизором. Тогда мама выключает телевизор, осторожно забирает газету, и мы ходим на цыпочках при выключенном телефоне. Правда, за выключенный телефон папа сердится – ведь ему могут в любую минуту позвонить с работы.

– Если очень надо, – спокойно замечает мама, – на мобильник позвонят.

Телефон телефоном, а рассольник сам по себе.

– Хватит добавок, – решительно сказала мама. – Отцу оставьте. Я ему на неделю сварила.

– А что тут оставлять? – Алешка разочарованно заглянул в кастрюлю. – Кто-то все съел. И этот кто-то – не я. Хотя я этого достоин.

– Хорош был рассольник, – сказал папа.

– И очень полезный, – добавил Алешка. – Помогает печени утром, днем и вечером.

Мама сердито покосилась на телевизор.

Глава II

БАБУШКА СКАЧЕТ!

Ближе к вечеру наш поезд остановился на нужной нам станции. Она была маленькая и какая-то одинокая. Вокруг нее почти ничего не было. Только густая зеленая степь и дальний зеленый лесок. И узкая дорога, по которой лихо скакал маленький всадник на вороном коне. Или на борзом, я в них не очень разбираюсь. Это Алешка у нас специалист по лошадям и собакам.

Кстати, название станции я вам не скажу. В свое время вы поймете – почему. Намекну только: не пытайтесь повторить.

И здесь, на этой станции, было очень безлюдно. Когда поезд на минутку остановился, на платформу спрыгнули только мы с мамой. И наши вещи. И больше никого кругом не было. Только возле здания вокзала зачем-то глодала зеленую скамейку драная лохматая коза. С бородой и рогами. Мы вертели своими головами во все стороны – где же наша бабушка, лошадиный зоотехник? Она же обещала нас встретить.

– Мамочка! – вдруг радостно закричала наша мама и даже подпрыгнула на месте.

Мы опять огляделись по сторонам – никаких мамочек. Только лохматая коза подняла голову и заблеяла, очень похоже передразнив нашу маму. Алешка удивленно уставился на козу и тихонько проворчал:

– Что-то не похожа она на нашу бабушку.

Я хихикнул и спросил:

– А ты ее видел, нашу бабушку?

Я ведь тоже ее толком не видел. Мамина мамочка, то есть наша бабушка, появилась в нашем доме всего два раза – когда я родился и когда родился Алешка. А в остальное время она звонила по телефону и присылала нам гостинцы. В основном это были старые лошадиные подковы, на счастье. Все равно их девать некуда, объясняла бабушка. В нашей квартире эти подковы прибиты над каждой дверью, на счастье. А потом мы даже стали отдавать их тете Зине – выбросить жалко, а девать некуда, все двери уже заняты.

В общем, бабушку мы знали только по лошадиным подковам и по ее старой фотографии, на которой она была снята в молодости – в шляпке и под ручку с дедушкой. Дело в том, что мамина мама, наша бабушка, очень занятой человек. Она не просто зоотехник – она профессор по лошадям. И заслуженный деятель науки. И у нее есть за ее заслуги ордена и медали. Потому что наша бабушка все последние годы отдавала все свои последние силы восстановлению былой славы российского коневодства. Непонятно только – куда девалась эта былая слава? И зачем было ее терять? Чтобы потом восстанавливать?

– Мамочка! – опять закричала наша мама и замахала кому-то обеими руками. Но точно – не козе.

Мы с Алешкой переглянулись, пожали плечами – никакой бабушки и никакой мамочки ни вблизи, ни вдали не было. Только из-за вокзального здания вылетел на борзом вороном коне худенький пацан в жокейском наряде. Наверное, еще один какой-то неизвестный нам бабушкин внук.

Но тут этот самый внук ловко соскочил с лошади еще на скаку, забросил повод на ветку дерева и... оказался все-таки не внуком, а нашей бабушкой. Это была такая из себя, как шепнул мне Алешка, молодая старушка. Худенькая, легкая, с короткой седой стрижкой. У нее были озорные молодые глаза и много белых зубов. Постукивая себя по сапогу стеком (тросточка такая, с петелькой на конце), сдвинув на затылок цветную жокейскую шапочку с козырьком, она шла нам навстречу по платформе и весело улыбалась.

– Приехали? – спросила бабушка, расцеловываясь со своей дочкой. И кивнула на нас: – А они здорово выросли, настоящие жеребята. Особенно этот, – она ткнула в мою сторону стеком, – старший. Я ведь его помню вот таким. – Бабушка не широко развела руки в перчатках, показывая мой давний размер. Примерно с небольшую селедку. – А меньшой, тот вообще пешком под стол ходил.

– Мамуля, – засмеялась счастливая встречей мама, – Алешка тогда вообще еще не ходил.

– И правильно! – бабушка рубанула воздух стеком, как саблей. – Молодец! Наша порода! Больно надо нам под стол ходить. Да еще пешком.

– Конечно, – согласился Алешка, – под стол лучше на лошади.

Бабушка рассмеялась. У нее были такие же голубые глаза, как у Алешки.

– Он всегда такой ехидный? – спросила она маму и, не дожидаясь ответа, спросила Алешку: – А ты лошадь-то видел, вживую? Или только на картинках?

– Я и на картинках-то лошадей не видел, – лукаво усмехнулся Алешка.

– Пойдем, посмотришь. – Бабушка подхватила мамин чемодан, и мы пошли к вокзалу.

