Читать онлайн книгу «Боги Гринвича» автора Норб Воннегут

Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC and Prava I Prevodi Literary Agency

Благодарности

Сначала о главном. Спасибо всем, кто прочитал «Хищников с Уолл-стрит» и получил от нее удовольствие. Благодаря вам появился этот роман, который я сейчас представляю вашему вниманию.

Скотт Хоффман, мой агент и друг. Эта книга никогда не увидела бы свет без его мудрых советов и поддержки «Фолио литерари менеджмент», в том числе Селесты Файн, которая обыскала весь мир в поисках покупателей прав на иностранную литературу. Скотт представил меня специалистам по международному праву, «Ньюман коммьюникейшнс», где я оказался в надежных руках Марка Ратнера и Тесс Мейер.

Пит Уолвертон, суперзвезда. Он редактировал эту книгу и сделал ее во много раз лучше. То же относится и к Энн Бенсон, помощнику редактора и восходящей звезде издательства «Томас Данн/Минотавр/Сент-Мартин пресс». Я признателен всей классной команде SMP, включая Сару Мельник, которой пришлось справляться с миллионом моих писем.

У меня замечательные друзья, неутомимые воины. Честно говоря, список очень длинный, и я не смогу упомянуть каждого, иначе вес лишних страниц превратит книгу в кирпич. И все жеперечислю нескольких. Итак: Алекс Уитт, Анита Роснер, Боб Грейди, Боб Батлер, Брукс Ньюмарк, Кэм Бернс, Чарльз Брайан, Крис Эклунд, Дьюи Шей, Кэл Шук, Дороти Флэннери, Дункан Эндрюс, Джен Эндрюс, Эрик Старкман, Юджин Мэтьюз, Фэй Хэнсон, Джордж Брадт, Грег Фаррел, Гвил Йорк, Пол Мэдер, Джек Бургер, Селена Вандерверф, Дженни Маколиф, Тони Маколиф, Джон Эдельман, Сюзи Эдельман, Йон Ледецки, Джон Томпсон, Катлин Кэмпион (мой новый лучший друг), Ким Морс, Марк Директор, Марлон Янг, Джеймс Мейсон, Мэтт Арпано, Мисси Этридж, Паг Рейвнел, Сусу Рейвнел, Питер Реймонд, Питер Л’Грин, Вики Л’Грин, Скотт Малкин, Стив Мерфи, Тэд Смит, Кэролайн Фитцгиббонс, Талия фон Маур, Питер фон Маур и Тим Скрэнтом, моя «палочка-выручалочка» во многих случаях – особенно в части генерации идей и бесконечного веселья. Кроме того, я обзавелся множеством новых друзей-авторов и с удовольствием благодарю их за теплую поддержку и наставничество.

Заметную роль в романе играют исследования. Спасибо Брэду Бейли, который поведал мне кое-что важное о митохондриальной ДНК. С Дейвом Маккейбом и Корт Делани, адвокатами, я обсуждал вопросы трастового и вещного права. Шон Букин помог мне с финансовым жаргоном. Питер Гилл познакомил меня с миром вина. Тем же занимались Кевин Кингстон и его команда из «Стейшн плаза вайн», превосходного места для глубокого погружения, если вы понимаете, о чем я. Если уж речь зашла о вине, я вполне допускаю, что энофилы отметят пару неточностей. Пишите, я всегда рад получать письма от читателей. Но я в курсе, о’кей? Я в курсе.

А теперь немного предыстории. Когда я был ребенком, наша семья садилась за обеденный стол поговорить о всяком-разном. Обычно истории бывали невыдуманными, хотя кто знает… И я, отчасти, пишу потому, что мы привыкли всегда о чем-нибудь рассказывать. Спасибо: Мэрион Воннегут, моей матери и причине появления Джимми Кьюсака (крутого парня, с которым вы встретитесь в романе), Мики и Джеку Костелло, Хелен Воннегут и Крису Ноттингему, Венди и Джо Воннегутам, и моему папе, которого уже нет, но он по-прежнему остается источником вдохновения для всех нас.

Я не смог бы написать этот роман без неутомимой поддержки Мэри – моей жены, моей любимой – и наших детей, Уинн и КоКо. Мне хотелось бы рассказать вам, как однажды днем мы сидели вчетвером, разговаривали, и как сказанное тогда проросло в эту книгу. Но, я полагаю, рассказу придется подождать личной встречи. И я на нее надеюсь, случись она в книжном магазине, на каком-то мероприятии или в вашем книжном клубе.

Глава 1

11 декабря 2007 года

Джимми Кьюсак уставился в окно своего офиса в Эмпайр-стейт-билдинг. В обычные дни он любовался видом на южную часть центра Манхэттена. На востоке виднелся «Голдман Сакс», центральный офис на Брод-стрит, неприступная крепость мира финансов. На западе – статуя Свободы и скопление небоскребов, вырастающих из моря. Нью-Йорк привлекал огромные состояния и грандиозные сражения за управление ими.

Кьюсак не раз испытывал приливы адреналина в своем хедж-фонде. Он упивался напором конкурентов, ведущих войны из своих гранитных башен, монументов новой эры, знаменующих триумф капитала. Шестьдесят один этаж под его ногами не ведал перемирий. Борьба за клиентов никогда не прерывалась. Солдаты, облаченные в костюмы от Армани и туфли от Гуччи, шли в бой под лозунгом «Убей – или будешь убит».

Сегодняшний день обычным не был. Четыре слова «мне нужны мои деньги» заполонили мысли Кьюсака. Кривая усмешка испарилась. Морщинки у губ, которые иногда принимали за добродушную ухмылку, давно исчезли. Лицо Джимми с пронзительно-голубыми глазами напоминало мрачные тучи за стенами его шестидесятиэтажного утеса.

– Вот такие дела, – произнес генеральный инвестор. – Завтра утром, Джимми, ты получишь пакет «Федэкс». Не днем, а в десять утра. Внутри восемь извещений об изъятии. Каждое из них подписано, нотариально заверено и готово к исполнению. Мне нужны мои деньги. И всем моим друзьям, которые инвестировали в ваш фонд.

– Все, – повторил Калеб. – По моим расчетам, наш общий капитал составляет сто двадцать миллионов долларов.

– Вы согласились заморозить капитал, – возразил Кьюсак. – Мы говорим о восьмидесяти пяти процентах того, чем я управляю, и…

– Мои юристы говорят, что твои документы – просто шутка.

– А что это изменит? Джеймс, просто верни нам наши деньги.

– И это все? – жестко спросил Кьюсак, хотя изнутри его трясло.

– Я буду баллотироваться на пост губернатора, – ответил Калеб. – И не смогу просить своих приятелей о взносах, если они потеряют последнюю рубашку в «Петри Диш Кэпитал» или как там называется твой хедж-фонд.

– И вы думаете, что забрать деньги – разумный ход на этом рынке?

После этого разговора прошло почти шесть часов. Рынки закрылись. Солнце садилось. А Кьюсак отчаянно напрягал мозги, пытаясь выдумать чудо, поймать лучик надежды, что угодно ради спасения бизнеса от выкупа, который оставит под управлением меньше двадцати миллионов.

На поиски замены ста двадцати миллионов Калеба и его товарищей-дезертиров могут понадобиться годы. А до тех пор доходов от оставшихся двадцати миллионов не хватит на оплату счетов за электричество. У Кьюсака не было средств для финансирования деятельности фонда. Он поставил на доску все, как в техасском покере. Все фишки до единой.

Угрюмая реальность слов Калеба заполоняла голову Кьюсака, его мысли теряли фокус. Башни Нью-Йорка ускользали, и их место занимали «ирландские линкоры» его юности, домики на три семьи в Сомервилле, штат Массачусетс.

Джимми всегда был драчливым мальчишкой с хорошим потенциалом. Давным-давно он променял членство в сомервилльских «синих воротничках» КИА – католики, ирландцы, алкоголики – на карьеру на Уолл-стрит. Сейчас ему тридцать два. Получил образование в старейших университетах Новой Англии, выпускник Колумбийского и Уортонской школы бизнеса. Его послужной список включал годичную ротарианскую стипендию в Японии и пять лет в «Голдман Сакс». Он был надеждой семьи, Сыном, Предпринимателем, на которого рассчитывали родители.

Мечты вчерашнего дня. Бизнес Кьюсака шел на дно. В пробоину размером с «Титаник» хлестала вода. И его до сих пор не отпускали слова главного инвестора. «Имей в виду, тут нет ничего личного».

– И да, Джеймс, мы ждем вас на рождественский ужин.

Глава 2

12 декабря, среда

Следующей ночью на улице под названием Хвервисгата завывал резкий ветер. Он рвался в окна и двери, пробирался по всем закоулкам строгих зданий, выстроившихся вдоль улицы. Воздух пах солью, морем и влагой яростных арктических шквалов. По ощущениям ветер под темным исландским небом был ледяным.

Трое американцев из Коннектикута нашли укрытие от непогоды за обедом в гостинице на Хвервисгата, 101. Мужчины наслаждались отдыхом от торговых площадок Гринвича, которые постепенно затопляло уныние. Однако они приехали в Рейкьявик не ради пустой траты денег. Троица все неделю занималась бизнесом.

Непрерывные встречи с исландскими банкирами и чиновниками низкого уровня, порой просто невыносимые, напоминали похоронную процессию. Марафон из приватных обсуждений ликвидности и долговой нагрузки отуплял. Но оно того стоило. Работа на местах подтвердила догадки и придала очертания плану, который вызревал уже несколько месяцев.

«Хафнарбанки», самый известный банк Исландии, уязвим к финансовой атаке. Банк, чей центральный офис находился в десяти милях к югу от Рейкьявика, взял займы на сорок пять миллиардов долларов. Слишком много долгов, в два раза больше всей исландской экономики. Заметная часть этих сорока пяти миллиардов пришла из-за рубежа. Если европейские вкладчики начнут сомневаться в стабильности «Хафнарбанки» и закрывать счета, он рухнет под тяжестью своих финансовых обязательств. Этот банк стоит на грани.

Никто не обсуждал план, ни за первым, ни за главным блюдом из ягненка. Все трое были профи, суровыми ветеранами хедж-фондов и слишком опытными для преждевременных торжеств. Поспешить с подсчетом денег – дурной знак. Радоваться рано. Но каждый чувствовал невысказанные мечты других. Ожидания верного дела, которое принесет десятки миллионов прибыли.

Троица расслабилась только после обеда, завершенного «вертикальной дегустацией» «Каберне совиньон» 2001, 2002 и 2003 годов от «Скримин Игл». От вина у двоих щелкнул переключатель самоконтроля. А уж после «паровозика» из рюмок с портвейном у всех троих побагровели лица. Они поделили счет и перешли в вылизанный бар отеля, где беседа перешла на их дела в Исландии.

– Завтра, – заявил самый высокий из троих финансовых менеджеров, МБА[1] в Стэнфорде, «выгодная» жена и четверо детей, – я сброшу «Хафнарбанки» по тысяче двести.

«Высокий» полагал, что цена акций «Хафнарбанки» вот-вот рухнет. Он планировал занять ценные бумаги и сразу продавать их по тысяче двести крон. Если акции «Хафнарбанки» упадут до пятисот, он сможет купить их по низкой цене, вернуть акции кредитору и получить симпатичную прибыль в семьсот крон за акцию.

– Я в деле, – согласился второй. Телосложение Наполеона, степень по математике в Массачусетском технологическом и горячая любовница. – Когда мы закончим, здешним викингам придется переименовать «Хафнарбанки» в «Банк Гинденбург»[2].

– Спроси меня, так это будет покруче водородной бомбы, – усмехнулся Высокий и заказал еще три портвейна. – Сай, а ты что думаешь?

– Что у вас рты шириной с рекламный щит. Говорите потише.

Сай был самым трезвым и самым бдительным; финансовый менеджер со степенью Университета Нью-Йорка по истории. Он улыбнулся, как Джо Байден[3]; хорошее настроение боролось в нем с инстинктивной осторожностью.

– Эй, да мы же с тобой, – принялся успокаивать его Наполеон, поднимая рюмку с портвейном. – Мы же не можем проиграть.

Сайрус Лизер вырос в Адской Кухне[4]; пережил ирландские подростковые банды, ускользнул от «отравленного народа». За стенами родительской квартиры на Западной Пятьдесят четвертой всегда рыскали наркоманы – в поисках герыча или «пяти звезд», коктейля из героина, кокаина, метамфетаминов, рогипнола и спиртного. Сайрус сбежал от них в колледж, окончил его и начал уверенную, пусть и непримечательную, карьеру в качестве фондового брокера, одного из тысяч рядовых брокеров «Меррил Линч». Он ушел из компании в 2000-м и стал соучредителем «ЛиУэлл Кэпитал». Так начался впечатляющий подъем.

Большинство оценивало Лизера в семьдесят пять миллионов. Некоторые хорошо осведомленные лица из хедж-фондов утверждали, что он стоит больше. Лизер владел роскошным поместьем и уже шестнадцать лет был женат на Бьянке Сантьяго, авторе бестселлеров и достойном трофее. Опытный пилот, филантроп и гордый отец дочерей-двойняшек, отправленных в Эндовер, элитную школу-интернат. Лизер управлял большими деньгами, ежедневно встречался с новыми инвесторами и поклялся никогда больше не ступать на Западную Пятьдесят четвертую.

– Единственная опасность, – заметил Наполеон, – это триста тысяч жителей Исландии. И все друг другу родня.

– Как в Северных Аппалачах, – согласился Высокий. – Перепонки между пальцами и прочее дерьмо.

– Все эти родственники могут собраться, – продолжал Наполеон, – купить акции и поддержать стоимость «Хафнарбанки».

– Не называй банк, – предостерег Сай. – Я же просил говорить тише, что тут непонятного?

– Слишком много беспокоишься, – усмехнулся Наполеон. – Мы действуем во благо общества.

– В смысле? – заинтересовался Высокий, когда появилась очередная партия рюмок.

Сай заметил какого-то мужчину с книгой неподалеку от них и поморщился.

Морщинистый лоб, очки в простой черной оправе, синие глаза – Сигги Стефанссон делал вид, что читает книгу. Американцы раздражали его; бесконечная выпивка, звон рюмок, хохот, от которого временами вздрагивал весь бар. Ему не удавалось сосредоточиться на чтении, как он ни старался.

Сигги проклял про себя высокого иностранца. Потом – свою подружку Ханну, которая всегда опаздывала. Исландец вечно просиживал в барах, одиноко читая книги и напиваясь до беспамятства с какими-нибудь незнакомцами. Или с Олавюром. Его троюродный брат был постоянным клиентом всех баров делового центра Рейкьявика.

Сигги не мог не подслушивать, особенно когда американцы заговорили о «Хафнарбанки». Он и сам хранил там свои деньги. «Хафнарбанки» был гордостью Исландии, национальным достоянием, наследием нескольких рыбаков, отказавшихся от своих сетей во славу международного банковского дела.

Американцы выглядели слишком возбужденными. Сигги прикрыл книгу, загнув уголок страницы, и принялся разглядывать мужчину по имени Сай, который время от времени шикал на остальных.

Хорошо за сорок, глубокие «гусиные лапки» и глаза бассет-хаунда. Внушительный вид – мускулистый, ростом по меньшей мере метр восемьдесят, и с угольно-черными волосами, убранными за уши и доходящими до плеч. Мужчина говорил мало. Но он излучал силу. Сай, решил Сигги, сможет и напиться, и подраться в баре, и ухлестнуть за женщиной.

Другие двое американцев, хотя и раздражали Сигги, интриговали его. Может и пьяные, они все равно казались умнее большинства туристов. Они все время повторяли слово «понижение», но Сигги не очень понимал, о чем идет речь. Однако их тост звучал вполне дружелюбно: «За «Хафнарбанки».

Именно в этот момент Лизер встретился взглядом с Сигги.

– Вы из Рейкьявика? – поинтересовался длинноволосый американец в обезоруживающей манере, как будто спрашивал дорогу; сплошная улыбка и белоснежные зубы.

– Да, – ответил Сигги, поправив на носу очки.

– Подсаживайтесь к нам и позвольте вас угостить!

Лизер гордился одним особым умением. Он мог читать людей. В детстве этот талант помогал ему уходить от ударов, на улице и в квартире, которая была отдельным, персональным адом. Не прошло и получаса, как Сай убедился, что знает абсолютно все об исландце-книгочее с грубоватым лицом и волнистыми русыми волосами.

Сигги – младший из троих детей. Ему тридцать четыре, и он собирается жениться. Встречается со своей невестой уже девять месяцев и три дня. Он напомнил американцу молодого Майкла Кейна[5].

Сай узнал имя невесты. Узнал, что ее учеба – источник разногласий. Сигги хотел жениться прямо сейчас. Но для Ханны получение степени в области права стояло на первом месте. Ни к чему планировать свадьбу, возражала Ханна, при ее нагрузке на юридическом факультете Университета Рейкьявика.

Интерес Лизера к исландцу имел мало общего с обычной приветливостью. Речь шла о мерах безопасности. Сая беспокоило, сколько успел услышать Сигги и не станет ли он угрозой. Однако добыча информации требует определенного изящества. Маленькая жертва ради крупного куша.

– А что привело вас в Исландию? – поинтересовался Сигги между делом.

– Я в этом слабо разбираюсь, – признался Сигги.

– Как и большинство людей, – ответил Сай мягким сочувствующим тоном. – По-моему, у хедж-фондов есть три общие черты. Мы управляем деньгами. Мы обычно берем двадцать процентов с прибыли. И мы не так регламентированы, как большинство финансовых организаций, поскольку каждый из нас работает с ограниченным числом богатых инвесторов.

– А какой смысл у слова «хедж»? При чем тут изгородь?

– Справедливый вопрос. Это слово часто вводит в заблуждение. Из-за него кажется, что мы занимаемся защитой инвестиций от падения курса акций – как владельцы недвижимости страхуют здания от пожара. Я их защищаю. Но так поступают не все. Как я и говорил, хедж-фонды управляют деньгами состоятельных инвесторов.

– Ну, значит, я тут не при делах, – задумчиво отметил Сигги. – Все равно у меня не хватает мозгов на все эти акции и облигации.

Сай расслабился. И неожиданно получил приз. Сигги владел небольшой картинной галереей в двух кварталах отсюда. Исландец много путешествовал, свободно говорил по-русски и имел личную клиентуру в Восточной Европе. Лизер, истинный ценитель искусства и коллекционер с эклектичными вкусами, пришел в восторг от этого открытия. Он покрывал стены своего дома и офиса работами новых мастеров отовсюду.

– Хотите взглянуть на мою галерею? – предложил Сигги. – Можем зайти туда, когда придет Ханна.

– Только не я, – ответил Наполеон. – Я иду спать.

– И не я, – добавил Высокий. – Сай – тот, кто вам нужен. Он хочет стать Стиви Коэном.

Высокий говорил об основателе «САК Кэпитал Партнерс». Коэн, миллиардер и король хедж-фондов, владел сокровищами. Его коллекция, по некоторым оценкам стоящая семьсот миллионов долларов, включала работы Эдварда Мунка, Пабло Пикассо и Энди Уорхолла.

– Мне еще рано тягаться с Коэном, – задумчиво возразил Сай. – Может, в один прекрасный день…

Сигги и Сай могли проболтать об искусстве всю ночь. Но Лизер придерживался плана и старался выведать об исландце как можно больше и убедиться в его безвредности.

Сай узнал, что Сигги, не умеющий придерживаться своей нормы, от спиртного веселеет и много говорит. Он узнал имена родителей Сигги, не говоря уже о старшем брате и сестре. Узнал, что исландец особенно близок со своим троюродным братом.

