книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Диана Уинн Джонс

Заговор мерлина

The Merlin Conspiracy by Diana Wynne Jones

Text copyright © Diana Wynne Jones 2003

This edition is published by arrangement with Laura Cecil and The Van Lear Agency

© А. Хромова, перевод с английского, 2013

© Е. Платонова, иллюстрация на обложке, 2013

© И. Жмайлова, иллюстрации в тексте, 2013

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013 Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Посвящается Роуан Далглиш

Часть 1

Родди

Глава 1

«Всю жизнь я жила при дворе, путешествуя вместе с королевским кортежем».

А дальше я не знала, что писать. Я все сидела и смотрела на эту фразу, пока наконец Грундо не сказал: «Ну, если не получается, давай я начну».

Тот, кто не знает Грундо, мог бы подумать, что это дружеское предложение, но, вообще-то, это была угроза. Грундо страдает дислексией. Он пишет слова шиворот-навыворот и задом наперед – разве что уж очень постарается. Так что он пригрозил мне парой страниц, написанных как курица лапой, с загадочными словечками вроде «ростиря» вместо «история» и «занинкуи» вместо «на изнанку».

«Только не это!» – подумала я. И решила начать с Грундо – и с себя. Меня зовут Арианрод Хайд – хотя я предпочитаю, чтобы ко мне обращались «Родди», – и я уже много лет присматриваю за Грундо, с тех самых пор, как он был еще бледным конопатым малышом в детском комбинезончике, молча сидевшим на заднем сиденье детского автобуса. Он чувствовал себя таким несчастным, что описался. Мне тогда самой было всего лет пять, но я все же каким-то образом поняла, что ему так плохо, что он даже реветь не может. Я встала и принялась пробираться через гудящий, раскачивающийся автобус к шкафчикам с одеждой. Нашла там чистый комбинезончик и уговорила Грундо переодеться.

Это оказалось непросто, потому что Грундо всегда был очень гордый. Пока я его уговаривала, ко мне обернулась его сестра Алиша, сидевшая вместе с большими.

– Ну чего ты возишься с этим Засранцем? – спросила она, наморщив свой длинный веснушчатый нос. – Брось ты его. Он бестолковый.

Ей тогда было восемь лет, но с тех пор она совсем не изменилась: прямые белобрысые волосы, массивная фигура и уверенность в том, что она тут главная, что все должны смотреть только на нее и ни на кого другого.

– К тому же он урод, – добавила она. – У него нос длинный.

– Ну и что, у тебя еще длиннее, леди Чих, – ответила я.

Я всегда звала ее «леди Чих», когда хотела позлить: если быстро-быстро произнести «Алиша», это звучит точь-в-точь как вежливое, сдержанное «апчхи» – очень похоже на саму Алишу. А позлить я ее хотела за то, что она назвала Грундо Засранцем. Она называла его так потому, что повторяла за Сибиллой, своей матерью. Это многое говорит о том, как они обе к нему относились. Отец Грундо ушел от Сибиллы еще до того, как родился Грундо. И все время, сколько я себя помню, Сибилла с Алишей были заодно. А бедный Грундо остался вроде как и ни при чем.

А когда Грундо начал учиться и оказалось, что у него дислексия, сделалось еще хуже. Сибилла то и дело стенала: «Какой же он тупица!» А Алиша повторяла за ней: «Тупица, тупица, тупица!» Алише-то все давалось легко, будь то математика, магия или верховая езда. Когда ей исполнилось десять лет, ее взяли в придворные пажи.

Наши учителя понимали, что Грундо не тупица, но его манера делать все шиворот-навыворот ставила в тупик и их тоже. Они только вздыхали и называли Грундо «наш юный оригинал». Так что читать и писать Грундо учила я. Кажется, именно тогда я и стала называть его «Грундо». Почему – точно не помню, но ему это шло куда больше, чем его настоящее имя: это ж надо было додуматься назвать человека Эмброузом! И вскоре весь двор тоже принялся звать его «Грундо». А в процессе обучения я обнаружила, что у Грундо немалый магический дар, но тоже вывернутый наизнанку.

– Эта книжка – скучная! – жаловался он своим басовитым серьезным голосом. – Какое мне дело до того, что Джек и Джилл пошли в магазин, а Ровер бегает за мячиком?

И пока я ему объясняла, что буквари все такие, Грундо каким-то образом ухитрился превратить букварь в книжку комиксов: одни картинки и никаких букв. Начинались эти комиксы с конца и кончались в начале, а на картинках мячик бегал за Ровером, а продукты покупали Джека и Джилл. Только Грундо мог вообразить, как огромная головка сыра покупает двух людей.

Превращать книжку обратно он отказался. Сказал, что так прикольнее. А я сама вернуть ей нормальный вид так и не смогла, сколько ни старалась. Эта книжка, наверное, до сих пор лежит там, где я ее спрятала: под обивкой старого школьного автобуса. Грундо не только гордый, он еще и упрямый.

Можно сказать, я усыновила Грундо, точнее, взяла его себе в братья. Оба мы чувствовали себя одиноко. Я – единственная дочь у своих родителей, а все дети других придворных волшебников – ровесники Алиши или даже старше. Прочие ребята нашего возраста были сыновьями и дочерьми придворных чиновников, не имеющих способностей к магии. Не поймите меня неправильно, все они относились к нам вполне дружелюбно, но они были обычные дети, а мы – не такие.

Нас, детей, которые постоянно путешествовали с королевским кортежем, было человек тридцать, не больше. Остальные присоединялись к нам только на Рождество и по другим большим религиозным праздникам. Мы с Грундо всегда им завидовали. Им не приходится все время одеваться прилично и соблюдать придворные манеры. Они всегда знают, где проснутся завтра утром, не то что мы: едешь всю ночь, а к утру оказываешься то посреди чиста поля в Норфолке, то в глухой дербиширской долине, то в каком-нибудь оживленном порту. Не приходится им и трястись в автобусе в разгар летней жары. А главное, они могут гулять повсюду, исследовать окрестности. А мы никогда не задерживались на одном месте достаточно долго, чтобы по-настоящему познакомиться с ним. Только и успеваешь, что осмотреть всякие там замки и большие здания, где обычно останавливается король.

Особенно завидовали мы принцессам и младшим принцам. Им дозволялось большую часть года оставаться в Виндзоре. При дворе поговаривали, что королева, будучи иностранкой, пригрозила вернуться к себе в Данию, если ей не дозволят жить на одном месте. Все сожалели о бедняжке-королеве, которая никак не может понять, что король просто обязан путешествовать по стране, чтобы королевство процветало. Некоторые утверждали, что вся магия Островов Блаженных – а может, и весь мир Блаженных – держится на том, что король постоянно переезжает с места на место, удостаивая посещением каждый акр Англии.

Я спрашивала об этом у своего дедушки Хайда. Дедушка у меня магид и разбирается в магии стран, миров и так далее. И он сказал, что, возможно, в этом действительно что-то есть, однако, по его мнению, люди преувеличивают. Он сказал, магия Блаженных действительно очень важна по самым разным причинам, однако на самом деле хранить ее поручено мерлину.

Моя мать часто поговаривала о том, чтобы отправить меня жить к дедушке в Лондон. Но тогда мне пришлось бы бросить Грундо на растерзание Сибилле и Алише, так что каждый раз, как мать спрашивала меня об этом, я говорила ей, что горжусь тем, что живу при дворе (это чистая правда), что здесь я получаю самое лучшее образование, какое только возможно (и это тоже правда, хотя бы отчасти), а потом вроде как переводила разговор на другое, надеясь, что мать об этом забудет. Если же она никак не унималась и продолжала рассуждать о том, что такая жизнь не годится для девочки-подростка, я, в свою очередь, принималась рассуждать о том, как дедушка разводит георгины. Георгины как образ жизни – это решительно не по мне.

Последний приступ заботливости случился у мамы в Нортумбрии, во время дождя. Мы стояли лагерем в глубокой, заросшей вереском долине, дожидаясь, пока король Шотландии нанесет официальный визит нашему королю. Место было настолько пустынное, что даже для короля дома не нашлось. Холст королевского шатра, стоявшего прямо под нами, мало-помалу намокал и приобретал унылый желтоватый оттенок, мы шли, то и дело наступая на блестящие россыпи сырого овечьего навоза, и я рассуждала о том, как дедушка разводит георгины.

– И не глупо ли могущественному волшебнику заниматься такой чепухой! – говорила я.

– Жаль, что ты так к нему относишься, – сказала мама. – Ты ведь знаешь, он очень многое делает, не только цветочки разводит. Твой дед – замечательный человек. А он был бы рад, если бы ты составила компанию твоему кузену Тоби.

– Мой кузен Тоби – хлюпик, который позволяет помыкать собой и безропотно полет георгины, – возразила я.

Я взглянула на маму сквозь упавшие мне на лоб влажные черные локоны и поняла, что георгины подействовали не так хорошо, как обычно. Лицо у мамы по-прежнему оставалось серьезным. Моя мама вообще очень серьезный человек, и работа у нее очень ответственная – она королевский казначей. Но обычно мне все же удается ее развеселить. Когда мама смеется, она запрокидывает голову и становится очень похожа на меня. У нас обеих довольно вытянутые розовощекие лица и одинаковые ямочки на подбородке, только глаза у нее черные, а у меня голубые.

Я видела, что дождь вгоняет маму в тоску. Это действительно очень утомительно: приходится следить за тем, чтобы компьютер не отсырел, и ходить в туалет в маленькую сырую палатку, колышущуюся на ветру, и так далее, и тому подобное. И я поняла, что это один из тех случаев, когда мама принимается воображать, будто я вот-вот свалюсь с ревматизмом или воспалением легких и умру. Видимо, придется разыграть свой главный козырь, а не то я еще до обеда отправлюсь в Лондон.

– Да брось ты, мам! – сказала я. – Дедушка ведь тебе не отец. Он папин. Если уж тебе так хочется отправить меня в лоно семьи, отчего бы вместо этого не послать меня к твоему отцу?

Мама плотнее запахнулась в свой блестящий плащ-дождевик и отступила на шаг.

– Мой отец – валлиец, – сказала она. – Если ты поедешь к нему, то окажешься в чужой стране. Ну ладно. Если считаешь, что ты способна выносить это ужасное бродячее существование, не будем больше говорить об этом.

И ушла. Она всегда так делала, если кто-то заговаривал о ее отце. Я думала, что это, должно быть, ужасный человек. О своем втором дедушке я знала только, что маме пришлось сбежать из дома, чтобы выйти замуж за папу, потому что ее отец не позволял ей выходить замуж. Бедная мамочка! А я еще пользуюсь этим, чтобы от нее отделаться! Я вздохнула – отчасти облегченно, отчасти виновато. И пошла искать Грундо.

Когда мы на время где-то останавливались, Грундо приходилось туго. Если мне не удастся под каким-нибудь предлогом его увести, Сибилла с Алишей затащат его в Сибиллин шатер и примутся учить уму-разуму. На этот раз, когда я наклонилась и нырнула в тускло освещенный шатер, дело обстояло еще хуже обычного. Там был Сибиллин кавалер. Он заливался своим мерзким, шипящим смехом. Я услышала, как он сказал:

– Отдай его мне, дорогая! Я из него быстро сделаю мужчину.

Грундо был бледнее мела.

Единственный человек при дворе, которого я не люблю еще сильнее, чем Алишу, – это Сибиллин кавалер. Зовут его сэр Джеймс Спенсер. Он очень противный. Самое удивительное, что весь двор, включая Сибиллу, знает, какой он мерзкий, но все закрывают на это глаза, потому что сэр Джеймс полезен королю. Я в этом не очень разбираюсь. Но я замечала, что то же самое бывает с некоторыми бизнесменами, которые полезны королю. В газетах все время намекают, что эти люди – мошенники, однако никому и в голову не приходит их арестовать. Вот и с сэром Джеймсом то же самое, хотя чем именно он полезен королю – ума не приложу.

Увидев меня, он осклабился.

– Пришла проверить, не съел ли я твоего ненаглядного? – спросил он. – Не все ли тебе равно, Арианрод? Будь у меня твои связи, я бы на юного Эмброуза и не взглянул.

Я посмотрела ему в лицо – на массивный рябой нос, на близко посаженные глаза.

– Не понимаю, о чем вы, – ответила я в своей лучшей придворной манере: любезным, но ледяным тоном.

Мои связи не казались мне такими уж аристократическими. Мой отец – всего-навсего королевский волшебник, отвечающий за погоду, и его место в иерархии куда ниже, чем у Сибиллы: она ни больше ни меньше как английская Хозяйка Земли.

Сэр Джеймс снова разразился этим его шипящим смехом: «Хссззз!»

– О магической иерархии, милое дитя! – сказал он. – Взгляни на своих деда и бабку! Казалось бы, если тебе и стоит строить кому-то глазки, так не меньше чем будущему мерлину.

– Что-что?! – воскликнула Сибилла, а Алиша ахнула.

Я взглянула на нее – она побагровела от возмущения, и все ее веснушки выступили ярче обычного. Веснушек у Алиши еще больше, чем у Грундо. На длинном, лошадином лице Сибиллы отражался гнев. Она выпучила на меня свои бледно-голубые глаза.

Я не поняла, чего они так разозлились. Я только подумала: «Вот зараза! Теперь придется вести себя очень-очень вежливо – и довольно глупо, – и делать вид, что я ничего не заметила». Это вообще свойственно сэру Джеймсу: ему нравилось, когда вокруг него все злятся.

– У нас отличный мерлин! – заявила я.

– Он старик, дорогая моя, – злорадно возразил сэр Джеймс. – Старый, больной человек.

– Ну да, – сказала я, теперь уже на самом деле озадаченная. – Но ведь неизвестно же, кто станет следующим, не так ли?

Он посмотрел на меня с жалостью.

– Слухами земля полнится, милое дитя! Или твои наивные маленькие ушки не прислушиваются к сплетням?

– Нет, – отрезала я.

Я устала от этой игры, к чему бы он там ни клонил. Так что я повернулась к Сибилле и очень вежливо спросила:

– Простите, пожалуйста, нельзя ли мне сводить Грундо посмотреть, как работает мой отец?

Она пожала толстыми плечами.

– Если Дэниел согласен работать на глазах у пялящегося на него ребенка – что ж, ему же хуже. Лично я уже устала от этого мальчишки. Грундо, если ты опоздаешь вернуться, чтобы переодеться в придворный костюм к ланчу, я тебя накажу! Ступай.

– Вот тебе и материнская любовь! – сказала я Грундо, когда мы выбежали под дождь.

Он ухмыльнулся.

– Можем не возвращаться. Я надел придворный костюм под эту одежду. Так оно теплее.

Я пожалела, что мне это самой не пришло в голову. Стояла такая холодрыга – просто не верилось, что вот-вот наступит Середина Лета. Как бы то ни было, Грундо я утащила. Теперь оставалось только надеяться, что папа действительно позволит нам посмотреть, как он работает. Ему не всегда нравится, когда его тревожат.

Когда я осторожно приподняла занавеску у входа в погодный шатер, папа еще только готовился. Он снял свой плащ-дождевик, стащил тяжелое парадное одеяние и заворачивал рукава рубашки. Он выглядел таким подтянутым и напряженным, что больше был похож на солдата, готовящегося к поединку, чем на волшебника, который собрался управлять погодой.

– Отойдите в тот угол и не отсвечивайте, – распорядился он. – А не то всем нам влетит от его величества. Инструкции на сегодня очень строгие.

При этом он обернулся к нам с улыбкой, давая понять, что в принципе не против нашего присутствия.

Грундо устремил на него свой серьезный, вдумчивый взгляд.

– А вопросы задавать можно, сэр?

– Скорее нет, чем да, – ответил папа. – Это будет меня отвлекать. Но если хотите, я по ходу дела буду объяснять, что и как я делаю. В конце концов, – добавил он, с грустью взглянув на меня, – возможно, кто-то из вас захочет пойти по моим стопам.

Я своего папочку люблю, хотя и редко его вижу. Он, похоже, и в самом деле надеется, что когда-нибудь я стану заниматься погодой. Боюсь, я его очень разочарую. Погода мне ужасно нравится, но и все остальные виды магии тоже. Так было и раньше, когда я знала о магии только то, чему учат при дворе, а уж теперь-то и подавно.

Но мне нравилось смотреть, как работает папа. Когда он подошел к погодному столу, я поймала себя на том, что смотрю на отца с ласковой улыбкой. Сейчас стол еще не был активирован и представлял собой просто раму из золотых и медных прутьев, покоящуюся на прочных ножках. Стол был складной и убирался в потертый и поцарапанный деревянный ящик фута четыре длиной. Я знала этот ящик с тех самых пор, как себя помню. От него пахло озоном и кедровым деревом. Этот ящик почему-то очень шел папе.

Папа стоял у столика, склонив голову. Это всегда выглядело так, словно он набирается мужества сделать что-то рискованное. На самом-то деле он просто творил предварительные заклинания, но, когда я была маленькая, мне казалось, что у папы очень опасная работа, и я все беспокоилась за него. Я до сих пор так и не привыкла к удивительному чувству, которое испытываешь, когда магия откликается на папин призыв. Вот и в тот день я тихонько ахнула, увидев, как рама на ножках заполняется густым туманом. Поначалу туман отливал голубым, зеленым и белым, но почти тотчас же он превратился в маленькое, но точное изображение Островов Блаженных. Перед нами лежала Англия, расцвеченная всеми оттенками зеленого, в коричневых пятнышках городов, и Пеннинские горы тянулись через нее, точно позвоночник, а южные холмы походили на тазовые кости. Тоненькими серо-голубыми шнурочками змеились реки, а между ними громоздились темно-зеленые лесные чащи. По словам папы, все это очень важно, потому что картинка возникает благодаря тому, что ты думаешь о водах, горах и лесах, – и все равно я не понимаю, почему видно все, вплоть до белых утесов на юге. А вон и Шотландия – коричневатая, пересеченная ползущими по ней хребтами бело-серых облаков. Густая серая муть наверху – это сильная буря где-то у Джон-О’Гротса. Сбоку темно-зелеными пятнами из-под свинцово-серых туч проступал Уэльс. А Ирландия была видна как на ладошке – она вполне оправдывала свое прозвище Изумрудный остров, и по ней бежали большие пятна солнечного света.

Папа обошел вокруг столика, наклонился, вглядываясь в цвет морей. Потом отступил назад, изучая узор летящих облаков.

– Хм, – сказал он, указывая на северо-восток Англии, где земля тонула в белесой, похожей на дым мгле. – Вот тот самый дождь, который нас теперь так изводит. Как видите, облака стоят на месте. Его величество желает, чтобы дождь прекратился и небо по возможности расчистилось к тому времени, как прибудет король Шотландии. Теперь взгляните на Шотландию. Там очень мало ясного неба. У них погода меняется каждые десять минут: то идет дождь, то выглядывает солнце. Привести хорошую погоду оттуда невозможно, и, в любом случае, долго она не продержится. Да, это проблема.

Он медленно побрел по зеленым ландшафтам и ползущим облакам, миновав прутья рамки, как будто их не было. От этого у меня всегда мурашки бежали по спине. Ну как может человек проходить сквозь прочные золотые стержни?

Отец остановился, держа руку над мрачным зеленым Уэльсом.

– Вот где настоящая проблема! Мне придется привести из Ирландии хорошую погоду и при этом не пригнать сюда весь этот мрак. В Уэльсе сейчас погода действительно мерзкая. Придется попытаться отогнать ее на север, в море. Ну-ка, дайте взглянуть, куда движутся крупные воздушные потоки.

Стоя по грудь в движущейся туманной карте, он взмахнул рукой. Вся картинка слегка выгнулась и поползла в сторону. Сперва показалась неровная полоска серого океана, покрытого волнами и разукрашенного полосками белесых облаков, точно кошка тигрового окраса, а потом изображение качнулось в другую сторону, и появились буро-зеленые Нидерланды и французские королевства, тоже исчерченные полосками облаков.

– Хм, – снова сказал папа. – Ну что ж, не так уж плохо. Все движется на север, но медленнее, чем хотелось бы. Придется подстегнуть.

И он взялся за работу: принялся катать и месить облака, точно пекарь, лепящий булочки, подгребать и подпихивать клочья туч, висящих над океаном, сильными взмахами рук сметая непогоду за Ирландию и Уэльс. В разрывах туч над Уэльсом показалось больше зелени, но тучи продолжали висеть на прежнем месте. Папа потер подбородок и окинул их задумчивым взглядом.

– Извините, ребята, – сказал он, – но единственный способ с этим справиться – это хорошо направленный ветер.

Мы смотрели, как он ходит взад-вперед, иногда до плеч скрываясь в земле и тучах, и создает ветра́. Большую часть ветров он устраивал, дуя на облака сильнее или слабее или просто приоткрывая рот и выдыхая. Причем дул он всегда не в том направлении, куда, казалось бы, следовало подуть.

– Это все равно что управлять яхтой, – пояснил он, увидев, что Грундо озадаченно нахмурился. – Чтобы яхта пришла в движение, нужно, чтобы ветер дул в парус сбоку. Вот и здесь так же, только облака всегда перемещаются по спирали, и поэтому иногда приходится поднимать более легкий ветерок, но дующий в противоположном направлении. Ну вот.

Папа привел все в движение резким дуновением, больше похожим на свист, и вышел из стола, чтобы рассчитать время.

Он постоял несколько минут, поглядывая то на свои большие и сложные наручные часы, то на происходящее на столе, потом отошел в сторону и взял свое придворное одеяние. Управлять погодой – занятие куда более утомительное, чем кажется со стороны. По лицу папы струился пот, и он слегка запыхался. Отец достал из кармана одеяния портативный дальноговоритель, слегка поразмыслил, вспоминая сегодняшние коды, потом набрал код канцелярии королевского дорожного церемониймейстера.

– Говорит Дэниел Хайд, – сказал он ответившему чиновнику. – Дождь прекратится в двенадцать ноль две, но солнечной погоды раньше часа обещать не могу… Да… Почти стопроцентно уверен, но, увы, никак нельзя было обойтись без ветра. Предупредите его величество, что между половиной одиннадцатого и двенадцатью налетит сильный шквал. Около половины первого он уляжется до умеренного… Да, и после этого в течение нескольких дней простоит хорошая погода.

Папа убрал говоритель и улыбнулся нам, облачаясь в свое одеяние.

– Не хотите прогуляться до закусочного автобуса? – спросил он. – Я бы не отказался от чашечки чего-нибудь горяченького и, может быть, парочки сладких пирожков.

Глава 2

Все вышло точно так, как и предсказывал папа. Когда мы отправились на встречу королей, завывал сырой ветер; ветер трепал бархатные юбки и путал одеяния, заставляя придворных спотыкаться. Те, кому полагалось носить головные уборы, до последнего момента держали их в руках, и это было очень неудобно, потому что они, как и все мы, пытались на ходу жевать булочки или пирожки. Сибилла выглядела более растрепанной, чем кто бы то ни было. На голове у нее развевались соломенные волосы, а на шляпке, которую она держала в руке, – зеленые ленты. Она расхаживала взад-вперед, тянула заклинания и орала на курьеров, имевших несчастье попасться ей на дороге, чтобы те отошли за автобусы. Сибилла ходила босой, поскольку она управляла магией земли, а свои бархатные юбки поддернула повыше, чтобы не замочить их в сырой траве. Ноги у нее были ужасно толстые.

