книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Пол Стретерн

Шопенгауэр: Философия за час

Paul Strathern

SCHOPENHAUER

Philosophy in an Hour


Перевод с английского А. Бушуева, Т. Бушуевой

Художественное оформление В. Матвеевой


© Paul Strathern, 1998

© Бушуев А., Бушуева Т., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014 КоЛибри®

Введение

Современная философия началась с Декарта. Все подвергая сомнению, он свел наше знание к единственно достоверному положению: cogito ergo sum[1]. К сожалению, потом он приступил к выстраиванию нашего знания о мире заново, как если бы до этого ничего не происходило. Чуть позже британские эмпирики Локк, Беркли и Юм встали на столь же разрушительный путь, утверждая, что наше знание базируется исключительно на опыте. К тому времени как Юм завершил этот процесс, от человеческого знания остались одни руины. Согласно Юму, весь наш опыт представляет собой пестрый набор самых разных ощущений и все наши выводы, сделанные на его основе, не имеют ровным счетом никакой философской достоверности.

Именно этот абсурд и пробудил Канта от его «догматических грез». Принимая во внимание эмпиризм, однако при этом отказываясь идти у него на поводу, Кант создал одну из величайших философских систем.

Начав с возвышенного и закончив смешным, Гегель позднее создал свою собственную, не менее внушительную философскую систему. Его современник Шопенгауэр отнесся к ней с презрением, которого она, несомненно, заслуживала. В том, что касается эпистемологии – учения о познании мира, сам он придерживался кантианской точки зрения. Однако Кант создал также возвышенную и прекрасную систему морали. В глазах Канта мир был наделен непревзойденной красотой и имел моральное основание. «Es ist gut»[2] – таковы, говорят, были его последние слова. А в своей последней великой работе, посвященной цели и назначению нашего мира, Кант сказал: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне»[3]. Как мы увидим, Шопенгауэр смотрел на эти вещи совершенно иначе.

Жизнь и труды Шопенгауэра

Шопенгауэр вновь возвращает нас на грешную землю. И хоть человеком он был малоприятным, его философские работы достойны восхищения. Из всех мыслителей он был самым тонким стилистом после Платона. Его философская система не может оставить вас равнодушными. Впервые после Сократа философия Шопенгауэра впитала в себя всю полноту личности своего создателя. Его труды дают нам наглядное представление о том, что это был за человек, правда, с одной оговоркой. Читая его работы, необходимо постоянно помнить: то, что на страницах его книг кажется верхом остроумия, проницательности и искренности, в реальной жизни может обернуться сарказмом, эгоизмом и агрессией. Вне сцены комедианты редко демонстрируют человеческие качества. И одно то обстоятельство, что остроумные философы – явление редкое, не делает их исключением из этого правила. (Сократу крайне повезло, что у нас не осталось свидетельств его жены Ксантиппы.)

Но Шопенгауэр был оригинален и в другом, куда более важном отношении. Не зря его называют «философом пессимизма». Как и в случае с другими крупными философами, невозможно избавиться от ощущения, что пишущий являет собой образец достойного поведения и ждет от вас того же. У него все необыкновенно серьезно и высоконравственно. (Даже Юм, разрушая все и вся, был крайне серьезен.) С другой стороны, Шопенгауэр не скрывает того, что воспринимает и сам мир, и нашу жизнь как неудачную шутку. В этом смысле он гораздо ближе к реальному положению дел, чем те, кто смотрит на мир сквозь розовые очки либо пытается отыскать в нем какое-либо предназначение. В свое время, послестолетий засилья христианства и века рационализма, шопенгауэровский пессимизм внес свежую струю. Хотя сам философ был пессимистом лишь в той степени, в какой утверждал, что миру безразлична наша судьба, он не унижает нас намеренно.

Такая точка зрения была высказана столь полно впервые со времен стоиков, дистанцировавшихся от этого мира с его злом и пороками. Шопенгауэр сделал то же самое, но только в ярко выраженной, напористой и приземленной манере. Кроме того, он был слишком большой эгоист, чтобы самому практиковать такое самоотречение (что не мешало ему видеть себя образцом аскетизма). Эти парадоксы в известной степени и объясняют популярность философии Шопенгауэра. Они проистекают из противоречий, лежавших глубоко в его натуре и оставшихся неразрешенными до конца его дней.

Артур Шопенгауэр родился 22 февраля 1788 г. на берегах Балтийского моря в городе Данциге (ныне польский Гданьск), откуда рукой подать до Кенигсберга, в котором прожил всю свою жизнь предмет его поклонения Иммануил Кант. Отец будущего философа был купцом, хотя и происходил из знатной семьи. Мать была веселой женщиной с нереализованными художественными наклонностями.