Троюродный брат Сигги, Олавюр, работал в «Хафнарбанки» директором по стратегическому развитию и задавал курс конкурентной стратегии банка. И именно он должен был отбивать атаки хедж-фондов.

Глава 3

19 декабря, среда

– Занимайтесь своими делами и не мешайте мне заниматься своими.

Рейчел Виттье, раздраженная его настойчивостью, захлопнула мобильник. Кому вообще нужны такие разговоры? Она ни разу не подводила своего нанимателя. Еще два, ну, может, три года этих сложностей – и она сможет послать его подальше. Скопит достаточно денег, и с подработками будет покончено навсегда. По крайней мере, пока она не переедет в Париж.

– Доставайте ботинки, – посоветовал по радио диджей. – Идет метель.

Рейчел выглянула из окна клиники на Парк-авеню. Все утро Нью-Йорк терзали порывы ветра. Сейчас лавины низких облаков посыпали город снежной пылью. Рано или поздно они перейдут в широкомасштабное наступление.

Метель вызовет пробки. Такси будет заносить на заснеженных дорогах, «дворники» – непрерывно мотаться туда-сюда. Таксисты станут крыть друг друга почем зря и цепляться крыльями машин, а пешеходы – сталкиваться на скользких тротуарах и спешить из одного магазина в другой. Но в зеленых глазах Рейчел отражался только холодный расчет, как будто она была не здесь, почти в трансе.

Рейчел пресытилась праздничным безумием Нью-Йорка. Она не обращала внимания на рождественские украшения и звон колокольчиков Армии спасения на Пятой авеню. Сегодня тот самый день. Пора идти.

Рейчел вышла из комнаты отдыха и по отделанному мрамором коридору добралась до приемной. Там, среди высоких папоротников и старых номеров «Пипл», она увидела Дока. Один из самых известных пластических хирургов Нью-Йорка, около пятидесяти и слишком уж голливудского типа, на ее вкус. Он, не страшась погоды, отправлялся на обед.

– Я ухожу с обеда, – объявила женщина. – Увидимся завтра.

Рейчел не спрашивала. Она сообщала. Она владела Доком. Он готовил для нее шприцы с коллагеном. Он покупал ей ланчи, когда бы она ни попросила об этом. Док был боссом, большим пирогом на противне. Но он всегда отвечал ей «да». И Рейчел сомневалась, что причиной этому служит ее сладкий техасский акцент.

– Рождественские покупки? – поинтересовался Док, вечно послушный пес с высунутым языком.

Рейчел тряхнула золотистыми волосами, отвернулась и пошла за кошельком и зимним пальто. Она чувствовала спиной взгляд Дока, пробегающий по белоснежной накрахмаленной блузке и белой юбке. Док ценил ее владычество. А она ценила свою силу, способность извлекать выгоду из чужих страстей и управлять ими.

В приемной, где находился шкафчик персонала, Рейчел полюбовалась в ростовое зеркало на свою фигуру. Одобрила полную грудь. Чуть склонила голову вправо и машинально потерла припухший круглый шрам на тыльной стороне правой руки. Мгновение изучала стройные бедра, беспокоясь, не набрала ли она вес.

Мгновение прошло. Настало время начинать. Она уже изголодалась по охоте.

Гарольд Ван Нест выглядел образцовым дедушкой, если такое вообще возможно. Семьдесят два года, лысый, с полнотой, ушедшей в живот, но не в задницу, яркий, шумный и всегда улыбающийся. Очки с роговой оправой придавали ему ученый вид, а взгляд карих глаз заражал хорошим настроением.

Женщины в химчистке по соседству всегда замечали ему вслед: «Какой очаровательный старикан».

Ван Нест был рабом привычек. Уже двадцать лет, в любое время года, каждую среду он надевал красный галстук и твидовый костюм, в кармане которого лежал ингалятор. Он сидел на одном и том же стуле в баре Гарвардского клуба и потягивал тот же самый напиток – неизменный мартини с «Бифитером», две оливки и указание «взболтать как следует». Он рассказывал друзьям одни и те же истории о славных днях в колледже и настаивал, что с каждым разом концовки удаются ему все лучше и лучше.

Примерно в 18.45 Ван Нест попрощался с Франклином Сэнборном II и Уильямом Уиртом III, известным как «Три палки». Он похлопал по спине Хэйуорда Левитта V и напомнил ему о партии в покер завтра в 19:15. Последние сорок лет они играли в покер с Фредериком Стерлингом-мл. и Сэмюэлом Харкнессом VI, столь же древними выпускниками Йеля. Гарольд выбрался из старинных деревянных залов клуба и направился в метель, одолженную Нью-Йорком у Сибири.

Он терпеть не мог холод. Холод провоцировал астму. И раздражал.

Красная маркиза с белым номером двадцать семь не справлялась со снегом. Огромные хлопья засыпали Гарольда и моментально налипли на стекла очков. Спустя несколько секунд слякоть пропитала отвороты брюк, и Гарольд порадовался, что натянул на броги резиновые галоши.

– Может, вызвать вам кэб, сэр? – поинтересовался клубный швейцар.

– Пока осечек не было, – ответил швейцар и свистнул.

Почти сразу перед красной маркизой возникло одинокое желтое такси. Ван Нест побрел к машине, снег облеплял его со всех сторон. Роберт открыл дверцу, и тут старик почувствовал, как кто-то коснулся его руки. Ван Нест опустился на сиденье и повернулся, не зная, чего ожидать. У машины стояла женщина с ярко-зелеными глазами и в морской кепке с паддингтонским медведем.

– Забирайтесь и двигайтесь, – распорядилась она тоном, в котором смешивались нотки секса, сирены и сержанта.

Будучи джентльменом, Ван Нест поступил в соответствии с указанием и молча сдвинулся по черному виниловому сиденью. Внезапное вторжение в семьдесят два года рутины ошеломило его.

Сейчас ее голос был мягче и привлекательней.

– Я замерзла. Промокла. И что-нибудь выпила бы, – сказала она.

Ван Нест разглядывал женщину. Около тридцати, чуть меньше или чуть больше, точнее он сказать не мог. Старика завораживала ее ярко-красная помада. Заставляла сожалеть о столике на одного, который он каждую среду бронировал в «Иль Риччо».

Маленькое приключение ему не помешает, решил Ван Нест. Даже если придется пропустить ужин в семь. Думать тут не над чем. Лучше провести время с этой милой молодой штучкой, чем есть в одиночестве.

Ван Нест указал на маленький контейнер, лежащий на тумбочке. Контейнер был втиснут между будильником и пультом от телевизора. На протяжении последних тридцати лет Ван Нест клал ингалятор именно туда.

– Какие-то проблемы? – встревоженно спросила Рейчел.

Никаких проблем. Скорее наоборот. Ван Нест смаковал свою удачу. Тут, в огромной спальне его квартиры на Пятой авеню, были предметы поинтереснее капризных легких. Ему досталась одна из редчайших возможностей.

– Мне может понадобиться вдохнуть, – ответил он, собрав столько храбрости, сколько в силах собрать семидесятилетний астматик. – На всякий случай.

– Забудь об этом, – промурлыкала медсестра; ее глаза сияли, как изумрудно-зеленая трава. – Следующая процедура – «рот в рот».

Рейчел давно сбросила свое черное приталенное платье с глубоким вырезом. Сейчас оно валялось у подножия кровати. Она восседала на бедрах Ван Неста, осторожно распределив вес, чтобы не оставить синяков на старике. Он лежал на спине, без рубашки, но все еще в боксерских трусах в синюю полоску и черных гольфах.

– Гарольд, ты просто картинка, – хихикнула она; необидно, но с провокационными, соблазнительными нотками.

Молодая медсестра изучала свое отражение в напольном зеркале Ван Неста. В двадцать семь красота Рейчел Виттье была в самом цвету. Спортивное телосложение, кровь с молоком, метр восемьдесят – она могла вскружить голову кому угодно. Совершенство по любым меркам, кроме собственных. На долю секунды она нахмурилась на отражение.

Ван Нест не обратил внимания на нахмуренный лоб Рейчел, даже если заметил морщинки. По правде говоря, он не обращал внимания и на свою белую рубашку, красный галстук и твидовый костюм, лежащие вперемежку с одеждой Рейчел. Несклонный к беспорядку, сегодня он не беспокоился даже о брогах, валявшихся где-то в прихожей, все еще в галошах. Он купался в облаке золотистых волос, нижнего белья и самых сладких духов, которые только встречались ему за долгие годы.

Рейчел наклонилась и поцеловала пациента. Первое прикосновение было нежным. Женщина медленно, игриво подогревала растущее желание мужчины. С каждым касанием губ она становилась все горячее. Приласкала его уши. Погладила брови и уткнулась носом ему в подбородок.

Ван Нест позабыл про сорок с лишним лет разницы. Старик больше не беспокоился о своей внешности. Он тонул в этом мгновении, молодея с каждой секундой. Он наслаждался богиней, восседавшей на вершине.

События развивались стремительно – такси, приглашение и бутылка любимого бордо Ван Неста. На их губах все еще чувствовался терпкий вкус вина. Он помнил, как все началось.

Гарольд: «Не присоединитесь ли ко мне за ужином?»

Гарольд: «У меня заказан столик в «Иль Риччо»».

Рейчел: «Только если вам удастся меня впечатлить».

Гарольд: «Что вы думаете о «Шамболь-Мюзиньи Лез Аморёз» 1996 года от Жоржа Румье?» Он сомневался, что какая-либо женщина сможет устоять против первоклассного бордо с виноградников, носящих название «любовники».

Бутылка опустела, одежда сброшена. Рейчел приподнялась и села прямо на его мягкий живот, согнув ноги и разведя их в стороны. Ван Нест, лежа на спине, наслаждался зрелищем. Ее соски под черным бельем напряглись, над тонким кружевом проглядывали розовые ареолы. Старик не мог поверить в такую удачу. Это как будто снова стать молодым.

Его спальня пустовала уже три года, изрядный срок даже в таком возрасте. Некоторые понимали «шестьдесят девять» как сексуальную позицию. Но не Гарольд Ван Нест. Для него шестьдесят девять – возраст, когда он последний раз был с женщиной. По крайней мере, насколько он помнил. Последнее время память выделывала с ним разные штуки.

Но уж нынешний вечер – точно не заблуждение. Есть только славное здесь и сейчас, с кружевными подвязками и черными чулками. На нем верхом сидит женщина, которая по возрасту сгодится ему во внучки. Она медсестра и знает толк во всяких зонах, особенно эрогенных. Ван Нест уже выяснил это, но не представлял, что будет дальше. Неопределенность возбуждала его. Чем дольше старик любовался ее грудью, тем больше фантазировал и тем сильнее ему требовался ингалятор. Парни из Гарвардского клуба в жизни ему не поверят.

Рейчел ласкала его живот, надавливая так, что он начал вздрагивать. Она разминала его грудь, сначала слева, потом справа, прокладывая путь к узким плечам. Ван Нест никогда не был Адонисом. Но сейчас, под мягкими прикосновениями ее сильных рук, он ощущал себя Суперменом.

– Слишком сильно? – спросила Рейчел, нежная и заботливая медсестра, массажист, ждущий отклика.

Она игриво ущипнула его между бедер и спросила:

Вопрос показался Ван Несту странным, но он все равно поддержал игру.

Под головой лежала подушка, набитая гусиным пухом. Женщина растирала ему грудь. Ван Нест был счастлив. Он не смел подглядывать. В семьдесят два не рискуют верным шансом, и сейчас точно не стоит испытывать судьбу. Он расслабился, поддался послевкусию вина и горячим шуточкам Рейчел. И пусть на его стариковскую наготу смотрит женщина в два раза его младше. Ну и что? Долой все сомнения.

Рейчел двигалась с неуловимым изяществом «черной вдовы». Матрас приподнялся и снова просел под ее весом. Два щелчка слева, два щелчка справа, четыре сзади – она проделала все почти одновременно.

Сексуальный, непристойный тембр голоса воспламенил его чресла. Ее шепот и мурлыкание походили на звуковой секс. Ван Нест открыл глаза и увидел свой ингалятор. Как черепаха, выглядывающая из-под панциря, с кадыком, едва заметным под складками кожи, он вытянул шею и оценил ситуацию.

От этой картины у него пересохло в горле. Он был пристегнут наручниками к изголовью железной рамы кровати. Старик потянулся к решетке. Наручники на лодыжках держались крепко. Он распластался на кровати, заключенный в чувственную сеть Рейчел, но в голове билось только одно слово: извращение.

Впервые за все семьдесят два года своей жизни Ван Нест был связан. Как мерзко. Как прекрасно. Странно. Он не знал, что сказать, но решил выйти из положения наилучшим образом.

– Не волнуйся, наручники мягкие, – пояснила она, занимаясь его бедрами. – Я знаю, что делаю.

Ван Нест был согласен на все сто, пока Рейчел не оборвала массаж и не зашуршала пакетом.

– Девушка никогда не бывает слишком осторожной, – ответила она и показала презерватив, уже вытащенный из упаковки.

– Да ты шутишь. Я пятьдесят лет не надевал такую штуку.

– Это как кататься на велосипеде, – мурлыкнула она, разворачивая резинку.

– Тебе придется сделать это самой, – сопротивлялся Ван Нест.

– Я взяла твой размер, – ответила она, не обращая внимания на его протесты. – Самый большой.

Рейчел коснулась кончика его носа указательным пальцем – жест вышел чем-то средним между озорством и провокацией.

– Эй, что у тебя с рукой? – спросил он, заметив припухший белый шрам.

Шрам походил на последствия какого-то несчастного случая в детстве, приметный вздувшийся ожог.

Рейчел резко отпрянула и помрачнела. Она ненавидела, когда люди интересовались этим маленьким подарком от папочки; опасность, о которой не предупреждают на пачках сигарет.

Ван Нест заметил, как ее передернуло, и немедля отступил:

Его замешательство – подлинное или дань вежливости – длилось недолго. Полуголая Рейчел стремительно скользнула по его животу к груди.

Она на секунду расслабилась и всем весом придавила его астматические легкие. Потом начала крутиться из стороны в сторону, работая задницей, как скалкой, и выдавливая остатки воздуха.

– Поднимись, – хрипло выдохнул он. – Мне нечем дышать.

Рейчел двигалась, как молния: шквал поворотов и изгибов. Несколькими рывками она натянула презерватив на лысину старика, потом на уши, нос и, наконец, рот. Полностью перекрыв астматику воздух.

Он не мог ни вздохнуть, ни понять, почему его удача так быстро сошла на нет. Руки связаны, ноги тоже, легким не хватает кислорода. И он не может сорвать резинку. Старик с трудом различал свой ингалятор сквозь девять сотых миллиметра темно-красного «Трояна».

– Презервативы, Гарольд, способны растягиваться в восемь раз, – пояснила Рейчел, равнодушно разглядывая свои ногти, пока старик корчился на кровати.

Ужас Ван Неста быстро сменился полноценным приступом астмы. Бронхи сузились. Спазмы, дарованные Природой, и резина, сделанная человеком, перекрыли легким кислород. Приступ развивался быстро. Суженные дыхательные пути заполняла слизь. А мягкие наручники, не оставляющие следов, игрушка для развлечений, не давали освободиться.

– Просто расслабься, сладенький. Так будет легче, – заметила она с прорезавшимся гнусавым техасским акцентом.

Рейчел ждала, когда Ван Нест прекратит барахтаться. Она проверила макияж, глядя в складное зеркальце, и поправила прическу. Потом полюбовалась своими полными губами. Док хорошо поработал.

Стрелка часов, стоящих на тумбочке, отсчитывала секунды и минуты, равнодушная к бесполезным усилиям Ван Неста. Много времени не потребовалось. Он отошел, и Рейчел стянула презерватив. На всякий случай проверила пульс, но все было в порядке. Он умер, без вопросов.

Рейчел посмотрела на выпученные глаза Ван Неста. В глазах читалось «да пошла ты!», настолько ясно, насколько мертвец вообще мог говорить. Опытная медсестра, она прикрыла его веки. Уложила четыре комплекта наручников в сумочку и поймала какую-то музыку. Единственный способ все стереть.

Наушники вставлены, айпод пристегнут к лифчику, в ушах ревет Satisfaction – Рейчел с клинической беспристрастностью изучала Ван Неста. Посеревшее лицо застыло в последнем вдохе, губы измазаны ее помадой. Рейчел достала из сумочки салфетку и стерла с его губ остатки красного. Потом вытащила другую салфетку, смочила ее в бордо и снова протерла губы старика.

Часом позже Рейчел в последний раз обследовала квартиру Ван Неста. Она подозревала, что следы ДНК есть повсюду, невзирая на всю осторожность и уборку. Неизбежная проблема, если ты срываешь с себя одежду и прыгаешь на костях мужчины на сорок лет тебя старше. Костюм общей защиты не предусмотрен.

Рейчел наверняка что-то пропустила – волосы, отпечатки пальцев, капельки жидкости; они только и ждут, когда их отыщут. Рейчел знала, что федералы превращали воду в вино, а микроскопические частички – в пожизненное заключение. Она как-то читала о женщине из Нью-Гемпшира, которая отправилась в тюрьму даже после того, как измельчила кости своего дружка молотком и попыталась сжечь их. Следователи нашли обгоревшие осколки, и ДНК в них хватило, чтобы посадить ее за решетку на долгие годы.

Смерть Ван Неста выглядела вполне естественно: приступ застал пожилого астматика врасплох без ингалятора. Но на всякий случай Рейчел залезла в сумочку и достала пластиковый пакет с каштановым волоском Дэвида Санчеса. План Б.

Санчес, живущий на Западной Двадцать третьей улице, был зарегистрированным – «уровень 3» – сексуальным преступником. Он красовался на веб-сайте нью-йоркского отделения криминальной полиции. Рейчел планировала стянуть его волосок из парикмахерской, но этого не потребовалось. Санчес, постаревший и облысевший, обронил несколько на демо-клавиатуру в магазине «Эппл» на Восточной Пятидесятой.

Сейчас Рейчел достала волосок из пакета и положила рядом со стойкой, на которой Гарольд держал бокалы. Феды найдут его, если потрудятся проверить помещение. А ДНК Санчеса запустит в федеральной базе данных тревогу высшей категории. Рейчел ухмыльнулась, подумав о том, во что превратится жизнь мужика. Это пойдет на пользу борьбе за права педофилов.

Рейчел вышла из квартиры, выронила ингалятор и сняла резиновые перчатки. Затем направилась к лифтам и наружу, в декабрьскую ночь. Ей хотелось заказать китайской еды и потягивать вино под музыку Эдит Пиаф. Еще несколько заказов, немного удачи со сбережениями, и она распрощается с клиникой и уедет в Париж. А там – будет курить сигареты, покупать вещи в модных магазинах и флиртовать в уличных кафе с симпатичными европейскими студентами.

Может, ей удастся найти еще какую-нибудь халтурку. Все эти семидесятилетние мужчины и женщины эпохи Гарольда Ван Неста были скучны. Пришло время для серьезной задачи: добавить немного денег на карманные расходы.

Глава 4

22 января, четверг

Кьюсак смотрел на конверт на своем столе. Он знал, что внутри: ипотечный платеж, ежемесячный счет на семнадцать тысяч пятьсот семь долларов девятнадцать центов. На это уйдут его последние двадцать тысяч, хотя банк такие подробности не волнуют. Если они не получат свои деньги, в его кредитной истории появится сообщение о просроченном платеже, они даже могут позвонить – обычные наезды со стороны кредитора.