Алешка, конечно, немного вредничал. Лошадей он видел не только на картинках. Возле нашей школы одно время была небольшая конюшня. Там держали верховых лошадей для конных прогулок в парке. Алешка быстренько подружился со всеми конюхами и со всеми лошадьми и «обаял», как она сама говорила, тренера Люсю.

Алешка помогал ухаживать за лошадьми, чистил, засыпал корм, поил. А ездил верхом почище самой Люси. Я думаю, лошадям очень нравилось катать его на своей спине – он невесомый и добрый. Он ни одной лошади никогда не сказал грубости. И они отвечали ему тем же. Они его носили на себе бережно и с удовольствием. Но бабушка-то этого не знала. Она думала, что Алешка – дитя городского асфальта и может ездить только на метро и на велосипеде в крайнем случае.

– Вот моя Принцесса Галльская, – гордо сказала бабушка, снимая с ветки повод. – Красавица?

– Ничего себе, – согласился Алешка. А Принцесса покосилась на него и ничего не сказала. – Я и не знал, что лошади такие большие! А это у нее копыта, да? А эта прическа не шее – грива? Ну, это хвост, я знаю. Я бы на ней прокатился.

– Давно не падал с высоты? – усмехнулась бабушка.

– Ни разу, – признался Алешка, продолжая валять дурака, – только вот эти штуки, – он указал на стремена, – эти железяки нужно повыше сделать.

И не успела бабушка открыть рот, как Алешка укоротил стремена под свой рост, я подставил ему руку, и он взлетел в седло. Бабушка ахнула. Принцесса затопталась на месте, грациозно переставляя тонкие изящные ноги, звонко стуча подковами по асфальту.

– Убьешься! – ахнула бабушка.

– Не дождетесь! – крикнул Алешка и, почти улегшись на лошадиную шею грудью, поднял Принцессу на дыбы. Это было жутко красиво. Жутко и красиво.

Принцесса его прекрасно поняла, сделала длинный скачок и, звеня копытами, помчалась вдоль вокзальной площади, перемахнула зеленую скамейку – коза шарахнулась и ошалело уставилась ей вслед. И мы тоже.

– Он всегда такой вредный? – выдохнула бабушка.

– Нет, – успокоила ее мама, – только до обеда.

– Тогда поехали скорей обедать. А то я от него уже устала. Я даже стала его побаиваться.

– Мы все его боимся, – вздохнула мама.

Алешка осадил лошадь прямо возле нас – мы едва не разбежались в стороны. Принцесса стала кивать своей красивой растрепанной головой и бить правой ногой в асфальт – аж искры из-под подковы летели. Ей, видно, здорово понравилось скакать с Алешкой на спине. Ведь наверняка бабушка не давала ей гонять по платформе. Кто знает: может, каждая лошадь об этом мечтает. Только не говорит.

– Бабушка, – Алешка спрыгнул на землю и отдал бабушке повод, – научи меня ездить верхом, ладно?

– Лучше ты меня научи, – проворчала бабушка и сказала маме: – Сейчас за вами машина придет. Отвезет по местожительству. Вы где хотите жить: на моей городской квартире или на конюшне?

– На твоей городской квартире, – поспешила заявить мама.

– На конюшне! – взвизгнул Алешка. – С лошадьми!

Но бабушка послушалась маму. И правильно сделала. Иначе мы никогда бы не разыскали неспящую красавицу и ее сокровища.

* * *

Квартира у бабушки была очень большая. И очень просторная. Такая просторная, что в ней почти ничего не было, почти никакой мебели.

На кухне – только столик, шкафчик, две табуретки и холодильник.

– Пустой! – Алешка захлопнул дверцу и с вопросительной укоризной взглянул на бабушку.

– А ты что хотел? Я была уверена, что вы, как нормальные люди, выберете конюшню.

– Ну да... Там овес, сено.

В большой комнате тоже ничего особенного из мебели не было, только паркет на полу и ковер в виде лошади на стене. А вместо обоев все стены были заклеены фотографиями лошадей. Всякой разной масти. И только одна фотография, между окон, была человеческая: какой-то молодой человек довоенного облика, в соломенной шляпе, с пятнышком усиков под носом, на фоне нарисованного озера и нарисованной лодочки, где сидела тоже нарисованная дамочка с лилией в руках, которую она нюхала, закатив в восторге глазки.

– Это мой отец, – объяснила бабушка. – Ваш прадед.

– А тетка с подсолнухом? – спросил Алешка. – Это ты?

– Это посторонняя тетка. Случайно попала в кадр.

Еще в этой комнате стоял громадный сундук, весь из темного дерева, обитый черным железом, и под здоровенным висячим замком. Я думаю, такими замками в старое время запирали города. Четыре суровых стражника. Потому что трем стражникам такой замок не поднять.

– Сундук не взламывать! – сразу предупредила бабушка Алешку. – Там все мои сокровища.

– Щаз! – фыркнул Алешка. – Такой замок сломаешь, как же. Да еще на ногу упадет, мне это надо?

В другой комнате, такой же пустой и такой же «лошадиной», стояли у стены три сложенные раскладушки.

– Это я для вас купила, – объяснила бабушка. – Я ведь здесь практически не живу.

– Конечно, – согласился Алешка. – На конюшне уютнее.

– Он всегда такой вредный?