– Смахивает на мешок кукурузных початков, поставленный на два бревна, – без малейшего снисхождения бросил папа, проходя мимо меня по дороге к королевскому шатру.

Он не любил Сибиллу так же сильно, как я. Он говорил, его ничуть не удивляет, что муж Сибиллы от нее сбежал. И потом обычно добавлял:

– Его, бедолагу, еще и хотели сделать новым мерлином. Будь я на его месте, я бы уже давно сбежал. Сибилла, да еще вдобавок самая неприятная должность во всем королевстве! Можно себе представить!

К несчастью, мама, услышав папино замечание, зашлась хохотом и поперхнулась куском пирожка. Я все еще хлопала ее по спине, когда пришло известие, что шотландцы приближаются. Мне пришлось бежать на свое место рядом с Грундо. Мы вместе с прочими детьми, не исполнявшими обязанностей пажей, выстроились в ряд перед королевскими гвардейцами.

К тому времени большинство шатров, за исключением королевского павильона, было уже снято и все автобусы, фургоны, грузовики и лимузины расставлены по трем сторонам огромного прямоугольника, а четвертую сторону оставили пустой. Над машинами шумно полоскались вымпелы. Внутри прямоугольника из машин выстроились королевские гвардейцы – бедняги, они с рассвета чистили амуницию и натирали мелом ремни, зато теперь они смотрелись великолепно: живая полоска алого и белого. А мы, придворные, толпились внутри прямоугольника из гвардейцев, в своих парадных нарядах похожие на цветочную клумбу, и дрожали на холодном ветру. Грундо сказал, что завидует слугам. Они могут сидеть в автобусах и греться, а видно оттуда куда лучше. Наверное, они заметили приближающуюся свиту шотландского короля куда раньше нас.

Все было рассчитано по минутам. Замотанные церемониймейстеры ради этого все утро сверяли расписание по дальноговорителям. Шотландцы появились первыми. Они словно выплыли из-за горизонта, и чем больше они приближались, тем выше и ярче становились. По обе стороны мерно шагали волынщики, дудя в свои волынки. Пение волынок – самый восхитительный звук, какой я знаю. Я была изрядно разочарована, когда вступили наши фанфары и заглушили их.

Это был сигнал для нашего короля. Он вышел из шатра и зашагал навстречу шотландцам. Когда мы останавливаемся в городах достаточно надолго, чтобы я успела с кем-нибудь познакомиться, мне всегда с завистью говорят: «Ты небось короля каждый день видишь!» А вот и нет. Вовсе не каждый. Он почти все время находится во главе кортежа, и порой я его не вижу неделями. А если и вижу, то обычно только так, на расстоянии – высокую фигуру в темном костюме, – и узнаю его в основном по аккуратно подстриженной каштановой бородке и еще по легкой дрожи, которую вызывает облекающее его величие.

На этот раз при нем был принц Эдмунд, наследник престола, – тоже в скромном темном костюме. Принцу уже исполнилось восемнадцать, и в этом году он путешествовал вместе с отцом, чтобы познакомиться со своими будущими обязанностями. Вместе с ними шли: по одну сторону – мерлин, а по другую – архиепископ Йоркский, величественные старцы в жестких, развевающихся на ветру одеяниях, а за ними – епископы, высшие чиновники и волшебники, которые являются жрецами и жрицами более древних сил. Мне положено знать, в каком порядке они следуют, но я все время это забываю. Одно я знаю точно, что Сибилла – к тому времени она уже одернула юбки и надела шляпу – вышагивала позади архиепископа, а мой отец шел где-то в самом конце, потому что он не жрец.

Но я все равно больше глазела на шотландцев. Их король был довольно молод, не тот, которого я видела прежде. У них в Шотландии уйма народу, претендующего на трон. Время от времени кланы выдвигают нового претендента, а то и троих сразу, устраивают войну и сменяют короля. Этот хоть и был новенький, но по всему было видно, что корону он за здорово живешь не отдаст. Взгляд у него был уверенный, энергичный, и шагал он так, словно ему принадлежит весь мир, а не одна лишь Шотландия. На нем был национальный костюм: плед, килт и берет – благодаря этому король сильно выделялся на фоне придворных, которые разоделись в пух и прах. Отродясь не видела столько дорогих тканей, ярких красок и французских мод. Их король выглядел точно коршун в стае попугаев.

Придворные остались позади, шотландский король вышел вперед, чтобы обнять нашего короля. В первые несколько секунд это была самая дружеская встреча, какую только можно представить. Наш король подозвал и представил принца Эдмунда, потом к ним подступила молодая дама в роскошном розовом платье, возможно шотландская королева, – по крайней мере, шотландский король улыбнулся ей, как очень хорошей знакомой, – а потом настала очередь архиепископа и мерлина выйти вперед и благословить собравшихся. Тут и случилось страшное.

Мерлин распростер руки, чтобы призвать на землю благую магию. Папа говорит, что на самом деле руки растопыривать не надо и вообще не надо совершать никаких жестов для того, чтобы пользоваться магией. Вот почему его так раздражает Сибилла: она всегда выпендривается, когда колдует. Но папа говорит, что мерлину необходимо демонстрировать людям, что именно он делает. И вот бедный дедуля широко раскинул руки. Его лицо, всегда довольно бледное, приобрело какой-то странный оттенок. Даже мне с моего места было видно, что губы мерлина, мелькнувшие в белой бороде, сделались какими-то сиреневыми. Он поспешно свел руки и обхватил себя за плечи. А потом медленно согнулся и рухнул на мокрую траву.

Какой-то миг все просто стояли и смотрели. И как раз в этот момент наконец-то наступила обещанная папой хорошая погода. Засияло солнце. Вдруг навалилась удушливая, влажная жара.

Папа подбежал к мерлину первым. Когда две свиты встретились, папу оттеснили в крайнюю колонну, поэтому ему хватило пары прыжков, чтобы оказаться рядом и опуститься на колени. Он мне потом клялся, что в этот момент мерлин был еще жив, хотя у него явно случился тяжелый сердечный приступ. Но папе пришлось уступить место принцу Эдмунду, который подбежал следующим. Принц Эдмунд протянул руку к груди мерлина и тотчас отдернул ее, объятый страхом. Он обернулся к королю, начал что-то говорить. Но тут же умолк, потому что почти в тот же миг налетела Сибилла и перевернула несчастного старика на спину. К тому времени он уже явно был мертв. Когда в лесу ног столпившихся вокруг людей образовался просвет, я мельком увидела лицо мерлина с широко раскрытыми глазами, и, как сказал Грундо, тут ошибки быть не могло.

– Мертв! – взвыла Сибилла. – Мой наставник, мой учитель!

Она запрокинула голову так, что с нее свалилась шляпа, и снова взвыла, глядя в упор на короля Шотландии:

– Ме-ертв!

Больше она ничего не сказала. Она просто стояла, с черными мокрыми пятнами на бархатной юбке, оттого что она опускалась на колени в траву, и смотрела на шотландского короля, прижав к груди крепко стиснутые руки.

Наш король сказал шотландскому королю ледяным тоном:

– Насколько я помню, вы, ваше величество, обучались магии?

Шотландский король смерил его взглядом, помолчал и ответил:

– Думаю, на этом всякой дружбе между нами конец. Всего хорошего.

Он развернулся, взмахнув пледом, и широко зашагал прочь вместе со всеми своими людьми. Далеко идти ему не пришлось. Из-за гребня холма тотчас показались ревущие машины, по большей части военные бронетранспортеры. Королевская свита погрузилась в несколько машин и укатила, а остальные вынуждены были грозно торчать на шотландской границе.

– Мы отойдем назад на несколько миль, – сказал наш король.

Остаток недели прошел в жарком, влажном хаосе. Нас с Грундо, как и большинство детей, пинали туда-сюда и гоняли с поручениями, потому что королевские пажи сбивались с ног. Нам потребовалось несколько дней, чтобы разобраться, что же происходит.

По-видимому, репортеры, сидя в своем автобусе, с самого начала снимали встречу на пленку и, мало того, транслировали все происходящее в прямом эфире. Смерть мерлина всколыхнула всю страну. Королю пришлось сразу же отправиться в автобус телевизионщиков и заверить народ, что это был несчастный случай и шотландского короля никто ни в чем не обвиняет. Однако говорил он это с таким мрачным видом, что люди не поверили ни единому слову и окончательно убедились, что виноваты во всем шотландцы. Это, разумеется, ситуации не улучшило. Одновременно весь кортеж в спешном порядке собрал вещички и отошел на юг, к границам Нортумберленда. Собственно, когда король с мрачным видом произносил свое обращение, автобус прессы, откуда он выступал, был уже в пути. Остальным автобусам приходилось жаться к обочине, пропуская армейские части, которые торопились занять оборонительные позиции вдоль границ Шотландии, так что нам оставалось только любоваться из перекошенных автобусов на живые изгороди, пока по дороге мимо нас грохотали зеленые грузовики.

Оказалось, что король Шотландии тоже выступил с обращением. В обращении говорилось, что его стране нанесено оскорбление. Он тоже принялся подтягивать к границе войска.

– Но должен же он понимать, что это всего лишь несчастный случай! – озабоченно твердила мама, когда мне наконец удалось ее повидать и спросить, что происходит.

Это было, когда мы наконец-то сделали привал вблизи деревни, где король мог остановиться в усадебном доме, достаточно просторном, чтобы волшебники могли произвести вскрытие тела мерлина. Нас с Грундо припрягли носить послания другим волшебникам, в армейский штабной автобус, в шатер прессы, в канцелярии дорожного церемониймейстера и гофмейстера, а на второй-третий день – еще и в деревенскую ратушу, где велось расследование. Происходило очень много всего сразу. По всей стране искали нового мерлина, и большинство волшебников принимали участие в поисках, в то время как остальные занимались расследованием. Вроде бы вскрытие показало, что в теле мерлина действительно присутствовали остатки заклятия, но никто не знал, какого именно. Это вполне могло быть и одно из его собственных заклятий.

Папу вызвали на допрос. В течение целого дня казалось, что именно его могут обвинить в убийстве. Все это время сердце отчаянно колотилось у меня в груди и в ушах гудело. Мама ходила белая, как простыня, и твердила: «Нет, не может быть, чтобы его обвинили, не может быть!» Вся беда была в том – как объяснила мне мама, – что все остальные, кто находился поблизости от мерлина, когда он умер, были либо особами королевской крови, либо слишком высокопоставленными чинами, так что все подозрения обрушились на бедного папочку.

Я просто передать не могу, какой это был безумный день.

А потом все как-то улеглось.

Насколько я понимаю, благодаря дедушке. Дедушка приехал в тот же вечер, вскоре после того, как папа вернулся из деревенской ратуши с таким видом, как будто провел несколько недель без сна на горной вершине. Дедушка привез с собой нового мерлина, и они оба отправились прямиком к королю. Мы деда больше не видели до позднего вечера, а ближе к полуночи все они наконец вышли на деревенскую лужайку: и дедушка, и король, и мерлин, и судьи, и принц Эдмунд, и целая вереница волшебников, которые устроили большой переполох из-за нового мерлина. Новый мерлин оказался тощим молодым человеком с маленьким острым подбородком и большим кадыком. Он, похоже, был слегка ошеломлен тем, что так внезапно прославился. А может, он просто был в трансе. Принц Эдмунд все поглядывал на него с изумленным, задумчивым видом.

А тем временем канцелярия дорожного церемониймейстера действовала с обычной расторопностью. Они отгородили обширный участок деревенской лужайки, и королевская гвардия разложила там большой костер. Мы стояли, смотрели и гадали, что происходит, когда к нам подошел дедушка. Мама бросилась ему на шею и едва не разрыдалась.

– Ох, Максвелл! Это был такой ужас! Вы можете чем-нибудь помочь?

– Спокойно! – сказал дедушка. – Все в порядке. Дэн теперь вне подозрений. Видите ли, пришлось надавить сверху, воспользоваться семейными связями.

Он похлопал папу по плечу и мимоходом приобнял меня костлявой рукой.

– Привет, Родди. Здравствуй, Грундо. Ну, вроде бы я все разгреб. Разумеется, придется еще подождать и посмотреть, как оно будет, но, думаю, в конце концов они придут к выводу, что тут никто не виновен. Господи! Да бедняге мерлину Ландору было как минимум за семьдесят! Разумеется, рано или поздно он должен был упасть и умереть. Просто он выбрал самый неподходящий момент для смерти. И вовсе не стоило устраивать из-за этого общенациональную истерию.

Знаете, как бывает, когда ты переживал, переживал – и вдруг все устроилось, и ты успокаиваешься. Вот и я тогда успокоилась и как будто заново обрела способность видеть, слышать и чувствовать. Я ощутила запах мятой травы и бензина, которого до тех пор не замечала, и сладкий, пыльный аромат сена откуда-то с лугов за деревней. Я услышала потрескивание разгорающегося костра и чириканье птиц в кронах деревьев вокруг лужайки. Маленькие желтые язычки пламени, расползающиеся по сучьям, показались мне вдруг немыслимо яркими и многозначительными, и на душе у меня сделалось так мирно и спокойно, что я невольно подумала, что да, наверное, дедушка прав. Но ведь сэр Джеймс заранее знал, что мерлин умрет! Я огляделась в поисках сэра Джеймса, но его нигде не было видно. И, подумав об этом, я внезапно осознала, что не видела его уже несколько дней, хотя Сибилла была тут, вместе с прочими волшебниками.

Как только костер разгорелся как следует, старший из волшебников выступил вперед и объявил, что мы собрались здесь, дабы представить двору и стране нового мерлина. Все разразились приветственными криками, а молодой мерлин, казалось, сделался еще растеряннее прежнего. Тут один из судей сказал, что теперь надлежит прояснить вопрос о кончине покойного мерлина. Он поклонился королю и отступил назад.

Король обратился к мерлину:

– Готовы ли вы прорицать для нас?

– Д-думаю, да, – промолвил мерлин. Голос у него был довольно слабый и высокий.

– Тогда, – сказал король, – ответьте нам, кто или что стало причиной смерти бывшего мерлина.

Молодой человек сцепил руки, опустив их вниз, точно тянул из земли невидимую веревку, и принялся раскачиваться по кругу. Пламя костра раскачивалось вместе с ним, словно подражая ему. Оно разбилось на длинные оранжевые языки, ревело и трещало; дым и пылающие искры витым столбом поднимались в вечернее небо. В ярком свете костра блестели слезы, ползущие по маленькому, с острыми чертами лицу мерлина. Мерлин принялся издавать громкие захлебывающиеся рыдания.

– О небо! Да он же плакса! – с отвращением сказал дедушка. – Знать бы раньше – я бы сюда не пришел.

– Многие из мерлинов плакали, когда пророчествовали, – заметил папа.

– Знаю, знаю. Но это же не значит, что мне должны нравиться его всхлипы! – возразил дедушка.

Тут мерлин заговорил пронзительно и задыхаясь, но из-за рева пламени и из-за того, что мерлин захлебывался слезами, расслышать, что он там говорит, было не так-то просто. По-моему – то есть мне так показалось, – это было нечто вроде: «Виновен тот… на ком вина лежит… ищите там… где дракон летит».

– Ну и что бы все это значило? – раздраженно пробормотал дед. – Он что, обвиняет во всем Уэльс или что?

Пока дедушка так бормотал, король сказал вежливо, но озадаченно:

– А… э-э… не найдется ли у вас слов, которые могли бы направлять нас в будущем?

Это заставило мерлина снова зайтись рыданиями. Он раскачивался из стороны в сторону, всхлипывая и задыхаясь, по-прежнему сцепив руки таким странным образом. Костер вспыхивал и кружился, и золотые искры дождем летели вверх. В конце концов мерлин снова принялся выкрикивать слова, но разобрать их было еще труднее. Это звучало примерно как: «Сила течет… куда мерлин идет… свернули мы… на пути тьмы… владыка скован… закон сломан… земля падет… коль чужак воззовет… не будет закона… до явленья дракона».

– Ну, возможно, с его точки зрения, это имеет какой-то смысл, – пробурчал дедушка.

Несколько волшебников записывали слова мерлина. Думаю, все они услышали их по-разному. Я могу записать только то, что послышалось мне. И самое жуткое, что пророчество сбылось слово в слово, – я понимаю это теперь, когда знаю, что оно означало.

После этого, по-видимому, все закончилось. Мерлин разжал руки, достал из кармана платок и вытер глаза с самым что ни на есть деловитым видом. Король сказал:

– Мы благодарим вас, мерлин.

Выглядел он при этом таким же озадаченным, как и большинство из нас. Пламя слегка улеглось, и костер превратился в обычный костер.

Слуги обнесли всех стаканами подогретого вина с пряностями. Снимаю шляпу перед этими людьми. Работенка у них адская: надо точно выполнять все инструкции дорожного церемониймейстера и гофмейстера, обустраивать помещение для короля, когда он решит задержаться где-нибудь под крышей, готовить трапезы, достойные его величества, в любое время и в любую погоду… И при этом они почти всегда делают все правильно. Подогретое вино с пряностями – это было именно то, чего нам всем не хватало. Хорошая погода, которую устроил папа, оставалась хорошей, но по ночам поднимался холодный ветер и выпадала сильная роса.

Мы взяли свои стаканы и отошли к одной из скамеек на краю лужайки. Оттуда мне было видно, как мерлин неуклюже расхаживает вокруг костра, а принц Эдмунд серьезно беседует с ним. Принц, похоже, был в восторге от мерлина. Ну да, они же были примерно одного возраста, и принцу предстояло, когда он сам сделается королем, иметь дело именно с этим мерлином. Я заметила также, что возле них ошивается Алиша. В своей пажеской ливрее она выглядела очень элегантно. Алиша заботилась о том, чтобы мерлин получал двойную порцию вина и закусок, которыми обносили всех присутствующих. Собственно, это была ее работа. Но ей было шестнадцать, они с мерлином почти ровесники – хотя он не особо обращал на нее внимание. Он в основном слушал принца.

Мои родители расспрашивали дедушку о том, как ему удалось отыскать нового мерлина, когда никто другой этого сделать не мог. Дед только скромно хмыкал и отвечал:

– Магидские методы. Ничего сложного. Я давно уже присматривался к этому парню.

На самом деле я не очень понимаю, как понимать, что дедушка – магид. Вроде бы это означает, что он действует не только в нашем мире, но и в других, и, кажется, еще то, что он способен улаживать дела такими способами, которые обычным королям и волшебникам недоступны. А дед продолжал:

– Надо будет серьезно поговорить с его величеством – я ему сказал то же самое, что и шотландскому королю. Главное, чтобы на Островах Блаженных царил мир, это жизненно важно. Понимаете ли, Блаженные – и наши острова в особенности – поддерживают равновесие магии в половине миров Вселенной.

– А сколько лет мерлину? – перебила я его.

– Двадцать пять. Он старше, чем выглядит, – сказал мне дедушка. – Такое бывает с людьми, наделенными сильным магическим даром. Родди, не будешь ли ты так добра взять Грундо и уйти с ним куда-нибудь подальше? Нам нужно обсудить кое-какие вещи, не предназначенные для детских ушей.

Дедушка – он такой. Не любит говорить при мне ни о чем интересном. Мы с Грундо побрели прочь.

– Этот мерлин, он слишком старый для Алиши, – сказала я Грундо.

– И ты думаешь, это ее остановит? – удивился он.

Часть 2

Ник

Глава 1

Поначалу я подумал, что это сон. Все было действительно очень странно.

Это произошло, когда папа взял меня с собой в Лондон на писательскую конференцию. Папу зовут Тед Мэллори, он писатель. Он пишет ужастики про демонов, но эта конференция была для тех, кто пишет детективы. Вот что в папе странно: все то время, когда он не пишет сам, он читает детективы и искренне восхищается людьми, которые их пишут, куда больше, чем теми, кто пишет про то же, что и он сам. Он был ужасно взволнован, потому что на конференции собирался выступать его любимый автор.

Мне ехать не хотелось.

– А я говорю, ты поедешь! – сказал папа. – Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая, что было, когда я оставил тебя одного на прошлую Пасху.

– Так ведь это мои друзья выпили все твое виски! – возразил я.

– Ну да, а ты мог только беспомощно наблюдать, как они ломают мебель и увешивают всю кухню макаронами, – съязвил папа. – Знаю, знаю. И вот что я сделаю, Ник. Я запишу тебя в качестве участника вместе со мной и поеду на конференцию, а дом запру. Если не захочешь отправиться со мной – пожалуйста, ночуй все выходные на улице. Или в сарае. Сарай могу оставить открытым, если хочешь.

Папа не шутил. Он может быть настоящей свиньей, когда захочет. Я подумал, не стоит ли скрутить его и самого запереть в сарае – в конце концов, я сильнее и выше ростом, хотя мне только перед Рождеством исполнится пятнадцать. Но потом я подумал о том, что на самом деле он мне не отец, ведь мы с ним вроде как усыновили друг друга после того, как мама погибла, потому что обычно мы друг друга одобряем, и где бы мы были, если бы не это.

Пока я размышлял обо всем этом, папа сказал:

– Да брось ты! Может, тебе там даже понравится. Потом будешь рассказывать людям, что своими глазами видел Максвелла Хайда – а он очень редко появляется на публике. Это всего лишь третье его выступление за всю его карьеру – и у меня такое ощущение, что он должен быть очень интересным оратором.

Максвелл Хайд и есть тот самый любимый папин автор. Я видел, что, если не позволю отцу взять меня с собой, это испортит ему все удовольствие. Поэтому я сдался. Он был ужасно доволен и сунул мне почитать одну из книжек этого Максвелла Хайда.

Я детективов не люблю, скучные они. А Максвелл Хайд оказался даже скучнее прочих, потому что действие его книг происходило в параллельном мире. Папе в них больше всего именно это и нравится. Он все талдычит про то, как хорошо у Максвелла Хайда продумана и прописана эта параллельная Англия. Насколько я понимаю, это означает, что там уйма занудных описаний того, насколько там все иначе: и король у них никогда не остается на одном месте, а путешествует по стране, и парламент сидит в Винчестере и ни фига не делает, и так далее. Но что меня особенно доставало, так это читать о параллельном мире, попасть в который я не могу. К тому времени, как я одолел первые две страницы, мне уже так хотелось оказаться в этом параллельном мире на самом деле, что меня будто огнем жгло.

Параллельных миров много. Я это знаю, потому что бывал в некоторых из них. Мои настоящие родители – из параллельного мира. Но насколько мне известно, самостоятельно я перемещаться из одного мира в другой не могу. Всегда нужно, чтобы рядом был кто-то, кто меня ведет. Нет, я пробовал и продолжаю пробовать, но у меня не выходит, и всё тут, хотя хочется этого мне так сильно, что мне даже во сне снится, как я оказываюсь в параллельном мире. Должно быть, я что-то делаю не так. И я решил посвятить этому всю первую неделю летних каникул и пробовать снова и снова, пока не прорвусь. А тут вместо этого папаша тащит меня на свою конференцию. Именно поэтому мне туда так не хотелось. Но раз уж обещал, пришлось ехать.

Все оказалось даже хуже, чем я ожидал.