Его хедж-фонд сгорел. Пока еще не официально. Но это только вопрос времени. Никто не вкладывал новые деньги. Последние две недели Кьюсак улыбался и названивал всем и каждому, пытаясь найти замену ста двадцати миллионам, которые вышли за дверь по указанию Калеба. Почти все советовали: «Позвоните в следующем году, когда прояснится ситуация».

Кьюсак мог разобраться со своими финансами. Он видывал тяжелые времена, когда его отец изо всех сил боролся с падением спроса на сантехнические работы. Рано или поздно работа появится. Вопрос только, как скоро. На Уолл-стрит не нанимали никого. Вообще никого. За четырнадцать торговых дней, прошедших с Нового года, Доу[6] упал на 9,7 %. Скачки рынка сводили с ума всех финансистов.

Джимми оглядел офис. Низенькие ячейки окутывал явственный запах отчаяния, будто кто-то и в самом деле распылил здесь аэрозоль тоски. Его сотрудники неотрывно гипнотизировали мониторы, каждый мужчина и каждая женщина молились, чтобы новости Блумберга излечили их мир.

Все они делали вид, что заняты своими ежедневными обязанностями. Но каждый уже разослал свое резюме. Сотрудники уйдут, один за другим, и «Кьюсак Кэпитал» умрет бесславной, незаметной смертью – еще один хедж-фонд, который тихо исчезнет в ночи. Безвестность – единственное достоинство краха.

Даже рыженькая Сидни, обычно улыбавшаяся до ушей, сегодня выглядела мрачно. Она была личным помощником Кьюсака, его опорой, много работала, оставалась допоздна и никогда не жаловалась. Она последовала за ним из «Голдмана», верная до конца, верная и сейчас.

– Я знаю, дела плохи. И я обещаю никогда-никогда не бросать вас в беде. Но вы не возражаете, если я поговорю с «Кредит Суисс» насчет работы?

Кьюсак нуждался в толике удачи. Или ему тоже придется ходить на интервью. Он криво улыбнулся, пытаясь поднять себе настроение. Мысли скользнули к самому важному человеку в его жизни. Она никогда не знала финансовой нестабильности, хотя сталкивалась с препятствиями, которых он даже не представлял.

«Должен ли я рассказать обо всем жене, или уберечь ее от этого?»

Кьюсак не мог ответить на вопрос. Он взял телефон и начал набирать номер. Платежи по ипотеке – одна проблема. Но у него есть и другие.

7 февраля, четверг

Сигги Стефанссон поерзал на табуретке в старейшем баре Рейкьявика «Гёйкур э Стёйнг». Он потягивал «Бреннивин», местный самогон, сваренный из протертой картошки и тминных зерен. На вкус тот напоминал лошадиную мочу.

Исландцы нежно называли этот напиток «сварти дёйди», то есть «черная смерть». Прозвище в равной мере относилось и к черной этикетке, и к убийственным 37,5 градуса. Но сегодня вечером троюродный брат Сигги настоял на «Бреннивине». «Мне нужно утопить свои беды».

Олавюр, который отошел минут десять назад, вернулся из туалета и оперся грудью на барную стойку. Они с Сигги были похожи: голубые глаза, светлые волнистые волосы, несколько седых прядок на висках. Олавюр не носил очков и выглядел массивнее и плотнее. Никакого намека на брюшко, которое часто вываливается наружу у мужчин за тридцать пять.

Тридцативосьмилетний Олавюр был восходящей звездой, управляющим директором самого почтенного банка Исландии. Он верил в «Хафнарбанки» и покупал его акции при любой возможности, иногда даже занимая деньги. Он играл по-крупному и стремился к триумфу своей правоты.

– Акции «Хафнарбанки», – возразил Сигги, – торгуют по тысяче с лишним крон.

– С начала года мы упали на пятнадцать процентов. – Олавюр потер руки, словно пытаясь согреться.

– Это не «ого». Это называется «меня поимели».

Банкир осушил стаканчик и махнул рукой, заказывая следующую порцию «сварти дёйди».

– Дела идут отлично, – ощетинился Олавюр. – Но эти проклятые хедж-фонды пугают всех, обливая грязью наши акции.

Сигги задумался о предстоящей на следующей неделе выставке в Коннектикуте, припоминая первую встречу с Сайрусом Лизером.

– Мне рассказал один аналитик. Кто-то просил его притопить наши акции. Предлагал много денег.

– Всегда найдется кто-нибудь, падкий на деньги, – нетерпеливо заявил Олавюр; его троюродный братец ничего не понимал в финансах. – Вопрос только в том, чтобы найти подходящую шлюху.

– У меня есть американский клиент, – начал Сигги, – который управляет хедж-фондом.

– Мой клиент пил в баре еще с двумя парнями, – продолжал Сигги, не смущаясь самомнением брата. – Они говорили о «Хафнарбанки».

Олавюр наклонился вперед и весь превратился в слух, его раздражение исчезло.

– Говорил не он, – бормотал Сигги все быстрее и быстрее, увядая под критическим взором брата.

Он проклинал себя за лишнюю болтовню. Во взгляде Олавюра было что-то чужое, что-то дикое.

– Он нормальный парень, – ответил арт-дилер, злясь, что не может совладать со своими нервами. – Сай купил вторую по стоимости из всех проданных мною картин. Он говорил со своими друзьями.

– «Хафнарбанки», – ответил тот. – А в чем дело?

Олавюр моргнул. Его голубые глаза потемнели, взгляд стал острее рыболовного крючка. Этот взгляд пронзал Сигги насквозь.

– Олавюр, ты же не обсуждаешь со мной своих клиентов.

– Твой клиент, – оборвал его Олавюр, – случаем не Сайрус Лизер?

Взгляд Олавюра разогнал туман «Бреннивина».

– Сай не тот парень, который станет распускать слухи, – запинался Сигги, пытаясь защитить своего клиента.

– Мы немного выпили. Я показал Саю свою галерею. Больше ничего.

– Вспомни об этом, когда моим клиентам понадобятся предметы искусства.

Олавюр махнул бармену, заказывая новую выпивку.

– Меня ждет Ханна, – возразил арт-дилер, поднимаясь с табуретки, и нетвердо встал на ноги.

Олавюр положил руку на плечо Сигги и усадил его обратно. Потом протянул брату мобильник:

– Позвони своей девушке и скажи, что опоздаешь.

Олавюр заказывал одну стопку за другой, топя брата в «сварти дёйди». И не прекращал расспросов.

9 марта, воскресенье

Рейчел сидела в своей квартире на Восточной Восемьдесят третьей, одна, в окружении полного отсутствия цвета. Белые занавески. Белая мебель. Белый коврик. Вся обстановка простая и строгая.

Может, слишком простая. Рейчел раздражало состояние ее сбережений. Они росли слишком медленно. Одно время она подумывала найти партнера. Партнер мог бы привлекать новые заказы и выяснять, есть ли у дела перспективы, или это пустая трата времени. Партнер мог бы подгонять клиентов. Партнер мог бы заключать контракты и получать двадцать пять тысяч долларов предоплаты. Партнер мог бы вынюхивать федералов.

Или создавать проблемы. Партнер возьмет двадцать процентов от каждого контракта, значит, минимум десять тысяч. Рейчел сомневалась, что такая сделка имеет смысл. Десять штук – серьезные деньги. А найти действительно полезного человека, способного держать язык за зубами, очень непросто.

Копы всегда работают под прикрытием. Они могут притвориться сообщниками, а потом сцапать ее. Или могут прикинуться клиентом и схватить партнера, а потом, когда ему начнут угрожать, он выкашляет ее имя, как комок шерсти. Реклама через «Солдата удачи», решила она, лучший способ искать заказы – риск тот же, но намного дешевле.

Нынешний наниматель Рейчел был надежным. Она признавала это. Стабильность его заказов с лихвой компенсировала вспышки дурного нрава. Он хорошо платил и обещал еще больше. Но все его заверения – только разговоры. Пустая болтовня. Рейчел не удовлетворится, пока не начнет просеивать парижские ночные клубы в поисках парней или искать приключений на дне трех «хайболлов» на рю де Мартир. Ей нужны новые клиенты.

Мечтания Рейчел прервал телефонный звонок. Она узнала номер и не торопилась, просто чтобы потрепать нервы абоненту. Отпила красного вина из бокала, нажала кнопочку и поздоровалась:

– У меня есть кое-что для тебя. Не торопись и правильно подойди к этой женщине.

Указание не понравилось Рейчел. Она всегда все делала правильно и гордилась этим. Она выверила голос и ответила:

– Нет. Но мне интересно, похожа ли она на других.

– Ого! Когда она родилась, даже Мертвое море еще не умирало.

Глава 5

16 апреля, среда

Кьюсак стоял в очереди на почту. Его улыбка кривилась вправо. Голубые глаза блестели. Высокие светлые брови изгибались, как два полумесяца. Он был в хорошей форме – восемьдесят килограмм веса, туго натянутые на раму в метр восемьдесят три. Узкие синие джинсы, белая рубашка, твидовый пиджак. Он просто излучал успех.

Но Кьюсаку казалось, что он истекает кровью. На стойке его ждало заказное письмо от «Обслуживания кредитов Литтона». Он отлично знал эту хьюстонскую контору. «Литтон» управлял кредитными портфелями и занимался преследованием неплательщиков.

Кьюсак пропустил последние три платежа. Выбор невелик, если в январе на счету оставалось всего двадцать тысяч. Либо сделать один платеж, либо растянуть оставшиеся деньги на еду, электричество, счета за телефон и прочие необходимые расходы, пока он не найдет работу.

«Кьюсак Кэпитал» скончался. Фонд закрылся в марте. Ничего впечатляющего, вроде «Амарант Эдвайзерс», которые двумя годами раньше потеряли шесть миллиардов. Джимми никогда не управлял активами стоимостью больше двухсот миллионов. Но его компания все равно испарилась, и Кьюсак, как и многие другие потенциальные титаны мира финансов, тихо закрыл ее двери.

Он был очень осторожен, когда создавал компанию. Чтобы продемонстрировать финансовую силу, Кьюсак арендовал офис на шестьдесят первом этаже самого знакового здания мира. Чтобы продемонстрировать умеренность, он приобрел подержанную мебель на распродажах, избегая при этом клена и итальянской кожи, столь любимых другими хедж-фондами. Антиквариат не рассматривался. Ему нужно поменять котел отопления в доме матери, а уж потом тратить сотни тысяч на предметы старины.

Теперь скромность Кьюсака ничего не значила. Блумберговские терминалы, мебель из холла, стол для совещаний на восемь человек – все исчезло. Исчезли телефоны «Циско», самые современные компьютеры, не говоря уже о шикарном пятидесятидвухдюймовом телевизоре. Кьюсак, как и легионы других рухнувших «хеджи», искал работу. Вот только работодатели на этом рынке смотрели на претендентов, как на выскочившие прыщи.

Финансовые компании были напуганы. Легкое снижение Доу, всего два процента за первый квартал, давало неверное представление о нарастающей панике. В феврале 2008-го «Дженерал моторс» заявила тридцать восемь и семь миллиардов убытков за прошлый год. Инвестбанк «Беар Стернс» рухнул, и многие хедж-фонды потеряли последнюю рубашку из-за сомнительных кредитов и прочих проблемных активов. Радоваться нечему – за исключением, возможно, отставки губернатора Нью-Йорка, которая «влистила» культу злорадства, принятому на Уолл-стрит.

С точки зрения Кьюсака, за весь декабрь было одно светлое пятно, один лучик добрых новостей. Сидни и все остальные его сотрудники нашли работу, спасибо последней сделке, которую он заключил с другими фондами. У них с деньгами все в порядке, а значит, Кьюсак может не укорять себя хотя бы за это.

Сегодня утром юрист Кьюсака рассказал ему, чего ожидать от «Литтона».

– Скорее всего, Джимми, это извещение о необходимости внесения выплаты, мы называем его «письмо про сорок пять дней». За этот срок ты должен заплатить основной долг, проценты и комиссию за просрочку.

– Смитти, а что с дополнительными издержками?

Кьюсак знал ответ, даже не спрашивая своего поверенного.

– Банк должен защищать свои финансовые интересы.

– То есть мне придется оплатить их расходы на юристов?

– Кому-то же придется, – робко ответил Смитти. – Твой кредитор депонировал налоги и страховку?

– Тогда тебе придется оплатить и эти расходы, – сказал юрист.

– Эми ученый, она работает в зоопарке. У нее нет лишних трех миллионов.

– Не лезь туда, – рявкнул Кьюсак. – Просто скажи, что будет, если я не заплачу.

– Знаю. – Настроение Кьюсака ухудшалось с каждой минутой. – Каков порядок?

– Сначала всякие туда-сюда. Кредитор подает на рассмотрение суда иск и отправляет тебе вызов. Ты отвечаешь. Они отвечают. Мы представляем документы, они подают на упрощенное судопроизводство. Потом порядок рассмотрения. В конце концов суд подписывает решение об изъятии и продаже. И вот тогда все становится гадко.

– Публичный аукцион и объявления в газетах. Учитывая три миллиона ипотеки, «Литтон» позаботится, чтобы весь Нью-Йорк знал об аресте твоей квартиры.

Сейчас, в очереди на почту, Кьюсаку не хватало утренней уверенности. Его подташнивало. В животе бурчало, но не от голода.

Впереди было еще три человека, когда его мобильник зазвонил.

– Не могли бы вы подъехать сегодня в Гринвич? Скажем, к трем часам, в наш офис? – спросила женщина.

Кьюсак нырнул в ледяное спокойствие своей профессии. Он – финансовый спортсмен, рассудочный и расчетливый в любых обстоятельствах. Выкажите озабоченность, и вас растопчут. Ослабьте защиту, и получите удар в пах. В его бизнесе без небольшой бравады не обойтись.

– Мы можем перенести встречу на три тридцать? – предложил он; каждое слово выговаривалось резко, в массачусетской манере.

Голос Кьюсака звучал спокойно, но сердце колотилось, как бешеное. Он стиснул «Блэкберри» левой рукой и взмахнул сжатой в кулак правой. Очередь остолбенела, люди пялились на него, беспокоясь, не поехала ли у мужика крыша. Полная женщина в черном платье на всякий случай схватила маленького ребенка за руку.

Ему звонят из «ЛиУэлл Кэпитал». Среди хедж-фондов эта компания начинала как агрессивный аутсайдер. А стала выскочкой, процветающим среди могущественных противников, вроде «Сорос Фанд Менеджмент». Но самое главное – это потенциальный работодатель, который может решить финансовые проблемы Кьюсака.

Сай Лизер, соучредитель фонда, становился легендой. Он никогда не терял деньги, даже в проклятые дни 2000-го, когда Лизер и Байрон Стокуэлл основали компанию. Они выбрали самое поганое время. «ЛиУэлл Кэпитал» открылся ровно тогда, когда рухнули рынки. К октябрю инвесторы уже угрожали бунтом.

Все эти жалобы тяжким бременем пали на Стокуэлла, который мог в один присест сожрать три бигмака, большой коктейль и всю картошку в пределах видимости. В одну прекрасную пятницу, в 15.59, он положил трубку после разговора с раздраженным инвестором и свалился с обширным инфарктом миокарда, в результате чего «ЛиУэлл Кэпитал» упал на двенадцать процентов и одного партнера.

Некоторые инвесторы считали, что мозгом компании был Стокуэлл. Они угрожали забрать свои деньги. Фонд едва не рухнул всего через двенадцать месяцев после открытия.

Лизер убедил недовольных инвесторов придерживаться прежнего курса. «ЛиУэлл Кэпитал» поднялся на одиннадцать процентов за год, прыгнув на двадцать три процента за два последних месяца 2000 года. Сай никогда не оглядывался. Его сдвиг на почве секретности стал самой обсуждаемой загадкой во всем Хеджистане. Он заслужил восхищение, а то и зависть каждого финансового менеджера в Гринвиче.

Все они знали о его способности отмахиваться от неудач. Они восхищались его способностью перехватывать инициативу. А сейчас состояние Лизера обеспечило ему место в разделах светской хроники, где он достиг известности как щедрый филантроп и муж Бьянки Сантьяго, автора бестселлеров.

– Мы можем разделить разницу? – спросила женщина из «ЛиУэлл Кэпитал». – Договориться на три пятнадцать?

Кьюсак отключил «Блэкберри» и вышел из очереди, оставив позади письмо «Литтона» и наползающее отчаяние. Он двинулся на улицу, полный решимости получить высшую оценку на самом важном интервью в своей карьере.

Глава 6

В городе…

Хедж-фонды – не единственное место для убийства. В то время как Кьюсак двигался в сторону Гринвича, Рейчел стояла на углу Парк-авеню и Шестьдесят второй. Никто не замечал ее на оживленной улице, как не замечают признаки мигрени, пока она не вонзит свой гвоздь в голову страдальца. Рейчел проверила время, потом еще раз, и велела себе не расслабляться. Бизнес зовет.

Она прихлебывала кофе из стаканчика, чтобы оставаться бодрой. Рейчел знала по собственному опыту: долгие часы наблюдения часто бывают монотонными. «Скучно, как в очереди безработных», – говаривал ее папаша. А прочие обстоятельства – слишком жарко, слишком холодно, негде умыться – иногда требовали стойкости ходящих по углям аскетов.

Но не сегодня. Она должна придерживаться графика: наблюдение во время обеда, инъекции «Ботокса» в два тридцать. В какой-то момент до шести вечера Рейчел нужно выскочить из клиники и позвонить. Она ворочалась всю ночь, обдумывая и передумывая, что ей сказать.

На другой стороне улицы возвышался дом номер 564 по Парк-авеню, одна из жемчужин архитектуры Нью-Йорка. Пятиэтажное здание из красного кирпича стояло на мраморном фундаменте и венчалось мансардой, сорок метров от крыши до тротуара. Георгианский стиль и желтый флаг, развевающийся с балкончика третьего этажа, выражали стабильность и старомодное очарование.

Внутри находился Колониальный клуб, исключительно женская организация, восходящая к таким светилам, как Энн Трейси Морган, дочь самого Дж. П. Моргана. В здании размещались две столовые, огромный бальный зал высотой в два этажа, библиотека, игорная комната, около сорока спален и отделанный дубом гимнастический зал. В подвале располагался выложенный мрамором и плиткой бассейн, шесть на восемнадцать метров, окруженный европейскими ваннами.

Правила поводка оживляли, возможно, даже успокаивали женщин, которые собирались на ланч. Мужчинам запрещалось болтаться по собственной воле в помещениях клуба. Правила клуба требовали от его членов постоянно «сопровождать» гостей.

Рейчел знала расположение всех помещений, сверху донизу, хотя не была членом. Проскользнуть внутрь и разведать обстановку оказалось проще простого. Кто-то из гранд-дам даже принял ее за одну из «своих». Она ухмыльнулась при мысли о возможности подать заявление. Как бы она описала свою профессию?

Так русские называли наемных убийц. Чаще всего под чистильщиком понимали человека, который избавляет от вредителей. Чистильщик устранял беспорядок. Именно это слово она выбрала для своего объявления в «Солдате удачи». Не слишком завуалированно. Федералы знали, что оно значит. Ну и ладно. Вряд ли существует более деликатный способ рекламировать услуги убийцы по найму.

В тот же день Рейчел начала задавать вопросы и оценивать платежеспособность потенциальных клиентов. А заодно выяснять, не связаны ли они с законом. Она купила одноразовый мобильник и, на всякий случай, карманный преобразователь голоса.

Предосторожности раздражали ее. Штучки в духе «плаща и кинжала». Слежка вообще непростое дело. В ней нет подъема, нет кульминации, эротической прелюдии палача, которой она наслаждалась в последние минуты перед роковым ударом.