– Только когда голодный, – сказала мама.

Они с бабушкой спохватились и пошли в магазин за продуктами. А мы с Алешкой по новой обошли всю квартиру и ничего нового в ней не нашли. Ничего в ней больше не было.

Но вода в кранах была, и газ на кухне работал.

– Бабушка одинокая, – пожалел ее Алешка. – Никого-то у нее нет, кроме табуна лошадей. – Он опять потрогал замок на сундуке. – И всяких запертых сокровищ. Там, наверное, Дим, целый сундук подков, правда? Вот бы нам столько!

– Зачем? – удивился я. – Тебе наших подков мало?

– Счастья много не бывает, – важно и задумчиво заметил Алешка.

Ишь ты, философ. Со взломом.

Алешка разыскал на кухне вилку и стал ковыряться в замке. Но тут вернулись бабушка с мамой, и Алешка быстренько сунул вилку под сундук.

Они что-то быстренько сготовили на кухне и позвали нас обедать.

Мама расставляла на столике разовые пластмассовые тарелки (посуды в бабушкиной квартире тоже почти не было), стала накладывать котлеты и вермишель, бабушка резала помидоры и огурцы.

– Эх, доча, – вдруг вспомнила она, – вилки-то мы не купили. Ну, ладно, обойдемся – у меня одна вилка есть – серебряная, фамильная.

– Это как? – спросил Алешка. – У нас в Москве ни у одной вилки фамилии нет.

– Прикидывается? – спросила бабушка маму, роясь в ящичке. – И эта куда-то делась. Мыши ее, что ли, утащили? Да у меня и мышей-то нет.

– С голода подохли, – посочувствовал Алешка.

– Кончай выступать, – прервала его бабушка. – Лучше сходите в магазин и купите разовые столовые приборы. Магазин найдете? – Бабушка лукаво взглянула на Алешку и сказала, оценив его умственные способности: – Сомневаюсь. Слушайте меня: из подъезда – направо, через городской сквер, напротив памятника увидите супермаркет в виде «Копейки», хозяйственный отдел. Ясно? Или повторить?

– Городской подъезд, – повторил Алешка, – памятник в виде «Копейки», хозяйственный сквер.

Бабушка усмехнулась, взглянула на маму и с сочувствием покачала головой.

Магазин мы нашли легко. Вот только у памятника немного задержались. Он был в виде усатого мужика в старинном камзоле и со шпагой на боку. Алешке непременно надо было узнать, кто он такой и за что его здесь поставили – напротив «Копейки». И он стал приставать с вопросом к прохожим. Отвечали ему примерно одинаково:

– Отстань!

– А я знаю?

– Тебе-то что?

И только один дядька, похожий на школьного учителя, терпеливо и даже с удовольствием объяснил, что этот памятник поставили в начале прошлого века (гораздо раньше «Копейки», что Алешку очень удивило) в честь то ли губернатора, то ли основателя этого славного древнего легендарного городка...

Как называется этот городок и имя его губернатора-основателя, я вам не скажу. Скоро поймете – почему. И не пытайтесь повторить... наши приключения. Это опасно и вредно!

В хозяйственном отделе Алешка начал требовать фамильные ложки и вилки. Продавщица смотрела на него и хлопала глазами. А потом что-то сообразила и отправила нас в сувенирный отдел. Хорошо еще – не в психушку.

Она не ошиблась. Среди всего этого барахла нашлись чашки с именами (полный набор – от Аси до Ядвиги; от Алеши до Яши), но ложек и вилок с именами не было. Алешка развоевался, тогда продавец отдела – молодой хитроватый паренек – сразу поправил дело.

– Минуточку, господа, сейчас все уладим. Какие вам нужны имена на ложках?

– Бабушка, мама и два брата! – выпалил Алешка.

Продавец выбрал четыре ложки, покрупнее, и исчез. Ровно на пять минут.

– Пожалуйста! Заходите еще, мы всегда рады покупателям, которые точно знают, что им нужно. – И он выложил на прилавок «фамильные» ложки. Все четыре. На двух из них красовались красные буквы: «Бабочка» и «Мама». На двух других надписи были одинаковые: «Два брата». Хорошо – не «Два козлика». Что-то вроде переводных картинок.

Алешка остался доволен. Он точно знал, что ему нужно:

– Мы этого достойны!

– Не сомневаюсь, – улыбнулся продавец. – Приятного аппетита.

Тут опять пришлось задержаться. Потому что Алешка стал втолковывать ему, что аппетит не бывает приятным и неприятным. Он или есть, или его нет. А если он есть, то он и так приятный. А если его нет, то ничего в этом нет приятного. А если... И так далее... Самое интересное, что продавец терпеливо выслушал его и вежливо поблагодарил за разъяснения:

– Ведь я этого достоин.

– Утром, днем и вечером, – кивнул Алешка. – Помогает печени.

* * *

Пока мы ходили, мама к котлетам успела сварить и суп – раз уж мы обещали принести ложки.

Бабушка суп есть отказалась.

– Мне надо держать жокейский вес, – объяснила она. – Не обижайся, доча.

Мы, однако, суп тоже не стали есть, хотя и не собирались держать жокейский вес. Мама безжалостно опорожнила наши тарелки в унитаз. Потому что, когда мы окунули ложки в суп, наши «фамильные» наклейки по-подлому отклеились и всплыли. Мама ахнула. Бабушка усмехнулась. Алешка строго пообещал:

– Он за это ответит. «Мечты сбываются. Газпром».