В семье царили космополитические взгляды. Мальчика нарекли Артуром по той причине, что этим именем называют детей в Англии и Франции. Когда в 1793 г. в Данциг вошли пруссаки, которые не разделяли столь непатриотичные воззрения, отец Шопенгауэра тотчас перевез семью и перевел свое коммерческое дело в вольный город Гамбург. Здесь семейство Шопенгауэров поселилось в красивом старинном особняке в Альтштадте (Старом городе).

Их новый дом был достаточно вместительным – в нем даже имелся зал для балов с красивыми панелями и лепным потолком. К дому прилегали склады, откуда был виден канал, где разгружались баржи. Таких особняков в Гамбурге было немало. В них жили семьи зажиточных купцов, время от времени приглашавшие друг друга в гости. Однако семейного уюта в доме Шопенгауэров не было – юный Артур рос в атмосфере педантичности, получая слишком мало тепла и любви и, кажется, особо в них не нуждаясь.

В возрасте десяти лет мальчика отправили на два года во Францию изучать французский язык. Здесь он жил в семье делового партнера отца в Гавре и даже стал кем-то вроде брата сыну этой семьи, Антиму. Когда Артуру исполнилось пятнадцать, родители взяли его с собой в двухгодичное путешествие по Европе.

В Лондоне на него произвели неизгладимое впечатление улица Пикадилли и театры. Увы, затем он был вынужден провести несколько месяцев «во тьме египетской», изучая английский язык в частной школе в Уимблдоне, пока его родители путешествовали по Шотландии. Система английского воспитания восполнила все то, что он недополучил по причине непосещения прусской школы, – в частности, такие «прелести», как ныряние в бассейн перед завтраком, регулярные порки, английская кухня и бесконечные посещения церкви.

С другой стороны, учеба в Англии подготовила его к посещению других, куда более мрачных мест. Так, например, в Бордо Артур два месяца жил в том самом доме, из которого двумя годами ранее бежал безумный Гельдерлин. Будущий философ также побывал в Тулоне, где к галерам, в «омерзительной грязи», были прикованы шесть тысяч рабов. (Спустя годы Шопенгауэр воспользовался этим ужасающим образом для описания страданий человечества, прикованного ко злу, которое несет в себе воля к жизни.) В Богемии Артур поднялся на гору Шнеекоппе. Его впечатления сохранились в книге посетителей горного шале:

Кто может подняться на вершину

и остаться безмолвным?

Артур Шопенгауэр из Гамбурга.

Но в целом для юного Артура это было довольно безрадостное время. Где бы ни останавливалась их семья, путешествуя по странам Европы, повсюду были видны печальные последствия недавних наполеоновских войн. На улицах городов с протянутой рукой стояли искалеченные ветераны, многие городки и деревни пришли в запустение. Наполеон же никак не мог удовлетворить свою манию величия. Век, который начался надеждами Французской революции, выродился в отчаяние, ощущавшееся по всей Европе. Именно в это время родились и изощренная беспечность Байрона, и меланхоличная лирика великого итальянского поэта Леопарди. Это был, по выражению Гете, обреченный мир. Мир, в котором Бетховен в гневе разорвал титульный лист своей «Героической симфонии» с посвящением Наполеону.

Шопенгауэр остро переживал все эти события и надеялся внести свой вклад в мировую культуру. Увы, этим надеждам, похоже, не суждено было сбыться, поскольку отец рассчитывал, что он продолжит семейное дело. После путешествия по Европе Шопенгауэр вынужден был оставить мечты об образовании и стать учеником в гамбургской конторе, что стало для него источником глубокой личной неудовлетворенности, хотя и тщательно подавляемой. (В этом же возрасте схожие обстоятельства стали причиной нервного срыва у не менее упрямого Юма.)

Неожиданно все изменилось. Рано утром 20 апреля 1805 г. отец Артура взобрался на крышу склада позади их дома и бросился в канал. Причины, подтолкнувшие его к самоубийству, до сих пор остаются невыясненными. Его брак давно превратился в дурной фарс, ситуация в Европе не внушала оптимизма, перспективы семейного дела были далеко не радужными. Но решающую роль, по всей видимости, сыграла предрасположенность к меланхолии (которую унаследовал и его сын), а также наличие в роду Шопенгауэров случаев душевной неуравновешенности. (Известно, что бабка Артура по отцовской линии сошла с ума.) Однако самого Шопенгауэра никак нельзя было назвать склонным к безумию – напротив, мир еще не видел мыслителя, который бы рассуждал столь здраво.