Нынешнего работодателя она нашла без труда. В один прекрасный день он пришел в клинику Дока для лечения розацеа. Он столько ворчал о своей работе, что Рейчел в конце концов заметила:

– Почему бы вам не угостить меня бокалом вина, когда мы закончим процедуры?

С тех пор прошло несколько лет. За эти годы сбережения Рейчел заметно выросли, но их все еще не хватало на переезд в Париж. Она мечтала об этом городе с того дня, как посмотрела «Американца в Париже». Она представляла себе, что Джин Келли – ее отец. В мягком, иногда дымном свете фильма 51-го года танцор казался таким добрым, таким счастливым…

Ее наниматель был совсем иным. Деловой человек, способный превращать фантазии в реальность. Не больше и не меньше. Рейчел часто находила его назойливым. Требовательным. Склонным к воинственному настроению. Очаровательным, когда это служило его целям. Но она всегда могла рассчитывать на его заказы, что искупало все недостатки.

С этой мыслью Рейчел вернулась к настоящему. Уже второй раз за день она приказала себе сосредоточиться – люди, выходы, всё, выходящее за рамки повседневной рутины ее цели.

Генриетта Хеджкок была членом Колониального клуба больше сорока лет. Она заседала в приемной комиссии и гордилась своим происхождением, восходящим к миссис Флоренс Джеффри Харриман из Ньюпорта, которая основала клуб около 1903 года.

В семьдесят шесть, при весе в пятьдесят килограмм, Хеджкок была в хорошей форме. Фигура элегантная, волосы, пускай и снежно-белые, сантиметров на пятнадцать длиннее, чем принято среди женщин в ее возрасте. Глаза ярко-синие, как сапфиры. В классическом костюме от «Шанель» она производила потрясающее впечатление.

Генриетта плавала в клубе ежедневно, с понедельника по пятницу. Она заходила в бассейн ровно в 11.15, выбиралась из него задолго до появления дневных пловцов и поднималась наверх перекусить после трудов – куриный салат, сэндвич с огурцом, чай и что-нибудь шоколадное. Иногда она заказывала к еде стаканчик шерри.

В ее распорядке существовало только одно исключение. По четвергам Хеджкок начинала плавать на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть дойти до «Пост Хаус» на Восточной Шестьдесят третьей. Там она обычно заказывала «Обед дамы» за двадцать пять долларов и встречалась с Уолтером. Он был на семь лет моложе, и в свои семьдесят шесть Генриетта опасалась называть Уолтера своим «бойфрендом». Ей не хотелось прослыть старушкой-нимфоманкой.

Сегодня была среда. Генриетта проглотила последнюю ложечку шоколадного мороженого, отодвинула чай и направилась к выходу. Четыре раза в неделю она покидала клуб в 13.45. Спускаясь по ступенькам Колониального клуба, Хеджкок заметила блондинку в бежевом кардигане и белой сестринской униформе; женщина переходила улицу. Ее лицо скрывали большие солнечные очки, но Генриетте показалось, что она симпатичная.

Точно вовремя. Рейчел улыбнулась Генриетте и двинулась дальше, в сторону Парк-авеню. С десяти метров старушка выглядела элегантно, но с трех казалась беззащитной, как трейлер в центре торнадо. Генриетта будет несколько кварталов идти на север, а потом повернет на запад, к Пятой авеню. Последние две недели она ежедневно, не считая четверга, ходила одним и тем же маршрутом.

На углу Шестьдесят пятой и Парк Рейчел пересекла улицу, остановилась на северо-западном углу и достала пудреницу. Она посмотрела в маленькое зеркальце: Хеджкок двигалась строго по плану. Статная женщина повернула там же, где и всегда. Рейчел не сомневалась, что бы сказал в таком случае ее папаша. Он приносил домой все выражения, услышанные в баре.

Рейчел посмотрела на часы. Уже 13.53, на сегодняшний день наблюдений достаточно. Ей нужно вернуться в клинику к двум часам, чтобы успеть на два тридцать подготовить «Ботокс» для пациента Дока. Как только он закончит процедуру, она поймает такси и позвонит из своей квартиры.

Преследовать Хеджкок, обдумывать планы на будущее и укрываться за фасадом клиники – все это требовало от Рейчел соблюдения жесткого графика. И удавалось только благодаря одному неопровержимому факту. Док был ее «шестеркой».

И перепихоны на столе ничего не значат. Не Док, а она выбирала время. Когда они роняли дезинфектант или разбрасывали карточки пациентов, именно Док прибирал кабинет. Временами ее передергивало от горячих реплик Дока вроде: «Детка, ты великолепна». На ее вкус, в них было слишком много от «Менс Хелз» и мужчин с безволосой мускулистой грудью. Но что поделаешь. Потрахаться время от времени – честная цена за возможность работы по совместительству.

Рейчел ценила свою дневную занятость в качестве медсестры. Ей нравился стабильный доход. Его не приходилось прятать от формы 1040 или регулярных налоговых платежей. Он стряхивал с хвоста федералов. Прикрытие позволяло ей спасать мир от семидесятилетних, от одного за другим.

Глава 7

Все лучшее в жизни – бесплатно…

Джимми спешил в свой гараж на Гудзоне. Его мысли занимало предстоящее интервью: станет ли Лизер запугивать? В Хеджистане привыкли к стрельбе по самооценке человека. Фонды устраивали охоту на глупость, нерешительность и прочую крупную дичь просто ради развлечения.

Нет большего удовольствия, чем унижение соискателя. Заставь его заикаться, потеть, а потом вышиби с позором – что может быть прекрасней для интервьюера? Это искусство требует практики. Но единожды освоенное, оно приносит такое же удовлетворение, как хруст жуков под подошвами туфель от «Феррагамо». А потом – кружечка холодного пива, и день сделан.

На прошлой неделе в Гринвиче один биржевой аналитик выпалил пачку ученых степеней своих коллег. Все это прозвучало как «МТИ[8] в квадрате». А затем, закончив выпендриваться, задал Кьюсаку логическую задачу:

– Предположим, у вас есть девять шаров и весы. Все шары, кроме одного, весят одинаково. Один тяжелее. Сколько вам потребуется взвешиваний, чтобы найти тяжелый шар?

– Делим шары на три кучки по три. Кладем на чашки весов две кучки. Если весы в равновесии, значит, шар в третьей кучке. Если нет, значит, тяжелый шар на той чашке, которая перевесила. Теперь у нас остается три шара. Взвешиваем два из них и следуем прежней логике. Если весы в равновесии, тяжелый – третий. Если нет, весы покажут, какой из двух тяжелее.

Он без труда справлялся с логическими задачами. И на прошлой неделе, и сегодня. Но сейчас Джимми старательно подбирал слова, чтобы объяснить бегство из его фонда восьми инвесторов и последующий крах фирмы.

Его «облом» – как он иногда характеризовал «Кьюсак Кэпитал» – сам по себе еще не представлял проблемы. Хедж-фонды с пониманием относились к таким катастрофам. Они постоянно разваливались. Главная проблема – как обосновать этот крах. Его объяснение должно прозвучать разумно и уверенно. Даже чуточку гордо. Финансовые парни вынюхивали малейшие признаки нервозности с той же определенностью, с какой гильотина отрубает голову.

Мобильник Кьюсака зазвонил, когда он пересекал мост Уиллис-авеню.

Джимми подумал о матери. Хелен Кьюсак, со всей энергией своих шестидесяти шести, водила «Кадиллак Эскалэйд Платинум», до отказа увешанный всякими огнями и фарами. Сейчас, когда отец Джимми умер, его мать больше всего любила с грохотом выехать из Сомервилля, волоча на буксире свой бридж-клуб, и помчаться в Глостер. Там дамы ели роллы из лобстеров в ресторанчиках, специализирующихся на дарах моря, пили белое вино, хвастались внуками, которые все как на подбор были вундеркиндами, и старательно дышали морским воздухом. Все это напоминало «Тельму и Луизу»[9], только в высшей лиге.

– Все хотят со мной ездить, – говорила Хелен. – Я чувствую себя таким пижоном…

– Ма, твоя машина похожа на «Бэтмобиль», – поддразнивал ее Кьюсак, но втайне радовался. Однако сейчас, когда с деньгами стало туго и на линии возник «Чейз Авто Файнэнс», вся радость выдохлась.

– Вы арендуете «Кадиллак» для Хелен Кьюсак? – жестяным голосом поинтересовался Краузе.

Вопрос грохнул как литавры. Джимми знал, чего хочет Краузе.

– Вы просрочили платеж за два месяца. Есть какие-то трудности?

– Нет, – криво улыбнулся Кьюсак, направляя в телефон волну обаяния. – Могу я называть вас Алекс?

– Полагаю, – ответил Краузе, – все зависит от вас.

– Позвоните своему врачу. Когда я получу платеж?

– Мистер Краузе, если чек не придет до пятницы, я вам позвоню.

– Хорошо бы. Мы держим ситуацию под контролем. Надеюсь, мы найдем общий язык, – и Краузе отключился.

Аренда машины была одной проблемой. Трехквартирный дом Хелен – бездонная дыра, высасывающая деньги, – был другой. Два года назад – кухня. На следующий год – крыша. Или крыльцо. Или электропроводка. Рассохшиеся старые окна не открывались, деревянному дому отчаянно требовалась новая система отопления. Все три квартиры обогревал котел, которому уже исполнилось сорок лет. Он пыхтел и лязгал всю зиму, а когда горелки раскалялись, изрыгал клубы зловещего дыма. Отопление может сдохнуть в любой момент.

Семья договорилась о взаимных финансовых обязательствах на много лет вперед. Ничего формального, никаких длинных диспутов, но все всё понимали.

– Мы оплатим твое обучение, – сказал папа Кьюсак. – Но, Джимми, позаботься о матери. И о братьях, если им потребуется помощь.

Шесть лет колледжа, бизнес-школа, чудовищная плата за обучение. И все эти годы Кьюсак смотрел, как его родители обходятся без удобной мебели или надежной бытовой техники. Без ресторанов и отпусков. Без таких благ цивилизации, как новая одежда или приличная машина. И сейчас, когда его мать рано овдовела, Кьюсак прилагал все силы, чтобы финансовые трудности ее не заботили.

Когда он работал в «Голдмане», проблем с деньгами не было. Кьюсак ненавидел эту контору 364 дня в году, но на 365-й день он получал жирную семизначную премию, которая превращала ГУЛАГ в курорт. Работа в инвестиционном банке позволяла ему выполнять любые просьбы семьи.

Сейчас все изменилось. Лавина набирала ход, а тот человек, которого она затрагивала больше всего – его жена, – знал о ней меньше всех.

Предки Эмили Эми Фелпс проживали в Бикон-Хилл уже пять поколений. Благодаря все новым и новым волнам детей Фелпсы из Бостона обменивались ДНК с наиболее известными семьями Новой Англии. Они заключали браки с теми, кто носил фамилии вроде Салтонстолл, Торндайк и Блоджет. Они по меньшей мере трижды составляли пары с Гарднерами, прежде чем обратить внимание на «всевидящее око» – Гардинеров, прозванных так из-за буковки «i», и сыграть еще две свадьбы.

С каждой новой партией Фелпсов и новыми патрицианскими браками семья призывала себе на службу все новые имена. Ее прадедушку звали Лоуэлл Крокер Фелпс. Это добавляло в копилку Лоуэлла, Крокера и собственно Фелпса. Ее дед внес свой вклад – пять имен. Его звали Куинси Чоут Пибоди Фелпс, но друзья называли его Скутер, хотя никто не помнил почему.

Среди скопища истинных янки с «Мэйфлауер» ни разу не встречались Кьюсаки. Не говоря уже о сыновьях сантехников. Фелпсы не были склонны к бракам с беженцами из трущоб.

Джимми, выруливая по I-95 на север, к «ЛиУэлл Кэпитал», настроился на канал Блумберга и взъерошил свои темно-русые, коротко стриженные волосы. Затем бессознательно потянулся к лацкану пиджака и потер значок в форме флага, подарок матери, с которым Джимми никогда не расставался.

По традиции, берущей начало со Второй мировой войны, каждая звездочка означала члена семьи, который служит в армии за границей. Его брат Джуд жарился среди иракских песков. Джек разыскивал в горах Афганистана какого-то террориста. В детстве три «Дж» – Джуд, Джек и Джимми – были неразлучны.

Кроме того, Кьюсак носил значок ради Эми. Но тут дело другого рода. Сейчас он думал, что рассказать ей о «Литтоне». Он уже знал, как пойдет эта беседа.

Кьюсак: «Я говорил со Смитти о нашей ипотеке».

Все будет очень быстро. Эми помрачнеет и начнет выпытывать подробности. Кьюсак всегда пытался защитить ее. А она всегда чувствовала его неприятности и сразу включала режим стратегического планирования, достойный НАТО.

Эми обожала барахолки, и летом на острове Мартас-Винъярд, и в выходные на Бермудах. Ее представления о веселье заключались в поисках вещей от «Прада» в «Ти Джей Макс» по субботам. Кьюсак теребил значок с двумя звездочками. Он всегда напоминал о братьях. И об Эми.

Они сядут рядом, и она возьмется за дело. Джимми едва ли не слышал, как она говорит: «Мы сократим расходы здесь, здесь и здесь. Мы продадим квартиру. Мы перевернем святого Иосифа вверх ногами[10] и поставим его в один из горшков от фикусов. Ведь так делают католики?»

Эми выразила свои опасения еще при первом просмотре их кондоминиума в Митпэкинге, модном районе Нью-Йорка.

Джимми дожал свою ошибку ценой в три миллиона, отчасти из гордости, отчасти из амбиций. Он отказывался жить в доме, который напоминает ему о детстве. Деревянные полы в доме Хелен громко скрипели, даже после переделки. А паропроводные трубы шипели всю ночь в холодные и серые бостонские зимы.

– Немножко шума никому не мешает, – возражала Эми. – Зато трубы создают настоящую новоанглийскую атмосферу.

В конце концов Кьюсак уговорил ее, но только после того, как согласился на «бимер».

– Джеймс, нам не нужна новая машина. По крайней мере, пока мы не расплатимся по ипотеке.

За три года, прошедшие с покупки квартиры, их синему «БМВ» здорово поплохело. Машина редко заводилась с первого раза. Джимми крутил ключ, пока случайно не находил правильный угол. Стискивал челюсти и ворчал: «Очередное приключение из области точной физики». Когда старенький двигатель наконец заводился, ржавый драндулет вздрагивал, изрыгал облако сине-черного дыма и казался призраком той зализанной машины, которую выпустили десять лет назад. Сейчас, по крайней мере, им не требовалось выплачивать кредит за машину, и это было главным достоинством «бимера».

Въезжая в Гринвич, Кьюсак в последний раз потер свой двухзвездочный значок. Даже не на удачу. Скорее, как дань братьям, признание их пути. Джуд и Джек отлично учились в школе. А на спортивном поле оба опережали его на шаг. Случись все иначе, будь у родителей больше денег, реши они дать толчок другому, и сейчас Джек или Джуд вполне могли бы оказаться на его месте.

Улыбка Кьюсака, сияющая и уверенная, вернулась. Хватит раздумий. Мысли о братьях укрепляли дух. Джуд и Джек не раз сталкивались с такими трудностями, которых не встретишь в мире финансов.

То же самое относилось и к Эми. Может, поэтому Кьюсак и не раскрывался перед женой до конца. Незачем ее расстраивать. Хотя возможно, что он скрывал свои мысли просто по привычке. Он всегда был настороже; вполне естественно для человека из бизнеса, где каждый прячет в кармане кастет. Кьюсак не страдал излишней самоуверенностью, но тщательно запирал дверь. Его мысли – запретная зона.

И днем и ночью. Джимми горячо любил Эми, но никогда не выпускал наружу беды. Никогда не обременял ее своими опасениями. И сейчас он нуждался в работе еще и потому, что она позволяла избежать разговора о деньгах.

Признание лицом к лицу слишком сильно напоминало ему о черно-белой приходской школе. Тамошние монахини все еще одевались в традиционных цветах, не то что автомобили бостонской полиции. Каждый четверг добрые сестры удалялись из классной комнаты, полной язычников, на очередную исповедь. Кьюсак не желал, чтобы его отношения с женой принимали подобную форму.

Глава 8

Интервью…

Гринвич, штат Коннектикут, где проживает 62 тысячи человек, – официальная столица Хеджистана. На первый взгляд он кажется таким же, как и прочие богатые приморские городки Новой Англии. В знойные летние дни с асфальта тротуаров поднимаются столбы пара, похожие на кольца сигаретного дыма. Кабриолеты превращаются в фены. Светловолосые дети с редкими веснушками одеты в искусственно выцветшие вещи, розоватые или бирюзовые, и все они выглядят моряками, даже если и не брали уроки в «Индиэн эрбор яхт клаб» на Пароходной дороге.

В городе обращали внимание на детали, и это было особенно заметно на Гринвич-авеню. Тщательно, едва ли не маникюрными ножницами, подстриженные топиарии располагались перед безупречными магазинами с брендами от «Прада» до «Лакост». Когда становилось жарко, корзинки с розовыми бегониями свисали с черных фонарных столбов, будто восклицательные знаки – «Здесь все идеально». Улица сияла чистотой, по сторонам выстроились темно-зеленые мусорные баки с двумя отсеками – для перерабатываемого мусора и для всего прочего. Гостеприимная Гринвич-авеню, достаточно широкая для двухколонного парада на Четвертое июля, являлась душой города.

Гринвич мог бы быть Нантакетом или Кенненбанпортом. Он мог быть Ньюпортом или Марблхэдом. Однако подсказку давали городские автобусы. Они и еще немногочисленные черные внедорожники. На них чаще попадались названия хедж-фондов, чем надписи «Холидей Инн», «Хилтон» или названия других отелей.

В Гринвиче, всего в тридцати семи минутах от Нью-Йорка на скоростном поезде, располагались главные офисы примерно сотни хедж-фондов. Многие миллиардеры, главы хедж-фондов, предпочитали жить здесь, даже если руководили своими империями в других местах. Одним из них был Стиви Коэн, который управлял «САК Кэпитал» в Стэмфорде, несколькими съездами дальше по I-95. Другим – Рэй Дэлио. Он жил в Гринвиче и руководил «Бриджуотер ассошиэйтс» в соседнем Вестпорте.

Хедж-фонды Гринвича управляли активами стоимостью больше ста миллиардов. В их число входила новая элита инвестиционного мира, компании вроде «Тюдор», «И-эс-эл» и «Эй-кью-эр». Повсюду, от железнодорожной платформы до любой забегаловки, группки финансовых жокеев обменивались историями и идеями о платежах, эффектных разделах имущества или инвестициях, отдача от которых многократно превышает вложенный капитал. Все крутилось вокруг денег.

«ЛиУэлл Кэпитал» занимал часть «Гринвич Плаза», комплекса из двух зданий, в котором некогда располагались офисы юристов, перевозчиков и производственных предприятий. В те дни комплекс редко сталкивался с деловой суматохой и суетой. Его активность напоминала фазы быстрого сна в послеобеденном отдыхе. Центр вскипал дважды в день – в девять утра, когда арендаторы шли к своим рабочим местам, и в четыре, когда они разбегались по домам. Так было до появления хедж-фондов.

Потом появились они, и «Гринвич Плаза» превратился в гору Олимп Хеджистана, хотя принадлежность этого титула являлась предметом дискуссий. По мнению оппозиции истинное жилище богов находится на Рейлроуд-авеню, 55. «Пятьдесят пять» располагался через дорогу от железнодорожного вокзала и, что весьма удобно, рядом с дилерским центром «Роллс-Ройс», где торговали также «Феррари», «Астон-Мартинами» и прочей четырехколесной «виагрой». Некоторые считали эпицентром хедж-фондов «Пиквик Плазу». Каждому хотелось быть Зевсом, и споры не прекращались никогда.