Большой мрачный отель, наполненный дядьками и тетками в приличных костюмах. Эти дяди-тети считали себя ужасно важными персонами, – все, кроме двух-трех, которые считали себя господом богом, или Уильямом Шекспиром, или еще кем-нибудь, – и все они расхаживали в сопровождении толпы разодетых прихлебателей, которые не подпускали к ним обычных людей. Каждый час была какая-нибудь лекция. Некоторые из них читали шефы полиции или адвокаты, на таких я так уставал от борьбы с зевотой, что начинали слезиться глаза и болеть уши. Впрочем, одну из лекций, в воскресенье, должен был читать частный детектив. Я думал, что, возможно, хотя бы это будет интересно.

Естественно, всем собравшимся было не до подростков вроде меня. Они кидали неодобрительные взгляды на мои джинсы, а потом смотрели мне в лицо с таким видом, будто думали, что я забрел сюда по ошибке. Но что меня действительно доставало, так это то, что папа относился ко всему происходящему с большим энтузиазмом. Он бегал со стопкой книжек и пытался взять автографы у авторов, как будто он всего лишь еще один скромный поклонник, а не всемирно известный писатель. Меня всерьез задело, когда одна из этих не то богинь, не то Шекспиров занесла перо над книжкой, которую подсунул ей мой папа, и процедила:

– Имя?

– Тед Мэллори, – скромно ответил папа. – Я и сам немного пописываю.

Миссис Бог-Шекспир принялась что-то корябать, говоря:

– Наверное, вы пишете под псевдонимом? А что вы, собственно, написали?

– В основном ужасы, – признался папа.

А она сказала: «О-о!» – и вернула ему книжку с таким видом, будто она заразная.

А папа будто бы и не заметил. Он тащился. Знаменитый Максвелл Хайд должен был выступать вечером в субботу, и папа все твердил, что ждет не дождется этого события. А потом он взволновался еще сильнее, потому что один из писателей понормальнее – он был в джинсах, как и я, – сказал, что немного знаком с Максвеллом Хайдом и представит ему папу, если мы будем поблизости.

Папа пришел в полный восторг. К тому времени я зевал каждый раз, как он не смотрел в мою сторону, и поспешно захлопывал рот, когда он оборачивался ко мне. Мы носились по коридорам в поисках Максвелла Хайда, проталкиваясь через толпы народа, проталкивающегося в противоположном направлении, а я все думал: «Вот если бы я мог свернуть в сторону и выйти в параллельный мир!» Я был в отеле, когда сделал это впервые, и у меня осталось впечатление, что, возможно, оте ли и гостиницы – самое подходящее место для путешествий по мирам.

И вот, значит, я мечтал об этом, и тут мы наконец нашли Максвелла Хайда. Это было перед самым началом его лекции, он спешил, и мимо нас торопились люди, вливающиеся в большой зал, и тем не менее он вполне вежливо остановился, когда нормальный писатель окликнул его и сказал:

– Максвелл, не уделите ли вы пару секунд? Тут один человек просто мечтает с вами познакомиться.

Я на самом деле не обратил на него особого внимания, заметил только, что это один из старомодных седовласых джентльменов, которые держатся очень прямо и носят твидовые куртки с кожаными заплатами на локтях. Когда он обернулся к папе, я почувствовал, что от него пахнет виски. Я, помнится, еще подумал: «Эге! Да он нервничает не меньше папы, когда тому приходится выступать!» Я видел, что Хайд выпил для храбрости.

Меня все время толкали люди, которые шли по коридору, и мне приходилось мало-помалу сдвигаться в сторону, пока папа с мистером Хайдом пожимали друг другу руки. Я уже был довольно далеко от них, когда мистер Хайд сказал:

– Тед Мэллори? Это вы про демонов пишете?

И тут кто-то из людей, толкавших меня, – я не видел, кто это был, помню только, что мужчина, – тихо произнес: «Ну, ступай». Я шагнул в сторону, чтобы уйти с дороги.

И вот тут я подумал, что сплю.

Я стоял на открытом месте, на чем-то вроде аэродрома. Должно быть, было раннее утро, потому что было холодно и темно, но с каждой минутой становилось все светлее, и над полоской травы, которая была мне видна, висел розовый туман. Однако видно мне было мало, потому что с одной стороны возвышались машины, которые я принял за вертолеты, а с другой стояла толпа людей, которые явно чего-то ждали с нетерпением и раздражением. Я был вроде как зажат между людьми и вертолетами. Ближайший ко мне человек, одетый в грязно-белую замшевую куртку и такие же брюки, курил сигарету – долгими нервными затяжками. Он обернулся, чтобы выбросить сигарету в траву, и увидел меня.

– Ах вот ты где! – сказал он. – Что ж ты молчишь-то?

Он обернулся к остальным и крикнул:

– Все в порядке, месье! Новичок наконец-то добрался. Можем идти.

Они все вздохнули с облегчением, и один из них принялся звонить по мобильнику. Я услышал, как он сказал:

– Это охрана периметра, месье. Докладываю: мы в комплекте. Доложите принцу, что он может спокойно высадиться.

Телефон что-то сердито заквакал в ответ, и он сказал:

– Хорошо, месье. Я передам это виновному.

А потом махнул нам.

Все принялись забираться по лесенке в ближайший вертолет. Человек, который разговаривал со мной, подпихнул меня вперед себя и полез следом. В результате он, очевидно, обратил внимание на мои ноги, потому что сердито рявкнул:

– Тебе что, в академии не сказали, что ты должен быть в кожаной форме?

Тут я решил, что все понял. Это было похоже на один из моих снов о том, как я попадаю в другой мир, только это смешалось с одним из тех снов, в которых ты оказываешься голым в автобусе или разговариваешь с девчонкой, которая тебе нравится, и вдруг обнаруживаешь, что на тебе нет штанов. Так что я не стал особо тревожиться и просто ответил:

– Нет, мне ничего не говорили.

Он сердито хмыкнул.

– На официальных мероприятиях ты должен быть в летной форме. Уж это-то они должны знать! – сказал он. – Надеюсь, ты ничего не ел перед тем, как явиться сюда?

Он, похоже, был изрядно шокирован.

– Нет, – ответил я.

Мы с папой собирались поужинать после лекции Максвелла Хайда. И теперь, когда я об этом подумал, я обнаружил, что изрядно голоден.

– Ну и на том спасибо! – сказал он, втолкнув меня в машину. – Серьезную работу, такую, как эта, необходимо делать натощак. Проходи в хвост, садись на откидное сиденье.

«Ну, чего еще было ждать!» – подумал я. Вдоль окон шли нормальные удобные кресла, а мое откидное сиденье оказалось какой-то жесткой скамейкой. Остальные расселись как белые люди и принялись пристегиваться, поэтому я нашел ремни, прилагавшиеся к моей скамейке, и тоже пристегнулся. Не успел я разобраться в пряжках, как поднял голову – и обнаружил, что надо мной нависает тот мужик, что разговаривал по мобильнику.

– Ты опоздал, – сказал он. – Начальство недовольно. Ты заставил принца ждать почти двадцать минут, а ЕКВ ждать не любит.

– Извините… – промямлил я.

Но он все распекал меня, нависая надо мной. Впрочем, долго его слушать мне не пришлось, потому что тут взревели моторы и все затряслось и загрохотало. Часть шума производили другие машины. В иллюминатор позади его рассерженной физиономии мне было видно, как они одна за другой взмывают в небо. Их было около шести. Я не мог понять, как они летают. У них не было ни крыльев, ни винтов.

Наконец раздался предупреждающий звонок. Мужик, который меня отчитывал, бросил на меня последний угрожающий взгляд, сел на свое место и пристегнулся. Все они были в какой-то форме вроде солдатской, а у того, что на меня орал, на рукавах пестрели цветные полоски. Наверное, это офицер, решил я. Те, что сидели рядом со мной – всего четверо, – были одеты в грязно-белую замшу. «Летная форма, – вспомнил я. – Что бы это ни значило».

А потом мы тоже поднялись в воздух и полетели следом за остальными. Я наклонился к окну и посмотрел вниз, пытаясь понять, где мы. Я увидел Темзу, петляющую среди домов, и понял, что мы над Лондоном, но, как это бывает во сне, тут не было колеса обозрения, хотя я разглядел Тауэр и Тауэрский мост, а на месте собора Святого Павла был огромный белый собор с тремя квадратными башнями и шпилем. А потом мы накренились и повернули на юг, и в иллюминаторе появились туманные зеленые равнины. Вскоре мы очутились над морем.

В это время рев моторов сделался тише – а может, просто я к нему попривык, – и стало слышно, о чем говорят люди в замше. В основном они ворчали по поводу того, что пришлось встать в такую рань и как есть хочется уже сейчас, вперемежку с шуточками, которых я не понимал. Однако я понял, что того, который со мной разговаривал, зовут Дэйв, а здоровяка с иностранным акцентом – Арнольд. Двух остальных звали Чик и Пьер. На меня ни один из них внимания не обращал.

Дэйв был все еще зол. Он сердито сказал:

– Я понимаю его страсть к крикету, но, ради всех сил, почему непременно в Марселе?

Пьер, слегка шокированный, ответил:

– Потому что там играет команда Англии. ЕКВ – бэтсмен мирового уровня, разве ты забыл?

– Но ведь до вчерашнего вечера он не собирался участвовать в соревнованиях! – сказал Дэйв.

– А теперь передумал. Королевские привилегии, – сказал Арнольд с иностранным акцентом.

– Вот тебе наш Джефф как живой! – рассмеялся Чик.

– Знаю, – ответил Дэйв. – Это-то меня и тревожит. Что же будет, когда он станет королем?

– Да все будет нормально, главное, чтобы советники были хорошие, – успокоил его Чик. – Говорят, его августейший папочка был точно таким же, когда был наследным принцем.

«Совершенно бредовый сон! – подумал я. – Какой может быть крикет во Франции?»

Летели мы целую вечность. Солнце уже взошло и ярко светило в левый ряд иллюминаторов. Довольно скоро все солдаты в том конце салона поснимали куртки и принялись лениво, нехотя играть в какую-то карточную игру. Людям в замше, по всей видимости, снимать куртки не разрешалось. Они сидели и потели. В моем конце салона изрядно завоняло. Я предполагал, что им и курить на борту не разрешается, однако же ошибался. Солдаты все задымили, и Дэйв тоже. Вскоре к вони пота добавился густой сигаретный дым. А когда Арнольд запалил тонкую черную палочку, от которой несло сырыми дровами, стало еще хуже.

– Фу! – сказал Пьер. – Где ты раздобыл эту штуку?

– В ацтекской империи, – ответил Арнольд, невозмутимо выпуская клубы бурого дыма.

«К тому времени, как я очнусь от этого сна, у меня разовьется рак легких!» – подумал я. Сидеть на скамейке было жестко. Я ерзал, спина ныла. Где-то через час большинство людей заснули, но я заснуть не мог. Тогда я предполагал, что это оттого, что я и так уже сплю. Я знаю, это кажется глупым, но все было настолько странно, а я так привык видеть сны о том, как я попал в другой мир – они снились мне уже несколько месяцев, – что я искренне полагал, будто это один из таких снов. Я сидел и потел, а мы все летели и летели, но даже это не навело меня на мысль, что происходящее может быть реальностью. Во сне долгие путешествия и тому подобное обычно сокращаются, но об этом я не подумал. Я просто предполагал, что путешествие – тоже часть сна.

Наконец снова раздался предупреждающий звонок. Офицер достал из куртки мобильник и немного поговорил по нему. Потом он надел куртку и подошел к людям в замше. Они все потягивались, зевали, и вид у них был сонный.

– Месье, – сказал им офицер, – у вас будет двадцать минут. Все это время королевский флит будет кружить в воздухе под защитой личных магов принца, а потом опустится на крышу павильона. К тому времени вы должны обеспечить безопасность стадиона. Все ясно?

– Все ясно, – ответил Арнольд. – Спасибо, месье.

Потом, когда офицер отошел к остальным солдатам, он выругался:

– Ч-чертовы силы!

– Придется поторопиться, а? – сказал Чик. – А с этим что делать? – спросил он, кивнув в мою сторону. – Он ведь не в форме!

Главным тут был Арнольд. Он медленно перевел взгляд на меня, как будто впервые заметил.

– На самом деле это не проблема, – сказал он. – Надо только, чтобы он держался вне круга, вот и все. Поставим его охранять границу.

И он обратился напрямую ко мне.

– Ты, mon gars[1], – сказал он, – будешь все время делать ровно то, что тебе скажут, а если хоть носком ступишь за обереги, я пущу твои кишки на подвязки. Понял?

Я кивнул. Я хотел ему сказать, что не имею ни малейшего понятия о том, что нам полагается делать, но счел это неразумным. Тем более что машина – флит, или как ее там, – снова взревела громче прежнего и рывками принялась опускаться, то зависая в воздухе, то проваливаясь вниз. Я сглотнул и откинулся на спинку своего сиденья, решив, что по прибытии на место все станет ясно. Во сне всегда так бывает. Я выглянул в окно и увидел зеленый овал большого стадиона, заполненные народом трибуны вокруг и синее-синее море где-то вдали. Едва я успел все это заметить, как мы уже с грохотом сели и все, кто был в салоне, вскочили на ноги.

Солдаты с топотом сбегали по лестнице и занимали посты вокруг крыши, на которую мы сели. У них были автоматы. Да, охрана тут серьезная… Мы сбежали по лестнице следом за ними и окунулись в жар, идущий от раскаленной солнцем крыши. Я тут же невольно пригнулся, потому что прямо у меня над головой с ревом прошел другой летательный аппарат, на миг накрыв нас густой голубой тенью. Мои спутники в это время склонились над приборчиком вроде компаса, который Дэйв достал из кармана.

– Север – там, у противоположного конца стадиона, – сказал Дэйв. – Почти напротив.

– Верно, – сказал Арнольд. – Ну, тогда пойдем самым коротким путем.

И он бегом повел нас вниз по лестнице, расположенной в углу крыши. Затем мы пробежали по какому-то дощатому настилу, идущему вдоль павильона, и снова помчались вниз по значительно более крутой лестнице, по обе стороны от которой сидели толпы хорошо одетых людей. Все они обернулись и глазели на нас. Я слышал, как кто-то произнес: «Ceux sont les sorciers», и еще раз, когда мы уже спустились к изящной белой калитке внизу лестницы и морщинистый дедуля отпер ее нам, он обернулся к кому-то и понимающе сказал: «Ah! Les sorciers!» Насколько я понимаю, это означало «Это волшебники».

Мы выбежали на огромное поле и помчались по зеленой-зеленой траве. Мимо мелькали ряды размытых лиц, и все как один пялились на нас. Это было точь-в-точь как в худших из моих снов. Я чувствовал себя крошечным, как мышка. Арнольд вел нас прямиком к противоположному краю овального стадиона. Я видел, что он нацелился пробежать прямо через прямоугольник еще более зеленой травы, посреди которого темнели воротца.

Надо сказать, что сам я не фанат крикета, но даже я знаю, что никогда, ни за что не следует наступать на священные воротца. Я подумал, не стоит ли вмешаться, и был очень рад, когда Пьер пропыхтел:

– Эй, Арнольд! Только не через воротца!

– Чего? Ах да! – откликнулся Арнольд и свернул немного в сторону, так что мы пробежали мимо узкой полоски снятого дерна.

Пьер закатил глаза и вполголоса сказал Чику:

– Ну да, он ведь из Шлезвиг-Гольштинии. Чего от него ждать?

– Уйма варваров понаехала в империю! – шепотом пропыхтел Чик.

Мы достигли противоположного конца стадиона, где нам пришлось сделать еще один крюк, чтобы обогнуть «экран». За экраном была забранная решеткой арка, которая вела под трибуны. Солдаты открыли ее перед нами, и мы нырнули в прохладный полумрак, пахнущий бетоном. Тут и началась настоящая работа. Мы очутились в коридоре, который шел под трибунами вокруг всего стадиона, включая и тот павильон. Я это знаю, потому что мне пришлось три раза пробежать его весь.

Арнольд остановился на том месте, про которое Дэйв сказал, что это самая северная точка стадиона, сбросил с плеч сумку и достал оттуда пять больших сахарниц с дырочками, наполненных водой.

– Готовая благословленная вода, – сказал он, сунув одну из них мне в руку.

Потом они отодвинули меня назад, выстроились в шеренгу и забормотали что-то вроде молитвы. А после этого они помчались вперед, крикнув мне, чтоб я бежал следом и не спал на ходу. Они бежали по сводчатому бетонному коридору, на бегу поливая пол водой и то и дело отпихивая меня, чтобы я не заступал за мокрую линию на полу, пока Дэйв не сказал: «Восток». Тут они снова остановились, побормотали и побежали дальше, пока Дэйв не сказал: «Юг». Там они тоже остановились и побормотали. Потом мы рванули дальше, остановившись побормотать на западе, и снова вернулись к северу. Воды только-только хватило.

Я надеялся, что это все, но не тут-то было. Мы бросили пять опустевших сахарниц, и Арнольд достал пять предметов, которые выглядели как горящие свечки, но на самом деле оказались электрическими фонариками. Прикольные штуковины. Должно быть, в них были какие-то специальные батарейки, потому что, когда мы снова помчались на восток, свет фонариков вспыхивал и трепетал, как у настоящих свечей. Наши шаги отдавались гулким эхом в пустынном коридоре. На этот раз, когда Дэйв сказал: «Восток», Чик шваркнул свой фонарик-свечу об пол и остался стоять, бормоча себе под нос. Я едва не отстал, потому что загляделся на Чика: он достал нечто, что выглядело как поясной нож, и принялся растягивать его, как жвачку, так что нож превратился в меч. И Чик застыл на месте, держа меч перед собой острием вверх. Мне пришлось прибавить скорость, чтобы нагнать остальных, и настиг я их только тогда, когда Дэйв пропел: «Юг!» Там они оставили Пьера с его свечой. Мы понеслись дальше, а Пьер тоже принялся вытягивать из своего ножа меч.

На западе пришла очередь Дэйва превращать нож в меч и бормотать себе под нос. А мы с Арнольдом вдвоем помчались к северу. По счастью, Арнольд был такой здоровый, что не мог бегать как следует, и потому я кое-как поспевал за ним. К тому времени я уже совсем выдохся. Когда мы снова вернулись к Арнольдовой сумке, он отшвырнул свою свечу и заметил:

– Я держу север, потому что я самый сильный. На севере – самая опасная стража.

А потом, вместо того чтобы превратить свой нож в меч, он отобрал у меня фонарик-свечу и вручил мне гигантскую солонку с дырочками.

Я тупо уставился на нее.

– Сделай еще один круг с этим, – распорядился Арнольд. – И смотри, чтобы черта была непрерывной, и ни в коем случае не заступай внутрь ее.

«Да, это один из таких снов!» – подумал я. Я вздохнул, взял соль и побрел в противоположную сторону – просто для разнообразия.

– Нет, нет! – взвыл Арнольд. – Куда ты, идиот? Нельзя противосолонь! Deosil![2] И пошевеливайся! Ты должен завершить круг до того, как принц приземлится.

– Это что, я должен в третий раз пробежать милю за четыре минуты? – осведомился я.

– Типа того, – кивнул Арнольд. – Ну, живо!

И я побежал дальше, тряся солонкой и спотыкаясь, оттого что все время приходилось смотреть под ноги, чтобы не наступить на эту чертову линию, мимо Чика, который стоял с мечом, как статуя, мимо солдат, расставленных через каждые пятьдесят футов, – я был слишком поглощен своим занятием, чтобы обращать на них внимание, – мимо Пьера, тоже застывшего на манер истукана. Когда я поравнялся с Пьером, откуда-то снаружи донеслись рев летательного аппарата и приветственные вопли. Пьер бросил в мою сторону гневный нетерпеливый взгляд. Очевидно, этот их принц уже практически приземлился. Я рванул дальше быстрее прежнего, яростно тряся солонкой, – теперь я уже более или менее приноровился. Но все равно мне показалось, что миновала целая вечность, прежде чем я добрался до Дэйва, и еще одна вечность, прежде чем я снова вернулся к Арнольду. К тому времени приветственные крики снаружи уже гремели как гром.

– Едва успел! – сказал Арнольд. Он к тому времени тоже был с мечом и стоял как статуя, с отсутствующим видом. – Замкни соляную черту у меня за спиной, потом положи солонку обратно в сумку и отправляйся в дозор.

– Э-э… – промямлил я. – Боюсь, я не в курсе…

– Да чему тебя вообще учили в этой вашей академии? – взревел Арнольд. – Я подам жалобу!

Потом он вроде как взял себя в руки и принялся объяснять – таким тоном, как вы объясняли бы полному идиоту, что при пожаре нужно позвонить «01»:

– Выбери себе подходящую позицию, войди в легкий транс, выйди в иное место, возьми свое тотемное животное и отправляйся вместе с ним в дозор. Если заметишь что-нибудь необычное – что угодно, понял? – придешь и сообщишь мне. Приступай!

– Понял, – сказал я. – Спасибо.

Я бросил солонку в сумку и побрел прочь. «Ну и что теперь?» – думал я. Для меня было совершенно очевидно, что действия, которые мы совершали в такой спешке, предназначались для того, чтобы обвести французский крикетный стадион кольцом магической защиты. Но эта магия показалась мне довольно скучной, безликой и бездушной. Я не понимал, как это все может работать, однако, по всей видимости, здесь это всех устраивало – и принца, и остальных. Самое обидное заключалось в том, что мне-то как раз до смерти хотелось учиться магии. Я отчасти затем так и старался проникнуть в иные миры, чтобы воплотить свою мечту, чтобы стать настоящим волшебником, постичь магию и научиться использовать ее. А в этом сне магия казалась сплошной скукой. Да еще и бесполезной, по всей вероятности.

«Домечтался!» – думал я, бредя по коридору под трибунами. Поскольку я понятия не имел, как сделать то, что поручил мне Арнольд, единственное, что я мог, – это держаться так, чтобы не попадаться на глаза ни ему, ни Чику, который стоял за поворотом, на востоке. Я миновал первого из солдат, стоявших на страже, и, как только он скрылся за поворотом, просто сел на пол, прислонившись спиной к бетонной стенке.

Место было довольно унылое, наполненное зловещим, скрипящим на зубах эхом и зловещим, скрипящим на зубах запахом бетона. Кроме того, периодически здесь мочились – это тоже радости не добавляло. Было сыро. Я весь вспотел после этой пробежки, и меня тут же затрясло от холода. Но по крайней мере, тут было сравнительно светло. Под потолком висели оранжевые трубчатые лампы, а в бетонной стене были отверстия. Отверстия находились под самым потолком и были заделаны решетками, однако они все же впускали внутрь косые лучи яркого утреннего солнца, которые рассекали скрипящий на зубах воздух на ровные белые ломти.

«И посмотреть-то тут не на что, кроме как на соляную черту», – подумал я. Ну что ж, мне хоть лучше, чем Арнольду и прочим. Не приходится стоять и пялиться на меч. И я только теперь задумался о том, сколько ж нам тут торчать. Все время, что принц будет играть в матче? Да ведь крикетные матчи могут тянуться целыми днями! «И что самое обидное в этом сне, – подумал я, когда где-то над головой послышались аплодисменты, – что самого этого принца, из-за которого столько шума, я и в глаза не видел!»