– Пусть сбываются, – сказала бабушка, – а мне к моим питомцам пора. Вы отдыхайте.

– Мы лучше по городу походим. Достопримечательности посмотрим.

– Разумно, – согласилась бабушка. – К Гремячей башне обязательно сходите.

– А чем она гремит? – спросил Алешка. – Пушками, что ли?

– Ничем она не гремит. – Бабушка уже была в прихожей. – Памятник седой старины. Легенда города. Раньше она здорово гремела нечистой силой. Что ты рот распахнул? Легенда такая. Будто в этой башне всякие черти и вампиры поселились. Отстань, Лешка, некогда мне. – И бабушка упорхнула.

Мама помыла разовые тарелки, стала разбирать вещи и расставлять раскладушки. А мы пошли в город.

Он был симпатичный, старинный, с узкими улочками, с низкими домами, с высокими деревьями. Недалеко от памятника, на булыжной площади, стояла старинная церквушка, и было видно через окна, как внутри светятся перед иконами лампадки.

Алешка покружил вокруг памятника, остановился, разглядывая шпагу на боку монумента.

– Нравится? – послышалось у нас за спиной.

Мы обернулись – это был тот самый дядька, похожий на учителя, который нам про этот памятник уже рассказывал.

– Нравится? – повторил он.

– Дядька ничего себе, – ответил Алешка, – а шпага лучше.

– То-то и оно-то, – засмеялся похожий на учителя. – Она всем нравится. Это уже пятая по счету.

– А где остальные четыре?

– А их украли. Все время крадут. Коллекционеры. И каждый раз наш скульптор делает новую шпагу.

– Не смешно, – сказал Алешка.

– Грустно, – согласился дядька. – Давайте знакомиться. Меня зовут Мефодий Кирилыч. Можете называть меня дядя Мифа.

– Алексей. Можете называть меня Алексом. А это Дмитрий. Можно называть его Димой. Он очень интересуется Гремячей башней. Всякой ерундой вроде нечистой силы.

– И никакая это не ерунда! – вспыхнул дядя Мифа. – Гремячая башня потому так и названа, что там, в глубоком подземелье, гремит и бушует нечистая сила. Уже много веков.

– Живучая какая! – похвалил Алешка нечистую силу. – А где эта Гремучая башня?

– Пойдемте, друзья. – Дядя Мифа был очень доволен, что приехавшие из Москвы сорванцы интересуются нечистой силой его родного города.

Глава III

ГРЕМЯЧАЯ БАШНЯ

Мы прошли через весь город. Это было не долго, минут пятнадцать. А после рощи вышли на пригорок, и перед нами возникло высокое строение. Похожее на старинную крепостную башню. Да это и была старинная крепостная башня. Самая настоящая. С бойницами, в которых курчавились березки – и что им там понадобилось? С полуразрушенными зубцами. С дырищей в одной стене, где, наверное, были когда-то крепостные ворота.

– Вот! – гордо протянул вперед свою костлявую руку дядя Мифа. – Гремячая башня! Вы знаете, когда она была построена? Она была построена в 1525 году...

– До новой эры? – ахнул Алешка.

Но дядя Мифа не обратил внимания на его вопрос, дядя Мифа был увлечен собственным рассказом.

– ...Здесь, вокруг города, была крепость. Она отражала набеги всяких врагов. На ее стенах отважные жители защищали родной город. И вы знаете, крепость ни разу не пала под натиском осаждавших ее полчищ.

– И где ж она теперь? – огорчился Алешка. – Кто же ее разрушил?

– Отчасти в Отечественную войну ее разрушили немцы, а то, что не смогли сделать враги, сделало беспощадное время. И вот от всей крепости осталась только Гремячая башня, красиво освещенная заходящим солнцем.

Башня и правда была красиво освещена заходящим солнцем.

– Но почему – Гремящая-то? – нетерпеливо спросил Алешка. – Чем она гремит-то? Своими седыми камнями, что ли?

– Всему свое время, отрок. Сейчас расскажу. Давайте присядем вот на эту травку, и я продолжу свой рассказ.

– Я лучше вот на эту травку присяду, – сказал Алешка. – На той травке муравьи. И собачья кучка.

Но дядя Мифа не услышал его слов. И сел там, где стоял. Он вообще, по-моему, никого, кроме себя, не слышал. Видно, по жизни такой.

Мы сели с ним рядом, но подальше от муравьев, и, глядя на седые камни башни, красиво освещенные заходящим солнцем, выслушали драматическую историю. Которая началась неразделенной любовью, а закончилась... впрочем, еще не закончилась... жуткой легендой.

– ...Сто, двести или триста лет назад жил в нашем городе славный боярин Ставр. И у него была любимая дочь Марфа... Марфуша...

– Красивая? – деловито уточнил Алешка.

– Необычайно! Молодые бояре из других городов специально приезжали в наш город, чтобы только взглянуть на Марфушу. И увозили в вотчины свои разбитые сердца. Потому что Марфуша никому из них руки не отдавала. Потому что любила папиного конюха Ивана. А этот конюх Иван любил папину кухарку Марью. На Марфушу же не обращал никакого внимания. И Марфуша стала чахнуть. Боярин Ставр делал все, чтобы развеселить ее. Каждый день на его подворье были всякие пляски и песни. Кувыркались скоморохи, веселились шуты и шутихи. Водили хороводы красны девицы и добры молодцы. Каждый день боярин Ставр дарил своей печальной доченьке драгоценные украшения и прекрасные наряды... Но все было напрасно. Марфуша складывала драгоценности в сундук и продолжала чахнуть. Ах! – дядя Мифа вскочил и подпрыгнул.