Высшие силы в «Гринвич Плаза» носили странные имена вроде макроинвестирования или арбитража по конвертируемым облигациям. Хедж-фонды штурмовали здание с «Блумбергами», «Блэкберри» и блютус-гарнитурами. Они несли с собой модели собственной торговли и регулируемые финансовые рынки, вместе с пресловутыми два и двадцать: два процента годовой комиссии и двадцать процентов от доходов с инвестиций.

Характерно, что эти боги Гринвича применяли принципы «повышение-понижение» и к своей талии. Они ставили в офисах винные погреба и копили меню на вынос. Необходимый реквизит для работы допоздна и набора лишних килограммов. А потом резервировали места для эллиптических и велотренажеров, на которых сгоняли избыток жира.

Они прибывали в лимузинах, со штатными водителями за рулем «Линкольнов» или штатными супругами за рулем «БМВ», «Мерседесов» и изредка – «Лексусов». Или сами садились за руль пафосных машин всех цветов, форм и размеров. Их «Мазератти» и «Феррари» никогда не крутились по серпантинам Монте-Карло. Но эти авто с шестизначным ценником, гнездящиеся на парковке под «Гринвич Плаза», выглядели просто великолепно.

Хедж-фонды, вооруженные безжалостными чековыми книжками, подняли арендную плату. Из всей старой гвардии осталась единственная упрямая юридическая фирма. И сейчас на каждом углу двух зданий слышался таинственный язык новых богов.

Кулер для воды: «Мы думали, что покупаем альфу. Вместо нее получили бету».

Писсуар: «Мы давным-давно сбросили синтетические CDO[11]».

Лобби: «Ортогональный GARCH[12] – такой отстой».

Именно здесь, в «Гринвич Плаза», располагался «ЛиУэлл Кэпитал», который выдавал положительные результаты каждый год, начиная с 2000-го. Обычно этот хедж-фонд приносил 20–30 процентов, а то и больше. Даже во время страшного «медвежьего» рынка, с 2000-го по 2002-й, когда Доу падал три года подряд, «ЛиУэлл Кэпитал» умудрялся делать деньги.

Кьюсак припарковал свой старенький «БМВ» рядом с ослепительно-белым кабриолетом «Бентли». Ему нужна работа. Стабильный доход и капелька свободы от «Литтона», Алекса Краузе и остальной очереди кредиторов.

Прежде всего Кьюсак заметил температуру. Не телевизор, где дикторы Си-эн-би-си разглагольствовали об уменьшении численности сотрудников какой-то компании. Не стены из кудрявого клена. Внутри «ЛиУэлл Кэпитал» было холодно. Слишком холодно. Кто-то не по сезону выкрутил кондиционер.

Джимми подошел к секретарше в кашемировом джемпере, которая грела руки о чашку чая. Он прочел десятки книг гуру интервью, и все они советовали одно и то же: «Ваше интервью начинается с приемной».

– Вам не помешает шубка, – приветливо заметил Кьюсак.

Секретарша, румяная брюнетка с гарнитурой в ухе, ответила Кьюсаку стоваттной улыбкой.

– Сай выставляет температуру на девятнадцать градусов. Говорит, что мозг лучше работает на холоде.

– Уже чувствую, – сказал он. – Я Джимми Кьюсак.

– Аманда. Мы вас ждем. Сейчас сообщу Шэннону, что вы здесь.

– Личный ассистент Сая, – ответила она, набирая номер.

За спиной у секретарши висела большая черно-белая фотография, где двое мужчин пожимали руки и подчеркнуто улыбались на камеру. Джимми сразу узнал Лизера. Каждому на Уолл-стрит известно лицо длинноволосого управляющего хедж-фонда, чем-то похожего на сорокалетнего Томми Ли Джонса. Но второго мужчину – лысого, толстого и в очках – Кьюсак не знал.

– А кто там с мистером Лизером? – спросил он у секретарши, когда та отключила телефон.

– Байрон Стокуэлл. Он соучредитель нашей фирмы.

– Эй, и маленькая подсказка, – добавила секретарша. – Забудьте о Лизере.

В этот момент из стеклянной двери справа от секретарши вышел высокий афроамериканец с военной выправкой и взглядом рейнджера. Он изучил Кьюсака, отметив двухзвездочный значок на лацкане, и протянул здоровенную ладонь.

Огромный чернокожий мужчина – метр девяносто и сто десять кило – выглядел как помесь человека с тяжелым грузовиком. Его низкий голос ревел, как гудок восемнадцатиколесного монстра. Широкая щель между передними зубами наводила на мысль о решетке радиатора. А гладко выбритая голова сверкала ярче хромированного бампера, выпущенного в Детройте.

Мужчина повернулся и исчез в святая святых «ЛиУэлл Кэпитал».

– Нет, – объяснила она, – он «личный ассистент», водитель и телохранитель.

– Не страшно, – пошутил Кьюсак, – я сегодня без пушки.

Он все еще пытался наладить контакт с секретаршей.

– Не обращайте внимания на Шэннона. Проверять всех и каждого – его работа. Он просто лапушка, когда познакомишься с ним получше.

Стеклянная дверь вновь открылась. Невысокая женщина, от силы метр шестьдесят, с коротко подстриженными черными волосами, протянула руку и сказала:

– Я Никки. Спасибо, что смогли так быстро добраться до нас.

На вид ей было тридцать с небольшим, голос хриплый, то ли от телефонных разговоров, то ли после четверговой «лэдиз найт». И пирсинг с бриллиантом в носу.

Маленький гвоздик чуть поблескивал под люминесцентными лампами «ЛиУэлл Кэпитал». Вместе с черным костюмом Никки он смотрелся почти элегантно. Но Кьюсак совершенно не ожидал увидеть подобное украшение у секретаря генерального директора – даже здесь, в недрах Хеджистана.

– У Сая сплошные встречи до конца месяца, – пояснила она. – Поэтому либо сегодня, либо в конце мая. Он отменил совещание со своим архитектором, чтобы поговорить с вами.

– Минуть пятнадцать, может, двадцать, – ответила она. – Сай хочет видеть вас немедленно.

Рефлекторная реакция: «ЛиУэлл Кэпитал» сбивал с толку Кьюсака, идущего следом за Никки. Ему понравилась фотография – дань соучредителю фонда, понравился намек секретарши на неформальные отношения в офисе. Он оценил пирсинг Никки, декларацию индивидуальности, которая не выжила бы в большинстве напыщенных финансовых контор.

А вот холод и телохранитель размером с айсберг – совсем другое дело. Как будто в корпорации не уравновешены инь и ян. Кьюсак ломал голову над тем, что же ждет его в ближайшие пятнадцать минут.

Кабинет Сая открывал еще один мир. Здесь не было коллекции спортивных наград. Не было семейных фотографий, за исключением одной на столе. Две загорелые растрепанные двойняшки, трех, от силы четырех лет весело визжали в лучших традициях кодаковских снимков. За столом Лизера, на низкой тумбе, стояли четыре ЖК-монитора, но комната все равно не походила на офис.

Стены покрывали десятки, а то и сотни картин и рисунков. Не кабинет финансового интеллектуала, который молниеносно принимает решения и с ошеломительной скоростью покупает и продает ценные бумаги, а зал музея, где по прихоти куратора портреты и ландшафты сражаются за место с абстракционизмом.

Кьюсак не мог отличить экспрессионизм от импрессионизма. Но судя по колоссальному количеству работ, он предположил, что здесь представлены все «измы» западной цивилизации. Скорее всего, любой из этих картин хватит на покрытие его месячного платежа в семнадцать с половиной тысяч, да еще и сдача останется.

Джимми читал статьи о Сайрусе Лизере: крутой парень из Адской Кухни теперь регулярно появлялся на аукционах «Сотбис». Арт-сообщество уважало Лизера за ловкость, с которой он опознавал и вылавливал новые таланты. Кьюсак хотел взять хотя бы один курс истории искусств, чтобы протянуть мостик между мирами денег и вкуса. Но вместо этого он сосредоточился на математике и экономике; для удовольствия остался только случайный курс английской литературы.

Оба мужчины впервые встретились лицом к лицу. Сай напоминал Джимми его бывших соседей, ирландских католиков; вот только Микки и остальные парни не имели ничего общего с финансами. Все они либо на том свете, либо штампуют автомобильные номера в тюрьмах.

Кьюсак не понимал, как толковать магнетическую улыбку Лизера. Он ожидал испытания. Сай должен был выискивать его ахиллесову пяту, трещину в броне уверенности, чтобы узнать, как Джимми справляется с нажимом. Сай должен был сосредоточиться на том маленьком фиаско Джимми, которое носило имя «Кьюсак Кэпитал».

– Простите? – переспросил Кьюсак, погружаясь в светло-бежевое кресло. Мягкое кожаное сиденье, потертое, оттенка старых денег, прогнулось под его весом. Он сразу позабыл о девятнадцати градусах.

Интересно, не ожидал ли Лизер чего-нибудь заумного.

– Я-то имбирный человек, – рассмеялся Сай. – Нет ничего глубже «Джиллигас Айленд»[13].

Кьюсак так широко улыбнулся, что исчезли кривые морщинки в уголках рта:

– Все это дерьмо ставит людей на грань, – ответил Лизер. – Так им в голову не залезть.

– Мне нравятся ваши картины, – решился Кьюсак, делая приятное Лизеру и перехватывая инициативу.

Еще один совет из книг: контролируй разговор.

– Нет. Но знаю, что вы пользуетесь уважением в мире искусства.

– Уважения заслуживает Стиви Коэн. Я бы отдал что угодно за его Мунка.

В голосе Лизера ясно слышались улицы Нью-Йорка, отрывистый ритм, как двойной удар по боксерской груше.

– У вас очень красивые дочки, – указал Кьюсак на фотографию близняшек.

– Они уже подростки, но для меня навсегда останутся малышками.

«Он прошел бы пробы на запах, которые делает Эми».

– Итак, Джимми, – начал Лизер, – почему вы выбрали Колумбийский, а не Гарвард?

– Потому что «Народная Республика Кембриджа» – это семь квадратных миль, окруженных реальностью. По крайней мере, так считают в Сомервилле.

– Неплохо, – отметил Лизер. – Расскажите о своем хедж-фонде.

– Но, прежде чем вы ответите, Джимми, скажу начистоту.

– Я едва не погорел в 2000-м. Я сделал выводы – и уверен, что вы тоже.

– Кратчайшим путем к успеху была «стадная торговля» в «Голдмане», – ответил Кьюсак, уходя от слишком личных откровений. – Я основал компанию, чтобы оторваться от толпы.

Он знал настоящий ответ. Призрак «Кьюсак Кэпитал» грыз его каждую минуту, каждый день. Но он всегда помнил об осторожности. В голове Кьюсака слышались слова отца, Лайэма, о его сантехнических работах. «Джимми, я управляю собственным бизнесом. И ты должен делать то же самое. Неважно, выиграешь ты или проиграешь. Попытаешься ли ты, вот в чем вопрос».

– Не поймите меня неправильно, – продолжал Кьюсак, – «Голдман» – Перрис-Айленд финансов. Великолепная тренировка.

– Да, возможно. – Сай откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову, сравнение с тренировочным лагерем морпехов не произвело на него впечатления. – Почему лопнул ваш фонд?

– Банковские инвестиции. Я потерял тридцать процентов, когда меня бросили инвесторы.

– Наша контора хороша одним, – холодная улыбка Лизера могла заставить любого конкурента потянуться к воротничку. – Мы зарабатываем деньги. Я беру людей, которые не могут позволить себе проиграть.

– Вот поэтому я здесь, – ответил Кьюсак, наклонившись вперед.

– Почему не начали заново? Джон Меривезер прогорел с «Лонг-Терм Кэпитал».

– А теперь управляет тремя миллиардами неподалеку отсюда, – согласился Джимми.

– Где еще можно потерять четыре миллиарда и мягко приземлиться? – весело заметил Лизер.

– Примерно шестьдесят миллионов. Вот почему я не могу позволить себе проиграть.

«Особенно если главным инвестором был мой тесть».

Калеб Дигби Фелпс III. Всегда Калеб, не Кэл. По традиции Фелпсов-мужчин Калеб поступил в Гарвард и вошел в «Порселлиан» – эксклюзивный клуб для носителей Y-хромосомы, члены которого в свое время забаллотировали Франклина Д. Рузвельта. Именно там, среди избранных бездельников, Калеб оттачивал свои варварские бизнес-инстинкты семейного Мрачного Жнеца.

Согласно городской легенде, «Свинки» собирали пожертвования для членов клуба, которые к сорока годам еще не накопили миллиона долларов. Но Калеб не нуждался в помощи. И не потому, что он унаследовал состояние, восходящее еще к семейной контрабанде рома в XVIII веке. Он был прирожденным дельцом.

Калеб десятикратно приумножил состояние. Он купил рядовую страховую компанию и вдохнул в нее новую жизнь. «Фелпс Файнэншл» была крупнейшим страховым агентством Новой Англии, дойной коровой, которая финансировала вложения в недвижимость.

Семья владела недвижимостью по всему центру Бостона, включая несколько участков гавани, граничащих с новоанглийским «Аквариумом». Потери Калеба в «Кьюсак Кэпитал», пусть и значительные, были очень скромными по сравнению с семейным состоянием.

Сай смотрел на Джимми и ждал ответа. Та самая сцена из голливудского боевика, когда коп кричит: «Стреляй!» Момент, который Кьюсак тысячи раз репетировал перед зеркалом и на интервью.

– Потому, Сай, что в ваш офис еще никогда не входил такой человек, как я.

Лизер приподнял бровь и уставился на Кьюсака. Он молчал и ждал, но язык тела говорил о многом. «Неплохое начало».

– Потому что этот рынок скоро рухнет. Сай, там будет хаос. И пусть остальные сосут палец и прикрываются таблицами. У меня уже есть план. Мои банковские инвестиции похоронили меня. И это больше не повторится. Никогда. Сейчас я замечаю тревожные знаки и, честно говоря, мне не нравится вид на горизонте. Я каждое утро буду включать свет, каждый вечер выключать его, но пока жив, буду думать только об одном. О деньгах. Те хедж-фонды, которые выживут, станут крепче и жестче и ухватят свою долю рынка. Запомните мои слова. Не найдется банка, способного вместить их средства. Я хочу стать богатым. И тот день, когда я увеличу ваш капитал в десять раз, станет самым счастливым днем моей жизни, ведь несколько шекелей упадут и в мою ладонь. Потому что я сделаю все возможное.

Кьюсак излучал непоколебимое спокойствие старого профи. Теперь его очередь ждать.

По Саю было совершенно непонятно, о чем он думает. Лицо неподвижное: угольно-черные бесстрастные глаза, лоб в морщинках, без намека на хмурость или улыбку.

– Что вам известно о наших методиках инвестирования?

– Вы сосредоточены, – на удивление Лизера, продолжал Кьюсак, – на компаниях стоимостью меньше двух миллиардов. Судя по публичным отчетам, вы владеете приличным куском «Бентвинг Энерджи», там вы член правления и что-то вроде активиста.

– По некоторым оценкам, мировые запасы нефти закончатся через сорок лет, – ответил Кьюсак. – Так почему бы не заняться альтернативными источниками энергии?

– Я сомневаюсь, что вы занимаете много денег.

– Это слишком рискованно, а ваши доходы слишком постоянны.

В первый раз за интервью глаза Лизера сверкнули:

– Вы неплохо подготовились для парня, которому позвонили два часа назад.

– Как вы хеджируете, – ответил Кьюсак. – Вы должны вкладываться в какие-то активы, которые застрахуют от возможных потерь.

– Я могу рассказать вам, но тогда мне придется вас убить.

Каждый финансовый трейдер хотя бы раз в жизни произносил эту фразу.

– Вы играете на понижение? – напирал Кьюсак.

– Вы не сдаетесь, – заметил Сай, резко, но не сердито.

– Мне это нравится, Джимми. Но, прежде чем мы обсудим мою модель хеджирования, есть еще два вопроса.

– Во-первых, вы подписываете соглашение о неразглашении.

– Сай, я бы удивился, если бы вы не упомянули о нем.

– Хорошо. Во-вторых, вам понадобится пройти ученичество. Я не стану раскрывать секреты нашего фирменного соуса кому попало.

– Фирменный соус… Хорошо сказано, – повторил Кьюсак; старый трюк финансовых профи.

– Отмени мои встречи. А теперь, Джимми, – обратился он к Кьюсаку, – я объясню, почему вы здесь.

А в Нью-Йорке тем временем шло интервью совсем иного рода.

– Для начала мне требуется двадцать пять тысяч долларов.

Преобразователь превращал тягучий техасский говор Рейчел в механический, бесполый голос.

– Без проблем, – тон абонента был достоин лучших миротворцев ООН. – Когда вам нужны деньги?

Дело запахло неприятностями. Клиент соглашался слишком быстро. Никто не говорит «да» в такой манере.

– Мне нужны пятерки и десятки, – Рейчел забросила пробный шар. – Не крупнее.

– Потребуется немного времени, – осторожно ответил мужчина. – Два, может, три дня.

Плохой знак. Только федералы знают, сколько нужно времени, чтобы собрать двадцать пять кусков пятерками.

– Откуда мне знать, что вы не сбежите с моими деньгами? – спросил абонент, будто подслушав ее сомнения.

– Если хотите поторговаться, – отрезала она, – идите в «Уолмарт».

– Я найду деньги, – по-прежнему спокойно ответил он. – Моя проблема – это жена.

– Вы не понимаете, чем я занимаюсь, – прервала его Рейчел.

Мужчина слишком пер вперед. Что-то здесь неладно. Она отключила телефон. Рейчел всегда доверяла своим инстинктам. От этого парня смердело полицией. Слишком напористый, слишком быстрый.

Рейчел ненавидела преобразователь голоса. Она управляла мужчинами с помощью секса, а это невозможно, если ты говоришь, как R2D2[14]. Как механизм. И хуже того, она не видела лица собеседника. Рейчел привыкла читать язык тела, вечная проблема в телефонных разговорах. Федерал он, или нет, но она впустую потратила время.

На углу Восьмидесятой и Парк, по дороге в клинику, Рейчел выбросила одноразовый мобильник в урну. Ее финансовое положение на март не слишком вдохновляло.

– Здорово, что у меня есть хоть один постоянный работодатель, – прошептала она.

Глава 9

Рейкьявик…

– Трейдеры ведут Третью мировую войну. Это означает, сэр, что есть только один способ заработать деньги. Мы должны дать отпор. Мы должны раздавить Сайруса Лизера и унизить его людей. Если ничего не делать, лучше стать раком и надеяться, что нам повезет.

Немного утрированно. Но Олавюру требовалось однозначно убедить старика. Иначе тот будет решать целую вечность. Разговор в Рейкьявике состоялся пять часов назад, но сейчас, сидя в «Гёйкур э Стёйнг», Олавюр перебирал каждое сказанное слово.

Он нянчил водку с мартини, вторую порцию с той минуты, когда вышел из офиса. Ему потребуется третья, а то и четвертая, чтобы успокоить нервы. Алкоголь даст ему спокойствие и ясность, необходимые для анализа разговора с президентом «Хафнарбанки» Гвюдйонсеном.

Результаты обсуждения превзошли самые смелые ожидания. Гвюдйонсен согласился на все. Проблемой были только последние двадцать секунд.

– Пришло время показать, что случается с нашими врагами.

– Что вы имеете в виду? – спросил президент.