Глава 2

Наверное, я все-таки уснул. В конце концов, это логично. Я отправился в путь перед ужином, прибыл на место на рассвете и совершил долгий перелет на юг Франции, а потом еще три раза обежал вокруг стадиона.

Но это совсем не было похоже на сон. Мне казалось, будто я встал, при этом оставшись сидеть на месте, и пошел вперед по заманчивой синеватой тенистой тропке, которую только что заметил. Тропка вела вверх и как бы в сторону от бетонного коридора, прочь от вони и сырости, в прохладный шелестящий лес. Я испытал такое облегчение, что даже об усталости забыл. Я потягивался и принюхивался к прохладным лесным запахам – пахло сосной; резким клейким ароматом тянуло от высоких, с меня ростом, папоротников; пахло корой, листвой и какими-то кустарниками – почти как благовонием, – и я шел все дальше и дальше, забираясь вглубь чащи, вверх по склону холма.

В душистых кустах передо мной что-то зашуршало. Потом заколыхались папоротники.

Я остановился. Я застыл совершенно неподвижно. Я чувствовал, как колотится у меня сердце. Что-то явно двигалось в мою сторону. И все же, когда оно появилось, я не был к этому готов.

Папоротники раздвинулись, оттуда выскользнула гладкая черная голова и уставилась на меня огромными желтыми глазами. На миг – один-единственный миг – я очутился нос к носу с громадной черной пантерой.

А потом я очутился на дереве – на самом высоком дереве, которое оказалось поблизости.

Все, что было между этими двумя мгновениями, осталось пятном слепого ужаса. Если подумать – если хорошенько подумать, – зверь вроде бы сказал мне: «А, привет!» – на своем, пантерьем языке, без слов. И я почти наверняка заорал. Еще я помню – смутно, – что с невероятной скоростью огляделся вокруг, выбрал самое подходящее дерево и стремительно вскарабкался на него, повизгивая на каждом выдохе. Я даже помню, как взвыл: «Уй-я!», когда сорвал ноготь о кору.

А потом все прекратилось, и я обнаружил, что сижу верхом на ветке и весь трясусь, а пантера лезет следом за мной.

– Вот черт! – сказал я. – Совсем забыл, что пантеры умеют лазить по деревьям.

«Естественно, умеем, – откликнулась пантера. Она удобно устроилась на ветке напротив меня, свесив огромную лапу и помахивая хвостом. – А что мы тут делаем? – осведомилась она. – Охотимся?»

Зверь, несомненно, обращался ко мне. «Нет, – подумал я, – все-таки это сон». Поэтому я сдался и ответил:

– Нет. Мне полагается стоять на страже, на случай, если что-нибудь сверхъестественное вздумает напасть на принца.

Зверь зевнул. Выглядело это так, как будто голова у него разломилась пополам и открылась ярко-розовая пасть, окаймленная длинными острыми клыками. «Скукотища, – сказала пантера. – А я-то думаю – вдруг ты решишь поохотиться?»

– Ну давай, только попозже, – согласился я.

У меня все еще руки тряслись от ужаса.

– Вообще-то, я согласен, стоять на страже ужасно скучно, – сказал я, надеясь, что зверюга уйдет. – Возможно, мне придется пробыть тут несколько часов.

«Ну ладно», – ответила пантера. Она свесила с ветки остальные три громадные лапы, положила на ветку черный подбородок и уснула.

В течение некоторого времени я не решался отвести взгляд, боясь, что зверь тут же вцепится мне в глотку, и еще в течение некоторого времени я не осмеливался шелохнуться, боясь, что пантера проснется и опять же вцепится мне в глотку. Но наконец я свыкся с тем фактом, что сижу на дереве рядом с огромной черной спящей пантерой, и принялся озираться по сторонам. Медленно и осторожно. Арнольд сказал: «Возьми свое тотемное животное», и, по всей видимости, эта пантера как раз и была моим тотемным животным, но мне в это как-то не верилось. Насколько мне было известно, тотемные животные – это порождение разума волшебника-шамана, а значит, они на самом деле не настоящие. Но эта пантера на вид была такая же настоящая, как и я сам. В любом случае, рисковать я не собирался. Я сидел и очень медленно поворачивал голову из стороны в сторону.

Я смотрел поверх макушек деревьев, но среди них ничего особенного не наблюдалось – лес как лес. А вот чуть поодаль, наклоненное относительно леса, было нечто… нечто вроде светящейся схемы. Ближняя часть схемы напоминала расплывчатую карту города, за ней что-то сверкало и искрилось – очевидно, море. А ближе всего ко мне, на краю нагромождения линий и пятен, которые изображали город, виднелся изумительный бирюзовый овал. Он был как подсвеченный драгоценный камень, и на его концах виднелись два пятнышка более белого света, и еще два таких же пятнышка – в середине каждой стороны.

– Ух ты! – сказал я вслух – машинально. – Так значит, их магия работает! Пятнышки – это, наверное, они: Арнольд, Дэйв и их товарищи!

Пантера шевельнулась и тихонько рыкнула. Уж не знаю, что означал этот звук – угрозу или согласие, или она просто всхрапнула, – однако же я на всякий случай заткнулся. И продолжал глазеть молча. Цветная схема меня завораживала. Внутри бирюзового овала стадиона перемещались маленькие яркие искорки, а одна, поярче, парила неподвижно почти в самом центре. Интересно, это и есть принц? Хотя, может быть, и один из судей. Через некоторое время я разглядел на море движущиеся мазки света – вероятно, корабли. Еще один или два двигались быстрее и по прямой – я предположил, что это летательные аппараты, потому что некоторые из них перемещались над городом. Все они были окрашены в красивейшие цвета. Ни один из них мне опасным не показался. Но с другой стороны, я ведь не знал, что именно может угрожать принцу, и не определил бы опасность, даже если бы она свалилась мне на голову.

Как бы то ни было, я застрял тут, на дереве, и мне отсюда не слезть, пока пантера не соизволит уйти. Так что я сидел, глазел, слушал шелест листвы и чириканье лесных птах, и было мне так спокойно, как только может быть спокойно человеку, застрявшему на дереве в ярде от смертельно опасной черной пантеры.

И тут вдруг пантера пробудилась.

Я съежился – но зверь смотрел не на меня.

«Кто-то идет», – заметил он, вскинув голову и подобрав все четыре лапы на ветку. И черным смоляным водопадом беззвучно соскользнул вниз по стволу.

У меня аж лоб вспотел от облегчения. Я прислушался, но ни фига не услышал. Поэтому я принялся довольно осторожно спускаться с ветки на ветку, пока не завидел пантеру, вытянувшуюся прямо подо мной, на одном из нижних сучьев. Еще ниже виднелась голая, устеленная сосновыми иглами земля, а дальше – кусты. И по сосновым иглам шел другой зверь – еще одна огромная кошка, только эта была пятнистая, с длинными ногами и маленькой головкой. Зверь целиком состоял из литых мышц, и казалось, будто он идет на цыпочках. Его мерзкий пятнистый хвост дергался из стороны в сторону. Хвост пантеры тоже дергался, только как-то поизящнее. Кошка подняла голову и посмотрела мимо пантеры прямо на меня. Глаза у нее были большие, зеленые и неприятно всепонимающие. Подойдя к дереву вплотную, кошка просто уселась и продолжала смотреть вверх, мерзко ухмыляясь.

А потом из кустов следом за ней вышел человек.

«Охотник», – подумал я. Потому что он так двигался: непринужденно и в то же время напряженно, подавшись вперед, каждую минуту готовый встретить опасность, – и еще из-за того, что его узкое лицо было очень загорелым. Однако я невольно обратил внимание на то, что он одет в точно такой же замшевый костюм, как у Арнольда и его приятелей, только его костюм такой старый, замызганный и мешковатый, что замшу не сразу узнаешь. «Охотники тоже одеваются в кожу…» – подумал я. Но в глубине души я сомневался.

Человек подошел к мерзкой пятнистой кошке и положил руку ей на голову, между круглых ушей с кисточкой. А потом медленно повел взглядом вдоль ствола, пока не увидел меня.

– Ник Мэллори? – негромко спросил он.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что на самом деле меня зовут Никотодес Корифоид – это ведь правда. Однако же я сам выбрал быть Ником Мэллори, когда мы с папой усыновили друг друга.

– Да, – ответил я.

Мне хотелось, чтобы это звучало сдержанно и по-взрослому, однако получилось по-мальчишески: пискляво и вызывающе.

– Тогда спускайся сюда, – сказал человек.

И не успел он это произнести, как я – опа! – в самом деле очутился на земле, на сосновых иголках под деревом, всего в паре футов от него и его кошки. С такого близкого расстояния мне стало видно, что «охотник» использует магию, и к тому же одну из самых сильных, с какой я когда-либо сталкивался. Магия буквально искрилась в воздухе вокруг него, и чувствовалось, что он полон неведомых умений, мощного искусства и глубоких-преглубоких знаний. Он умел перенести меня с дерева на землю одним лишь словом. И кстати, пантеру он перенес вместе со мной – я только сейчас заметил. Бедная зверюга пыталась спрятаться: она припала брюхом к иголкам и жалась к моим ногам, как будто я мог ей помочь. Похоже, она ужасно испугалась этой пятнистой кошки. А кошка смотрела на нее с презрением.

– Не так-то просто было тебя выследить, – сказал человек. – Что ты тут делаешь?

– Мне велено стеречь границы от всего, что может оказаться опасным для принца, – ответил я. Горло у меня сдавило от страха. Пришлось прокашляться, прежде чем я сумел выдавить: – А вы для него опасны, да?

Он пожал плечами и огляделся, словно пытался понять, где находится. Меня удивило то, что, хотя вокруг был лес, я по-прежнему видел и светящийся бирюзовый овал стадиона, и мерцающее море за ним. Как будто море и стадион были на одной частоте, а лес – на другой. Однако главное, что бросилось мне в глаза, – профиль этого человека был похож на зигзаг молнии. Никогда не видел ничего более опасного – разве что эта пятнистая кошка. Я держался тише воды ниже травы.

– А-а, империя Плантагенетов! – сказал человек. – Нет, для этого принца я не опасен. Нет смысла ему угрожать. Он все равно потеряет французскую часть своей империи, как только взойдет на трон, и большую часть германских владений тоже, а еще через пару лет он умрет. Нет, мне был нужен ты. Мне предложили награду за то, чтобы тебя ликвидировать.

Коленки у меня сделались ватные. Я попытался сказать, что я-то уж точно ни для кого не опасен. Я же сказал, что не хочу быть императором! Понимаете, мой отец был император Корифонской империи – это за много миров отсюда. Но я не хотел ничего плохого – всего лишь стать магидом и бродить по иным мирам. Я открыл было рот, чтобы сказать это тому человеку, но мой язык вроде как присох к углу рта, и все, что я сумел выдавить, – это какое-то изумленное кряхтение.

– Да, – сказал человек, не сводя с меня жуткого, пронзительного взгляда. Глаза у него были светло-карие, почти желтые. – Да, меня это тоже удивляет теперь, когда я тебя вижу. Возможно, все дело в том, что ты можешь сделать в будущем. На данный момент ты мне кажешься абсолютно бестолковым, но, по-видимому, ты обладаешь достаточно мощным потенциалом, иначе бы эта пантера с тобой не сдружилась.

«Сдружилась! – подумал я. – Кто это сдружился?» Меня охватило такое негодование, что мой присохший язык сам собой отклеился и мне удалось просипеть:

– Я… он же не настоящий. Это мое тотемное животное.

Человек, похоже, удивился.

– Твое – что? С чего ты взял?

– Мне велели погрузиться в легкий транс, выйти в иное место и отыскать свое тотемное животное, – ответил я. – Это единственное объяснение.

Человек раздраженно вздохнул.

– Что за чушь! Эти маги Плантагенетов меня просто бесят. Вся их магия – этакая полуправда, на уровне школьного правила буравчика! Не верь ни слову из того, что они тебе говорят, пока не получишь подтверждения из независимого источника. Магия обширна, обильна и разнообразна. Если ты действительно думаешь, будто это животное – нечто вроде плода фантазии, коснись ее. Положи руку ей на голову.

Если этот человек велит вам что-то сделать – вы делаете. Я не успел даже испугаться, как обнаружил, что наклоняюсь и кладу руку на пантеру, на ее широкую макушку между прижатыми ушами. Пантере не понравилось. Она передернулась всем телом, но стерпела мое прикосновение. Башка у пантеры была теплая и выпуклая, а черная шерсть не была мягкой, как у кошки, – она была жесткая, и каждый волосок кололся. Пантера была такая же настоящая, как и я сам. Кажется, никогда еще я не чувствовал себя таким идиотом. Человек смотрел на меня с неподдельным презрением. И вдобавок ко всему, хоть я и говорил о пантере «она», на самом деле я даже не заметил, что эта пантера – самка, потому что мне было все равно.

«Но быть может, – подумал я, выпрямляясь, – я и сам здесь не очень-то настоящий. Ведь тело-то мое должно сейчас лежать в трансе на стадионе». А потом я подумал: «Я все время делаю то, что велит мне этот человек. Вот прикажет он сейчас: „Давай умри!“ – я и умру, где бы я на самом деле ни находился».

– Значит, оно… она не тотем, – сказал я.

– Этого я не говорил, – возразил человек. – Она не пришла бы к тебе, не будь она твоим тотемом. Я просто имел в виду, что она – существо из плоти и крови, так же как и Слетч.

Он протянул руку и потрепал пятнистую кошку по голове. Рука у него была худая, сплошные жилы – жесткая, угловатая рука, мне всегда самому хотелось иметь такие руки, мощные и властные. Кошка взглянула на меня из-под его руки саркастически. «Видал?» – казалось, спрашивала она.

Я понимал, что еще несколько секунд – и он прикажет мне умереть, и потому принялся делать все, чтобы протянуть время.

– А этот лес? – спросил я. – Этот лес – настоящий?

Человек раздражительно вскинул узкие черные брови.

– Все пути и места за пределами миров существуют на самом деле, – сказал он.

– И даже… – Я осторожно указал в сторону бирюзового овала, стараясь не делать резких движений, чтобы пятнистая кошка на меня не бросилась. – Даже при том, что отсюда видно вот это? Не может и то и другое быть реальным.

– Почему нет? – резко осведомился он. – Какие у тебя все-таки ограниченные представления о том, что реально, а что нет! Ты предпочел бы оказаться в другом месте, которое ты воспринимаешь как реальное?

– Н-не знаю… – начал я.

И тут же прикусил язык: мы внезапно очутились в бетонном коридоре под трибунами стадиона, и откуда-то сверху доносился слабый шум аплодисментов. Я стоял напротив этого человека и его кошки-убийцы точно так же, как это было в лесу, но черной пантеры рядом не было. «То-то она, должно быть, обрадовалась!» – подумал я и мельком огляделся в поисках своего тела: я был уверен, что оно сидит в трансе, прислонившись к стене.

Тела не было. Я видел то место, где оно находилось, – мои каблуки оставили царапины на полу. Но я здесь был в единственном числе. Времени, похоже, прошло довольно много. Солнечные лучи, проникавшие сквозь решетки, светили в другом направлении и сделались более золотистыми. Аплодисменты, доносившиеся сверху, стали слабее, как будто зрители устали к концу долгого дня.

«Это только сон! – в панике сказал я себе. – Не мог же кто-то взять и удрать с моим телом! Или мог?»

– Ты и в лесу тоже находился в своем теле, – сказал мне человек таким тоном, словно ему противно возиться с тупицей вроде меня.

Здесь, в коридоре, он казался еще более могущественным. Он был ненамного выше меня и гораздо более худой, но здесь, в коридоре, он казался живой атомной бомбой, которая в любой момент может рвануть и разнести все на много миль вокруг. А кошка его – настоящий «Энерджайзер». Она пялилась на меня снизу вверх и обдавала презрением. Ее глаза в оранжевом свете казались глубокими и оранжевыми.

– Если уж вы собираетесь меня убить, – сказал я, – объясните хотя бы, кто вы такой и кто вас нанял. И почему. По-моему, вы обязаны это сделать.

– Ничем я тебе не обязан, – сказал человек. – Мне просто было интересно знать, почему некто счел, что тебя стоит ликвидировать, только и всего. И я думаю, что ты этого не стоишь. Слишком ты невежествен, чтобы представлять для кого-то опасность. Я им так и скажу, когда буду отказываться от поручения. Это должно заставить их потерять к тебе интерес, но если они пришлют за тобой кого-то еще, приходи лучше ко мне. Я научу тебя тому, чего будет достаточно, чтобы защититься. О плате договоримся, когда придешь.

Он вроде как переместил свой вес в другом направлении. Я решил, что он собирается уходить, и уже было сделался сам не свой от счастья… Но пятнистая кошка была недовольна. Ее хвост сердито мел по земле – я от души надеялся, что этот человек способен контролировать свою зверюгу. Она была здоровенная. Ее голова доходила мне почти до груди, а мускулы на плечах ворочались под кожей, точно камни. Я видел, что тварь только и мечтает вцепиться мне в глотку.

И тут этот человек снова переместил свой вес в мою сторону. Я пришел в такой ужас, что мне казалось, будто я вот-вот растаю. Глаза у него были такие желтые и острые!

– Еще один вопрос, – сказал он. – Что ты делаешь здесь, в этом мире, который не имеет к тебе никакого отношения, и зачем ты притворяешься магом?

– Не знаю… – выдавил я. – Это же ведь сон на самом деле…

Он вскинул бровь. Он и так-то все время относился ко мне с пренебрежением – а теперь он презирал меня по-настоящему.

– Правда? – спросил он и пожал обтянутыми кожей плечами. – Меня всегда изумляет, насколько все-таки люди способны обманывать самих себя. Если хочешь дожить до двадцати лет, советую тебе приучиться постоянно видеть истину. Это я говорю тебе бесплатно.

А потом он повернулся и пошел прочь. С таким видом, как будто больше не может на меня смотреть. Кошка поднялась на оплетенные мускулами лапы и зашагала следом за ним, хамовато помахивая хвостом.

– Погодите минутку! – крикнул я ему вслед. – Ради всего святого, кто вы-то такой?

Я даже не рассчитывал, что он остановится, но он остановился и оглянулся на меня через плечо, снова продемонстрировав свой молниеобразный профиль.

– Ну, если уж на то пошло, – сказал он, – я повсюду известен как Романов. Спроси обо мне своих мелких магов, если хочешь.

А потом отвернулся и пошел дальше, а кошка – за ним. Они миновали изгиб коридора и скрылись из виду. Несмотря на ужас, который наводил на меня Романов, я едва не рассмеялся. Они с его кошкой оба шагали совершенно одинаково!

Я понадеялся, что они наткнутся на солдата, который стоит там на страже, но в глубине души знал, что не наткнутся. И к тому же плохо пришлось бы солдату, а не им.

Часть 3

Родди

Глава 1

Видимо, у дедушки все получилось. Хотя после этого инцидента отношения между Англией и Шотландией сделались весьма прохладными – они и до сих пор остаются такими, – однако войска от границ отвели и о шотландском короле больше никто особо не говорил, даже о бедном старом мерлине забыли. Вместо этого двор и пресса принялись беспокоиться о новой встрече королей, которая вскоре должна была состояться на границе Уэльса. «Логрия и Пендрагон: встретятся ли они в мире?» – такие вот разговоры. А пока что все снова принялись злиться из-за фламандских торговых пошлин – ну, как обычно.

Папу, похоже, больше никто ни в чем не подозревал. Дедушка пробыл при дворе ровно до тех пор, пока король не нашел времени по-дружески побеседовать с папой, а потом уехал – сказал, что ему книгу надо заканчивать. И новый мерлин тоже уехал. В обязанности мерлина входит при вступлении на пост объехать все места силы в стране и еще несколько мест силы в Уэльсе и настроиться на них. Думаю, он надеялся, что дедушка отправится с ним и будет давать советы.

Когда дедушка уезжал, мерлин выглядел грустным. Это был один из тех людей, которые добиваются того, чего хотят, напуская на себя грустный вид. Но на дедушку это никогда не действует, так что мерлин остался один. Он грустно сел в коричневую машинку, которую помог ему приобрести дедушка, и укатил прочь.

Жизнь вошла в нормальную колею. Это значит, что большую часть времени мы проводили, трясясь в автобусах, а придворные перешептывались о том, куда мы едем теперь, – хотя это становится известно только за несколько часов до прибытия на место. Король предпочитает, чтобы его двор и страна не расслаблялись.

Необычной была только исключительно хорошая погода. Когда я спросила об этом у папы, он сказал, что король просил поддерживать хорошую погоду до встречи королей на границах Уэльса. Так что мы, по крайней мере, не мерзли.

Ко всеобщему удивлению, мы на целых три дня остановились в Лидсе. Думаю, король пожелал осмотреть тамошние заводы. После обычного судорожного приветствия городского совета мы чудесно провели время. Мы жили в настоящих домах! Мама вытянула из Сибиллы немного денег и повела нас с Грундо по магазинам. Нам купили новую одежду. Вот были денечки! По утрам у нас были нормальные человеческие уроки – мы занимались за партами, в классе! – а после обеда мы могли свободно шастать по городу. Мне нравились даже уроки верховой езды – обычно-то я от них не в восторге, но тут мы катались на вересковых пустошах, на жарком солнышке, посреди аккуратно восстановленных зеленых лужаек на месте выработанных шахт и карьеров.

– Вырасту – стану мэром Лидса! – объявил Грундо однажды утром, когда мы ехали рядом под ясным небом. – Буду жить в доме с настоящей ванной!

Он сказал это с такой страстью, что на слове «ванная» его голос буквально загремел. Мы оба просто ненавидим купальные палатки. Конечно, там все довольно толково устроено и обычно есть горячая вода из бойлерной цистерны и чистые полотенца из прачечного фургона. Но вылезаешь из этой брезентовой ванны – и становишься на холодную траву, и к тому же в палатке вечно откуда-нибудь да дует.

Все очень горевали, когда пришлось уезжать. Но вот весь двор снова потащился в дорогу. Кортеж растягивается на мили. Король на своей официальной машине часто опережает нас на полдня, и вместе с ним едет охрана, его волшебники и советники. Следом тянутся разнообразные машины придворных: от огромного прямоугольного лимузина герцога Девонширского до навороченной голубой гоночной модели, на которой едет сэр Джеймс, – кстати, он снова появился, когда мы уезжали из Лидса. Следом за машинами поспешает автобус прессы, стараясь не отстать от событий, за прессой тащится целая вереница разнообразных административных автобусов (в одном из них едет мама, такая занятая, что ей даже в окно смотреть некогда), а за автобусами – многочисленные фургоны. В одних фургонах кипятят воду или варят еду, чтобы, когда остановимся, все было готово, а в других везут шатры, солдат и все такое прочее. Следом за фургонами ползут автобусы для всякой шушеры. Мы всегда едем последними.

Часто уходит целый день на то, чтобы проехать какие-то двадцать миль. Парламент все время предлагает построить новые хорошие дороги, чтобы королю – да и другим людям – было удобнее путешествовать, но король против, так что дорог не строят. Во всей стране только два королевских тракта: один – от Лондона до Йорка, а другой – от Лондона до Винчестера. Так что большую часть времени мы петляем по извилистым проселкам или протискиваемся между зелеными изгородями, чьи ветки хлещут по автобусу с обеих сторон.