– Как вы переживаете, – посочувствовал ему Алешка.

– Я не переживаю. Меня муравей укусил. Ай! – и он стал «айкать» и хлопать себя по ногам и сзади... по спине. Немного ниже.

– Придется штаны снимать, – сказал Алешка. – Так вы их не перебьете.

– Отвернитесь, отроки.

Мы отвернулись. Дядя Мифа снял штаны, перетряс их как следует и стряхнул с себя муравьев. Оделся и сел... Снова на то же место. Хорошо еще – не на собачью какашку.

– Так на чем я остановился, отроки?

– На чаханье, – напомнил Алешка.

– Ах, да! Тогда боярин позвал к себе в гридницу...

– А это что за фишка?

– Ну... Такая главная, парадная комната в боярском тереме.

– Понял. Там пируют и слушают вещего Баяна, под гусли.

– Верно... Позвал Ивана и приказал ему: «Женись на Марфуше. Получишь полцарства». «Не неволь, батюшка боярин, – отвечал конюх Иван. – Не люба мне твоя дочь. Люба мне твоя кухарка...»

– И он велел отрубить ему голову? – спросил Алешка.

– Нет, еще хуже. Он велел его выпороть на конюшне! И когда Марфуша об этом узнала, она еще больше зачахла...

– Что-то она долго у вас чахнет. – Алешке, пожалуй, стало скучновато.

Дядя Мифа обиделся и по-детски спросил:

– А я виноват? Сколько надо – столько и чахла. Но потерпи, скоро совсем зачахнет... Боярин был в великом горе. Собрал со всего света врачей и знахарей. Но никто из них не смог вылечить Марфушу...

– И он всем им рубил головы?

– А как же! Плохим врачам надо рубить головы. По-другому никак!.. Но вот приползла с дальних дремучих болот старая-престарая ведьма...

– Нос крючком, борода торчком, – подсказал Алеша. – Глаза завидущие, руки загребущие.

– Не борода, а бородавка, – уточнил дядя Мифа. – Но колдовать умела. И в Бога верила. Осмотрела она Марфушу, пошептала в три угла, поплевала на все четыре стороны... Боярин с дрожью в голосе спрашивает: «Жить будет?» Ведьма почавкала пустым ртом и говорит: «Жить будет долго. Но во сне». «И чего?» – говорит боярин. «А того! – отвечает ведьма. – Как она уснет мертвым сном, положите ее в гробу в укромном месте. И туда же – все ее приданое...»

– Золото, брильянты? – спросил Алешка.

– ...Изумруды, яхонты! «И вот, – говорит дальше ведунья, – коли сыщется добрый молодец, который прочтет над ней двенадцать псалмов» – ну, это вроде таких молитв, – «да поцелует ее в уста сахарные, то воспрянет заколдованная красавица и отдаст ему свое сердце, руку и все приданое».

– Хитрая бабка, – усмехнулся Алешка.

– Это еще почему?

– Потому! – Ответ не очень вежливый, но решительный. – Как уложат эту Марфушу в укромном уголке да разойдутся по своим уголкам плакать и рыдать, эта бабка все приданое и заграбастает.

– А вот и нет! – горячо заступился за ведьму дядя Мифа. – Она сказала, что Марфушу и ее приданое будет у входа в темницу охранять всякая нечистая сила и никто туда никогда не сунется и не подступится.

– Мало ли что она сказала. А добрый молодец? Как же он поцелует уста сахарные?

– Ты, отрок, какой-то не романтик. Недоверчивый какой-то. Пора тебе знать, что за каждой легендой скрывается историческая истина. За все сотни лет никто к этой темнице не подступился. Как дверь приоткроет, там, в подземелье, такой вой поднимается...

– А как дверь закрывается, – догадался Алешка, – так и вой затыкается.

– Верно, отрок. Кто тебе сказал?

– Сам догадался. – Это и в самом деле было так, догадался. Скоро узнаете.

– А ты не догадался, что творится там в ночь полнолуния?

– Ведьмы с чертями пляшут?

– Не. В ночь полнолуния, – эти слова дядя Мифа уже шептал ужасным шепотом, – вся местная нечисть начинает перебирать все драгоценности...

– Проверяет, значит? – усмехнулся Алешка.

– Проверяет. Счет ведет. Гремит она золотом в бочках, алмазами в кадушках, и от этого такой гром стоит, что и назвали башню Гремячей.

Наконец-то, подумал я, добрался дядя Мифа до сути.

Тут он опять похлопал себя от муравьев и добавил:

– А если поточнее, то эта башня раньше называлась не Гремячей, а Тайнинской.

– В ней всякие тайны были? – навострил уши Алешка. Он тайны любит не меньше сказок и мороженого.

– Тайна была всего одна. Но глубокая... Фу ты! Опять укусил... В этой башне был секретный колодец. Чтобы в случае осады защитники крепости не испытывали недостатка в воде. Без пищи, без ядер и стрел еще можно продержаться, а без воды ни одна крепость не выстоит.