– Акции «Хафнарбанки» сейчас идут по восемьсот пятьдесят крон. Мы упали с декабря на двадцать девять процентов, и все из-за «ЛиУэлл» и их лжи. Мы больше не можем прятаться и закрывать глаза. Эти мерзавцы и их дружки просто так не уйдут.

Вести такой разговор с президентом было рискованно. Но воинственный Олавюр все же рискнул. Гвюдйонсену принадлежал самый большой пакет акций «Хафнарбанки» во всей Исландии. И пока акции будут скакать, он потеряет или приобретет больше всех.

– Вы рекомендуете обратиться в суд? – озадаченно поинтересовался старец, на его лбу под копной снежно-белых волос собрались морщины.

Олавюр ждал этой минуты; он репетировал свои реплики несколько часов.

– Суды длятся вечность. Есть только одно решение: укрепить оборону и сражаться.

– Наши катарские друзья купят акции «Хафнарбанки».

– Олавюр, почему вы считаете, что они захотят инвестировать?

– Без права оборота, – добавил младший банкир.

Иными словами, если катарцы не выполнят обязательства, «Хафнарбанки» не сможет требовать в судебном порядке возмещения убытков. Только вступить во владение своей долей.

– Они получают все вершки и ни одного корешка.

– Я полностью доверяю, – ответил Олавюр, – вашей дальновидности и верю в будущее нашего банка.

«Не может же Гвюдйонсен признать, что ему не хватает уверенности?»

Президент снова прищурился, будто оценивая последствия плана для своего портфеля:

– Подкрепить цену наших акций – неплохая идея.

– Мы нападем на основную позицию в портфеле «ЛиУэлл Кэпитал». Тем же способом, которым они напали на «Хафнарбанки».

Олавюр с февраля изучал этот хедж-фонд. Судя по открытым данным, примерно пятнадцать процентов их активов составляла одна компания. «Бентвинг Энерджи Групп» с биржевым кодом BEG и Сайрусом Лизером в правлении. Основная позиция в портфеле Лизера.

– Зачем? – возразил Гвюдйонсен. – Месть – не наш бизнес.

– Мы заработаем деньги и отправим весточку нашему врагу.

– Отгребитесь от наших акций, или мы вас похороним.

– И вы думаете, Олавюр, это послание необходимо?

– Как я сказал, мы на войне. Если не ударим, каждый хедж-фонд Гринвича будет играть на понижение, пока наши акции не упадут еще на тридцать процентов.

Гвюдйонсен помолчал. Он был известен как мастер манипулирования подчиненными посредством неловкого молчания.

– По сообщениям моих источников, «ЛиУэлл Кэпитал» хеджирует риски неизвестным, но безотказным способом.

– Невозможно устранить все риски. «Нулевые риски» звучит слишком хорошо для правды.

– Что еще? – спросил председатель. – Вы явно знаете что-то еще.

– Я думаю, «ЛиУэлл Кэпитал» занял слишком много денег.

– Я не могу этого доказать. И если я ошибаюсь, мы потеряем деньги, играя против «Бентвинг».

Председатель поднял брови. Он был в равной степени удивлен и доволен работой, которую проделал его подчиненный. Но ничего не сказал.

– Если мы и катарцы будем сбрасывать акции «Бентвинга», – продолжал Олавюр, – то, скорее всего, выиграем. Ценные бумаги начнут падать от всех продаж, и мы заработаем, играя на понижение. Это моя quid pro quo[15] с катарцами, за заем без права оборота.

Президент Гвюдйонсен смотрел на Олавюра с неопределенным выражением, в котором смешивались ужас и восхищение. Брови его встопорщились, но старик молчал. Наконец он заговорил:

– Вот теперь я понимаю, почему вас прозвали Мистер Лёд.

Слова председателя прозвучали как комплимент. Но дальше все испортилось.

Олавюр, который допивал третий мартини, вовсе не чувствовал себя как Мистер Лёд. Воплощение интеллекта и рассудка в офисе, он успокаивал коллег, когда они стенали о ценах на акции банка.

– Не волнуйтесь. Это просто колебания рынка.

Фраза звучала хорошо. Но в глубине души Мистер Лёд ненавидел риск. Ему принадлежало слишком много акций банка, причем с уплатой только части стоимости. Три процента вниз, и его трясло. Три процента вверх, и его охватывала эйфория. Но акции «Хафнарбанки» упали с декабря на двадцать девять процентов, и за это время праздников было немного.

За ежедневным похмельем Олавюра прятался страх. Так легче казаться спокойным, когда ты чувствуешь себя полным дерьмом. Однако он сомневался, будет ли эта методика работать и дальше. Сегодня он пошел на невиданный риск. Его карьера под угрозой.

– Дайте заем катарцам и начинайте торги, – сказал Гвюдйонсен.

– Хорошо, сэр. Катарцы сразу начнут покупать акции «Хафнарбанки». И мы выберем момент, чтобы сыграть на понижение с «Бентвингом». Мы сделаем все как следует.

Согласие президента должно было радовать. Но Гвюдйонсен, уже положив руку на ручку двери, повернулся:

– Вы проделали большую работу, – со спокойствием акулы заметил седовласый председатель, переживший многие бури.

– Но если наша война пойдет плохо, вы будете уволены, – продолжил старик и, помолчав, добавил. – И возможная потеря работы – не главная из ваших проблем.

– Если кто-нибудь узнает о нашей сделке с катарцами, вы отправитесь в тюрьму.

Мистер Лёд заказал четвертое мартини. Он искал мужества в алкоголе и думал о римлянах. Они уничтожили Ганнибала, изнасиловали женщин Карфагена и посыпали солью руины города. Когда он выступит против «ЛиУэлл Кэпитал», ему понадобится их опыт.

Глава 10

Интервью…

Еще со времен колледжа Кьюсак терпеть не мог интервью. Утомительная беседа двух людей, каждый из которых согласился бы оказаться в любом другом месте, не считая кресла стоматолога. Интервьюер искал. Он продавал. Получение работы зависело от того, ищет ли интервьюер именно то, что он продает.

Интервью обычно заканчивались просто. «Мы свяжемся с вами» означало письмо, которое приходило через две недели и начиналось с предложения «Спасибо за интерес, проявленный к нашей компании». После вставленного для приличия абзаца отправитель продолжал: «Мы сожалеем, но…». Слова выглядели любезно, но их следовало переводить как «да ты шутишь, парень».

Альтернатива выглядела не лучше. Повторный звонок означал еще один раунд раскапывания и хныканья. Весь процесс выедал Кьюсаку мозг не хуже реалити-шоу. И еще неизвестно, что страшнее.

Но это интервью оказалось совсем иным. Сай обошелся без уловок и хитростей.

Лизер склонился над столом, и его манеры изменились. Он уже не был интервьюером. Сейчас перед Кьюсаком сидел лидер. Капитан, который призывает товарища по команде присоединиться к обсуждению предстоящего матча.

– Вы, Джимми, можете поднять нас на следующий уровень.

– При вашей репутации, – заметил Кьюсак, – их должно быть в два раза больше.

– Согласен. Но мне нужен профи для обработки инвесторов.

– Вы когда-нибудь думали о продажах? – спросил Лизер.

«Хороший способ навсегда похоронить свою карьеру».

– Я управляю деньгами, – ответил Кьюсак, подавив желание сказать: «Не пойдет».

– Не дурачьте себя. Мы все продаем. Однако вы умеете слушать. Готов поспорить, люди выкладывают вам всю подноготную.

– Вы с самого начала подняли двести миллионов.

– Часть этой суммы – наши результаты. В первый год мы делали деньги.

– Неважно. Джимми, вы прирожденный продавец.

– Именно поэтому я хочу, чтобы вы вошли в команду «ЛиУэлл Кэпитал».

– Вы будете участвовать в большинстве решений по портфелю, – продолжал Лизер. – У нас маленький магазинчик, и каждый сидит за несколькими столами.

– Всего шестнадцать. У нас есть обалденный трейдер, Виктор Ли. Еще Никки, мой помощник, Аманда, секретарь, и еще несколько человек в бухгалтерии и финансах.

– А зачем телохранитель? – спросил Кьюсак, подумав о здоровяке со щелью между зубами.

– Мы хорошо зарабатываем, – пояснил Лизер. – Моя секретарша водит машину за шестьдесят тысяч. Все это привлекает разного рода неприятности.

– Вы знаете, что случилось с Эдди Лампертом из «ИСЛ Инвестментс», – продолжал Лизер. – Его похитили на парковке у офиса.

– Я все еще не могу поверить, что он сам договорился о своем освобождении.

– Джимми, я ничего не оставляю на волю случая, вот почему вы будете ценным пополнением команды.

Лесть Лизера и дробь барабанов «Литтона» – Кьюсак чувствовал, как поддается.

– Вы сказали, я буду участвовать «в большинстве решений по портфелю». Что это значит?

– Хеджированием занимаюсь я, – ответил Лизер, – но со временем мы можем поговорить и об этом.

– Фирменный соус, – заметил Кьюсак, выделяя слова.

– Думаете, топ-менеджеры «Кока-колы» узнают формулу в первый же день?

– Нам нужно обсудить деньги, – ответил Лизер.

– Когда мы выдаем премии, жалоб не бывает. Никто не уходит из «ЛиУэлл».

Кьюсак криво улыбнулся, но промолчал. Он чувствовал, как краснеет, и надеялся, что это пока незаметно. Проблема с адреналином, венами и честной ирландской натурой. Как Кьюсак ни старался, он не мог скрыть свои эмоции. Блеф был ему не по зубам. В Уортоне друзья звали его «Банкоматом» всякий раз, когда они садились играть в покер.

– Вы сами знаете, – сказал Лизер, – если платить арахисом, у вас будут работать мартышки. Мне мартышки не нужны.

Интервью шло дальше. Обсуждалось все больше подробностей, предложений и ответов. Наконец оба вновь вернулись к вопросу денег.

– Я готов платить вам двести пятьдесят тысяч и премию минимум в один миллион. При одном условии.

Кьюсак пару секунд обдумывал предложение. Чистая, за вычетом налогов, зарплата не покроет выплаты по ипотеке. Все зависит от премии.

– Что вы думаете о рефинансировании ипотеки в три и один миллиона?

На всякий случай он добавил к балансу лишние сто тысяч. Рано или поздно «Литтон» поднимет вопрос о сборах и штрафах.

– Пять и три четверти, – даже не моргнул глазом Лизер.

– Проценты только с одного ежегодного платежа?

– Принято, – согласился Лизер. – Но давайте сделаем первый платеж в феврале. Тогда я обычно выплачиваю премии.

– Наш портфель должен вырасти на десять процентов, – заявил Лизер. – Иначе премий не будет. Ни вам. Ни мне. Никому.

– А если я принесу вам двести миллионов? – возразил Кьюсак. – Это двадцать пять процентов портфеля. Прекрасный результат.

– Не имеет значения. Один плохой год, и мы сгорели. В нашем бизнесе от закрытия компании нас отделяет всего одно-два изъятия инвестиций.

– Как будто я не знаю, – ответил Кьюсак. – Будто я не знаю.

Через сорок минут он вышел из «ЛиУэлл Кэпитал» с предложением работы, набросанным на обороте конверта. Буквально. Предложение было небезупречным. Но могло сгодиться.

Кьюсак попрощался с Никки, Амандой и пожал руку Шэннону, который проводил его взглядом. Он так и не встретился с Виктором Ли, ведущим трейдером «ЛиУэлл». Но это уже было неважно. Джимми держал в руках предложение и улыбался кривой, но широкой улыбкой.

Внизу, в холле, Кьюсак прошел мимо полутораметровой скульптуры, бестелесных крыльев. Скульптор назвал свое творение Пегасом, имея в виду крылатого коня из греческих мифов, чьим отцом был Посейдон, бог моря, а матерью – змееволосая Медуза. Эта родословная превосходно сочеталась со зданием, полным хедж-фондов.

По пути домой Кьюсак остановился у аптеки и купил билетик моментальной лотереи, просто из принципа. Похоже, удача повернулась к нему лицом. И сейчас ему нужно принять решение.

Конечно, не все так просто. Предложение Сая выводило Джимми на развилку – продажи против управления портфелем. Все зависело от результатов. Если «ЛиУэлл Кэпитал» не перескочит барьер в десять процентов, Кьюсак останется без премии и не справится с ипотекой. Однако это предложение било заказную альтернативу, которая ждала его на почте.

Глава 11

Тем вечером в Нью-Йорке…

Кьюсак выскочил из лифта и помчался по коридору. Когда-то в этом здании на Гэнсвурт-стрит, чуть ниже Малой Западной Двенадцатой, мускулистые мужчины в окровавленных фартуках целыми днями разделывали забитый скот. В конце 90-х сюда прибыли застройщики с легионом плотников, и все изменилось.

Нынче здание занимали совсем иные мясники. Юристы и инвестиционные банкиры целовали по утрам своих супруг и отправлялись на работу. Они меняли высокие потолки, кирпичную кладку и дизайнерские кухни на кабинетные фермы, где каждый день забивали своих оппонентов из конкурирующих фирм.

На левом локте Джимми придерживал букет лимонных роз. Он выбрал оттенок в честь мадам Оленской, получавшей желтые розы в «Веке невинности» Эдит Уортон. Кьюсака всегда восхищала непочтительность Оленской, то, как она попирала ожидания общества 1870-х годов. И неважно, что она всего лишь книжный персонаж.

Букет из двух дюжин роз был огромным, сплошные лепестки. Кьюсак постучал правой рукой в дверь. В кармане лежали ключи, но он все равно ждал, когда ему откроет жена. Сюрприз, зрелищность, россыпь роз на длинных стеблях – какая романтика без стиля? Кьюсак проверил значок со звездами на лацкане, убеждаясь, что его хорошо видно.

Через несколько секунд дверь отворилась. Эми походила на многих других женщин Новой Англии из племени Л.Л. Бина и других великих путешественников: стройная, спортивная и без лишнего макияжа. Ее каштановые волосы блестели, как атлас, когда она стягивала их в хвостик. Голубые глаза сияли, как тысячи сапфиров. Эми была на пять сантиметров ниже Кьюсака босиком, на волосок ниже в сабо и заметно выше на каблуках.

– Привет? – с привычным спокойствием произнесла она.

Не «Привет, любимый. Джеймс, как прошел день?». По большей части Эми обращалась к Кьюсаку «Джеймс». Совсем как Калеб.

И не «Привет. Я безумно соскучилась. Быстро раздевайся, Бивис, и бегом в кровать».

Кьюсак не всегда был Джеймсом. Когда они обнимали друг друга, Эми, пикантности ради, звала его Борисом, Блуто или другими именами выдуманных любовников. По каким-то причинам она предпочитала в постели букву «Б». Ее шутка, веселое поддразнивание любовника.

И не «Привет. Вам что нужно?». Добросердечная натура Эми не позволяла ей рявкать на людей. Но в ее фразе не было ни намека на «любимого» или каких-нибудь Баркли, Блайта или Брэди. Никаких признаков узнавания.

Джимми уже не раз видел этот пустой взгляд, растерянные глаза, пытающиеся ухватить какие-то знакомые черточки. Он много раз слышал это «привет», безошибочный признак сомнения. И безоговорочно любил жену.

До знакомства с Эми Кьюсак никогда не слышал о прозопагнозии. Но вскоре после того, как они начали встречаться в колледже, ему пришлось на собственном горьком опыте познакомиться с этим словом. Кьюсак столкнулся с Эми на улице, и она его не узнала. Совсем. Прошла мимо, даже не подмигнув. Оставила его растерянно стоять на оживленном перекрестке и думать, что же он сделал не так. Это случилось после нескольких совместных недель и череды счастливых «Б».

– Прозопагнозию, – объясняла потом Эми, – иногда еще называют «слепотой на лица». Мы не можем различать черты лица знакомых людей, даже друзей или родственников.

– То есть ты не сможешь отличить меня от других за обеденным столом?

– На коротких промежутках все в порядке. Проблемой будет следующий день. Я забываю лица.

Люди с прозопагнозией различали глаза и носы, они видели разницу между подбородками разной формы. Однако узнать все эти части лица, собранные вместе, было не проще, чем узнать конкретный камень среди сотен камней, отшлифованных водой и ветром. Практически невозможно.

В медицинском смысле случай Эми считался не самым тяжелым. Ее усилий не замечали большинство людей, исключая Кьюсака. Но ей приходилось их прилагать. Временами, особенно в толпе, она не могла узнать собственного мужа.

Поэтому Эми выбрала карьеру герпетолога и работала с рептилиями в зоопарке Бронкса. Ей нравились цвета и узоры на их шкурах. Ее форма прозопагнозии ничуть не мешала отличать одно существо от другого.

За долгие годы Эми разработала много приемов, позволяющих узнать мужа, лишенного многоцветных полос аризонских ядозубов или оранжевых пунктиров гекконов токи. Она узнавала его по голосу. По запаху. По квадратной челюсти и кривой улыбке. Чуточку раздвоенный подбородок тоже помогал, но у Эми был еще один, безошибочный, способ узнать своего Джеймса.

Эми заметила значок с двумя звездами на пиджаке Кьюсака и расплылась в улыбке. Если бы мир увидел эту улыбку, он бы позабыл о Моне Лизе. Эми запрыгнула на Кьюсака, обхватив ногами его поясницу, а заодно и две дюжины роз, и изо всех сил обняла его, не обращая внимания на шипы.

Кьюсак, покачиваясь, понес жену в квартиру. Он прошел по мягкому турецкому ковру в прихожей, стараясь удержать равновесие, но с ноги жены все равно свалилось одно сабо. Казалось, Эми превратилась в гигантского осьминога – длиннющие руки и ноги, сплошь покрытые присосками. Она цеплялась и хваталась, прижимаясь к мужу сразу со всех сторон.

– И что все это значит? – спросил Кьюсак, удивленный таким пылом.

Эми даже не дала ему договорить. Она поцеловала его, потом еще раз, сильнее, и отстранилась. Нежно погладила его щеки и подбородок привычными движениями любовницы, которой они давным-давно знакомы. И только потом расслабила бедра и соскользнула на пол.

– Ого! Дайте знать, когда вашего мужа не будет дома, – пошутил он.

Эми забрала букет у мужа, и они пошли на кухню, со всеми ее гранитными столиками, импортной плиткой и прочими атрибутами дорогой ипотеки.

– Кто сказал, что они тебе? – спросил Кьюсак с озорной улыбкой. – У меня есть кое-какие новости.

Она вся светилась. Ее голубые глаза сияли ярче всех звезд Новой Англии.

В эту минуту Кьюсаку показалось, что белоснежная кожа Эми еще никогда не выглядела такой чистой. Ни морщинки на лице, кроме маленьких «гусиных лапок» в уголках глаз. Ни малейших признаков возраста, которые обычно проявляются в тридцать, набирают обороты к сорока и прут напролом после пятидесяти. Даже сейчас, расставляя цветы в вазе, подрезая и расправляя, Эми лучилась необычным сочетанием спокойствия и энергии.

– Ты первая, – сдерживая улыбку, сказал Кьюсак.

Он взял с кухонного столика бутылку австралийского каберне, наполнил один бокал и начал наполнять второй.

В ее стакане было от силы тридцать грамм «Вулф Бласс»[17].

Кьюсак удивленно поднял брови. Эми никогда не напивалась, но и никогда не отказывалась от спиртного. По вечерам, когда они вместе отдыхали, она всегда нянчила бокал вина.

– Вот блин, девчонка, – ответил он в духе своей сомервилльской юности, – как с тобой непросто.

Эми не ответила. Она смотрела ему в глаза своими сияющими сапфирами и улыбалась до ушей, счастливая и загадочная одновременно.