Так прошло два дня после того, как мы уехали из Лидса. Дороги, казалось, делались все у́же, а на второй день сельская местность за окнами автобуса начала становиться все зеленее и зеленее, и вот мы уже пробирались среди холмов какого-то невероятного густо-изумрудного цвета. К вечеру мы катили по узким проселочным дорогам, раздвигая белопенные заросли болиголова. Наш автобус застрял в том месте, где дорога вброд пересекала небольшую речушку, и мы прибыли на место гораздо позже остальных.

Там был замок на холме. Замок принадлежал сэру Джеймсу, и король остановился в нем. Хотя замок выглядел довольно большим, нам сказали, что бо́льшая часть комнат – парадные и места хватит только для короля и самых приближенных особ. А всем остальным пришлось расположиться в лугах сразу за садами. К тому времени, как мы наконец доехали, лагерь выглядел так, будто стоял тут уже несколько дней. В канцелярских шатрах мама и ее коллеги деловито стучали по клавишам своих ноутбуков, спеша воспользоваться дневным светом, папа был в шатре волшебников, где им давали задания на ближайшее время. А учителя разыскивали нас, чтобы пройти с нами сегодняшние уроки.

– Надо будет заглянуть в этот замок, – сказал мне Грундо, пока нас вели в школьный автобус.

– Давай попробуем после уроков, – сказала я.

Но во время уроков выяснилось, что сегодня вечером король отправляет один из обязательных ритуалов и все дети, у кого есть магические способности, должны там присутствовать. А это значит – мы с Грундо, Алиша, внуки покойного мерлина и еще шестеро.

– Вот зараза! – сказала я.

Я была всерьез расстроена.

Но за ужином кто-то сказал, что мы проведем здесь, в замке Бельмонт, несколько дней. Королю тут понравилось, а отсюда достаточно близко до границы с Уэльсом, чтобы выехать на встречу с валлийским королем, которая должна была состояться через неделю.

Я сказала, что это отрадная новость. Грундо мрачно заметил:

– Ну да, может быть. Вот чем плохо опаздывать: никто тебе ничего не рассказывает.

Про то, какие обязанности нам придется выполнять на обряде, нам тоже никто ничего не рассказал – мы знали только, что обряд начнется на закате, во Внутреннем саду, хотя где это, никто не знал. Мы переоделись в парадные костюмы и пошли следом за остальными в надежде, что уже на месте кто-нибудь объяснит нам, что надо делать. Мы плелись за толпой волшебников в длинных одеяниях и людей в придворных нарядах мимо цветочных клумб и длинной живой изгороди из тиса, а потом по тропинке через лужайку к высокой обветшалой каменной стене, с которой свешивались перистые листья ползучих растений.

– Мне это наверняка не понравится до ужаса, вот увидишь! – сказал Грундо.

Ритуалы ему не по нутру. Думаю, это оттого, что его магические способности выворочены наизнанку. На всяких церемониях у него регулярно кружится голова, и пару раз его ужасно стошнило в самых священных местах силы.

– Ты, главное, не забывай сглатывать! – предупредила я Грундо, когда мы вступили под старую каменную арку ворот.

Внутри все оказалось новым, свежим и совсем другим. За старыми стенами был сад – сад в саду, – замкнутый в отдельной небольшой долинке, и такой же древний и зеленый, как окрестные холмы. Повсюду, куда ни глянь, виднелась старинная каменная кладка – то истертые плиты дорожки, над которыми нависали цветущие кустарники, то одинокие арки рядом с царственными старыми деревьями. Тут были лужайки, казавшиеся еще зеленее, чем лужайки за стеной. И главное, повсюду журчала вода. Странная вода с удивительно свежим запахом, которая бежала по старым, выложенным камнем желобам и с шумом хлестала из каменных отверстий в странные, какие-то кривобокие водоемы или спадала по уступам куда-то за древние стены.

– Как тут здорово! – воскликнула я.

– Пожалуй, я с тобой согласен, – промолвил Грундо. Голос у него был изрядно удивленный.

– Подумать только, у такого человека, как сэр Джеймс, – и такой сад! – добавила я.

Сказать, насколько велик этот Внутренний сад, было непросто. Сюда явилась такая огромная толпа разодетого народа – а между тем всех этих людей было почти незаметно. Сад как будто поглотил их, они исчезли среди ручьев и лужаек, растаяли в тени под деревьями. Такое ощущение, что здесь могло бы вот так же незаметно разместиться и вдвое больше народу.

Но тут за дело взялась Сибилла. Она принялась раздавать пажам охапки свечей.

– Так, возьмите каждый по свече – и вы тоже, ваше величество, – и пусть все, кто может, вызовут пламя и зажгут их. Для тех, кто этого не умеет, свечи зажгут пажи, – распоряжалась она, расхаживая босиком и подоткнув свои бархатные зеленые юбки.

Сибилла подкатила к королю и лично вызвала пламя для его свечи. Мерлин зажег свечу принцу Эдмунду. Я с интересом отметила, что мерлин вернулся. Он теперь выглядел куда менее грустным и ошеломленным. Но по мере того, как вспыхивала одна свеча за другой, отчего дальние уголки сада отступали в синеватую мглу, я обнаружила, что мне происходящее совсем не нравится. Мне казалось, что это место создано для того, чтобы быть сумрачным и таинственным, чтобы его озарял лишь солнечный свет, мягко отражающийся от бегущих вод. А пламя свечей сделало все вокруг чересчур ярким.

Мы с Грундо переглянулись. Ни он, ни я ничего друг другу не сказали, но оба сделали вид, будто нам не удается вызвать пламя. Сибилле было прекрасно известно, что у нас с этим никогда проблем не возникало, и потому мы подались назад, в какие-то кусты, и спрятались за полуобрушившимся куском стены, надеясь, что она про нас забудет.

По счастью, Сибилла все время была занята – слишком занята, чтобы про нас вспомнить. Она всегда очень много суетилась на любых обрядах, но я не помню, чтобы она когда-нибудь двигалась больше, чем в тот раз. Она простирала руки вширь и ввысь, она наклонялась назад, она наклонялась вперед и делала размашистые манящие жесты, она скакала галопом и громко взывала к духу сада, чтобы тот явился и наполнил нас всех жизненной силой. Потом она резко развернулась и, размахивая руками как мельница, направилась к ближайшему месту, где из каменной звериной головы хлестала вода. Там Сибилла схватила стоящий рядом серебряный кубок, подставила его под струю и держала, пока вода не полилась через край. Сибилла воздела кубок к небу, потом поднесла его к губам.

– Ах! – воскликнула она. – Что за могущество в этой воде! Какая в ней сила!

И она с распущенными волосами, которые липли к ее вспотевшему лицу, поднесла кубок королю.

– Пейте, сир! – воскликнула она. – Впитайте ее энергию, погрузитесь в нее, наполните себя благостью этих целительных вод! И все прочие сделают то же самое вслед за вами!

Король взял кубок и вежливо пригубил воду. Как только он это сделал, мерлин наполнил еще один кубок и протянул его принцу Эдмунду.

– Все пейте, все! – распевала Сибилла. – Примите то, что дается от чистого сердца!

Она принялась наполнять кубки и раздавать их людям так яростно, как будто обезумела. И все заразились этим безумием, хватали кубки и осушали их, как будто умирали от жажды.

«Неправильно все это!» – подумала я. Я знаю, есть такая магия, которая требует безумия, но я была абсолютно уверена, что этот сад – не из таких. Это тихое место. Тут следует… следует… Я помню, как мучительно соображала, для чего же на самом деле предназначен этот сад. Думать было трудно, потому что Сибиллины заклинания подняли такой мощный магический шум, что он заглушал почти все посторонние мысли, – ах, вот оно: в этом саду следовало просто пребывать. Просто гулять и предоставлять саду проникать в тебя постепенно, а не всасывать его так шумно и жадно. Это был маленький островок иного мира, и он был действительно полон могущества. Но только тихого могущества, замкнутого в большой излучине реки Северн, а это означало, что сад этот, несомненно, принадлежит Владычице Северна, которая правит еще и большим участком леса к югу отсюда. Возможно даже, этот сад – ее самое сокровенное святилище. Сэру Джеймсу – я видела его в отдалении: озаренный колеблющимся светом свечей, он неторопливо осушал свой кубок, причмокивая губами, – сэру Джеймсу, наверное, полагалось хранить это потаенное место, а не устраивать тут шальное колдовство, пусть даже ради короля.

Не знаю, откуда я все это знала, но я была в этом уверена. Я шепнула Грундо:

– Не стану пить!

– Она каким-то образом превратила здешние воды в зелье, – откликнулся он с несчастным видом.

Грундо обычно знает, что затевает его мамаша. Я ему поверила.

– Зачем? – шепнула я.

– Понятия не имею, – ответил он, – но мне все-таки немного выпить придется. Она узнает, если я не стану пить.

– Тогда пошли посмотрим – вдруг найдется место выше по течению, куда она не добралась, – предложила я.

И мы принялись тихонько пробираться в сторону, туда, откуда текла вода, сжимая свои незажженные свечи и стараясь никому не попадаться на глаза. На нас никто не обращал внимания. Все размахивали свечами, передавали друг другу кубки и хохотали. Слышались возгласы: «О! Какая бодрящая водица! Как мне хорошо!» Как будто все запьянели. Держаться в тени и идти вверх по течению было несложно. Вода струилась по нескольким каменным желобам – у меня осталось ощущение, что каждый из потоков несет в себе какое-то отдельное благо, а желоба эти расходятся от одного из кривобоких водоемов у вершины холма.

– Как насчет этого? – спросила я у Грундо, остановившись у водоема.

Там было очень спокойно и сумрачно – слышалось чириканье нескольких птах, и стоящее поблизости дерево дышало сильным, мягким ароматом. Грундо – светлое пятно в темноте – угрюмо покачал головой:

– Тут она тоже побывала.

Прудик наполнялся водой еще из одной звериной головы, вделанной в крутой берег; а рядом с головой были каменные ступени, ведущие наверх, под черные-черные деревья. Тут сделалось очень таинственно. «Так вот откуда все это исходит!» – подумала я и первой поднялась по ступеням на небольшую, вымощенную каменными плитами площадку под черными деревьями. Там было так темно, что нам пришлось немного постоять, ожидая, пока глаза привыкнут к мраку. Потом мы разглядели, что там тоже есть колодец, накрытый деревянной крышкой, почти у нас под ногами. Из-под крышки слышалось тишайшее журчание, и оттуда исходило ощущение такой силы, какой я никогда прежде не встречала.

– Тут-то все нормально? – шепнула я.

– Не уверен. Мне придется снять крышку, чтобы убедиться, – ответил Грундо.

Мы опустились на колени и попытались приподнять крышку, но было так темно, что мы не видели, за что ухватиться. Мы запихали свечи в карманы и попробовали еще раз, обеими руками. В это время до нас снизу донесся взрыв смеха и возгласов, а потом шум принялся быстро удаляться, – очевидно, все уходили из сада. Это придало нам смелости, и мы рванули сильнее. Тут выяснилось, что на крышке с одной стороны петли, так что мы сунули под крышку пальцы с противоположной стороны и рванули еще раз. Крышка приподнялась на дюйм или около того, и оттуда пахнуло самой мощной магией, какую я когда-либо встречала, прохладной и недвижной, и такой глубокой, как будто она исходила от самых корней мира.

Но тут на лестнице под деревьями послышались голоса и шаги.

– Стой! – шепнул Грундо.

Мы опустили крышку обратно – так бесшумно, как только могли, – а потом вскочили и на цыпочках скрылись за деревьями позади колодца. Почва там была вязкая. Мы спотыкались о корни, но, по счастью, деревья были не только черные, но еще и густые, и нам удалось хорошенько спрятаться к тому времени, как на вымощенную плитами площадку весело ворвалась Сибилла, размахивающая пылающей свечой.

– Нет-нет, все прошло отлично! – говорила она, обернувшись назад. – Теперь главное – поддерживать неприязнь шотландского короля к Англии, и все будет чудесно.

На краю площадки была простенькая деревенская скамейка, и Сибилла шумно плюхнулась на нее.

– Ух, как я устала!

– Жалко, что нельзя сделать того же с королем Уэльса, – сказал сэр Джеймс, наклоняясь и садясь рядом с ней. – Но я не вижу способа это устроить. Так значит, ты заставила всех пить из твоих рук. Думаешь, подействует?

– Обязательно подействует! – сказала Сибилла. – Я чуть в лепешку не разбилась, чтобы это подействовало. А ты как думаешь? – спросила она у мерлина, который очень медленно взошел на площадку и поднял свечу повыше, чтобы оглядеться.

– Пока что очень хорошо, – ответил он своим слабым высоким голосом. – Король и двор…

– И все остальные волшебники! Не забывай об этом! – с гордостью вставила Сибилла.

Сэр Джеймс хихикнул.

– И никто из них ничего не подозревает! – сказал он. – Теперь они станут плясать под ее дудку, так ведь?

– Да. В течение некоторого времени, – согласился мерлин, по-прежнему озираясь. – Так это ты здесь заклятие наложила?

– Вообще-то, нет. Тут чересчур большая мощь, – призналась Сибилла. – У меня не было времени на заклинание, которое подействовало бы здесь. Я работала над прудом, который внизу этой лестницы. Это первый из водоемов, куда поступает вода из колодца, и все прочие водотоки питаются оттуда.

– Хм… – продолжал мерлин. Он присел на корточки у колодца, точно кузнечик, и поставил свечу у одной из своих неуклюжих, кривоватых ног. – Хм… – повторил он. – Понятно.

И открыл крышку над колодцем.

Мы с Грундо ощутили хлынувшую оттуда магию даже с того места, где стояли. Нас едва не сшибло с ног. Мерлин вскочил и отшатнулся. Сэр Джеймс, сидевший позади него, воскликнул: «Ох ты!» и прикрыл лицо.

– Видали? – спросила Сибилла.

– Видал, – сказал сэр Джеймс. – Эй, малый, прикрой крышку!

Мерлин с грохотом уронил крышку на место.

– Да, я и не предполагал, – сказал он. – Действительно большая мощь. Если мы собираемся ее использовать, придется призвать какую-то другую Силу, чтобы помогла с нею совладать. Есть возможность ее добыть?

– Да сколько угодно, – ответил сэр Джеймс. – Особенно там, в Уэльсе.

Он обернулся к Сибилле. В свете свечей его профиль превратился в мясистый клюв с капризно выпяченными губами.

– Как насчет этого? Можешь произнести заклинание прямо сейчас? Нам нужно заполучить эту Силу и закрепить успех теперь, когда мы его добились.

Сибилла тоже выпятила губы. Они накрыли тенью ее подбородок. Она сказала:

– Джеймс, я в изнеможении! Сегодня вечером я измотана до полусмерти и больше заниматься магией не могу! Даже если все время ходить босиком, я только через три дня восстановлю силы.

– И когда же ты сможешь произнести мощное заклинание? – спросил мерлин, беря в руки свечу. – Мой друг Джеймс прав. Нельзя терять разгон.

– А если мы оба тебе поможем? – вкрадчиво спросил сэр Джеймс.

Сибилла опустила голову, закрыв лицо распущенными волосами, и задумалась, положив свои большие руки на толстые колени.

– Три дня мне необходимо, – сказала она наконец довольно сердито. – Кто бы мне ни помогал. До тех пор я буду не в состоянии иметь дело с чем-то настолько мощным, как этот колодец. Для того чтобы наложить чары на это место, не всякая Сила сгодится. Нам придется призвать что-то серьезное.

– А действие напитка продержится до тех пор, пока мы это не сделаем? – спросил сэр Джеймс довольно напряженно.

Сибилла взглянула на Мерлина. Тот сказал:

– Пока что заклятие показалось мне довольно прочным. Не думаю, что оно выдохнется раньше чем через неделю, а до тех пор мы успеем еще раз его подкрепить.

– Ну что ж, неплохо! – Сэр Джеймс вскочил на ноги, повеселевший и радостный. – Давайте до тех пор запрем это место и пойдем выпьем чего-нибудь покрепче воды. Как насчет шампанского?

Он вытащил из кармана связку ключей и зашагал вниз по ступеням, побрякивая ключами. Деревья, озаренные его свечой, вспыхивали на миг маслянисто-черным блеском.

– Шампанского… Чудесно! – сказала Сибилла.

Она поднялась на ноги и шутливо толкнула мерлина перед собой вниз по лестнице.

– Ступай, мальчишка-чужестранец!

Мы с Грундо поняли, что нас вот-вот запрут в саду. Мы едва не поддались панике. Едва Сибилла скрылась из виду, мы выскочили на мощеную площадку – и только тут сообразили, что единственный путь вниз – по этой самой лестнице, к кособокому водоему. Это был, пожалуй, самый жуткий миг. Нам надо было дождаться, пока сэр Джеймс, Сибилла и мерлин уйдут вперед, потом догнать их, а затем попытаться обогнать, пока они еще не вышли к калитке в стене.

Нам немного помогло то, что пространство в этом саду каким-то странным образом растягивалось и повсюду были каменные стенки, ручьи и кусты. Сэра Джеймса и остальных было видно издалека благодаря их мерцающим свечкам – и слышно было тоже, они почти все время болтали и смеялись. Сибилла явно устала. Она шла очень медленно, и остальные то и дело останавливались, чтобы ее подождать. Так что нам удавалось красться следом, прячась за зарослями лаванды и высокими, клонящимися под собственной тяжестью цветами, или, пригнувшись, перебегать вперед под прикрытием какого-нибудь куска старой стены – хотя идти по-настоящему быстро мы не могли, потому что сделалось совсем темно. И наконец мы их обогнали и выбежали к калитке за миг до того, как троица, весело смеясь, вышла из-под оплетенной розами арки.

Я к тому времени была близка к истерике. А Грун до наверняка было и того хуже: каково это – узнать, что твоя мать участвует в заговоре! Мы опрометью промчались по еле видной в темноте тропинке и остановились только на лужайке большого сада, откуда уже был виден наш лагерь, смутно белеющий за оградой.

– Что делать будем? – пропыхтела я, обращаясь к Грундо. – Скажем моему папе?

– Дура, что ли? – сказал Грундо. – Он ведь был там и пил зелье вместе с остальными волшебниками. В ближайшие две недели он тебя и слушать не станет!

– Ну, тогда королю! – растерянно предложила я.

– А он вообще выпил самым первым, – сказал Грундо. – Ты что-то совсем не соображаешь.

Грундо был прав. У меня в голове все было вверх дном. Я попыталась собраться с мыслями, но не очень успешно. А Грундо тем временем стоял, опустив голову, и соображал.

– Твой дедушка, – сказал он через некоторое время. – Вот кому надо сообщить. У тебя есть код его говорителя?

– Ох, верно! – сказала я. – Наверное, у мамы есть. Говоритель-то у папы попросить можно, верно?

К несчастью, когда мы вернулись в лагерь, то узнали, что мама с папой оба в замке, при короле. Конечно, говоритель можно было попросить у кого угодно, но это все бесполезно – кода-то я не знала. А в справочниках дедушкиного номера нет.

– Что ж, придется подождать до завтра, – уныло сказала я.

Большую часть ночи я провела, ворочаясь с боку на бок в автобусе для девочек, гадая, как вышло, что новый мерлин связался с Сибиллой и сэром Джеймсом, и как объяснить дедушке, что он выбрал на эту должность неподходящего человека. Меня всерьез тревожило то, что этого мерлина выбрал дедушка. Дедушка обычно ошибок не делает. А еще сильнее меня тревожило то, что я не знала, чего хотят заговорщики. Должно быть, это какая-то серьезная измена… Насколько мне было известно, наложение заклятия на короля в любом случае считается серьезной изменой, а потому было очевидно, что они намерены пойти далеко и сделать что-то очень плохое.

Я ворочалась и крутилась, ворочалась и размышляла, пока Алиша наконец не вскочила и не крикнула:

– Родди, если ты немедленно не перестанешь дрыгаться, я превращу тебя в статую, клянусь Силами Небесными!

– Извини, – буркнула я и добавила еще тише: – Леди Чих!

Не будь здесь Алиши, можно было бы попробовать рассказать другим девочкам, которые были в автобусе, но Алиша тут же побежит к Сибилле и все передаст. И к тому же Алиша напилась заколдованной воды, как и прочие пажи. «Ну ладно, – подумала я, – подождем до завтра».

И я беспомощно ждала до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Глава 2

На следующий день я заспалась. Я встала, потянулась и потащилась к столовому шатру, зевая на ходу. Не успела я взять себе сок и остывшую резиновую глазунью, как появился Грундо. Вид у него был озабоченный.

– Ах вот ты где! – сказал он. – Тебе послание от гофмейстера.

До сих пор гофмейстер даже не замечал моего существования. Но не успела я прийти в себя и спросить у Грундо, о чем говорится в послании, как с другой стороны в шатер влетела мама.

– Ах, Родди, вот ты где! А мы тебя везде ищем. Тебя хочет видеть твой дедушка. Он прислал за тобой машину. Она ждет тебя у замка.

Первое, о чем я подумала: вот он, ответ на мои молитвы! Но тут я взглянула на маму повнимательнее. Она была такая бледная, что глаза казались двумя черными дырами. И ее рука, которую она положила мне на плечо, дрожала.

– Который дедушка? – уточнила я.

– Мой отец, разумеется, – ответила мама. – Вполне в его духе – обратиться с этим лично к гофмейстеру. Удивительно еще, что он не обратился прямиком к королю! Ох, Родди, прости меня, пожалуйста! Он настаивает, чтобы ты приехала и пожила с ним в этом его жутком поместье, а я просто не смею ему отказать! Он уже звонил гофмейстеру и говорил с ним ужасно грубо. А если я тебя не отпущу, он может и не такое натворить. Вполне возможно, что в следующий раз он оскорбит самого короля! Прости меня, Родди.

Бедная мамочка! Она, похоже, была в полном отчаянии. У меня скрутило живот от страха от одного ее вида.

– А зачем я ему понадобилась?

– Потому что он никогда тебя не видел, а ты сейчас находишься достаточно близко к Уэльсу, чтобы он мог прислать за тобой, – испуганно ответила мама. – Он сказал всей канцелярии гофмейстера, что я, дескать, не имею права прятать от него его единственную внучку. Придется тебе поехать, ласточка моя, – гофмейстер на этом настаивает, – но, пожалуйста, будь с ним полюбезнее! Ради меня. Это всего на несколько дней, пока кортеж не двинется дальше после встречи королей. Он говорит, что тогда машина доставит тебя обратно.

– Понятно… – сказала я, как говорят, просто чтобы выиграть время.

Я взглянула на свою глазунью. Она смотрела на меня огромным мертвым желтым глазом. Ох! Грундо останется тут совсем один… А вдруг Сибилла узнает, что он так и не выпил ее заколдованной воды?

– Я поеду, если мне разрешат взять с собой Грундо, – заявила я.

– По правде говоря, ласточка моя, я не думаю, что… – начала мама.

– Послушай, мам! – сказала я. – Твоя проблема была в том, что дедушка – вдовец, и ты была одна наедине с ним…

– Ну, это не совсем… – начала она снова.

– …так что ты просто обязана позволить мне взять с собой кого-то для моральной поддержки, – сказала я. И, видя, что она колеблется, добавила: – А то я пойду в канцелярию гофмейстера, возьму его говоритель, позвоню деду и скажу, что никуда я не поеду.