Самоубийство, как это бывает в подобных экстраординарных случаях, замяли, чтобы не провоцировать желающих последовать дурному примеру. Семейное дело пришлось свернуть, тем более что проценты от него позволяли жить безбедно. Мать Артура, взяв с собой его младшую сестру, переехала в Веймар, известный своей бурной культурной жизнью. Восемнадцатилетний Шопенгауэр остался в Гамбурге, где продолжил работать в конторе. И хотя дело ему не нравилось, он все же чувствовал себя обязанным им заниматься. Незадолго до смерти отец познакомил Артура с эссе, написанным поэтом Маттиасом Клаудиусом и озаглавленным «Моему сыну». Стоическая отрешенность, которую проповедовал поэт, нашла отклик в душе Артура, ибо оказалась созвучной его собственным чувствам. Впрочем, это вовсе не означало, что он бесконечно предавался самонаблюдению. Как и в более поздние годы, реальная жизнь Шопенгауэра подчас шла вразрез с его сокровенными мыслями и чувствами. Именно в этот период для изучения основ коммерции в Гамбург приехал Антим, его друг из Гавра. У обоих водились деньги, и по выходным друзья посещали театры, заводя знакомства с актрисами и хористками. Если знакомства не получалось, приходилось довольствоваться «продажными объятиями шлюх».

В 1807 г. Шопенгауэр наконец нашел в себе мужество ослушаться наставлений отца и уехал из Гамбурга в Готу, где приступил к учебе в школе, надеясь получить необходимый для поступления в университет аттестат. Увы, он был слишком взрослым для школы и вскоре был исключен (за написание не слишком смешного и даже оскорбительного стишка о непросыхающем учителе). Потерпев фиаско в Готе, Шопенгауэр отправился к матери в Веймар.

За это время та успела превратиться в звезду литературных салонов. Она начала пописывать сама и даже завела дружбу с великим Гете, этим патриархом немецкой литературы, и с остроумным Кристофом Виландом, немецким Вольтером. Мадам Шопенгауэр пользовалась популярностью, однако имела дерзость отвергать все предложения руки и сердца, предпочитая замужеству независимость. Ее легкомыслие повергло сына в ужас. Впрочем, она сама также не горела желанием жить с Артуром под одной крышей, не имея намерения жертвовать новообретенным образом жизни в угоду его неудовольствию. Оба были упрямы и вспыльчивы. Время от времени происходили неприятные сцены, после которых кто-нибудь из них громко хлопал дверью. Неудивительно, что вскоре отношения между матерью и сыном испортились окончательно. Очевидно, Шопенгауэр был в ужасе от поведения матери. (Понятие шовинистического ханжества, так же как и Антарктику, еще только предстояло открыть, хотя некоторые смелые исследователи океанических глубин социальной жизни постепенно укреплялись во мнении, что таковое существует.) Вне всякого сомнения, Шопенгауэр завидовал успеху матери в столь возвышенном литературном окружении. Он презирал ее за стремление к «гениальности» (хотя лелеял в душе те же мечты). Преображение матери из супруги купца в звезду литературных салонов обострило прежде тщательно подавляемые взаимные претензии и обиды.

Все вздохнули с облегчением, когда в 1809 г. юный Артур уехал учиться в Геттингенский университет, где записался на медицинский факультет. Впрочем, вскоре он уже посещал лекции по философии. Именно здесь Шопенгауэр открыл для себя Платона и начал читать Канта, который впоследствии оказал огромное влияние на его собственную философию. Он признавал непревзойденный блеск кантианской системы и был глубоко разочарован, когда попытался изучать труды Гегеля. Вскоре Шопенгауэр уже и сам начал расправлять интеллектуальные крылья на страницах записных книжек, которые дают нам представление, с какой стремительностью он набирает силу как мыслитель и как одновременно и столь же быстро испаряется его скромность. Шопенгауэр утвердился во мнении, что на философской сцене Геттингена он – гигант среди карликов, и в 1811 г. перебрался в Берлин, чтобы учиться у Фихте, ведущего немецкого мыслителя того времени. (Четырьмя годами раньше Гегель опубликовал свою «Феноменологию разума», но на тот момент никто даже не пробовал притвориться, будто что-то в ней понял.) Увы, вскоре Шопенгауэр разочаровался и в Фихте, и в его обскурантизме. Ему нужно было нечто другое: такое же ясное, как наука, и столь же убедительное.

Тем не менее энтузиазм Фихте по поводу освободительной войны оказался заразительным для Шопенгауэра. Он даже решил вступить в армию, чтобы сражаться с Наполеоном, но в конце концов передумал и в 1812 г. занялся докторской диссертацией, озаглавленной «О четверояком корне закона достаточного основания». Работа столь же любопытна, как и ее название, и в целом представляет собой кантианское исследование четырех типов причины и следствия (логического, физического, математического и морального).