Кьюсак моргнул пару раз. Отпил каберне и внимательно посмотрел на ее почти пустой бокал. Внезапно до него дошло.

Эми кивнула. Ее лицо было спокойным и безмятежным, как горное озеро в летнюю ночь.

– Какой срок? – спросил он, ставя бокал на столик и обнимая жену.

Кьюсак поцеловал ее в губы и почувствовал их вкус – красная помада и что-то сладкое. У его губ был вкус каберне.

– Нет. А почему ты думаешь, что я купил билет?

Эми приподняла левую бровь и чуть склонила голову вправо. Она приберегала выражение «а-ля Шерлок Холмс» именно для таких случаев.

Эми Кьюсак замечала все – движения бровей, испачканные манжеты, нервный тик. Все, кроме лиц и счетов. Счета, которые раньше приходили в офис, теперь приземлялись в абонентский ящик. По мнению Джимми, ее наблюдательность компенсировала прозопагнозию.

– В следующий раз буду стирать слой четвертаком, – пообещал Кьюсак. – И нет, я не выиграл в лотерею. Лучше.

– Мне предложили работу в «ЛиУэлл Кэпитал».

– Ха! – воскликнула она, передразнивая Джимми. – Ты согласился? Рассказывай, все рассказывай. И почему ты не позвонил из машины?

Всю дорогу от Гринвича до дома Кьюсак обдумывал свою карьеру и ипотечные беды. Однако теперь опасения насчет продаж ничего не значили. Его прекрасная Эми на шестой неделе. Он будет отцом.

«ЛиУэлл» предложил Джимми начать сначала, шанс погреметь ящиками кассы. В «ЛиУэлл» он может заработать большие деньги. Больше, чем три квартала сомервилльских сантехников, плотников и водителей автобусов, вместе взятых. За год он может заработать больше, чем его отец за всю жизнь.

«Мне нужно, чтобы вы сосредоточились на одном, – объяснил ему Лизер. – Рост доходов и рост «ЛиУэлл». Чтобы даже в ванной вы думали о нашей компании, а не о платежах по ипотеке».

– Есть еще мелкие детали, – ответил Кьюсак жене. – Надо кое-что утрясти.

Он старался говорить беспечным тоном. Привычка мира финансов.

– Там больше работы с продажами, чем я привык. Но «ЛиУэлл Кэпитал» – маленькая контора и, думаю, со временем моя роль будет расти.

– Ты им всем покажешь, – сказала она, чувствуя его сомнения. – Папа говорит, что ты можешь продавать лед эскимосам.

– Ага. Будь на то воля Калеба, я бы всю жизнь ходил от одной иглу к другой.

– Перестань, – игриво ответила она, ведя его к спальне. – Бери свое вино, Барни, и рассказывай подробности.

– Хочешь фиолетового динозавра? – пошутил он. – Я тебе покажу фиолетового динозавра[18].

Глава 12

Тем вечером в Гринвиче…

Сайрус Лизер ехал по гринвичским холмам в своем кремовом кабриолете «Бентли» с откинутым верхом. Мимо пробегали бесконечные каменные ограды. На всей территории, известной как «Срединная страна», на дорогу выходили новые особняки, а величественные здания двадцатых годов скрывались в глубине владений. Сай взглянул в сторону расползшегося летнего поместья Судьи Джуди[19], на южной стороне Раунд-Хилл-роуд, и покачал головой.

«Нью-Йорк пост» назвала ее поместье «Джудивилль». Особняк площадью в две с лишним тысячи квадратных метров выглядел как трансплантат откуда-нибудь из Нормандии, но ему не хватало той благородной патины, следа веков, которая придавала очарование французской деревне. «Пост» не права, решил Лизер. Конечно, в доме десять резных мраморных каминов и потолки высотой в два этажа. Но в нем всего тринадцать ванных комнат.

Джудивилль – ничто в сравнении с проектом Валерия Когана. Русский миллиардер собирался возвести суперособняк в три тысячи квадратных метров, с двадцатью шестью ванными и системой слива, которой хватит на всю Атлантику. Его планы включали турецкую баню, финскую баню и даже парикмахерский салон для собак. Сейчас на этом месте был гринвичский парк развлечений.

«Дайте судье передохнуть», – подумал Лизер.

Джудивиллю хватало всего пятисот лампочек. Пол Тюдор Джонс, хедж-фондовый миллиардер, каждое Рождество включал пятнадцать тысяч лампочек и синхронизировал их вспышки с четырехминутными вставками на FM 90,5. Только для развешивания этой праздничной иллюминации требовалась небольшая армия рабочих с лесами и стремянками. У главных ворот поместья стоял указатель. Знак указывал налево, чтобы гости не перепутали поместье с соседним «Белль Хейвен клаб». Да, проблемы были не только у Судьи Джуди.

Реальность: Лизер никогда не задумывался о чрезмерной помпезности каких-либо гринвичских поместий. Он рассматривал каждое как естественное и логичное завершение. Он понимал Судью Джуди, Валерия Когана и Пола Тюдора Джонса. Он понимал, почему основатель «САК Кэпитал» владеет Мунком и устраивает у себя на заднем дворе каток. «Нью-Йорк пост», освещая жизнь гринвичских богатеев, упускала главное.

Гринвич, со всеми его русскими олигархами, старыми состояниями и деньгами хедж-фондов, являлся живым, дышащим философским диспутом. Эти поместья, по мнению Сая, вовсе не символизировали счастливый финал накопленного богатства. Они возвращали к классическому вопросу: «Если никто не слышит, как падает дерево в лесу, издает ли оно звук?».

Гринвич поднимал тот же вопрос, но о деньгах: «Если никто не видит ваших денег, есть ли они у вас?»

Бьянка Сантьяго Лизер, глядя в кухонное окно, ждала мужа и думала, удастся ли им провести сегодняшний вечер без споров. Темные бразильские волосы и кожа цвета кофе с молоком; белые джинсы и топ от «Тори Берч». Бьянка являла собой одну из природных аномалий: стройная, но с большой грудью, невысокая, но величественная. Потрясающая в свои сорок семь. Сто пятьдесят семь сантиметров без обуви, очертания ног лучше, чем у любой мраморной скульптуры Лувра. Когда Бьянка появлялась на благотворительных обедах в туфлях на шпильках, мужчины забывали о ее росте. Они забывали о резиновой курице на тарелке и пялились. Даже Сай не мог не смотреть на нее.

Их шестнадцатилетний брак начинался хорошо. Бьянка строчила любовные романы в их кондоминиуме в Вест-Виллидж, а Сай ездил на такси в центр, в «Меррил Линч». И они всегда обедали вместе. Иногда их бурный дневной секс попадал на страницы ее романов, и все поклонники соглашались: когда дело доходит до страсти, Бьянка Сантьяго – непревзойденный мастер.

Сейчас Бьянка думала, что же пошло не так. Почему их брак скис. Ее не огорчал конец карьеры. Во всяком случае, она об этом не задумывалась. Она сама решила перестать писать, заботиться о девочках и поддерживать Сая.

Когда семья переехала в Коннектикут, Бьянка сама решила следовать напряженному графику гринвичских жен: пилатес до завтрака, чтобы удержать интерес мужа; дети в «Гринвич кантри дей скул» не позднее семи тридцати; шоколадный пончик и сплетни в «Старбакс»; затем шопинг в «Патрисия Герлей файн линжери», чтобы продемонстрировать мужу стройную фигуру и результаты диеты без жиров. А перед тем, как забирать девочек из школы, ланч за $49,95 с фасолевым салатом и белым вином, в компании других мамочек.

Но возможно, Бьянка играла в эту игру по другим причинам. Возможно, она сдалась под беспрестанным напором Сая. «Слушай, Бьянка, в моем бизнесе главное – это видимость. Нельзя, чтобы ты ежедневно исчезала в своей норе на десять часов и писала книги. Твоя работа должна быть невнятной, безгласной и декоративной».

После появления двойняшек ситуация только обострилась. Когда Саю стукнуло сорок, он начал вести счет детей. По его представлениям, размер семьи давал определенный статус в гринвичской Лиге серьезных пар.

Пятеро детей, по мнению Сая, – идеальное количество. Пятеро детей узаконивали женщину, которая осталась дома ради заботы о семье. Пятеро детей превращали жену в директора компании, особенно учитывая нянечек, горничных, поваров, садовников, водителей, личных тренеров и прочих домашних работников. Пятеро – карьера. Меньше – отмазка. Больше – уже на грани причуды, какие-то религиозные штучки. Он был одержим этим числом, порождавшим болезненные размолвки.

Сай: «Бьянка, у нас семь спален. Чего ты ждешь?»

Сай: «У Луизы с Чипом уже пятеро. А у Салли и Пенна скоро будет».

Теория Сая смущала Бьянку. «Муж думает, что пятеро детей – это новые Биркины», – однажды пожаловалась она нескольким подругам. В Бразилии хватало многодетных семей, но дети никогда не являлись символом статуса. Намного чаще их количество зависело от уровня бедности.

Пятеро детей – одна навязчивая идея. Блондинки – другая. Когда двойняшкам исполнилось одиннадцать, а может, двенадцать, Лизер организовал поздний визит парикмахера. До этой минуты он ни разу не упоминал о своем плане, «чудесном солнечном обесцвечивании», от которого его жене стало худо.

– Близняшки и так красавицы, – возразила она, придя в ужас от идеи сделать дочерей блондинками из бутылки. – Девочкам не нужна помощь.

– Парень может заняться и твоими волосами, пока он здесь, – давил Сай, расширяя трещину между их ценностями.

– Да что у тебя такого с блондинками? – сопротивлялась Бьянка. – Знаешь, даже в Гринвиче не все – блондинки.

– Но все выглядят блондинками. Я просто хочу немного подтолкнуть девочек.

Бьянка запомнила этот случай и решила любой ценой защитить дочек. Когда двойняшкам исполнилось четырнадцать, Бьянка скрепя сердце отправила их в Эндовер. Расстояние защищало их не только от безумных идей Сая, но и от постоянных «перестрелок» между отцом и матерью.

Лизер свернул на мощеную дорогу к своему поместью – дом почти в две тысячи квадратов, два гектара ухоженных газонов, идеально подходящих для крокета, и достаточно болотистых участков, чтобы усладить глаз любого борца за природу. Он притормозил и с минуту наслаждался тенью сумерек. Американские вязы, острейшие дубы, звездчатые магнолии – ветви, густо покрытые весенней листвой, приветствовали его и благодарили за избавление от экскаваторов. Лизер восхищался своим прочным домом с каменными стенами, добытыми из карьеров где-нибудь в Чили, Перу или какой-нибудь другой стране, усеянной древними руинами.

Не так уж плохо, решил Лизер. У него не было такого роскошного резюме, как у других хедж-фондовых магнатов. Он не играл в хоккей в Гарварде, как Фил Фэлкон из «Харбрингера» или Тим Баракет из «Аттикуса». Помогали ли выбитые зубы и разбитые головы взращивать великих финансовых менеджеров? Но он все равно хорошо поработал.

«Для начала сойдет». Так сказала бы его мать. Ей не довелось увидеть размах сына. Но он едва ли не слышал ее слова. «Почему ты не купил соседний домик? Он намного больше». И в глубине души, когда Сай расслаблялся и был честен с собой, он признавал ее правоту.

Лизер неторопливо подъехал к пятиместному гаражу. Бьянка настояла, что вечером они должны пообедать дома. Она готовила пасту; как всегда, рискованное предприятие.

На вкус ее «болоньезе» вполне приличны, ничего особого. Сложно испортить полкило говяжьего фарша, упаковку нарезанных грибов и баночку соуса из магазина. Высыпь все в кастрюльку и помешивай. Проблема была в Бьянке. Она улучшала соус. Последний раз оказался просто катастрофой. Она добралась до ящика «Шато Латур» 1961 года.

– Для аромата, – объяснила Бьянка, новоиспеченный повар, ратующий за здоровый образ жизни.

Сай заплатил триста девяносто тысяч за пять ящиков; триста девяносто тысяч за темно-гранатовый цвет и «насыщенный запах». «Винный советник» назвал «Шато Латур» 61-го «одной из легенд Бордо двадцатого века». Даже думая об этой бутылке, Лизер чувствовал аромат давнего времени, нотки ванили и дымного дуба, что-то прекрасное. Для Сая это вино было не просто «одной из легенд Бордо». Для него оно было лучшим вином двадцатого столетия.

– Вино убирает кислинку, – заявила Бьянка, защищая свой выбор.

– Атациды тоже, – буркнул он. – Почему бы тебе не добавить туда «Тумса»?

Лизер вздрогнул, когда вспомнил тот вечер: нескончаемая словесная перестрелка, которая назревала месяцами. А когда такса Бьянки сделала лужу на китайском ковре за восемьсот тысяч, дела пошли еще хуже.

Он поставил «Бентли» в гараж и пошел в дом, не зная, чего ожидать. Мистер и миссис Сайрус Лизер всегда обедали в местных ресторанах: у «Ребекки», когда рынки шли вверх, и в «Элм-стрит ойстер хаус», когда они падали. Супруги могли позволить себе нанять повара на полный рабочий день. Даже нескольких, с разными специализациями, посменно. Но на публике они избегали бесконечных домашних перепалок, стычек, которые Лизер именовал «Бомбежкой бункера», когда общался с другими парнями в тренажерном зале.

Бьянка встретила Лизера на кухне легким поцелуем – вежливым, практичным и вполне подходящим для фотосъемки в общественных местах.

Таксы Фредди и Джинджер, танцевальная парочка[20], выскочили из-за угла и понеслись к Лизеру. Он был их господином и повелителем. Раз он появился, их скоро покормят. А может, все это нюханье, фырканье и суматоха означали, что им известен секрет Бьянки…

– Прибыла картина из Исландии? – с надеждой спросил Лизер.

– Да, – подтвердила она. – Но у меня другие новости.

– И как тебе? – возбужденно поинтересовался Сай, имея в виду свою последнюю покупку у Сигги.

– Ты не выносишь, когда я лазаю по твоим вещам, – с неожиданной усталостью ответила жена.

– Сигги хочет, чтобы его парни из местного отделения завтра уже повесили картину, – доложила Бьянка.

– Так что за сюрприз? – спросил Лизер, заметив, как быстро она теряет интерес к теме.

– Сай, а почему ты удивляешься? Я написала десять бестселлеров.

От этого вопроса Бьянка помрачнела, и Лизер немедленно приготовился к неприятностям. Внезапно зазвонивший мобильник – нежданный подарок судьбы – избавил его от пятнадцати раундов в кухонном Бойцовском клубе. Он взглянул на номер и сказал:

– Мне нужно ответить. Ты сможешь добыть «Моллидукер Боксер»[21] 2005 года?

При слове «добыть» Бьянка ощетинилась, но направилась к погребу. Лизер вошел в гостиную.

Сейчас Лизера не волновало, даже если вся бутылка «Моллидукер» за шестьдесят долларов отправится в «болоньезе». Он забыл о «насыщенном запахе» «Шато Латур». Не заметил ярости, мелькнувшей в глазах жены.

Сай, как ему показалось, вышел за пределы слышимости и прошептал в телефон:

Несколько секунд Лизер молча слушал. Он уставился в пустое пространство справа от семифутового камина. Он позабыл о Сигги и новой картине. Не замечал собак, которые радостно обнюхивали свое любимое место на ковре за восемьсот тысяч. Лизер, напрягшись, слышал только знакомый голос в телефоне.

Бьянка, спустившись на две ступеньки к винному погребу, остановилась и свистнула Фредди и Джинджер. Когда собаки примчались, она протянула им руку. Обнюхивание руки удерживало парочку от тявканья. Другой рукой Бьянка собрала волосы назад и повернулась ухом к углу. Она не могла не подслушать.

Бьянка Сантьяго с рождения была вуайеристкой. До Сая, или «до новой эры», как она говорила, сверхъестественное любопытство вывело ее на пьедестал автора бестселлеров, опубликованных на тридцати восьми языках, включая фарси, тагальский и турецкий. До Сая она мечтала превратить свои любовные романы в голливудскую мыльную оперу.

– Я не могу говорить, – прошептал Сай в мобильник, повернувшись спиной к погребу. Он побагровел, ноздри раздувались. Он мог обойтись без этого партнера.

Бьянка напрягала слух. Собаки потеряли интерес к ее пальцам и помчались обратно к ковру, лапы скользили по отполированному деревянному полу. Бьянка, глядя на напряженную спину мужа, окончательно убедилась в том, что она давно подозревала. Поздний час, шепот и равнодушие к ней в постели – все ясно. У Сая роман.

Еще несколько тихих слов, Сай отключил телефон и сразу обмяк. Как другой женщине удалось добиться такой власти над ее мужем, подумала Бьянка. Это просто невозможно.

Она развернулась и поспешила вниз. В тусклом свете винного погреба сжала кулаки и решила, что ответить на неверность мужа нужно чем-то исключительным. Ее любимая Дороти Паркер выразилась по такому случаю просто безупречно: «Так мне и надо. Нечего было складывать все яйца в одну сволочь!»[22]

– Все под контролем, – прошептал в трубку Лизер. Помолчал, сдерживая гнев и слушая партнера, затем повторил как можно увереннее: – Все под контролем. Кьюсак согласился на работу. У него проблемы с деньгами.

Лизер снова замолчал, поморщившись от ответа партнера, и посмотрел, не видно ли жены. Он не замечал задранную лапу Фредди, на этот раз рядом с коробкой из Исландии.

– Дай мне пару месяцев, – сказал Лизер, – и тесть Кьюсака будет есть у меня с руки. Уверен, мы получим Калеба Фелпса в клиенты.

Лизер положил трубку и расслабил плечи. Никто больше не заставлял его почувствовать себя таким бессильным. Даже Бьянка, которой требовалось в десять раз больше заботы и ухода, чем его «Бентли». Он пошел на кухню, проверить «болоньезе», опрокинуть бокал «Моллидукер» и забыть о своем партнере.

Сай вошел в ту самую минуту, когда Бьянка выливала в соус «Шато Латур» 1961 года. Каждая унция вина, каждое бульканье темно-гранатового совершенства, добавляла к кастрюльке с пятидолларовым соусом еще две с половиной сотни.

– Только не это, – пробормотал Лизер, думая, нельзя ли выставить жену на «И-бэй»[23].

– Фредди, Джинджер, – позвала Бьянка. – А ну, кто у нас любит «болоньезе»?

Глава 13

Убийца…

На следующее утро Рейчел повернула на восток, к Шестьдесят девятой и Мэдисон, держась подальше от прямого пути между клиникой Дока и Колониальным клубом. Повторяемость в ее деле опасна, даже в Нью-Йорке. Этот город приправлял все двумя частями хаоса и здоровой порцией неожиданностей.

На углу Лексингтон и Шестьдесят пятой Рейчел заметила женщину, вероятно, няню, которая орала на маленького рыжеволосого мальчика. Тот рыдал и что-то кричал, отчаянно пытаясь вырваться из ее хватки. Няня, с одутловатым от раздражения или усталости лицом, упустила его и вскинула руку для удара.

Рейчел поставила свою миссию на паузу, приняла левее и толкнула няню бедром. Молодая женщина выпустила руку мальчика и грохнулась на тротуар, проехав подбородком по бордюрному камню.

– Малыш, ты в порядке? – спросила Рейчел у мальчика.

Он ничего не ответил, только засунул в рот большой палец, даже не пытаясь вытереть текущие по щекам слезы.

– Смотри, куда идешь, – зашипела няня, пытаясь сесть и вытирая кровь с подбородка.

– Малыш поставляется с гарантией, – предупредила Рейчел, поднимая женщину на ноги. – В моем лице.