Это привело маму в такой ужас, что она сдалась.

– Ладно, ладно. Но мне и подумать страшно, что скажет дедушка… Грундо, ты не против, что тебя вот так тащат к какому-то жуткому старику?

– Вообще-то, нет, – сказал Грундо. – Я ведь всегда могу позвонить от него по говорителю и позвать на помощь, разве не так?

– Тогда иди собирайся! – лихорадочно сказала мама. – Одежду возьми старую – он будет гонять вас на прогулки, возможно даже заставит ездить верхом… Скорей, Родди! Он прислал все того же старого шофера, который терпеть не может, когда его заставляют ждать.

Я не могла понять, почему мама боится отцовского шофера не меньше, чем самого отца, но все-таки послушалась: залпом выпила сок, схватила со стола кусок тоста и, жуя его на ходу, выбежала из столовой. Мама бежала рядом со мной, растерянно напоминая, чтобы я не забыла свитер, зубную щетку, кроссовки, расческу, записную книжку и все такое. Это был не самый подходящий момент, чтобы рассказывать ей о заговорах и изменах, однако же я честно попыталась, когда запихала все свои вещи в сумку и мы бежали по крутой тропинке, ведущей к замку. Из-под ног у нас вырывались мелкие камешки и сыпались вниз, на Грундо, который тащился следом за нами, сгибаясь под весом собственной огромной сумки.

– Ты меня слушаешь? – пропыхтела я, вкратце рассказав обо всем, что нам удалось подслушать.

Но мама была так встревожена и расстроена из-за того, что приходится отдавать меня в лапы своему ужасному старому отцу, что, по-моему, пропустила все мимо ушей, хотя в ответ на мой вопрос и кивнула. Оставалось лишь надеяться, что она вспомнит об этом потом.

Машина стояла у главных ворот замка, как будто шофер – или мамин отец – воображал, что я живу там вместе с королем. Машина была черная и смахивала на катафалк. «Все тот же старый водитель» выглядел так, словно его выточили из цельного куска чего-то белого и тяжелого, а потом нарядили в темно-синий костюм. Увидев нас, он вышел из машины и протянул большую тяжелую руку за моей сумкой.

– Доброе утро! – пропыхтела я. – Извините, что заставили вас ждать.

Он не сказал ни слова. Просто взял мою сумку и поставил ее в багажник. Потом взял сумку Грундо все с тем же непроницаемым каменным лицом. После этого он отворил заднюю дверцу и встал рядом с ней, придерживая ее. Я начала понимать, что имела в виду мама.

– Славное сегодня утро! – с вызовом произнесла я.

Никакой реакции. Я обернулась к маме и обняла ее.

– Не волнуйся, – сказала я. – Я очень сильная личность, и Грундо тоже. До скорого свидания.

Мы забрались на заднее сиденье катафалка, и нас повезли прочь. У нас обоих голова слегка шла кругом от такого стремительного развития событий.

Мы ехали, ехали, ехали, пока наконец у нас голова не пошла кругом и от езды тоже. Я по-прежнему не имела ни малейшего понятия о том, куда мы едем. Грундо говорит, что он полностью потерял чувство направления. Мы знали только, что едем среди ослепительно-зеленых холмов, возвышающихся над серыми извилистыми дорогами, мимо серых каменных стен, которыми были исчерчены склоны холмов, мимо серых каменных осыпей, временами проезжая сквозь леса, куда мы ныряли, точно в темные ажурные тоннели. Папина хорошая погода становилась все лучше и лучше: небо было голубое-голубое, резкий ветер гнал по нему белые облачка, и их тени скользили по зеленым холмам, покрывая их странными лохматыми пятнами. Там, куда падала тень облаков, вереск темнел – и снова делался лиловым, дрок вдруг вспыхивал золотом на солнце – и снова делался скромным желтым дроком, и над маленькими шумными речками, полускрытыми в ущельях, сменялись свет и тень.

Все это было очень красиво, но тянулось жутко долго – мы все петляли и петляли, забираясь в самое сердце зеленых гор, а потом наконец начали петлять, взбираясь наверх. И снова все было зеленым и серым, с тенями бегущих облаков, так что казалось, будто мы вовсе никуда не едем. Поэтому оба мы вздрогнули от неожиданности, когда машина остановилась на ровной полоске зеленого луга у самой вершины горы.

Шофер с каменным лицом вышел и открыл дверь с моей стороны.

Это явно означало «Выходите!», так что мы выползли на каменистый луг и выпрямились, оглядываясь по сторонам. Внизу, среди изумрудных склонов гор, змеилась извилистая расселина, уходящая в сине-зеленую даль, а над этими зелеными склонами вздымались серо-голубые и черные пики – повсюду, куда хватал глаз. Воздух был ледяной и такой чистый, каким я еще никогда в жизни не дышала. И тишина. Такая тишина, что ее было почти слышно. Я только теперь осознала, что до сих пор всю жизнь жила среди людей, среди шума и суеты. И теперь было так странно, что всего этого не стало!

Никаких домов, кроме собственно усадьбы, поблизости видно не было. Помещичий дом был выстроен вплотную к ближайшему зеленому пику, однако ниже макушки горы, чтобы та защищала его от ветра, хотя его закопченные трубы вздымались почти вровень с зеленой вершиной. Дом был темный и высокий и весь как бы сплюснутый с боков – сплошные узкие арки. Непонятно было, то ли это дом, выстроенный на манер часовни, то ли часовня, выстроенная на манер дома. И никаких признаков сада: просто дом, вросший в склон горы, и выложенная всухую стена, торчащая с одного боку.

Каменный водитель уже шагал по лугу с нашими сумками в руках, направляясь к узкому парадному входу, тоже увенчанному аркой. Мы заторопились следом. Войдя в дверь, мы очутились в высоком и темном холле. Водитель к тому времени уже куда-то делся. Но не успели мы оглядеться и решить, что же делать дальше, как в конце холла гулко хлопнула дверь и к нам вышел отец моей матери.

Он был высокий, жесткий и холодный, как могильный памятник. Из-за черного одеяния – ну разумеется, он же священник – его белое лицо казалось мертвенно-бледным, но волосы у него были черные как смоль, без малейшей седины. Я обратила внимание на его волосы, потому что он положил ледяные руки мне на плечи и развернул лицом к свету, падавшему из открытой входной двери. Глаза у него были глубокие и черные, окруженные темными кругами, но я увидела, что это очень красивый человек.

– Так вот ты какая, юная Арианрод! – сказал он гулко и торжественно. – Наконец-то!

Его голос эхом раскатился по холлу. У меня мурашки поползли по спине. Мне стало очень жалко маму.

– Ты очень похожа на мою Энни, – сказал он. – Она тебя охотно отпустила?

– Да, – ответила я, стараясь не стучать зубами. – Я сказала, что поеду при условии, что мой друг Гр… э-э… Эмброуз Темпл тоже поедет. Надеюсь, у вас найдется для него комната?

Тут он посмотрел на Грундо. Конопатый Грундо ответил ему серьезным взглядом и вежливо сказал:

– Здравствуйте, как поживаете?

– Я вижу, ему было бы без тебя одиноко, – сказал мой дед.

«Да пусть себе думает что хочет, – прикинула я, – лишь бы он разрешил Грундо остаться». И я испытала большое облегчение, когда он сказал:

– Идемте со мной, вы оба, я покажу вам ваши комнаты.

Мы поднялись следом за ним по крутой темной лестнице. Его долгополое одеяние развевалось над деревянными ступеньками. Потом мы очутились в длинных коридорах, отделанных деревом. У меня возникло странное ощущение, что мы уходим прямо вглубь холма, что за домом. Однако окна двух комнат, которые он нам показал, смотрели на зеленые вершины, и обе комнаты были явно приготовлены для гостей: постели застланы и в больших тазах на умывальниках была налита горячая вода. Как будто дед заранее знал, что я привезу с собой Грундо. Моя сумка стояла в одной комнате, сумка Грундо – в соседней.

– Ланч будет вот-вот готов, – сказал дед, – а вам, несомненно, захочется умыться и переодеться с дороги. Но если захотите принять ванну…

Он открыл еще одну дверь и показал нам огромную ванную с ванной на когтистых звериных лапах, стоящей посреди голого дощатого пола.

– Надеюсь, вы предупредите заранее, – сказал он. – Ольвен надо будет натаскать воды из котла.

И снова ушел вниз.

– А водопровода нету, – сказал Грундо. – Ничем не лучше купальной палатки.

Мы быстро умылись и собрались. Встретившись в коридоре, мы обнаружили, что оба, не сговариваясь, натянули самую теплую одежду, какая была у нас с собой. Мы бы посмеялись над этим, но этот дом был не из тех, где хочется смеяться. Вместо этого мы чинно спустились вниз, в просторную и холодную столовую, где дед уже ждал нас, стоя во главе высокого черного стола.

Он окинул нас взглядом, указал на два стула и произнес молитву на валлийском. Это был звучный раскатистый язык. Мне вдруг стало очень стыдно, что я ни слова не понимаю. Грундо спокойно слушал с таким видом, как будто все понимал, и, когда молитва закончилась, тихо сел на место, не сводя внимательного взгляда с моего деда.

А я посмотрела на дверь: толстая женщина с каменным лицом внесла супницу. Я к тому времени умирала от голода, а суп пах чудесно.

Ланч был замечательный, хотя поначалу мы почти все время молчали. Сперва подали суп из лука-порея, которого каждому хватило на две порции, потом блинчики с мясом в соусе, потом целую гору маленьких горячих оладушков, посыпанных сахаром. Грундо этих оладушков столько слопал, что женщине все время приходилось жарить еще. Ее это, похоже, порадовало. Когда она принесла их в третий раз, она даже почти улыбалась.

– Оладьи, – сказал мой дед низким гулким голосом, – одно из традиционных кушаний нашей страны.

«Ну что ж, – подумала я, – по крайней мере, голодом он мою мать не морил! Но почему же он такой жесткий и суровый? Почему он вообще не улыбается?» Мама наверняка задавалась теми же вопросами по нескольку раз на дню. Мне стало ее жалко еще сильнее прежнего.

– Я знаю, что неудобно спрашивать о таких вещах, – сказала я, – но как нам к вам обращаться?

Он взглянул на меня с суровым удивлением.

– Мое имя Гвин, – сказал он.

– Значит, мне следует называть вас «дедушка Гвин»? – уточнила я.

– Зови, если хочешь, – ответил он; по-моему, ему было все равно.

– А можно, я тоже буду вас так называть? – спросил Грундо.

Дед смерил Грундо долгим, задумчивым взглядом, как будто спрашивая себя о том, кто его родители.

– Полагаю, ты тоже имеешь на это право, – ответил он наконец. – А теперь скажите мне: что каждый из вас знает об Уэльсе?

Что касается меня, то честнее всего было бы ответить: «Не много». Но этого, пожалуй, говорить не стоило. На выручку мне пришел Грундо – вот когда я обрадовалась, что взяла его с собой! Читать Грундо трудно, поэтому, когда на уроках что-то рассказывают, он слушает гораздо внимательнее, чем я. Так что он действительно многое знает.

– Уэльс делится на кантрефы, – сказал он, – каждым из которых управляет один из меньших королей, а Пендрагон – верховный король всего Уэльса. Пендрагон правит Законами. Я знаю еще, что у вас тут другая система законов, но я не знаю, как она действует.

Вид у моего деда сделался почти одобрительный.

– А что означает титул верховного короля? – спросил он.

Это было все равно как на уроке, но, по крайней мере, ответ на этот вопрос я знала.

– Сын дракона, – ответила я. – Потому что говорят, будто в сердце Уэльса гнездится дракон.

Ответ, похоже, оказался неверным. Мой дед холодно ответил:

– Ну да, отчасти. «Пендрагон» – это титул, данный ему англичанами. На самом-то деле это должен был быть титул английского короля, но англичане о своих драконах давно позабыли.

– В Англии драконов нет! – возразила я.

Дед взглянул в мою сторону с суровым неодобрением.

– Это неправда. Или ты ни разу не слышала о красном и белом драконах? В прошлом были времена, когда между ними происходили великие битвы – до того, как на Островах Блаженных водворился мир.

Но я просто не могла удержаться и продолжала говорить глупости.

– Но это же всего лишь метафора! – возразила я. – Это означает, что валлийцы и англичане воевали друг с другом.

Его черные брови на мраморном лбу слегка приподнялись. Никогда еще не видела, чтобы человек выразил такое глубокое презрение, затратив так мало усилий. Он отвернулся от меня и снова посмотрел на Грундо.

– В Англии несколько драконов, – сказал он ему. – Белый – всего лишь величайший из них. Говорят, что еще несколько драконов есть в Шотландии, как в водах, так и в горах, но мне лично об этом ничего не известно.

Грундо смотрел на него как завороженный.

– А как насчет Ирландии? – спросил он.

– Ирландия, – сказал мой дед, – по большей части плоская и слишком зеленая, неподходящее место для драконов. Если они когда-то там и водились, святой Патрик их всех изгнал. Но вернемся к законам Уэльса. У нас нет таких судей, как у вас. Суды созываются по необходимости…

И он пустился в длинные объяснения. Грундо по-прежнему слушал как зачарованный. Я сидела и разглядывала их обоих. Грундо – бледный, конопатый, с длинным носом, а мой дед похож на классическую античную статую. У деда нос тоже довольно длинный, но при этом все его лицо настолько пропорциональное, что этого как-то не замечаешь. И голоса у обоих низкие, только у Грундо – хриплый и скрежещущий, а у моего деда – звучный и раскатистый.

«Они нашли друг друга!» – подумала я. И снова порадовалась, что захватила с собой Грундо.

В то же время я начала понимать, в чем была беда моей матери. Если бы мой дед был просто холодный, жесткий и неприветливый, все было бы куда проще: она могла бы ненавидеть его, да и дело с концом. Но беда в том, что дед, помимо всего прочего, был из тех людей, кому хочется угодить. Было в нем некое особое величие, которое внушало мучительное желание добиться, чтобы он думал о тебе хорошо. Вскоре мне уже отчаянно хотелось, чтобы он прекратил разговаривать с одним только Грундо и обратил внимание на меня – или, по крайней мере, не относился ко мне с таким неодобрением. Наверное, мама чувствовала то же самое. Но я понимала, что, как бы она ни старалась, с точки зрения своего отца, она была чересчур мягкосердечна и эмоциональна, и потому он обращался с ней с крайним презрением. Меня он презирал за другое. Я сидела за столом, и мне было мучительно больно от осознания того, что я – придворная с головы до ног и что я изящна, хорошо воспитана и приучена оценивать людей с первого взгляда, так, чтобы иметь возможность использовать их недостатки; и я видела, что мой дед не испытывает к таким людям, как я, ничего, кроме презрения. Это было действительно обидно. Грундо, может, и странный, но он не такой, как я, и моему деду он понравился.

И я испытала огромное облегчение, когда нам наконец разрешили встать из-за стола и выйти из этой высокой холодной комнаты. Дед вывел нас наружу через парадную дверь, навстречу яркому солнцу и чистому, холодному воздуху. Пока я стояла, моргая на солнце, дед спросил у нас:

– Как вы думаете, где лежит красный дракон?

Мы с Грундо переглянулись – и неуверенно указали в сторону самых далеких бурых гор, вы тянувшихся на горизонте туманной зубчатой цепью.

– Верно, – сказал дед. – Это часть его спины. Сейчас он спит. Пробудится он только в случае крайней нужды, и разбудить его смогут лишь те, кто знает, как это сделать. Дракон не любит, чтобы его будили. Последствия обычно бывают очень серьезные. То же относится и к белому дракону Англии. К нему взывают на свой страх и риск.

От того, как он это сказал, нас мороз подрал по коже. А потом дед добавил уже более нормальным тоном:

– Ну, теперь вам, наверное, захочется побегать, осмотреть окрестности. Ходите где хотите, только не пытайтесь кататься верхом на кобыле и возвращайтесь к шести. В шесть у нас чай, а не обед, как вы привыкли. Увидимся за чаем. А до тех пор у меня дела.

И он вернулся в дом. Потом мы узнали, что у него был кабинет в глубине дома, хотя в самом кабинете нам побывать не довелось. На самом деле нас это немного удивляло. Мы ни разу не видели, чтобы дед отправлял какие-то религиозные обряды или чтобы к нему наведывались прихожане – там и жилья-то никакого не было на много миль вокруг, – но, как неуверенно сказал Грундо, мы ведь не были в гостях у Гвина в воскресенье или в какой-нибудь церковный праздник, так что почем мы знаем?

Однако часовня там была. Под горой слева от дома, крошечная и серая, с маленькой аркой на крыше, под которой висел колокол. Часовня утопала в зелени, и рядом с нею был выложенный дерном бугор, похожий на большой улей, внутри которого журчала вода. Все это место произвело на нас какое-то странное, жутковатое впечатление, так что мы вернулись обратно на гору, обошли дом сзади и нашли там каменный гараж, где стояла машина. А в остальном все было как везде.

Мы обнаружили огородик, обсаженный такими оранжевыми цветами, которые всегда растут букетиками, а за домом был двор с колодцем. Воду качали из колодца ручным насосом прямо в кухню. Ольвен, толстая экономка, показала нам, как это делается. Нелегкая это работа! Потом мы прошли через двор и увидели два огороженных луга. На одном паслись пара коров и теленок, а на другом – флегматичная коренастая серая лошадь.

К тому времени наше ощущение, что все вокруг такое странное и необычное, несколько повыветрилось. Мы привыкли бывать в новых, незнакомых местах и уже начинали чувствовать себя как дома. Мы облокотились на ворота и принялись разглядывать флегматичную кобылу. Та подняла голову, повернула в нашу сторону белую, как мел, морду и снова принялась спокойно щипать траву.

Наверное, ее равнодушие задело Грундо. И на него нашло шкодливое настроение.

– Попробую-ка я на ней прокатиться! – сказал он, подмигнув мне.

– Ну давай, тебе же хуже будет, – ответила я.

По правде говоря, мне почти хотелось, чтобы Грундо поссорился с моим дедом. Я была зла и недовольна собой.

Грундо выглядит чахлым, но на самом деле он на удивление жилистый. Благодаря этому он ездит верхом куда лучше меня. Я-то так и не продвинулась дальше самых элементарных навыков. Из-за какой-то мягкотелости, которую я, увы, унаследовала от мамы, мне всегда жалко лошадь за то, что она таскает меня на себе и я заставляю ее проделывать всякие штуки. А Грундо говорит, это глупости – лошадей ведь для того и разводят. И он способен заставить почти любую лошадь делать то, что он хочет.

Он перемахнул через ворота и спокойно пошел к кобыле. Лошадь мельком взглянула на него и снова утратила к нему интерес. Она как будто не заметила, когда Грундо положил ей руки на холку. Кобыла была не очень высокая. Грундо без труда взгромоздился ей на спину и цокнул языком, чтобы она шла вперед. Кобыла повернула голову назад и взглянула на него с изумлением. А потом… Понятия не имею, как она это сделала, и Грундо говорит, что и сам этого не знает. Она просто вышла из-под него. Честное слово. Вот только что Грундо сидел у нее на спине – а мгновение спустя он уже сидит на воздухе, в пустоте, и лицо у него совершенно ошарашенное, а еще мгновение спустя лошадь уже в десяти футах от него и снова принялась щипать траву, а Грундо плюхнулся на землю.

Он поднялся на ноги и, прихрамывая, побрел обратно к воротам.

– Да ну ее на фиг, эту кобылу, – сказал он очень серьезно. – Наверное, она очень старая – вон у нее вся морда седая.

Услышав это, я чуть не лопнула от смеха. Грундо ужасно обиделся и объяснил, что, раз кобыла такая старая, она за свою жизнь наверняка научилась всяким хитрым уловкам. Это меня рассмешило еще сильнее. Через некоторое время и сам Грундо осознал, насколько это смешно. Он говорил, что было ужасно странно остаться сидеть в воздухе, и все гадал, как же кобыла проделала с ним такую штуку. Мы полезли на холм за домом, все еще хихикая над его приключением.

Повсюду, куда ни глянь, были всё горы, горы, горы. Те пики, что мы приняли за дракона, потерялись среди других гор.

– Как ты думаешь, они действительно часть дракона? – спросила я, когда мы, скользя и оступаясь, спускались вниз с другой стороны вершины. – Это все-таки звучало довольно безумно – то, как дед это сказал.

Мысль о том, что мой дед, возможно, сумасшедший, всерьез меня обеспокоила. Зато это объяснило бы, отчего мама так его боится.

– Он не сумасшедший, – уверенно ответил Грундо. – Про валлийского дракона все слыхали.

– Ты уверен? – спросила я. – Дедушка ведет себя совсем не так, как обычные люди.

– Ну да, но он ведет себя так, как вел бы себя я, если бы не был воспитан при дворе, – сказал Грундо. – Я его вроде как признал. Внутри он такой же, как я.

Когда я это услышала, у меня слегка отлегло от сердца. За холмом простиралась огромная, поросшая вереском болотистая пустошь, и мы сбежали на нее, а ветер трепал наши волосы, и облака неслись над головой. На пустоши мягко пахло водой. И никаких тебе ни дорог, ни автобусов, ни людей – только время от времени большая птица пролетит над головой. Мы нашли место, где из-под земли, булькая, вытекала вода. Ручеек впадал в небольшое озерцо, затянутое мерзкими зелеными водорослями. Никто из нас до сих пор не видел настоящего природного родника, и он нам ужасно понравился. Мы пытались заткнуть его руками, но вода просто пробивалась сквозь пальцы, холодная как лед.

– Наверное, колодец во Внутреннем саду сэра Джеймса наполняется из такого же родника, – сказал Грундо. – Только этот родник, кажется, не волшебный.

– Ой, не надо! – воскликнула я. – Я даже вспоминать не хочу обо всем этом. Все равно мы ничего сделать не можем, что бы они там ни замышляли.

Я раскинула руки навстречу ветру, пахнущему водой.

– Я уже лет сто не чувствовала себя такой свободной! – сказала я. – Не порти мне настроение.

Грундо встал, чуть не по щиколотку утонув в сыром мху и болотной растительности. Он пристально взглянул на меня.

– Мне не нравится, что ты преувеличиваешь, – сказал он. – Меня это раздражает. Но ты действительно выглядишь лучше. Когда мы едем с королевским кортежем, ты всегда напоминаешь мне замерзшую лужу, в которую кто-то ступил, – лужу с белыми ломкими краями. Я иногда боюсь о тебя порезаться.

Я была ошеломлена.

– А на что же я тогда должна быть похожа?

Грундо пожал плечами.

– Не могу объяснить. На что-нибудь вроде… Что-то вроде дерева – какого-нибудь хорошего дерева.

– На дерево?! – воскликнула я.

– Я имею в виду – на что-то, что выросло естественным образом, – пояснил Грундо. – Что-то теплое и живое.

Он поднял ногу – и раздалось такое жуткое чавканье, что я не выдержала и рассмеялась.

– Сам ты дерево! Вон, уже прирос! – сказала я, и мы побрели дальше, направляясь к скальному выступу, который виднелся вдалеке.