– Ну хоть колодец-то сохранился?

– Сие, отроки, мне неизвестно. Известно только, что из-за нечистой силы башня стала называться Гремячей.

– Я бы посмотрел, – замечтал Алешка, – да послушал бы. Как открою дверь, они там как завоют, как деньгами и камнями зазвенят...

– Не откроешь, – вздохнул дядя Мифа. – Я тоже об этом мечтал.

– И чего?

– И того! Нет больше этой двери. Исчезла.

– Как это она исчезла? Утащил кто-нибудь?

– Никто ее не утащил. Как сквозь землю провалилась! А я бы на это золото такой бы музей организовал!

– Ладно, – великодушно пообещал Алешка, – когда я это золото найду, так и быть, поделюсь с вами. Стройте свой музей.

– Спасибо! – Дядя Мифа прижал ладонь к сердцу. А сам, наверное, подумал: легко обещать поделиться тем, чего у тебя нет. Но он не знал нашего Алешку. Все это ему еще предстоит.

– А у вас уже какие-нибудь экспонаты есть, для музея?

– Полно! Да такие редкие! Даже бивень носорога имеется. Они ведь раньше здесь в большом количестве водились.

– А когда? – загорелся Алешка.

«Вдруг еще не все перевелись?» – смекнул я его мысль.

– Не так уж давно. Не больше миллиона лет назад.

– Значит, – ахнул Алешка, то ли доверчиво, то ли со смешком, – вашему рогу миллион лет?

– Ну! Да это еще что. – Он опять зашептал: – У меня есть более бесценный экспонат. Знаешь, что? Яйцо динозавра!

– Клёво, – согласился Алешка. – Огромное?

– Да не очень огромное. Размером около футбольного мяча. И все волосатое.

– Класс! А вы не пробовали его высидеть? Вдруг бы вылупился у вас маленький динозаврик. Вы бы его выкормили. Он бы вас полюбил. Как отца родного. Тапочки бы вам приносил. – Как говорит наша мама: Остапа понесло! – Он бы вырос, и вы ходили бы с ним гулять на поводке. В парке, вокруг вашего памятника. А потом вдруг у него выросли бы крылья. И был бы в вашем музее собственный дракон!

– А зачем мне дракон? Да я его и не прокормлю, у меня пенсия маленькая. – Но, похоже, Лешкина идея все-таки в его голове застряла. И он неуверенно спросил: – А ты не знаешь, как динозавров высиживают?

– Не знаю, – признался Алешка, – не пробовал. Можно что-нибудь придумать. Но не сейчас. Пойдемте лучше башню вблизи посмотрим. А то скоро стемнеет.

– А не побоитесь? Скоро полнолуние.

Мы спустились с пригорка и чуть заметной в траве дорожкой пошли к башне. Этой дорогой, видно, очень редко пользовались, не ходили по ней и не ездили.

По мере того как мы подходили к башне, она словно вырастала из земли, и ее силуэт казался на фоне тускнеющего неба громадным и угрожающим. Мрачно темнел провал в той ее стене, где когда-то были ворота. Тревожно трепетали, будто шептались, березки в бойницах. И вдруг на самом верху, на полуразвалившемся зубце, зловеще каркнул ворон, сорвался вниз, взмыл, облетел башню, еще каркнул и исчез в темневшей невдалеке рощице.

– Пошли-ка по домам, отроки, – дрогнувшим голосом предложил дядя Мифа. – Все эти вороны – не к добру. Плохой знак. Накаркает чего-нибудь.

Да, нам давно уже пора домой. Мама наверняка волнуется, бабушка, конечно, сердится. И, как выразился Алешка, копытами стучит.

Вернувшись в город, мы попрощались возле памятника с дядей Мифой. Алешка, конечно, напросился в гости, посмотреть музей – носорожий рог и яйцо динозавра. Ну и другие необычные экспонаты.

– Жду вас во вторник, – лаконично отозвался дядя Мифа и исчез в быстро наступившей вечерней темноте. Только шаги его еще долго и гулко стучали по булыжнику, постепенно удаляясь, и совсем стихли.

* * *

Нам, конечно, немного попало.

– Где вы шлялись? – сердилась мама. – Одни, в чужом городе... Как вам не стыдно?

– Да мы не одни, – сказал Алешка. – Мы с дядей Мифой шлялись.

– Прекрати шепелявить! – еще больше рассердилась мама.

– Я не фепелявлю, – оправдался Алешка. – Он не дядя Миша, а дядя Мифа. Имя такое, сокращенное.

– Мефодий Кирилыч, – вмешалась бабушка и покачала головой. – Нашли компанию!

– Хулиган? – спросила мама. – Пьет пиво? Курит сигареты?

– Он не хулиган, – усмехнулась бабушка. – Он немного чокнутый.

– Еще того лучше! – ахнула мама.

– Да не в этом смысле. Он фантазер. Вечно выдумывает про всякие чудеса. То у него дракон снесся, то его носорог покусал, то комаров в банку собирает.

– Во дает! А зачем?

Бабушка засмеялась:

– Для какого-то врача. Тот объявил, что знает секрет изготовления лекарства от любых болезней. А для этого ему нужна литровая банка напившихся комаров.

– Набрал? – с интересом спросила мама.

– Не очень. Никто ему в этом не помогает, а с себя разве много комаров соберешь.

– Чудак, – уточнила мама.