Артур вернулся в Веймар, где у Иоганны Шопенгауэр на тот момент был роман с придворным чиновником по фамилии Мюллер (который, правда, предпочитал, чтобы его на аристократический лад именовали фон Герстенбергк). Этот несчастный бергк был на двенадцать лет ее моложе и обожал писать стихи. Как и следовало ожидать, оскорбленный в лучших чувствах Артур Шопенгауэр не преминул разыграть из себя Гамлета. А вот бедняга Мюллер явно не был готов к роли Клавдия. Задетый за живое язвительными замечаниями Артура, он был вынужден вскакивать из-за обеденного стола и хлопать дверью, оставляя новоявленного Гамлета выяснять отношения с Гертрудой-Иоганной. Одно из писем матери к сыну дает представление об их разладе. «Не Мюллер, а ты сам оторвал себя от меня; твоя мнительность, твое неодобрение моей жизни, моих друзей, твое необязательное поведение по отношению ко мне, твое презрение к моему полу, твоя жадность, твои перепады настроения…» Иоганна уже начала приобретать известность как автор популярных сентиментальных романов, и это вызывало у сына лютую ненависть. Шопенгауэр знал, что в интеллектуальном плане он на голову выше матери (впрочем, она была далеко не глупая и отнюдь не ограниченная особа, как некоторые склонны думать), и вместе с тем был не в состоянии закрыть глаза на ее литературное творчество даже под тем предлогом, что оно не стоит его внимания. Судя по всему, их конфликт должен был пройти все стадии, чтобы наконец достичь финала.

Но Веймар был не только сценой для семейной мыльной оперы с бесконечным раздражением и громкими скандалами. Здесь Шопенгауэр также познакомился с Гете. Начинающий философ и зрелый гений могли разговаривать часами. Впоследствии Шопенгауэр утверждал, будто эти беседы не только пошли на пользу ему самому, но и помогли Гете в его «Теории цвета». Что довольно странно, ибо сам Шопенгауэр изучал медицину и питал склонность к научным исследованиям, а для Гете «Теория цвета» была не более чем хобби – этакая игрушка гениального естествоиспытателя-любителя, которой он донимал своих поклонников. За столетие до него Ньютон уже объяснил, что белый цвет включает в себя полный спектр цветов. Гете же упрямо отказывался поверить тому, что было очевидно для всех, кто наблюдал, как луч света, проходя сквозь призму, преломляется на цвета радуги. По мнению Гете, белый цвет был таким же цветом, как и все остальные. Согласно его теории, все цвета представляют собой сочетание света и тьмы и пронизаны некой туманной субстанцией, которая и придает серым сумеркам яркость красок.

Эту чушь воспринимали всерьез лишь потому, что Гете был гением в других областях, и то скорее в литературных кругах, нежели в среде ученых. Шопенгауэр, хотя и обладал литературным талантом, явно не подпадал под определение неуча. Невозможно сказать, что заставило его принять теорию Гете. Это тот случай, когда собственная гордыня сыграла с философом злую шутку. По всей видимости, то был последний раз, когда Шопенгауэр позволил себе подпасть под влияние живого гения, чьи идеи он был готов разделить. Потому что позднее он с редким упорством следовал лишь собственной интуиции, даже если его взгляды шли вразрез с общепринятым мнением. На свое счастье, Шопенгауэр был наделен исключительным интеллектуальным чутьем, которое позволило ему произвести на свет философское учение не только оригинальное, но и во многом предвосхитившее грядущие изменения в интеллектуальной сфере. Учение Шопенгауэра избежало участи стать этаким философским эквивалентом гетевской теории цвета, которая по своей сути была побочным продуктом мыслительной деятельности гения, привыкшего презрительно отметать идеи своих современников.

Восхищение, которое юный Шопенгауэр питал к стареющему Гете, было глубоким и искренним. И хотя их дружба продолжалась недолго, вместе с тем теплые отношения связывали его с кем-то в первый и последний раз в жизни. Не случайно Гете в ту пору было почти столько же лет, сколько было бы отцу Артура, не соверши он самоубийство. Благожелательность Гете стала для Шопенгауэра, пожалуй, единственным светлым пятном на фоне суровой, могучей тени его умершего отца. Увы, но даже эта дружба не могла повлиять на отношения Артура с матерью. Более того, Гете лишь усугубил их разлад, когда однажды сказал Иоганне, что гениальность ее сына в один прекрасный день получит всеобщее признание. По ее мнению, на семейном древе имелось место лишь для одной птахи подобного вида и оно уже было занято.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Мыслю, следовательно, существую (лат.).

2

Это хорошо (нем.).

3

Кант И. Критика практического разума. Перевод Н. Лосского.