Придя туда, мы уселись на той его стороне, что была повернута к солнышку, так, чтобы скала прикрывала нас от ветра. Мы долго сидели и молчали, и наконец я сказала:

– Насчет того, чтобы не говорить про сад сэра Джеймса, – это я не всерьез. Я просто чувствую себя такой беспомощной…

– Я тоже, – сказал Грундо. – Я вот все думаю: может, старого мерлина нарочно убили, чтобы новый мог вовремя занять его место и попасть в сад?

– Даже подумать страшно! – сказала я.

Но теперь, когда Грундо об этом сказал, я тоже не могла об этом не думать.

– Но ведь мерлину полагается быть неподкупным! – сказала я. – Это дедушка его нашел!

– Ну и что, мог и он обмануться, – возразил Грундо. – Твой дедушка Хайд – всего лишь человек, хотя он и магид. А почему бы тебе не попытаться рассказать об этом второму дедушке?

– Дедушке Гвину? – спросила я. – А он-то что может? И вообще, он же валлиец!

– Ну, он устроил изрядный переполох в канцелярии гофмейстера – и всего лишь затем, чтобы привезти тебя сюда, – ответил Грундо. – Так что навести шороху он может. Подумай об этом.

Я думала об этом все время, пока мы бродили по пустоши, но это было не так долго, потому что совсем скоро мы обнаружили, что солнце клонится к западу, взглянули на часы и обнаружили, что уже шестой час. Мы повернули назад – и заблудились. Пустошь была окружена зелеными буграми, все они были вершинами гор и все выглядели одинаковыми. Когда мы наконец нашли нужный бугор, обогнули его и вышли к усадьбе, нам едва хватило времени умыться и переодеться, прежде чем пора было спускаться к чаю.

– Нравится мне, как тут кормят! – шепнул Грундо.

На столе стояли четыре сорта хлеба, два пирога, шесть сортов варенья в одинаковых вазочках, сыр, масло и сливки. Следом за нами в столовую вошла Ольвен с большим чайником, а как только мой дед произнес свою раскатистую молитву, она вернулась с тарелками колбасы и жареной картошки. Грундо просиял и взялся за дело. Мне пришлось остановиться, не добравшись до пирогов, но Грундо все лопал и лопал и пил чай чашку за чашкой почти целый час. За едой он весело болтал, как будто мой дед был вполне обычным человеком.

Мой дед наблюдал, как Грундо ест, со слегка ошеломленным видом, однако, похоже, не возражал, чтобы с ним разговаривали. Он даже время от времени рокотал что-то в ответ Грундо. Я была почти уверена, что Грундо так много болтает нарочно, затем, чтобы я могла присоединиться к разговору и рассказать дедушке Гвину про то, что мы подслушали во Внутреннем саду. Но я не могла. Я понимала, что он только посмотрит на меня вот эдак, приподняв брови, и не поверит ни единому слову. Я просто съеживалась внутри себя от одной мысли о том, что придется заговорить.

Я думала о том, сколько же раз моя мама сидела за столом вот так, молча. А Грундо тем временем отрезал себе третий кусок пирога, тщательно отмерив нужную толщину.

– У меня внутри осталось места еще на двадцать пять градусов пирога, – объяснил он, – а потом вернусь к содовому хлебу с вареньем. А Ольвен для вас готовит потому, что вы вдовец?

На это дед посмотрел в мою сторону. Я видела, что он недоволен. Недовольство исходило от него, как холод от замерзшего пруда.

– Энни тебе сказала, что я вдовец? – спросил он у меня.

– Она говорила, что никогда не знала своей матери, – ответила я.

– Рад слышать, что она настолько честна, – сказал дед.

Я уже подумала было, что он больше ничего не скажет, но он, видимо, поразмыслил и сделал дополнительное усилие.

– Мы… – сказал он, помолчал и сделал еще одно усилие: – Мы расстались.

Я чувствовала, что ему больно, тяжело говорить об этом. И внезапно я разозлилась.

– Ох, как же я ненавижу все эти разводы и расставания! – вскричала я. – Мой дедушка Хайд со своей женой тоже развелся, и я никогда не видела ни ее, ни тетю, которая живет вместе с ней. И эта тетя тоже развелась, и та тетя, что живет с дедушкой, и мой кузен Тоби от этого очень страдает. Половина двора в разводе! И даже король почти не видится с королевой! Ну зачем люди так поступают?!

Дедушка Гвин смотрел на меня очень внимательно. Это был такой взгляд, который чувствуешь физически. Я ощущала, как его глубокие темные глаза раскрывают меня, заглядывают внутрь моего мозга. Он задумчиво сказал:

– Зачастую сама природа людей, именно то, что свело их вместе, позднее заставляет их расстаться.

– Ну да, возможно, – сердито сказала я, – но от этого не легче. Вон, спросите у Грундо. Его родители тоже расстались.

– Развелись, – буркнул Грундо. – Мой отец ушел.

– Ну, его-то как раз можно понять! – сказала я. – Уйти от Сибиллы было, возможно, самое разумное, что он сделал в жизни. Только надо было ему и тебя с собой забрать.

– Ну надо же! – сказал дедушка Гвин. Он говорил так, будто мои слова его забавляли. – Похоже, наша ледяная Арианрод наконец-то растаяла.

Я почувствовала, как мое лицо залилось краской от корней волос и до шеи, потому что дедушка явно увидел меня такой же, как Грундо. Так значит, я замерзшая лужа, да? Я к тому моменту была так взвинчена, что напустилась на него, точно на Алишу.

– Кто бы говорил! Если я когда и видела оживший мраморный айсберг, так это вы!

Теперь стало ясно, что мои слова деда и впрямь забавляют. Его лицо расслабилось, он почти улыбался.

– Ничего смешного! – рявкнула я. – Я вижу, каким образом вам удалось запугать мою мать! Большую часть времени вы делали вид, будто на нее не стоит обращать внимания, а потом насмехались над ней!

Тут я ахнула и попыталась затаить дыхание – но это не получилось, потому что я задыхалась от гнева. Такой суровый человек, как мой дед, должен был вскочить и громовым голосом приказать мне выйти вон за такие слова.

Но он только задумчиво сказал:

– Ну да, отчасти так оно и было… Только Энни тоже вносила свою лепту, знаешь ли.

Меня удивило, как мягко он это произнес. А потом я удивилась еще сильнее, потому что он сказал:

– Ну ладно, Арианрод. Расскажи, что на самом деле тебя так расстроило.

Я едва не разрыдалась. Но все-таки не разрыдалась, потому что подозревала, что именно это сделала бы моя мама и что дедушка Гвин терпеть этого не мог.

– Ну, если хотите знать, – выпалила я, – у нас в Англии заговор, и большую часть придворных опоили заколдованной водой, и даже короля. И в этом замешан мерлин!

– Я знаю, – сказал дедушка. – Именно поэтому я и попросил тебя приехать сюда, пока равновесие магии не нарушено еще сильнее.

На миг я была совершенно ошеломлена. Потом подумала: «О! Да он волшебник!» И мне сразу полегчало. По тому, как Грундо уставился на дедушку Гвина и как порозовели его щеки, я поняла, что и он подумал то же самое.

– Расскажите мне подробно, – велел нам дедушка, – все до последнего слова, жеста и действия, что вы запомнили.

И мы все рассказали. Времени на это ушло немало, и Грундо рассеянно сжевал еще два куска пирога. Вероятно, он в этом нуждался. Конечно, ему было неприятно описывать то, что делала его мать. Если бы не это, я назвала бы такое обжорство свинством. Дедушка Гвин подался вперед, положив руку на стол между чашек и тарелок, и, казалось, жадно впитывал все, что мы говорили.

– А вы вообще можете помочь? – спросил наконец Грундо.

К нашему жестокому разочарованию, дед медленно покачал головой.

– Увы, нет, – сказал он. – Я вскоре сделаюсь уязвим – это меня весьма возмущает, но ничего не поделаешь, – и в течение некоторого времени не смогу ничего делать напрямую. Вы только что показали мне, как обстоят дела. Но кое-что можешь сделать ты, Арианрод, если только у тебя хватит мужества. Боюсь, бо́льшую часть этого заговора тебе придется распутывать в одиночку. Это не моя магия, мне она не по плечу, а твоя мать никогда бы не смогла заставить себя это сделать. Но если ты думаешь, что ты на это способна, я могу указать тебе путь завтра.

Я молча сидела в этой холодной комнате с высоким потолком и смотрела поверх тарелок и объед ков на его внимательное белое лицо. Грундо, похоже, затаил дыхание.

– Ну… Пожалуй, да, – сказала я, когда по моей спине почти перестали ползать мурашки. – Должен же кто-то сделать хоть что-нибудь.

Оказалось, что дедушка Гвин все-таки умеет улыбаться. Улыбка у него была неожиданно теплая и добрая. Это помогло. Чуть-чуть. На самом деле мне было очень страшно.

Часть 4

Ник

Глава 1

Когда Романов ушел, я снова сел. Неизвестно почему, но я тщательно устроился точно на том же месте, где сидел прежде, привалившись спиной к стене и поставив ноги на отметины от каблуков. Наверное, я хотел, чтобы Арнольд с компанией решили, будто я так и просидел тут все это время. Но на самом деле я ни о чем таком не думал. Меня всего трясло и ужасно хотелось разрыдаться.

Меня охватили обида, паранойя и чистый ужас. Кто-то хотел меня убить! Я все думал: «Но ведь я же сказал этим, из Империи, что не собираюсь становиться императором!» Меня возили туда, в миры Империи, и я подписал все нужные бумаги – вроде как отрекся, – так чтобы императором мог стать мой сводный брат Роб. Чушь какая-то!

А еще меня обидело и напугало то, с каким презрением отнесся ко мне Романов. Да, я эгоист, мне это многие говорили. «Но ведь я работаю над собой! – думал я. – Я забочусь о папе, я действительно очень к нему внимателен!» Но Романов видел меня насквозь, видел, что я чувствую на самом деле. Ну и разумеется, на самом деле я по-прежнему оставался эгоистом, что бы ни делал. Но все равно: ведь я же стараюсь! Это нечестно! И то, что Романов презирает меня за невежество – это тоже нечестно! Я ведь и над этим работаю. Я перечитал все книжки по магии, какие только мог раздобыть, я пытаюсь проникнуть в другие миры и всеми доступными мне способами стараюсь убедить тех людей, что командуют магидами – их почему-то называют «Верховная Палата», – чтобы мне разрешили учиться на магида. Я же не виноват, что мне не разрешают!

Потом я подумал о самом Романове. Проживи я хоть тысячу лет, мне не встретить другого настолько же могущественного человека. Его мощь была сокрушительной. Я встречал довольно много магидов, но теперь даже они казались серенькими колдунишками по сравнению с Романовым. Это было потрясающе. Просто нечестно, что человек может быть настолько могуч. Как лезвие бритвы, как удар молнии. Это пробрало меня до костей.

И большие кошки тоже. Когда я обнаружил, что они настоящие…

«Спокойно! – подумал я. – Это сон. В дурных снах ты не раз попадал в серьезные неприятности и каждый раз как-то выпутывался. Это просто кошмар».

После этого я почувствовал себя куда лучше. Я поднял голову и увидел, что оранжевые трубки над головой светятся куда ярче, а лучи света, падающие сквозь щели под потолком, порозовели. Такое впечатление, что прошел целый день. «Ну, – подумал я, – во сне же время часто ускоряется!» И меня не слишком удивило, когда минут через пять послышались тяжелые шаги Арнольда, который нес свою сумку с прибамбасами. Его массивное светлокожее лицо выглядело бледным и усталым.

– Вставай, – сказал он. – Пора идти. Ночью о безопасности позаботятся личные маги принца.

Я встал, сонно размышляя над тем, как обидно тратить столько времени на принца, который вскоре потеряет свою империю и погибнет. Откуда Романов это знает? Но во сне такое часто бывает.

Я все еще думал об этом, когда мы миновали первого солдата. Он проводил нас завистливым взглядом.

– Бедолаги простоят тут всю ночь, на случай, если кто-нибудь заложит бомбу, – заметил Арнольд.

Тут мы подошли к Чику, и Арнольд сказал:

– Время вышло. Куда сначала, в отель или поесть и выпить?

– Жрать! – воскликнул Чик, свернул свой меч в нож и потянулся. – Я так голоден, что готов сожрать этого новичка.

– Лично я предпочел бы лошадь, – ответил Арнольд, и мы пошли дальше, под павильон.

Дэйв с Пьером уже ждали нас там. Арнольд спросил и у них тоже:

– Сперва в отель или поесть?

– Поесть! – ответили оба, а Дэйв добавил:

– И выпить вина. А потом погулять. Кто знает, где тут можно поразвлечься?

Я смотрел, как они стоят и обсуждают это. После Романова они казались обычными людьми, разве что малость зазнавшимися. Мне с ними стало немного скучновато.

Как выяснилось, Марселя никто из них не знал. С горя обратились ко мне, но и я его не знал тоже. Так что мы все просто вышли на улицу через охраняемый выход внизу павильона, и Арнольд взял такси. «Кондуире ну а юн бонг плас а монже», – сказал он водителю, когда мы все набились внутрь. Думаю, он хотел сказать: «Отвезите нас куда-нибудь, где можно хорошо поесть», но звучало это как суахили с немецким акцентом.

Однако водитель, похоже, все понял. Он тронулся вниз, к морю. Мотор его машины жутко грохотал. Даже с учетом того, что улицы были вымощены булыжником, а такси старое, все равно я решил, что моторы тут устроены не так, как у машин, к которым я привык. Получалось раз в десять громче.

Однако же мы доехали, куда надо. Вскоре такси остановилось с диким воем, и таксист сказал:

– Voilá, messieurs[3]. Целая улица едален для ваших милостей.

Очевидно, он заметил, что мы англичане, или, принимая во внимание Арнольда и, возможно, Чика тоже, – по крайней мере, не французы. Место, куда он нас привез, оказалось рядом крошечных кафешек, и во всех витринах стояли большие, написанные от руки вывески. На одной значилось: «ОМЛЕТКИ», на соседней – «СЛИЗНЯКИ» (наверное, имелись в виду улитки), дальше – «ЛЯГУШКИНЫ НОГИ С ЧИПЦАМИ», «БЕФШТЕКС ИЛИ ЗАВТРАК КРУГЛОСТОЧНО» и так далее.

Мы все заржали. День выдался долгий, трудный, и хорошо было наконец расслабиться и посмеяться от души.

– Не-ет, – выдавил Дэйв, пошатываясь от хохота и вытирая слезы, – слизняков и лягушкины ноги я точно есть не стану!

– Пошли в «Омлетки»! – хихикая, предложил Чик. – Хоть посмотрим, что это такое.

И мы пошли в «Омлетки», хотя Арнольд стоял за «Бефштекс». Все еще хохоча, мы вломились внутрь и разобрали меню. Думаю, хозяева кафе нас слегка испугались. Они тут же притащили огромный графин вина, как будто пытались нас задобрить, и решительно перетрухнули, когда мы все разом обнаружили, что неплохо бы сходить в туалет, и снова вскочили на ноги.

Туалет оказался только один: маленькая кабинка на заднем дворе, за телефонной будкой и кухней. Из кухни на нас с подозрением уставилась огромная толстая француженка. Я, как новичок, оказался последним, и мне пришлось ждать своей очереди дольше всех, так что большая часть ее подозрительных взглядов досталась мне.

Но когда мы вернулись за стол, все стало просто замечательно. Прихлебывая вино, мы заказали себе роскошную трапезу. Часть названий была написана очень странно, а остальное было по-французски, так что мы понятия не имели, чем нас будут кормить. А потом нам принесли заказанное, и мы ели, ели и ели, пока не настала очередь сыра и сладких пирожков, и тут мы слегка сбавили обороты. Дэйв завел речь о том, что неплохо бы поближе познакомиться с ночной жизнью города.

– Со временем, – ответил Арнольд. – Сперва я хочу выслушать ваши доклады.

Он закурил одну из своих жутких ацтекских сигар и достал записную книжку.

– Чик! Были ли попытки прорваться с востока? Какие-то признаки опасности?

– Ничего, – ответил Чик. – Никогда не видел, чтобы иное место было настолько спокойным.

Остальные сказали то же самое. Потом Арнольд перевел взгляд на меня.

– А как насчет твоего патрулирования? Кстати, как твое имя?

«Наконец-то они спросили!» – подумал я.

– Ник.

Арнольд нахмурился.

– Странно. Я думал, тебя зовут Морис.

– Это моя фамилия! – не растерялся я. – И мне как раз есть о чем доложить. Мимо проходил мужик по фамилии Романов, и он…

Это произвело настоящий фурор.

– Романов! – воскликнули все в один голос.

Они были ошеломлены, испуганы и крайне изумлены. Арнольд с подозрением спросил:

– Ты уверен, что это был Романов?

– Он так сказал, – ответил я. – А кто это? Я никогда еще не встречал человека настолько могущественного.

– Крутейший из магов, ни больше ни меньше, – сказал Чик. – Романов может делать такие вещи, о которых большинство магов в большинстве миров могут только мечтать.

– Он может проделывать такое, что большинству из нас даже и не снилось, – добавил Пьер. – И говорят, что он берет за это целое состояние.

– Если ты вообще сумеешь его отыскать, этого Романова! – хмыкнул Арнольд.

– Я слышал, – сказал Дэйв, – что он живет на острове, скроенном по меньшей мере из десятка разных вселенных, разбросанных как минимум по семи столетиям. Он поселился там, чтобы скрыться от своей женушки.

– Разумный мужик, – буркнул Арнольд.

– И там же он прячется от тех, кто пытается уговорить его совершить какое-нибудь волшебство, – сказал Пьер. – Я слыхал, что он самоучка. Это правда?

– Да. Это-то и есть самое удивительное, – ответил Дэйв. – Если верить тому, что я слышал, он родился чуть ли не в канаве в одном из каких-то дальних миров: то ли в Туле, то ли на Островах Блаженных – и выбился из нищеты, научившись магии. Очень своеобразный метод. Однако у него был врожденный дар, и он открыл вещи, которых никто другой делать не умел, поэтому он брал за это большие деньги и быстро разбогател. Теперь он, наверное, способен скупить всю империю. И если бы он этого захотел, никто бы не посмел ему отказать.

– Да, – сказал упрямый Арнольд, – но действительно ли Ник Морис встретил именно Романова?

Он обернулся ко мне и дыхнул в мою сторону своим жутким дымом, глядя на меня сквозь бурые клубы большими серьезными голубыми глазами.

– Если ты сделал все, как тебе было сказано, ты должен был видеть его тотемное животное. На что оно было похоже?

– Я слыхал, что это саблезубый тигр, – вставил Чик.

– Нет, оно было пятнистое, – возразил я. – Это не тигр. Крупная, злобная, хищная кошка, такая кремовая, с темно-серыми пятнами. У нее кисточки на ушах и ехидные зеленые глаза. Ростом мне почти по пояс. Я ее до смерти испугался.

Арнольд кивнул.

– Значит, это действительно был Романов.

Я видел, что на них это произвело сильное впечатление, на всех четверых.

– Он тебе не сказал, зачем он здесь? – спросил у меня Арнольд. – Быть может, он искал принца?

– Я у него об этом спрашивал, – сказал я. – Он, похоже, считает, что принцу проблем и так хватит, без какого-то магического вмешательства. Когда он станет королем. Это Романов так сказал.

На это они озабоченно переглянулись.

– Может, это и правда, – буркнул Дэйв. – Если верить тому, что я слышал, часть романовского острова находится на тридцать лет в будущем.

– И говорят, что он никогда не опускается до лжи, – согласился Чик.

На душе у меня стало поспокойнее. Я надеялся, что дал им достаточно материала для размышлений, чтобы они больше не думали обо мне. С того самого момента, как Арнольд сказал, что меня должны звать Морисом, меня будто мешком по голове шарахнули. Это не сон! Это все на самом деле! Я понятия не имел, как так получилось, но знал, что каким-то образом ухитрился сделать то, чему так мечтал научиться, и попасть в другую вселенную. В настоящий иной мир. И, попав туда, я очутился рядом с этими летательными аппаратами, когда все ждали, что придет новичок, и меня приняли за него.

А это значило, что где-то там, в параллельном Лондоне, есть настоящий Морис.

Если этот Морис – мой ровесник, ему совсем не понравится, что его оставили без завтрака, а потом еще и улетели без него. Он вернется в академию или позвонит туда и все им расскажет. Если мне действительно повезет, в академии просто пожмут плечами и скажут, что так ему и надо, нечего было опаздывать.

Но рассчитывать на это не приходилось.

Куда более вероятно, что, раз это не простой матч, а международные соревнования и они продлятся несколько дней, эти люди из академии позаботились о том, чтобы отправить настоящего Мориса в Марсель. А потом они позвонят кому-нибудь из тех, кто отвечает за охрану принца, и скажут, что Морис уже в пути. На самом деле мне просто невероятно повезло, что они не позвонили, пока я сидел в этом бетонном коридоре и думал, будто сплю. А то взяли бы меня тепленьким. Может быть, отправить его оказалось не так-то просто. Но возможно, они уже позвонили. Возможно даже, Морис уже в Марселе.

И возможно, только то, что маги жутко проголодались и уехали вместе со мной на такси, никому не сообщив, куда направляются, спасло меня от ареста.

Но меня все равно арестуют! В моем мире, если бы я случайно затесался в охрану королевы, меня бы и то непременно арестовали. А тут они все вон какие параноики: даже вокруг крикетного поля и то выставляют магическую охрану – а тут я! Меня наверняка примут за мага-террориста или кого-нибудь в этом духе. Это уж как пить дать. Нет, надо сматываться!

Но в данный момент они вроде как приглядывали за мной, несмотря на то что теперь они пустились обсуждать тотемных животных и то, как они отражают личность мага. Так что я сидел и помалкивал, сохраняя на лице скромное и восторженное выражение, как и подобает новичку. Когда меня спросили, как мне кажется, отражает ли тотемное животное Романова его личность, я сказал:

– Еще бы! У них походка совершенно одинаковая!

Они рассмеялись. Потом Чик озадаченно сказал:

– А больше он тебе ничего не говорил?

Я ответил:

– Он назвал меня невеждой и ушел с презрением.

Тут я задумался, не Морисова ли академия натравила на меня Романова, пока я не совершил каких-нибудь террористических актов. Но сразу понял, что такого быть не может. Романов знал мое имя. А я своего имени до сих пор никому не говорил.

– Наверное, он просто проходил мимо, – с сомнением предположил Арнольд. – Довольно странно. Лучше доложу об этом, как только доберемся до отеля. Ник, приготовься дать подробный отчет магам принца.

– Слушаюсь! – ответил я, а про себя подумал, что лучше удеру по дороге.

Тут Арнольд сказал:

– Дэйв, попроси счет. «Лядишун», или как он там называется по-ихнему. Надеюсь, денег у всех хватает?

Они принялись рыться в карманах. Я с первого взгляда понял, что пара десятифунтовых бумажек, что завалялись у меня в карманах, ничего общего с этими деньгами не имеет. Их банкноты были белые, с черными надписями, больше похожие на какие-то казенные бумаги, а монеты – крупные и тяжелые и звенели, как церковные колокола. Мне стало ясно, что линять надо немедленно.

Я встал и сказал:

– Мне снова надо в туалет.

– Че, пытаешься увильнуть от расплаты? – со смехом спросил Пьер.

Остальные тоже рассмеялись, и Чик сказал:

– Кстати, Ник, а ты ведь так и не сказал нам – какое у тебя-то тотемное животное? Или это государственная тайна?