– Хороший чудак, – кивнула бабушка. – Очень любит наш городок и мечтает создать краеведческий музей.

– Ага! – подхватил Алешка. – Он нам Гремучую башню показал. Со всякой нечистой силой. Там царевна над златом чахнет, ждет, что ее какой-нибудь дурак поцелует. И тогда она отдаст ему свою руку.

– Вот и поцелуй, – посоветовала бабушка. – Пусть она не какому-нибудь дураку, а тебе отдаст свою руку.

– И что я с ней буду делать? – изумился Алешка. – С этой рукой? В коробку, что ли, положу?

– Прикидывается? – спросила бабушка маму.

– Откуда я знаю? – искренне призналась мама.

– Алексей, – сказала бабушка, – а ведь про эту принцессу Мефодий вам не соврал. Там действительно где-то в подземелье какая-то гробница. Может, там и не принцесса, может, там какой-нибудь старик, но кто-то там лежит...

– Чахнет над златом? Или уже зачах давно?

Бабушка внимательно на него посмотрела и спросила:

– Лех, а зачем тебе злато?

– Ну... Зачем, зачем? Чего-нибудь куплю. Фигню какую-нибудь. Маме чего-нибудь подарю. – Спохватился: – Ну и тебе тоже. Какую-нибудь подкову.

– Ну раз ты такой добрый, я могу рассказать тебе о настоящем кладе, который никто до сих пор не нашел. И покажу тебе свои сокровища.

Мы поужинали и пошли в комнату, где стоял бабушкин сундук. Расселись по раскладушкам, бабушка достала откуда-то ключ, отперла замок и с усилием приподняла крышку сундука. И стала доставать из него свои сокровища. Но это были не такие сокровища, которые в виде злата, а дорогие для ее памяти вещи.

– Вот в этом платье, – с грустной улыбкой говорила бабушка, – я выходила замуж за вашего дедушку.

– Миленькое платьице, – сказала мама. – Сейчас такой фасон опять в моде.

Потом бабушка достала что-то вроде большой книги в коричневом переплете:

– Это моя докторская диссертация. Ведь я – доктор ветеринарных наук.

– Айболит, – сказал Алешка. – Хорошая профессия. Я, может, тоже буду «вертинаром» на старости лет.

– На здоровье, – сказала бабушка. – А вот это – почетные грамоты за всякие мои заслуги в области коневодства. А это, – она потрясла деревянную шкатулку, – мои медали. И ордена. А вот самое главное. – Бабушка достала желтый листок бумаги, свернутый в трубочку и схваченный красной выцветшей ленточкой. Бумага на вид была очень старой. И бабушка держала ее очень бережно. А потом стала так же бережно развязывать ленточку.

Она развернула бумагу, сказала со вздохом: «Вот!» и показала ее нам.

Это было что-то вроде афиши или объявления. В верхней части листа было лицо человека в очках, в бородке и в старомодной шляпе, со старомодным галстуком. А ниже был текст на иностранном языке, какими-то остроугольными колючими буквами. Что там было напечатано, нам, оказалось, конечно, недоступно, кроме крупной цифры: 10 000.

– И что? – спросил Алешка.

– Вот что! Такие объявления были расклеены по всему нашему городку, когда его захватили фашисты. Вот здесь, ниже, по-русски напечатано: «Немецкое командование сообщает: каждое лицо, указавшее местонахождение опасного преступника Лаврова Павла Андреевича, будет вознаграждено десятью тысячами немецких марок, а также, по желанию, либо участком земли, либо коровой. Каждый, кто укрывает указанного преступника от германских властей, будет немедленно расстрелян. Комендант города полковник Шульц».

– Это партизан? – спросил Алешка. – Или подпольщик?

– Это мой отец. И ваш прадед.

– Ого! – Алешка широко раскрыл глаза. – Он герой Советского Союза? Он, наверное, взорвал немецкий штаб? Или паровоз с солдатами и танками? Можно эту афишу подержать? Я осторожно.

Бабушка передала ему листок, Алешка долго всматривался в лицо человека в очках и при бородке. Вздохнул:

– А на вид не скажешь, что он настоящий герой.

– Самый настоящий, – сказала бабушка, сворачивая листок и укладывая его на дно сундука.

– Ты им расскажи, – сказала притихшая мама.

Глава IV

НАСТОЯЩИЙ ГЕРОЙ

Это было суровое и грозное время. Шла война. Великая Отечественная. Наши войска отступали. Немцы приближались к городу.

Сначала они бомбили его, потом, подойдя с боями поближе, обстреливали из орудий. Дома в городе были в основном деревянные – и он начал гореть. Все небо над ним заволокло горьким дымом. Но город не сдавался. Потому что в старой крепости засели наши бойцы и сдерживали наступление немцев. Сдерживали, чтобы город успел эвакуироваться. Чтобы ушли из него и уехали мирные жители с детьми и стариками, чтобы выехали всякие учреждения, чтобы успел уйти в тыл маленький деревообрабатывающий заводик, который до войны выпускал скалки и ручки для огородных лопат, а теперь – приклады для винтовок и автоматов. И чтобы городской банк успел вывезти деньги, облигации государственного займа и другие ценности, которые в нем хранились.

Ценности – они и во время войны ценности. На них строят танки и самолеты. А деньги, наши, советские, тоже очень нужны немцам, чтобы снабжать ими свою агентуру, шпионов и разведчиков.