С этими словами она двинулась дальше по Лексингтон, собираясь на Шестьдесят четвертой повернуть на запад, к Пятой авеню. Няня, разинув рот, смотрела ей вслед. Но Рейчел не обернулась. Она уже выходила на позицию огневого удара.

К одиннадцати утра Генриетта сменила костюм от «Шанель» на черный плавательный «Спиду». Длинные седые локоны скрылись под синей шапочкой с эмблемой «Найк». Генриетта оценивающе посмотрела на свое отражение в прохладной воде бассейна. Посмотрела и одобрила. Усилия – одежда, упражнения, поездки в салон, не говоря уже о сотнях разных кремов – окупились.

Даже в семьдесят шесть Генриетта ловила на себе взгляды мужчин из нью-йоркского «высокого общества» благородной филантропии и больной печени. Именно поэтому она рассматривала бассейн Колониального клуба как безопасное место. Мужчин здесь не бывало, да и члены клуба нечасто отваживались спуститься сюда. Здесь ее некому оценивать. Не нужно беспокоиться о внешности.

Генриетта наслаждалась передышкой. Сейчас ей не нужны драгоценности от «Тиффани» или косметика с первого этажа «Сакс» на Пятой авеню. На ней спандекс из «Спорт Оторити». За ней не тянется след сложных ароматов из бутиков на Мэдисон-авеню. От нее пахнет хлоркой. Она получала удовольствие от одиночества утренней тренировки, полупрозрачные руки уже сморщились от воды.

Хеджкок согнулась на краю мраморного бассейна, брызгая водой на плечи и готовясь к тридцати кругам. На соседней дорожке в воде скользила молодая женщина. Легкими гребками она покрыла всю длину бассейна и выполнила безупречный переворот у дальнего края.

Маневр, текучее движение настоящего спортсмена, впечатлял. Неожиданно Генриетта рассердилась. Это практически вторжение. Она не могла припомнить, чтобы хоть раз делила с кем-нибудь бассейн во время утреннего заплыва. Да еще этот проклятый переворот…

За сорок лет плаванья Генриетта много раз пыталась выполнять перевороты, но они ей не давались. Всякий раз в нос попадала вода, и она либо начинала чихать, либо судорожно хватала воздух ртом. Даже личный тренер Генриетты сдался и больше не пытался учить ее правильно двигаться. С тех пор прошло десять лет. А сейчас, в бассейне Колониального клуба, плавает какая-то женщина, нарушая неприкосновенность ее личного святилища, и с легкостью делает этот проклятый переворот…

Женщина подплыла ближе. Ее кроль был безупречным и гладким, движения – сильными и уверенными. Она коснулась края соседней дорожки, остановилась, чтобы передохнуть, и улыбнулась Генриетте. Ярко-зеленые глаза. На тыльной стороне правой кисти вздулся неприятный белый шрам, похожий на круглый след от сигаретного ожога.

Генриетта отвела взгляд, борясь с желанием лишний раз посмотреть на руку незнакомки. Она не обратила внимания на странную пластмассовую штучку, которую женщина держала в левой руке. Этот кусочек пластмассы не имел никакого отношения к плавательной дорожке. По правде говоря, он все равно остался бы загадкой для семидесятишестилетней женщины, гордившейся своим весом – сорок девять килограмм, еще не просохнув.

На зеленоглазой пловчихе лет тридцати, симпатичной и полногрудой, был темно-синий купальник и белая шапочка. Красивая, но одно Генриетта знала точно. Эта женщина – не член Колониального клуба.

– Вы, наверное, гость? – спросила Генриетта самым обаятельным и приятным тоном.

В ее интонациях не было обвинений, только искренность и дружелюбие. «Добро пожаловать, гостья».

– Да, – ответила женщина; из-под шапочки выбилось несколько локонов светлых волос. – Это сказочный бассейн.

Генриетта задумалась, как бы выяснить, кто пригласил незнакомку, не показавшись грубой.

Рейчел, которая узнала многое, пока прогуливалась по зданию клуба, прочла мысли пожилой женщины:

– Лиз сказала, что мне здесь очень понравится. Она была права.

Генриетта немедленно признала зеленоглазую женщину в темно-синем купальнике.

– Вы подруги? – спросила Рейчел, ее обаяние могло расплавить кусок железа.

– Мы с Лиз обедаем каждую пятницу, – ответила Генриетта. – И, кстати, мне пора начинать мои круги. Иначе я не успею закончить вовремя.

Генриетта поплыла спокойным брассом, который, в отличие от вольного стиля, не требовал переворотов. Она обожала воду. Бассейн вселял в нее энергию, отгонял боль, неизбежную, если тебе семьдесят шесть и у тебя одно искусственное бедро. В бассейне, пусть и ненадолго, ей снова шестнадцать. Генриетта плыла и думала, что эта молодая женщина все же какая-то странная.

Рейчел наблюдала за Генриеттой. Когда пожилая женщина преодолела треть бассейна, Рейчел бросилась следом. Кроль нес ее вперед, как молнию. Она обогнала Генриетту, сделала переворот и ушла в сторону, как акула, которая почувствовала кровь.

Гребок ногой. Скольжение. Охота. Рейчел вонзила иглу шприца в тощее бедро старухи. Большой палец надавил на поршень, и в тело Генриетты Хеджкок – сорок девять килограмм и полное отсутствие диабета – вошло сто единиц инсулина.

Рейчел, как медсестра, в подобных случаях предпочитала ручки «Апидра». По ее мнению, «Апидра» работала быстрее конкурирующих брендов, которым для достижения эффекта требовалось минут пятнадцать. Многие диабетики пользовались «Апидрой» вообще без задержек. Они рассчитывали дозу – единица на десять углеводов или пять единиц на сладкий йогурт с мюсли – и делали укол прямо перед едой.

Рейчел не считала углеводы. Сто единиц «Апидры» – тяжелая артиллерия. Скоро начнется гипогликемия: учащенное сердцебиение, расстройство зрения, раздражительность, а потом – потеря сознания. Хорошее решение, «резервированная система», как говорят военные. Если старуха не умрет от диабетической комы, она попросту утонет в бассейне.

– Ой, – вскрикнула Генриетта и схватилась за бедро, из глаз потекли слезы.

– С вами все в порядке? – спросила Рейчел, пряча в ладони ручку.

– Без очков, Генриетта, я слепа как летучая мышь.

– Мне показалось, вы меня ущипнули. А откуда вы знаете мое имя?

– Я сломала ноготь, – успокаивающим тоном ответила Рейчел, не обращая внимания на вопрос. – Плывите к бортику.

Когда они добрались до края бассейна, Генриетта сказала:

Голос Генриетты уже звучал так, будто ее язык распух и не помещается во рту. Полупрозрачная от возраста кожа становилась желто-серой. Над бровями виднелись капельки влаги: следы то ли воды, то ли работы надпочечников, которые выбрасывали адреналин в отчаянной попытке справиться с резким падением сахара.

– Откуда вы знаете мое имя? – невнятно произнесла Генриетта.

– Мне очень жаль, – ответила Рейчел; успокаивающий голос и демонический блеск глаз. – Ваше отсутствие расстроит Уолтера. Но мне кажется, для вас он слишком молод.

– Послушайте, – попыталась выговорить Генриетта; казалось, у нее во рту два языка, и они борются за свободное место. – Мне плохо.

Она попыталась выбраться из воды. От напряжения руки дрожали, но силы в них уже не было, и Генриетта рухнула, повиснув на краю бассейна.

– Послушайте, – снова прокаркала Генриетта, голова тряслась, глаза дергались.

– Знаете, Генриетта, низкий сахар странно влияет на людей. Я как-то слышала о парне, который выбежал на улицу, запрыгнул на капот машины своего босса и мочился на ветровое стекло.

Рейчел любила эту часть своей работы. Она казалась себе уличным котом, играющим в переулке с пойманной мышью.

Рейчел не замечала, как трет шрам у себя на руке.

– Девочки из Клуба очень огорчатся, если узнают об этом.

– Послушайте, – в последний раз произнесла Генриетта.

Она опустила голову, сильно ударившись лбом о край бассейна. Потом тело с посеревшим лицом соскользнуло вниз, в воду.

Для ровного счета Рейчел вытолкнула старуху в центр бассейна.

– Спокойной ночи, Генриетта, – прошептала она, убедившись, что они по-прежнему одни в огромной комнате. – Я еще могу присоединиться за обедом к Уолтеру.

Рейчел выбралась из бассейна и заметила на соседнем стуле сумочку Генриетты. Улыбнулась и быстро просмотрела содержимое, рассчитывая на флакончик «Шанель».

– О, именно то, что нужно, – сказала она вслух, удивившись модному розовому тазеру.

Рейчел поспешила в раздевалку. Быстро оделась, напялив плащ, гигантские солнечные очки и шляпу. Вышла из здания, не привлекая особых взглядов. Как хорошо работать в общественных местах. Намного меньше уборки.

Снаружи, под апрельской моросью, Рейчел влилась в поток пешеходов и громко вздохнула; ньюйоркцы привыкли к звуковым эффектам и не обращали на них внимания. Утренний заплыв в бассейне оказался хорошим бонусом. Возбуждение убийцы, приправленное эндорфинами от тренировки, намного сильнее всего опиума Индокитая. Она посмотрела на часы в мобильнике. Пора возвращаться в клинику.

Глава 14

21 апреля, понедельник…

– Я тебя уничтожу, Лизер. Я накажу тебя. Публично. Ты будешь стоять на задних лапках, пока весь мир не узнает, кто ты на самом деле. Бесцветный человечишка с крошечным хедж-фондом и вялыми мозгами, которым даже лоботомия прибавит десяток пунктов «ай-кью».

Олавюр, сидя в одиночестве в своем Рейкьявикском офисе, просматривал котировки акций и разговаривал сам с собой. «Хафнарбанки» сейчас не проблема. Акции шли по 907 крон. Не очень хорошо, но со времени встречи с председателем Гвюдйонсеном они поднялись на 6,7 процента. Катарцы уже покупали, и первые результаты налицо.

Проблема заключалась в «Бентвинге», и проблемой было терпение. Его терпение. Акции «Бентвинга» тоже росли, и в пятницу они продавались по самой высокой цене за год. Учитывая высокие цены на электроэнергию, сегодня они скорее всего дойдут до 62,31 доллара. Этот рост приемлем только в свете обещания, которое банкир дал Гвюдйонсену: «Мы выберем момент, чтобы сыграть на понижение с «Бентвингом». Мы сделаем все как следует».

Олавюр хотел атаковать «Бентвинг» прямо сейчас. Но благоразумие диктовало иной шаг. Блицкриг – ад и разрушения – начнется, как только Олавюр завербует Сигги и превратит тихого владельца галереи в шпиона. До минуты, когда «Хафнарбанки» и катарцы откроют огонь по «Бентвингу», остались недели, а то и дни. Не больше. А потом они обрушат акции компании, как камень со скалы.

На выходных лучший источник Олавюра сообщил, что в «ЛиУэлл Кэпитал» пришел новый парень, Джимми Кьюсак. Элитное образование. Воспитан в «Голдман Сакс». Завтра его первый рабочий день.

Олавюр припомнил свой первый день в «Хафнарбанки», тринадцать лет назад. Все обещания и ожидания. Он покачал головой и с легчайшим уколом совести произнес: «Поздравляю, Кьюсак. Добро пожаловать в наш мир, хакарл».

Он имел в виду тухлую акулу. Исландская кухня отличалась не столько деликатесами, сколько испытаниями, которые надо пережить. Традиционный рецепт приготовления хакарла предусматривал потрошение акулы и закапывание обезглавленной туши в песок. Там она тухла в течение двенадцати недель. Потом рыбу доставали, нарезали полосками и вешали сушиться. Через несколько месяцев с полосок счищали коричневую корочку, нарезали их кубиками и предлагали каждому, кто осмелится попробовать. Хакарл пах, как средство для дезинфекции туалетов, да и на вкус был примерно таким же.

По мнению Олавюра, эта процедура прекрасно подходила для сотрудников «ЛиУэлл Кэпитал» и прочих хедж-фондов.

В пяти часах от Рейкьявика Джимми въехал на парковку под зданиями «Гринвич Плаза». Он поставил свой потрепанный синий «БМВ» – двести пятьдесят тысяч миль пробега – между новейшей моделью «Мерседеса» и двухцветным «Мазератти». Потом вернулся к въезду и пошел мимо такси, стоящих слева у платформы «Метро Норт».

На поезде добираться сюда удобнее, чем на машине, и не так неловко. Но Кьюсак теперь работает в продажах. Ему нужна мобильность, на случай если неожиданно потребуется встретиться с клиентом. К тому же он любил, когда из окон машины ревет Рой Орбисон. Так что Джимми решил ездить до тех пор, пока не найдет свой клад в «ЛиУэлл Кэпитал» или пока не устанет от You Got It.

Джимми уже чувствовал трепет первого дня, его сладость и горечь. «ЛиУэлл Кэпитал» предлагал ему начать сначала. Он – неофициальный ученик Сая Лизера, становящегося легендой Хеджистана.

Сладость: если рынки пойдут ему навстречу, Кьюсак решит свои денежные беды в феврале, когда выплачиваются премии. Если немножко повезет и он утроит активы «ЛиУэлл Кэпитал», то сам войдет в легенды. Он сможет претендовать на свое законное место среди богов Гринвича.

Горечь: у Кьюсака нет формального контракта. Отец Эми ничего не знал о проблемах Джимми с ипотекой или его устном соглашении с Лизером. Однако Калеб вечно проповедовал: «Все должно быть на бумаге». Мысли Кьюсака выписывали кренделя; внезапно он засомневался, что Сай сдержит свое слово.

«Литтон» исчез после отправки того письма. А вот Алекс Краузе оказался настоящей головной болью. Агент из «Чейз Ауто Файненс» уже звонил дважды, и каждый раз задавал один и тот же главный вопрос: «Когда вы заплатите нам деньги?»

Кьюсак впервые вошел в «ЛиУэлл Кэпитал» как сотрудник компании, и Аманда громко объявила:

– Рады видеть вас, – добавила Никки; сияющее лицо и хриплый голос.

Обе женщины носили в офисе – девятнадцать градусов, свежо – легкие кардиганы. Никки заменила свой гвоздик с бриллиантом на другой, с синим камнем. Новый сиял ярче, менее элегантный, но таинственный и манящий.

– Приятно видеть вас, – ответил Кьюсак, нацепив свою кривую улыбку, и пожал женщинам руки.

Он позабыл, какая Никки маленькая, не выше метра шестидесяти. А может, просто не обратил внимания в дымке интервью.

– Сай уже рассказал всем, какой вы замечательный, – сказала Никки.

– Пойдемте внутрь. Сай первым делом хочет вас видеть.

Лизер поднялся с кресла с уверенностью боксера, который тридцать секунд назад нокаутировал своего соперника. Его длинные черные волосы падали на плечи. Он протянул руку, по-рабочему грубую, и сделал приглашающий жест.

– Сядьте и расслабьтесь. Еще успеете наработаться.

Кьюсак осматривал офис Сая и вновь поражался этому обилию произведений искусства. На стенах не осталось и десяти свободных сантиметров. Картины занимали каждый закуток, каждый угол, любую плоскую поверхность, где можно было вбить крюк. Джимми назвал бы кабинет антикварной свалкой «брик-а-брак», если бы работы не выглядели так дорого.

– Давайте обсудим вашу ипотеку, – сказал Лизер.

– Да, к делу, – с готовностью ответил Кьюсак, надеясь скрыть свою тревогу.

– Наш юрист по недвижимости может закрыть сделку сегодня утром. Нужны только инструкции по трансферту, и мы немедленно переводим три и один миллиона куда вы скажете. Все верно, да?

Кьюсаку хотелось кричать. Хотелось выдохнуть весь воздух из легких в одном облегченном вздохе. Вместо этого он ответил самым безразличным тоном:

– Да, все верно. А что с моим рабочим контрактом?

– Условия, как мы обсуждали? – спросил Кьюсак, откидываясь в кожаном кресле.

– Да? – спросил Кьюсак, подавляя порыв добавить «они есть всегда».

– Если вы уходите из «ЛиУэлл Кэпитал», по любой причине – увольнение или работа у конкурентов, вы возвращаете мои деньги. Ваша ипотека должна быть выплачена в тридцать дней.

– Ни единой запятой, Джимми. Стандартный договор займа.

Примечания

1

МБА (англ. MBA) – магистр бизнес-администрирования.

2

Намек на судьбу печально известного немецкого дирижабля LZ 129 «Гинденбург», потерпевшего катастрофу и погибшего в 1937 г.

3

Джозеф Робинетт «Джо» Байден-младший (р. 1942) – американский политик, член Демократической партии, 47-й вице-президент США.

4

Адская Кухня – район Нью-Йорка, на Манхэттене, с традиционно высоким уровнем преступности.

5

Сэр Майкл Кейн (р. 1933) – британский актер, один из самых востребованных в период 1960–1990-х гг.

6

Имеется в виду биржевой индекс Доу-Джонса.

7

Прозвище, которое употребляет индеец Тонто в популярном радио– и телесериале «Одинокий рейнджер». Обычно переводится как «верный друг».

8

МТИ – Массачусетский технологический институт.

9

Фильм Ридли Скотта (1991).

10

Обычай американских католиков переворачивать статую св. Иосифа и ставить ее во дворе, пока дом выставлен на продажу.

11

Обеспеченные долговые обязательства, на русском нет устойчивой аббревиатуры.

12

GARCH – модель расчета волатильности, обобщенная авторегрессионная условная гетероскедастичность.

13

Американский ситком 60-х гг.

14

Робот из фантастической саги «Звездные войны».

15

Quid pro quo (лат.) – взаимная компенсация.

16

Хью Майкл Джекман (р. 1968) – популярный австралийский и американский теле– и киноактер, продюсер, известный широкой публике по роли супергероя-мутанта Росомахи в антологии «Люди Икс».

17

Марка австралийского красного сухого вина.

18

Они имеют в виду Фиолетового Динозавра Барни из американского детского телесериала «Барни и друзья».

19

Джудит Шейндлин (или Судья Джуди, р. 1942) – американский адвокат, судья, телеведущая и писатель. Она наиболее известна широкой публике как телеведущая собственного шоу «Судья Джуди», которое ведет с 1996 г. Входит в десятку самых богатых женщин в шоу-бизнесе США.

20

Намек на фильм Ф. Феллини «Джинджер и Фред» (1986).

21

Марка австралийского красного сухого вина.

22

Дороти Паркер (1893–1967) – американская писательница и поэтесса, известная своим едким юмором. Ее выражение звучит как «putting all my eggs», у автора «keeping all my eggs», но суть от этого не меняется. Правда, Паркер сказала это по поводу своей неудачной беременности, что придает выражению (eggs) несколько иной оттенок, чем у автора.

23

«И-бэй» (англ. E-bay) – крупнейший мировой имнтернет-аукцион.

«Боги Гринвича» » Норб Воннегут » Детектив

Норб Воннегут Боги Гринвича

Благодарности

Глава 1

11 декабря 2007 года

Глава 2

12 декабря, среда

Глава 3

19 декабря, среда

Глава 4

22 января, четверг

7 февраля, четверг

9 марта, воскресенье

Глава 5

16 апреля, среда

Глава 6

В городе…

Глава 7

Все лучшее в жизни – бесплатно…

Глава 8

Интервью…

Глава 9

Рейкьявик…

Глава 10

Интервью…

Глава 11

Тем вечером в Нью-Йорке…

Глава 12

Тем вечером в Гринвиче…

Глава 13

Убийца…

Глава 14

21 апреля, понедельник…

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Норб Воннегут
Боги Гринвича