– Н-нет, – ответил я, бочком пробираясь к выходу. – Это черная пантера.

– Да брось ты! – воскликнул Дэйв. – Черная пантера может быть только у высшего посвященного!

– Я пошутил! – поспешно сказал я. – Просто пошутил!

И пошел к двери, сопровождаемый шуточками и веселым смехом. Мне было неловко. Они, в сущности, были славные парни.

Бежать бегом я не осмеливался, однако шел довольно быстро. Я прошел по коридору мимо толстой француженки – она снова зыркнула на меня исподлобья – и отворил дверь во двор. Дверь была узкая, мне пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться. Благодаря этому я заметил, как в дверь кафе вошел офицер, что летел вместе с нами. Офицер размахивал мобильником, и вид у него был весьма взволнованный. Сразу видно, что он разыскивал нас по всему городу.

Я тихо-тихо прикрыл за собой дверь и рванул через двор к черному ходу. За калиткой оказался переулок, заставленный мусорными баками. Но солдат там не было. Пока. Думаю, офицер просто не был уверен, что найдет нас здесь, потому и не приказал оцепить квартал. Но у входа в кафе наверняка поджидает целый отряд. Я бросился бежать.

Я помчался как угорелый, выскочил из переулка, миновал еще несколько улиц, при любой возможности сворачивая в гору. Наверное, зря я так делал. Во-первых, улицы становились все более крутыми, местами они даже переходили в лестницы. Во-вторых, вокруг скапливалось все больше народу: влюбленные парочки, старушки у дверей – поэтому, когда позади послышались крики, полицейские свистки и топот множества ног, бежать я уже не осмеливался. Люди заметят, что я бегу, и непременно укажут на меня полиции.

А потом стало еще хуже. Внезапно раздался голос Арнольда, звучащий словно бы внутри меня: «Ник! Николас Морис! Иди сюда! Мы хотим задать тебе несколько вопросов». Я и забыл, что они маги. Очевидно, они выслеживали меня с помощью магии.

Потом послышался голос Дэйва: «Хватит, Ник. Не делай глупостей. Николас Морис, все подразделения безопасности подняты по тревоге, тебе не уйти!»

«Мое имя не Николас! – лихорадочно подумал я. – Меня на самом деле зовут Никотодес Эвтандор Тимозус Бенигди Корифоид!» Впервые в жизни я был рад тому, что у меня такое длинное чужеземное имя. Оно как будто заглушало эти голоса. Я повторял его снова и снова и все брел вверх, в гору, пока совсем не запыхался и не вспотел, как в парилке. Я шагал и шагал, на каждом шаге повторяя:

– Никотодес – пфф! – Эвтандор – пфф! – Тимозус – ох! – Бенигди – уф! – Корифоид!

И голоса исчезли, а я вдруг очутился среди ярких огней, магазинов и толп народа.

«Ну слава богу! – подумал я. – Я смогу затеряться в толпе!»

Тут была нормальная городская жизнь. Никто даже не смотрел в мою сторону, пока я пробирался мимо столиков на мостовой, за которыми пили и ели люди. Я перешел через дорогу вместе с веселой компанией, выбравшейся потусоваться. Они все были одеты куда лучше меня, но все равно на меня никто и не взглянул. Шагая вдоль другой стороны улицы и разглядывая дорогие витрины, я слегка отдышался и только почувствовал себя в безопасности, как вдруг с обеих концов на улицу хлынули люди в форме. Полицейские и солдаты никому не давали покинуть улицу, и наряды полиции двигались в мою сторону, проверяя у всех документы.

Я рванул в ближайший переулок. В противоположном конце переулка было что-то вроде большой церкви, и, увидев ее, я остановился как вкопанный. У входа в церковь стояли двое солдат с ружьями на изготовку. Быть может, в этом мире действительно можно было припасть к алтарю, сказать: «Прошу убежища!», и тогда тебя никто не тронет. Именно этого они и не хотели допустить. Я прислонился к стене, думая, что теперь делать. Я в принципе знал, что надо сделать, – просто уйти в другой мир или вернуться в свой собственный. Но у меня это почему-то не выходило, как я ни упирался плечами в ту стенку, – точно так же, как не выходило это дома. Я просто не знал, что делать.

И тут я подумал: «Стоп!» Я ведь большую часть сегодняшнего дня провел на дереве в каком-то совершенно другом месте. Это место должно быть довольно безопасным, если только я сумею туда попасть. Надо попробовать!

Я огляделся – и не поверил своим глазам. Тропы, ведущие в этот лес – и в разные другие места, – расходились прямо от той точки, где я стоял. Они выглядели синеватыми и смутными и шли под странными углами к переулку, однако были вполне настоящими, как и говорил Романов. Я тут же бросился бежать по ближайшей тропе.

Тут тоже была ночь, и довольно темная, но не успел я уйти далеко, как увидел овал бирюзового света – крикетный стадион. Ориентируясь по нему, я трусцой направился в сторону, в лес. Там было темно, хоть глаз выколи, лес был полон странных шорохов и уханья ночных птиц, однако я не позволял себе обращать на это внимание и бежал все дальше. «Найду эту пантеру, – думал я, – залезу на дерево, и пусть она меня защищает! Авось это решит все проблемы».

Когда я пробирался сквозь очередные заросли кустов, откуда-то вдруг запахло сырым мясом, и я услышал урчание и треск костей на зубах. Я понял, что нашел пантеру. Она выглядела как пятно тьмы под соседним кустом. Но не успел я ничего сказать, как она издала низкий утробный рык.

«Прочь! Я занята! Я ем! МОЕ!!!»

Я поспешно вылез из этих кустов. А то еще, чего доброго, добавит к своему ужину кусочек меня. Оказывается, мое тотемное животное совсем не ручное! Осознав это, я вздрогнул. Мне стало ужасно одиноко. Я очень рассчитывал на ее зверскую помощь. Но тут уж ничего не поделаешь. Я подумал, что все равно залезу на дерево, и брел вперед, пока не нашел дерево, на которое было легко залезть. Но не успел я обхватить ствол руками и поставить ногу на нижнюю ветку, как снова услышал голоса.

«Николас Морис, мы знаем, что ты здесь! Выходи!»

Я застыл. Оглянувшись на звук голосов, я увидел два силуэта, похожие на светящиеся желтоватые призраки, которые скользили между деревьями примерно в футе над землей. Они были в той же стороне, что и бирюзовый овал, но гораздо ближе, и скользили они вдоль тропы. Я узнал в этих призраках Чика и Пьера. Снова я забыл, что они и это тоже могут!

Я взглянул на себя. Самому себе я казался вполне темным и непрозрачным. По-настоящему видны были только мои бледные руки, держащиеся за дерево. Но откуда я знаю, может, Чик и Пьер самим себе тоже кажутся темными и непрозрачными, а вот я им кажусь светящимся призраком! Слишком многого я не знаю, вот в чем беда. Но главное – пока они меня не заметили.

«Николас Морис!» – взывали они.

«Никотодес!» – сказал я себе и принялся потихоньку пятиться назад, снова перечисляя все свои имена. Я пятился, карабкался, наткнулся на несколько деревьев, влез в колючий куст и все это время видел, как призраки плывут все дальше и дальше от меня. Наконец я обогнул колючий куст, и призраки скрылись из виду. Тут я огляделся, увидел справа от себя еще одну смутную синеватую тропу и рванул по ней со всех ног.

Тропа была каменистая и сырая, со всех сторон торчали какие-то мокрые скалы, и она была ужасно неровная. Я все время спотыкался на бегу, но ни разу не остановился, пока бирюзовый свет стадиона не растаял вдали и не исчез окончательно. Я оглянулся через плечо, чтобы проверить, точно ли его не видно, но налетел на очередную скалу и упал.

Глава 2

Встал я не сразу. «Ну вот, – подумал я, – снова я сижу, терзаемый параноидальным страхом, только на этот раз все гораздо хуже». Ко всему прочему у меня болело колено, которым я ударился о скалу, а заднице было так холодно и сыро, как будто я сел в лужу. Короче говоря, полный набор неприятностей. Да еще темнотища!

Возможности попасть домой, к папе, я не видел. Похоже, варианты были следующие: либо вернуться в лес и сдаться на милость призрачных силуэтов Чика и Пьера, либо идти по этой тропе, либо выбрать другую. Все варианты казались не особо многообещающими.

Мне было худо. И еще я чувствовал себя виноватым. Посмотрим правде в глаза: я обманул всю службу безопасности. Не нарочно, конечно, но я так держался за мысль, что все это сон, что даже не попытался сказать: «Извините, но я не тот, кого вы ждали». Возможно, я послушал инстинкт самосохранения, который подсказывал мне, что в таком случае меня бы все равно арестовали и допросили. Однако я знал, в чем истинная причина. Я никому ничего не сказал просто потому, что на самом деле – если уж быть честным до конца – я увидел, что очутился в другом мире один, сам по себе, как всегда мечтал. И это было слишком здорово, чтобы все испортить.

И вот теперь я попал в переплет. И те маги, которых я обманывал, тоже. Вполне понятно, почему Арнольд с Дэйвом гонялись за мной по всему Марселю, а Чик с Пьером сидели в трансе, обшаривая лес. У них теперь будут большие неприятности. Если они меня не найдут, их, скорее всего, самих арестуют.

Неудивительно, что кто-то нанял Романова, чтобы меня прикончить. Я действительно становлюсь реальной угрозой. Он сказал, что я могу натворить дел в будущем. Наверное, Романов видел, что я становлюсь все хуже и хуже – и все только потому, что я вбил себе в голову стать магидом! Магиды – это могущественные волшебники. Они управляют потоками магии между мирами. И еще они ликвидируют возникающие неурядицы. Большинство из них разбираются с проблемами – действительно интересными проблемами – в нескольких мирах сразу, используя при этом самые разнообразные магические умения. Я хотел заниматься тем же самым. Я хотел этого больше всего на свете. Но люди, которые командуют магидами – Верховная Палата, – мне этого не позволили. Они вообще не позволили мне учиться. Поэтому я тыкался наугад и в конце концов влип в историю. Правильно Романов меня презирает.

Это снова навело меня на мысли о Романове. Я по-прежнему был уверен, что он могущественнее любого магида. «Романов… – думал я. – Эту фамилию носили цари старой России. И он, наверное, тоже царь, крутейший из магов, король магии, как у нас есть короли нефтяные или угольные. Эх, вот бы с ним поговорить! Уж он бы помог мне все уладить и вернуться обратно в свой мир».

И тут случилось странное.

Описать это сложно. Нельзя сказать, что я что-то «унюхал» или «ощутил», но это было и то и другое сразу. И еще вроде бы легкий ветерок повеял вдоль тропы. Как будто его вызвали мои мысли о Романове. Но никакого ветерка на самом деле не было. Сырой воздух оставался абсолютно неподвижным. И тем не менее я вдруг почуял, что Романов проходил по этой самой тропе по дороге в свой неведомый дом.

– Ну, он же сам сказал, чтобы я пришел к нему, если за мной будет охота! – сказал я вслух. – Вот я и приду.

Я встал на ноги и принялся на ощупь пробираться по тропе.

В течение какого-то времени – не знаю, долго ли, коротко ли, – это было ужасно. Тьма стояла непроглядная. Я видел небо над головой, между скальными стенами, но небо было почти таким же темным, как и сама тропа. На нем не было ни звезд, ни луны, ничего, так что видеть оно мне совсем не помогало. Оставалось только продвигаться на ощупь, растопырив руки. Правой я вел вдоль влажной, неровной каменной стены, а левую вытянул перед собой и поводил ею из стороны в сторону, на случай, если впереди окажется выступ скалы. О том, что еще там может оказаться, мне даже думать не хотелось. Все время слышались какие-то звуки: то влажное чавканье, от которого становилось страшно, что мои пальцы в любую секунду могут уткнуться во что-то огромное и слизистое, то поскрипывание, то сухое хлопанье. Последнее было хуже всего. Каждый раз, как слышалось это хлопанье, волосы у меня на затылке вставали дыбом и оттягивали воротник.

Тропа под ногами тоже была неровной. Я спотыкался о камни, которых не видел, оступался и поскальзывался на подъемах и спусках. Несколько раз довольно сильно ушибся, но так и не понял обо что. Я ступал в лужи, и грязный щебень хрустел у меня под подошвами, я промочил и натер ноги, и, главное, я совершенно не представлял, что ждет впереди.

А потом пошел дождь.

– Только этого не хватало! – простонал я.

Это был холодный проливной дождь, я в несколько секунд промок до нитки, вода струилась у меня по лицу, волосы слиплись острыми сосульками и лезли в глаза. У меня застучали зубы, такая была холодрыга. Но, хотите – верьте, хотите – нет, от дождя стало лучше. Звуки утихли, как будто издававшим их тварям дождь тоже пришелся не по вкусу, и вскоре я уже не слышал ничего, кроме шума дождя, падающего на камни, плещущего в лужах и струящегося по скалам. А из-за того что по скалам струилась вода, они начали слегка поблескивать в слабом свете, падающем с неба, и лужи тоже чуть-чуть блестели, так что мне хоть сделалось видно, что впереди. Я откинул волосы со лба и зашагал быстрее.

Наконец ливень перешел в мелкую морось, и мне показалось, что начало немного светать. Я уже видел тропу, вьющуюся впереди по расщелине в скалах. Все острые грани были слегка очерчены серебристо-голубым. А потом впереди послышались звуки. Не такие, как раньше. Это было больше похоже на удары и крики.

Я пошел вперед очень медленно и осторожно, приставляя ногу к ноге и прижимаясь плечом к правой стене, чтобы иметь возможность заглядывать за каждый угол, прежде чем я его обойду. Впереди было что-то огромное и живое, и оно орало во всю глотку.

Миновав третий поворот, я начал разбирать слова.

– Вспашем поля и засеем мы их динамитом! – услышал я. А потом, после следующего поворота: – Добрый король Венцеслав взглянул в последний раз – а в первый раз он когда взглянул? – на славный пир Стефана!

Я едва не заржал, однако шел вперед по-прежнему очень осторожно. Вокруг становилось все светлее, а спереди по-прежнему доносились вопли. Пением это назвать было нельзя. Все мелодии были перевраны до неузнаваемости. Наконец я миновал последний поворот и увидел того, кто издавал весь этот шум.

Это был тощий, седой старый пьяница. Он сидел, привалившись к выступу скалы, и пел во все горло. Когда я осторожно выглянул из-за поворота, он орал: «Скала веков, разверзнись предо мно-ою!» – и держал в трясущихся старческих ладонях маленький голубой огонек. Огонек ярко освещал его одежду и играл на мокрых скалах и его морщинистом лице с раззявленным ртом. Когда я выглянул из-за угла, он приподнял огонек повыше и вскричал:

– Выходите, выходите оба! Или у меня просто в глазах двоится? Выходите, чтобы я мог хорошенько разглядеть вас обоих! Не прячьтесь там по углам!

Я вышел и остановился перед ним. Он выглядел вполне безобидным. Никогда еще не видел, чтобы человек был настолько пьян, – даже мои приятели, когда выжрали все папино виски, и то были потрезвее. В таком состоянии этот тип никому вреда причинить не мог. Он видел-то меня и то с трудом. Он нетвердой рукой протянул в мою сторону голубой огонек и прищурился, вглядываясь. Я думал, что этот огонек – что-то типа специальной уличной свечки или фонарик вроде тех, которыми пользовались Арнольд и компания, но нет. Это оказался просто язычок голубого света, танцующий прямо у него на ладони.

– Я пьян! – сообщил старик. – Нажрался в зюзю. Никогда не мог ходить этими путями, если сперва не нажрусь. Слишком страшно. Вот ты – тебе страшно?

– Страшно, – ответил я. Я все никак не мог оторвать глаз от язычка пламени. Это была одна из самых удивительных вещей, какие я когда-либо видел. – А оно не жжется?

– Вовсе нет, вовсенет, вовсенет! – заорал в ответ старик. Он был слишком пьян, чтобы говорить тихо. – Видишь ли, оно имеет ту же сущность, что и моя плоть, потому и не жжется. Оно называется огоньской колданек… то есть колдовской огонек. Оно даже не горячее, милый юноша. Даже не теплое. Ну давай, давай, выкладывай, выкладывай!

– Чего выкладывать? – не понял я.

– Ну как же: что тебе нужно или чего тебе хочется. В этом месте надо повстречать троих, нуждающихся в помощи, и помочь им всем, чем сумеешь, и тогда попадешь туда, куда тебе надо. Ты у меня третий! – крикнул он, размахивая своим голубым огоньком взад-вперед почти у меня под носом, – так что я, естественно, тороплюсь поскорее разобраться с тобой, сделать все, что надо, и отправиться своей дорогой. Ну, выкладывай! Чего ты хочешь?

Надо было спросить, как найти Романова. Теперь я это понимаю. Если бы я так и сделал, многое пошло бы иначе. Но этот голубой огонек настолько меня зачаровал, что я отклонился назад, чтобы он не слепил мне глаза, и указал на него.

– Могу ли я делать то же самое? Можете ли вы показать мне, как это делается?

Старик подался вперед, вглядываясь в меня, и едва не свалился со своей скалы.

– Удивительно, – сказал он, поспешно откинувшись назад и снова прислонившись к скале. – Удивительно. Ты находишься здесь и тем не менее не умеешь делать простейших вещей вроде возжигания света – или надо было сказать «ожидания смеха»? – ну, не важно. Ты этого не умеешь. Почему?

– Меня никто не учил, – ответил я.

Старик слегка качнулся из стороны в сторону.

Вид у него сделался торжественный.

– Цитирую! – объявил он. – Я хорошо знаком с литературой нескольких миров, и вот я цитирую: «Чему же все-таки их учат теперь в школах?» Откуда это – знаешь?

– Из книжки про Нарнию, – ответил я. – Из той, где начинаются все приключения. Так вы мне покажете, как зажигать такой огонек?

– Я тебе скажу! – поправил он меня с еще более торжественным видом. – Показать не могу, потому что это исходит изнутри тебя, понимаешь ли. Надо найти свой центр – это-то ты умеешь?

– Пупок, что ли? – спросил я.

– Нет, нет! – взвыл он. – Ты же не женщина! Или ты женщина? Честно говоря, я тебя плохо вижу, но твой голос кажется мне принадлежащим подростку мужского пола. Это так?

– Да, – ответил я.

– И невежественному как пробка! – проворчал старик. – Надо же, таких вещей не знать… Твой центр – он вот где!

Он подался в мою сторону и, застав меня врасплох, сильно ткнул меня куда-то под грудину. От неожиданного тычка и алкогольного выхлопа, который ударил мне в лицо, я отлетел назад и распластался на скалах по ту сторону тропы. А старик потерял равновесие, попытался было ухватиться за мои колени, промахнулся и кулем свалился мне под ноги. Голубой огонек как будто расплескался по земле. Но тут же взобрался по его руке и пристроился на блестящем от влаги плече.

– Солнечное затмение, – печально сказал старик. – Вот он где, в солнечном затмении.

– Вы не ушиблись? – спросил я.

Старик поднял мокрую седую голову.

– Существует специальный ангел, – сказал он, – приставленный заботиться о тех, кто пребывает под возлиянием крепких алкогольных напитков. Вот потому-то, молодой человек, трезвым я сюда не хожу. Все сходится. Ну что, понял, как вызывать свет?

– Нет, – честно ответил я.

– Как, ты даже не знаешь, где у тебя солнечное сплетение? – осведомился старик.

– Вы говорили про солнечное затмение, – заметил я.

Он поднялся на четвереньки и печально потряс головой. Во все стороны полетели брызги, как от мокрой собаки.

– Ну вот, – сказал он, – теперь ты надо мной издеваешься! Однако я буду снисходителен хотя бы потому, что иначе мне отсюда не выбраться. Но могу добавить, молодой человек, что твое отношение к старшим никак нельзя назвать уважительным. Солнечное затмение, подумать только!

Он принялся шарить по земле у моих ног.

– Ну где же он? Куда я подевал этот чертов огонек?

– Он у вас на плече, – сказал я.

Он повернул голову и увидел огонек. Точнее, он практически уткнулся в него носом.

– Ну вот, а теперь ты со мной шуточки шутишь, – сказал он. – Мне придется быть непроницаемым и холодно-любезным, иначе мы тут до утра проторчим. Подними меня.

От него так разило перегаром, что мне вовсе не улыбалось к нему прикасаться. Однако я хотел узнать, как вызывать свет, поэтому я наклонился и взял его за мокрую куртку. Это старику не понравилось. Он сказал: «Отпусти немедленно!» – и пополз назад.

– Вы ж сами просили! – сказал я. Он меня уже достал.

– Ничего я не просил! – отрезал старик. – Я просто стремился разрешить стоящую перед нами проблему, попросив тебя взять мой колдовской огонек. Если ты сумеешь его поддерживать, когда он окажется у тебя, значит ты фактически зажжешь его сам. Ну, давай. Бери его. Он тебя не укусит, а я без труда смогу зажечь еще.

Я не был уверен, что он имеет в виду именно это, однако же я осторожно подошел к нему и попытался взять язычок пламени в ладони. На ощупь он оказался почти никакой. Может быть, чуть-чуть теплый, и все. Я выпрямился, держа его в руках, очень довольный. Но тут огонек начал затухать и шипеть.

– Нет-нет! – воскликнул старик. – Не обращай на него внимания! Быстро подумай о чем-нибудь другом!

Он всполз по скале и как-то ухитрился встать на ноги. Потом щелкнул пальцами, и на ладони его высохшей старческой руки возник новый голубой огонек.

– Видел? А теперь смени тему.

– Э-э… – сказал я, стараясь не глядеть на голубую искорку, которую держал в руках, – вы сказали, что здесь нужно встретить троих, которые нуждаются в помощи. Получается, что вы у меня первый?

– Разумеется, нет! – сказал старик. – Я ни в чем не нуждаюсь, я хочу только выбраться отсюда, и ты у меня третий, так что теперь я могу уйти.

– А кого вы встретили до меня? – поинтересовался я.

– Козу, – сказал он. – Я не шучу! Она заблудилась, понимаешь ли. А потом мне повстречалась несносная девчонка, которая сказала, что прячется от своей близни-систреца – в смысле, сестры-близнеца, – и она хотела только, чтобы я ее не выдавал.

– А для козы вы что сделали? – спросил я.

– А что можно сделать для козы? Кажется, развернул и дал пинка под зад, – ответил старик. – По правде говоря, мне все это помнится несколько смутно, но я точно знаю, что ни одна из них не доставила мне столько хлопот, сколько ты. Ну что, получается?

Я наконец-то решился взглянуть на свои руки. Там осторожно мерцал огонек величиной примерно с пламя от спички. Я попытался сделать его побольше, но ничего не вышло.

– Вроде да… – ответил я.

Старик оттолкнулся от скалы и неверными шагами подошел посмотреть. От спиртных паров в его дыхании огонек сразу вырос вдвое, честное слово!

– Да-да, теперь все в порядке, – сказал старик. – Мне тут больше торчать незачем. Прости, я ухожу в далекий путь, не вздумай с горя в речке утонуть!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Мой мальчик (фр.). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Вращение или движение по кругу посолонь (ирл.). Термин из области магии.

3

Вот, господа (фр.).