И вот наш прадед (он тогда был еще не прадед, а молодой отец) работал в этом банке. Он был комсомолец и передовик, и ему поручили вывезти из города два железных чемоданчика, битком набитых деньгами, ценными бумагами и золотом с драгоценными камнями.

Машина, выделенная нашему прадеду, почему-то задерживалась. И вместе с ней задерживались бойцы, которые должны были охранять в дороге его с железными чемоданами.

А город жарко и пламенно горел. Гремели взрывы. По задымленным улицам бежали испуганные люди с узелками, с плачущими детьми. Кто-то вез в детской коляске какие-то вещи, за кем-то бежала преданная собака, одна старушка несла клетку с маленькой птичкой, а другая старушка тащила за собой козу и швейную машинку на колесиках. Несколько красноармейцев наводили на улицах порядок и сипло, сорванными голосами успокаивали людей:

– Без паники, граждане! Спокойно проводите эвакуацию! Восьмая рота обороняет крепость и не даст врагу ворваться в город, пока он не будет эвакуирован. Спокойно, граждане! Берегите детей!

Крепость вела жестокий бой. Немецкие солдаты раз за разом бросались в атаку. Наши бойцы раз за разом ее отбивали и раз за разом контратаковали, теряя людей, но не думая отступать.

Налетели самолеты, стали сбрасывать на крепость тяжелые бомбы. Однако древние стены, сложенные сотни лет назад из дикого камня, держались крепко. Но все-таки бомба за бомбой делали свое черное дело. Рухнула Водовзводная башня. Прямым попаданием снаряд с самолета развалил Западную башню. Да тут еще немцы подтянули полевые орудия и стали бить прямой наводкой в каменные стены. Но крепость не сдавалась. Бойцы за ее стенами огрызались огнем винтовок, очередями автоматов, гранатами – они из последних сил не давали врагу замкнуть кольцо вокруг города, чтобы отступающие части не оказались в окружении.

А наш прадед (напомню, он тогда был и не дедом, и не прадедом, а молодым отцом, ему в то время было всего двадцать два года), он стоял, прижавшись к стене дома. Вздрагивал от близких разрывов снарядов и бомб. Кашлял от пороховой гари, щурился от едкого дыма горящих домов, заборов, деревьев. Он ждал машину, и у его ног стояли два стальных ящичка с ручками.

Из пелены дыма, как из облаков, выпал немецкий истребитель, ударил пулеметными очередями вдоль улицы, по женщинам и детям и, снова взмыв с пронзительным ревом, скрылся в дыму.

Возле дома затормозил небольшой грузовичок, посеченный осколками и во многих местах пробитый пулями. Из кабины выскочил запыленный и закопченный старшина в пилотке, которая почему-то сидела у него поперек головы. Прикладом автомата он выбил остатки ветрового стекла и заорал нашему прадеду громогласным басом, перекрывая грохот боя:

– Эй, парень, ты, что ли, с деньгами? Быстро бежи в кузов! Немцы шоссе перекрыли!

Двое красноармейцев приняли у прадеда чемоданы и помогли ему забраться в кузов. Здесь был ручной пулемет с диском, они установили его на крыше кабины, собрали раскатившиеся по кузову гранаты. Старшина вскочил на подножку, заглянул в кузов. У него было усталое и озабоченное лицо.

– Помчались, – сказал он. – Дворами да огородами прорвемся.

И они помчались. Машина сразу же свернула в непроницаемый от дыма проулок. Грохот боя и бомбежки начал стихать. Бомбить было больше нечего, и защитники крепости не отвечали огнем. Они отступили, чтобы не быть отрезанными от основных частей, забрали раненых и скрылись в лесу.

Машина петляла по городу. Вдруг из-за поворота выскочили навстречу мотоциклы. На них сидели люди в незнакомой форме и в касках. Один из красноармейцев ударил из пулемета, а другой бросил сразу две гранаты. Передний мотоцикл подскочил и опрокинулся, а остальные, круто развернувшись, помчались назад.

– Молодцы! – азартно крикнул из кабины старшина. – Прорвемся!

Но не прорвались. Уже на самой окраине городка навстречу, с железным лязгом и грохотом, выполз танк с белыми крестами на броне. Прадед видел, как красноармеец взмахнул рукой, и навстречу танку, кувыркаясь, полетела граната. Ударилась в его стальной лоб, отскочила и бесполезно взорвалась в стороне. Танк ответил злобной пулеметной очередью. Машина резко остановилась. Из кабины высунулся старшина, лицо его было залито кровью.

– Беги, парень! – закричал он через силу. – Беги, мы тебя прикроем!

Красноармейцы сбросили на землю чемоданы. Прадед спрыгнул за ними, подхватил и нырнул через поваленный забор в зеленый садик...

– Конечно, – рассказывала бабушка, – мой отец никогда бы не бросил в беде товарищей по оружию. Но он должен был спасать деньги. Ведь это были не просто деньги. Это было оружие, которого так не хватало нашей Красной Армии. Это были самолеты, танки и пушки.

...Пробежав через садик, прадед оказался на краю рощицы, подступившей к самому городку. Сзади слышалась стрельба, потом грохнуло – наверное, танк выстрелил по машине из пушки. А потом наступила тишина. И в ней особенно явственно зазвучали чужие гортанные голоса. Что сталось со старшиной и его бойцами, оставалось только догадываться.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания