Диана Уинн Джонс
Сын менестреля
© Т. Черезова, перевод, 2014
© А. Ларионова, иллюстрации, 2014
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
Издательство АЗБУКА®
Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.
© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
* * *
 1
– Морил, хватит грезить наяву! – воскликнула Линайна.
– Пора наряжаться, – потрясла брата за плечо Брид. – Мы уже почти в Деренте.
Морил укоризненно вздохнул. Он вовсе не замечтался, мать зря его упрекает. Он просто смотрел на белую дорогу, уводившую их на Север, и радовался, что уезжает с Юга. Весна только наступила, а тут уже слишком жарко. Но это на Юге еще не самое плохое. Необходимость все время держаться настороже – вот что хуже всего. Тут нельзя сказать лишнего слова – ни в прямом смысле, ни в переносном, – иначе того и гляди окажешься в тюрьме. Все за всеми следят и чуть что бегут с доносом. Даже отец некоторые песни на Юге исполнять не решался, чтобы их не сочли подстрекательством к мятежу. А Морилу как раз эти песни больше всего нравились. Они родились на Севере, в графстве Ханнарт, как, впрочем, и сам Морил. А его любимый герой, Адон, в давние времена был правителем Ханнарта.
– Опять замечтался! – резко одернула его Линайна.
– А вот и нет, – заявил Морил.
Он слез со своего места позади козел и поспешно перебрался в заднюю, крытую часть повозки. Его мать и сестра уже переодевались в ярмарочные костюмы, расшитые блестками и мишурой. Линайна, белокожая, светловолосая и все еще необычайно красивая, была в серебре и светлом золоте. Брид, более смуглая и темноволосая, нарядилась в платье, переливающееся всеми цветами павлиньих перьев. Линайна развесила костюм Морила на подставке для инструментов, и Морил протиснулся в дальний конец повозки, чтобы переодеться. Двигаться приходилось осторожно, чтобы ненароком не ударить квиддеру и не поцарапать ручной орган. Все инструменты блестели от множества прикосновений рук, но были в отличном состоянии. Каждому было отведено свое место. В повозке для всего были свои места. На этом настаивал Кленнен. Он говорил, что иначе жить в маленькой повозке попросту невозможно.
Переодевшись, Морил спрыгнул с повозки и пошел рядом, чтобы размять ноги. Теперь на нем был такой же цветастый наряд, как у Брид. Солнечный зайчик прыгнул Морилу на волосы, и они вспыхнули маленьким костром. Ослепительно-рыжий, Морил унаследовал белую кожу матери, и каждую весну его щеки и нос обсыпало тысячью веселых веснушек.
– Знаешь, мама, – сказала Брид, – по-моему, Морилу этот цвет не идет.
Она твердила это перед каждым выступлением с самого Холанда.
– Зато привлекает внимание, – ответила Линайна и села править, чтобы Кленнен и Дагнер тоже смогли переодеться.
Морил сошел с дороги на влажную молодую траву, которая щекотала и чуть царапала ему ступни. Отсюда, со стороны, ему была хорошо видна повозка, их дом на колесах. Она была раскрашена в несколько броских цветов, преимущественно в розовый и золотой. Золотыми и небесно-голубыми буквами на боках повозки были написаны слова «Кленнен-менестрель». Выглядело аляповато, конечно, но Морил все равно ее любил. Повозка ехала бесшумно, потому что была хорошо подвешена и тщательно смазана. Олоб, ухоженный гнедой конек, тащил ее легко, не напрягаясь. Кленнен часто повторял, что не отдаст Олоба даже за целое графство. Упряжь Олоба (на самом деле его звали Барангаролоб – Кленнену нравились длинные имена) была алой и золотой, с большими медными побрякушками, и выглядела так же великолепно, как и все остальное. Морил как раз думал о том, что его мать и Брид, сидящие на козлах, похожи на двух королев или на королеву и принцессу, когда Кленнен выглянул из завешенного парусиной задка повозки.
– Любуешься нами, да? – жизнерадостно спросил он.
Морил с улыбкой кивнул.
– Это как жизнь, – провозгласил Кленнен. – Что внутри – никто не знает, важно лишь то, как мы выглядим и что за представление показываем. Запомни это.
Его голова снова исчезла.
Морил продолжал улыбаться. Отец постоянно велел ему запоминать всякие странные измышления. Скорее всего, через день-другой он велит Морилу повторить то, что сейчас изрек. Морил попытался обдумать слова отца – отстраненно-мечтательно, как думал обо всем, – но так и не смог понять, почему их наряды похожи на жизнь. Жизнь вовсе не розово-золотая. Ну, разве что местами. Но тогда правильнее сказать, что жизнь – это повозка.
Он все еще размышлял над этим, когда дорога нырнула под своды высоких деревьев, покрытых бледными бутонами, и верх повозки с шумом опустился, открыв Кленнена и Дагнера, облаченных в алые костюмы и готовых к выступлению. Морил бросился догонять и вскарабкался на повозку. Кленнен жизнерадостно улыбнулся. Дагнер с напряженным осунувшимся лицом – как обычно перед выступлениями – молча сунул Морилу в руки его квиддеру и отпихнул брата на нужное место. Потом он вручил большую квиддеру Кленнену, а Брид – пангорн, сам взял трубу и длинный узкий барабан. К тому времени, когда все были готовы, копыта Олоба уже цокали по булыжнику главной площади Дерента.
– Приготовились! – скомандовал Кленнен. – Два, три!
И они заиграли.
Дерент был небольшим городком. Не так уж много народу вышло на площадь при звуках их первой песни: несколько ребятишек и не больше десяти взрослых. Правда, люди, сидевшие перед таверной, развернули свои стулья так, чтобы лучше видеть музыкантов, но Морилу все равно подумалось, что в Деренте они понапрасну тратят время. Он так и сказал Брид, когда Линайна потянулась взять ручной орган у Дагнера.
Мать рассердилась, услышав его слова.
– Ах так, ты, значит, уже слишком великий музыкант для маленького города? Играй себе, а где и когда выступать, пусть отец думает. У него это лучше получается.
Не смущаясь малочисленностью зрителей, Кленнен начал обычное вступление.
– Дамы и господа, подходите и слушайте! Я – Кленнен-менестрель, еду из Холанда на Север. Я привез вам вести и впечатления, песни и истории, старое и новое. Подъезжайте, придвигайте стулья, подходите ближе и слушайте!
У Кленнена был великолепный голос, говорил отец ничуть не менее звучно, чем пел.
Голос разнесся по площади. Все взгляды устремились на Кленнена, потому что его внешность соответствовала голосу. Он был высокий, с пышной рыжей бородой, которая вилась крутыми кольцами, словно пытаясь возместить зарождающуюся лысину на макушке, скрытую под алой шляпой. Но главное, что притягивало к нему людей, – его небывалая, заразительная, всеохватывающая жизнерадостность. Это из-за нее слушатели будто по волшебству появлялись на пустом месте, и толпа быстро росла. Не успел Кленнен закончить свою речь, как вокруг собралось уже сорок или пятьдесят человек.
– Вот видишь! – сказала Морилу Брид.
Однако прежде, чем они успели начать представление, кто-то протиснулся к повозке и крикнул:
– У тебя есть новости из Холанда, Кленнен?
Пришлось песням подождать. Дело было обычное, Морил уже привык к такому и считал новости частью представления и даже обязанностью менестрелей. Особенно на Юге, где у жителей почти не было других возможностей узнать, что происходит в соседней деревне, а уж тем более в соседнем графстве.
– Дайте-ка подумать, – отозвался Кленнен. – В Южном Дейле теперь правит новый граф, внук старого. И говорят, что Хадд снова поссорился с Хендой.
Эта новость никого не удивила: оба графа отличались вспыльчивостью.
– И я слышал… – Кленнен подчеркнул слово «слышал», показывая, что он не хочет вносить смуту. – Я слышал, что это как-то связано с кораблем северян, который в прошлом месяце вошел в гавань Холанда.
Это вызвало взволнованное и осторожное перешептывание: никто не знал, как относиться к тому, что корабль с Севера зашел в Холанд. Люди опасались, не нарушают ли они закон уже тем, что осмеливаются думать об этом событии. Кленнен перешел к другим новостям.
– Граф Уэйволда чеканит новые монеты из меди и бог знает чего еще, которые ничего не стоят. За один золотой получаете больше двух тысяч. Да, вознаграждение за Вестника… – полагаю, вы все слышали о Вестнике?..
Все, конечно, слышали. Вестник был знаменитым шпионом, которого графы Юга очень хотели поймать и казнить за распространение запрещенных слухов и разжигание недовольства. Вот только пока это никому из них не удалось.
– За голову Вестника назначено уже две тысячи золотых, – объявил Кленнен. – Остается надеяться, что его захватят не в Уэйволде, иначе понадобится целый фургон, чтобы довезти вознаграждение. – Это вызвало нерешительный смех. – А ураган, который был в прошлом месяце, унес крышу у барона Брэдбрука, не говоря уже о моем навесе.
К этому времени Линайна успела разобрать полоски бумаги с посланиями, которые просили передать жителям Дерента их друзья и родственники из других мест.
Она начала вызывать адресатов:
– Есть здесь кто-нибудь по имени Корен? У меня для него записка от его дяди из Пеннета.
К ней пробился краснолицый молодой человек, почему-то смущенно признался, что умеет читать, – и получил записку.
– А бабушка Бен здесь?
– Она больна, но я ей передам, – откликнулся кто-то.
Передача вестей продолжалась. Линайна вручала записки тем, кто умел читать, и зачитывала тем, кто читать не умел. На площадь поспешно стекались люди, желавшие услышать новости. Вскоре собралась порядочная толпа. Все были в прекрасном настроении и пересказывали опоздавшим последние вести из Холанда.
Потом Кленнен объявил:
– А теперь я кладу свою шляпу вот здесь, на земле. Если вы хотите, чтобы мы вам еще и спели, сделайте нам одолжение – наполните ее серебром.
Алая шляпа, кружась, приземлилась на булыжник и стала ждать, пустая и нетерпеливая. Кленнен тоже ждал – и почти с таким же видом. И через секунду краснолицый Корен, благодарный за полученную записку, бросил в шляпу серебряную монетку. За ней последовала вторая, потом еще одна. Линайна, пристально наблюдавшая за шляпой, прошептала Брид, что, похоже, заработок будет хороший.
И вот началось настоящее представление.
У Морила не осталось времени на посторонние мысли. Хотя он почти не пел, но должен был вести дискантовую партию, аккомпанируя сладкозвучной большой квиддере отца. Стараться приходилось изо всех сил. Пальцы у Морила начало покалывать, и он подался вперед и подул на них, не переставая играть. Кленнен, как и обещал, исполнял для людей на площади старые любимые песни – баллады, серенады и смешные куплеты – и кое-какие совсем новые. Многие из них были написаны им самим. Кленнен сочинял прекрасные песни. Некоторым из них Брид и Дагнер подпевали, некоторым – аккомпанировали на пангорне, барабане и третьей квиддере, а Линайна все время играла на ручном органе. Она играла хорошо – ведь ее учителем был Кленнен, – но немного механически, словно ее мысли были где-то далеко. А Морил старался изо всех сил, его левая рука скользила по длинному инкрустированному грифу, а правая ударяла по струнам так, что даже кончики пальцев покраснели.
Время от времени Кленнен замолкал и бросал на свою шляпу укоризненно-веселый взгляд. Тогда из толпы обычно появлялась чья-нибудь рука и пристыженно бросала еще одну мелкую монетку к выручке музыкантов. Кленнен посылал всем широкую улыбку и продолжал дальше.
Когда шляпа наполовину заполнилась, он сказал:
– А теперь мне кажется, что пришло время песням из нашего прошлого. Как вы, наверное, знаете, в истории Дейлмарка было множество прекрасных менестрелей, но я считаю, что никому из них не дано превзойти Адона и Осфамерона. Им не было равных. Но Осфамерон – мой предок. Я имею честь происходить от него по прямой линии, от отца к сыну. И говорили, что Осфамерон мог призвать камни с гор, пробудить мертвых ото сна и добыть золото из кошелей мужчин… – В этом месте Кленнен выгнул белесые брови в направлении шляпы, добившись виноватого грошика и взрыва смеха у всех слушателей. – Итак, дамы и господа, теперь я спою четыре песни Осфамерона.
Морил вздохнул и бережно прислонил свою квиддеру к борту повозки. Для старых песен нужна была только большая квиддера, так что он мог передохнуть. И все же он не любил, когда отец их пел. Морилу куда больше была по душе новая, полнокровная музыка. Старая требовала аппликатуры, при которой даже большая квиддера с ее мягкими тонами звучала пронзительно и надтреснуто, и Кленнен почему-то считал необходимым изменить свой низкий певческий голос так, чтобы он тоже стал пронзительным, высоким и странным.
А что до слов… Морил прислушался к первой песне – ну о чем, скажите на милость, пел этот Осфамерон:
Огромный дом Адона распахнулся. И по нему Стремглав порхнули ласточки. Душа летит по жизни. Осфамерона сердце знало, Что человеческая жизнь не то что птичья. Но слушателям это нравилось. Морил слышал, как кто-то сказал:
– Как же я люблю, когда старые песни поют как положено!
А когда песни отзвучали, толпа захлопала и бросила новые монетки.
Потом Дагнер, еще более напряженный и осунувшийся, чем всегда, взял свою квиддеру.
Кленнен сказал:
– А теперь я представляю вам моего старшего сына, Дастгандлена Хандагнера…
Это было полное имя Дагнера: Кленнен очень любил длинные имена.
– Он споет вам несколько своих собственных песен.
Кленнен махнул рукой, приглашая Дагнера выйти на середину повозки. Дагнер, явно нервничая, поклонился толпе и запел. Морил никогда не мог понять, почему эта часть представления так терзает Дагнера. Он знал, что брат скорее умер бы, чем отказался от своего участия в представлении, – и в то же время он никогда не чувствовал себя счастливым, пока его сольное выступление не оставалось позади. Может быть, все дело было в том, что Дагнер исполнял песни собственного сочинения.
Это были странные, сумрачные песенки с необычными ритмами. А Дагнер делал их еще более необычными, принимаясь петь то громко, то тихо – без всякой причины или, может, от волнения. И было в этих песнях что-то неотвязное. Мелодии застревали в голове, и люди часто ловили себя на том, что напевают их, хотя, казалось, уже давно забыли. Морил слушал, смотрел – и завидовал сочинительскому дару Дагнера. Он отдал бы свою… нет, ну палец на ноге… чтобы что-то придумывать.
В голове твоей цвет, Цвет, что ты сочинил, — Его нет, Если глаз ты не открыл, — пел Дагнер, и постепенно толпе начинало нравиться его пение. Внешность у Дагнера была неинтересная: худой и белобрысый, с большим кадыком, – и всем казалось, что песни у него тоже будут неинтересные. Но когда он закончил выступление, ему захлопали и бросили еще монеты. Дагнер стал аж сиреневым от удовольствия и до конца представления чувствовал себя почти непринужденно.
Представление подходило к концу. Вся семья исполнила еще несколько песен вместе и закончила «Веселыми холандцами». На Юге они всегда заканчивали этой песней, и зрители ее подхватывали. А потом пришло время укладывать инструменты и отвечать людям, которые подходили к ним, чтобы поговорить.
Так бывало после каждого выступления. Всегда находились несколько человек, которые хорошо знали Кленнена. Всегда Дагнера осаждала стайка смешливых девушек, упрашивая рассказать, как он сочиняет песни, что Дагнер никогда не мог объяснить, хоть неизменно и пытался. Всегда какие-то добрые души говорили Морилу, что он хороший музыкант для столь юного возраста, а вокруг Линайны и Брид собирались господа, норовившие нашептывать им глупые нежности. Кленнен неизменно подмечал этих господ зорким оком, особенно тех, которые подходили к Брид. Бедняжка Брид в своем костюме для выступлений казалась взрослее, чем на самом деле (а ей было всего тринадцать), и совершенно не знала, как быть с шепчущими господами.
– Ну, меня ведь учил мой отец, – объяснял Морил.
– Они просто приходят мне в голову, как… э-э… мысли, – объяснял Дагнер.
– Вы же Линайна, правда? – негромко спрашивал господин у передка повозки.
– Правда, – отвечала мать.
– Я не расслышала, что вы сказали, – довольно испуганно говорила Брид другому господину.
– Я не езжу в Ханнарт. У меня были небольшие разногласия с графом, – сказал Кленнен. Он обернулся и одним взглядом отправил восвояси и того господина, которого Брид не расслышала, и того, который признал Линайну. – Но я проеду до Водяной Горы и чуть дальше, – добавил он, снова поворачиваясь к своим приятелям.
Линайна уже собрала деньги и теперь начала их пересчитывать.
– Хорошо, – сказала она. – Мы можем остановиться здесь на постоялом дворе. Так хочется немного пожить под крышей…
Морил и Брид обрадовались. Это было верхом роскоши. На постоялом дворе будут мягкие перины, настоящая ванна и настоящая еда, приготовленная на кухне. Брид облизнулась и радостно улыбнулась Морилу. Морил ответил своей обычной сонной, младенческой улыбкой.
– Нет. Некогда, – заявил Кленнен, когда он наконец освободился и его смогли спросить насчет постоялого двора. – Нам надо торопиться. По дороге мы возьмем пассажира.
Линайна ничего не сказала. Пока Брид, Морил и даже Дагнер пытались спорить, она молча взяла вожжи и тряхнула ими, погоняя Олоба.
 2
– Где мы возьмем пассажира? – спросила Брид, когда они отъехали мили на три от Дерента и ее недовольство немного улеглось.
Она уже переоделась в свое повседневное платье в синюю клетку и теперь казалась моложе своих лет.
– Через пару миль. Я скажу тебе, где именно, – обратился Кленнен к Дагнеру, который правил повозкой.
– Он едет на Север, да? – спросил Дагнер.
– Верно, – ответил отец.
Морил в простой рыже-коричневой одежде, которую предпочитал он сам и которая, по мнению Брид, шла ему куда больше наряда для выступлений, вприпрыжку бежал рядом с повозкой, смутно надеясь, что попутчик не окажется занудой. В прошлом году они подвозили одну женщину, и он тогда чуть с ума не сошел от скуки. Она знала чуть ли не сотню маленьких мальчиков, и все они в чем-нибудь были лучше Морила, и она рассказывала про каждого не меньше двух историй, чтобы это доказать. Они почти каждый год везли с собой кого-то, кому надо было попасть на Север.
С тех пор как между Севером и Югом началась долгая вражда, сообщение между ними почти прекратилось. Те, у кого не было лошади (а если идти пешком, тебя могли обвинить в бродяжничестве и отправить в тюрьму), вынуждены были обращаться за помощью к странствующим музыкантам и платить им, чтобы те согласились подвезти.
Вражда началась так давно, что почти никто не мог вспомнить ее причины. На Севере бытовало одно объяснение, на Юге – другое. Однако точно было известно, что три короля Дейлмарка умерли один за другим и прямых наследников трона не осталось. Еще до воцарения последнего короля (он правил страной из Ханнарта на Севере) начались ссоры и войны и страна стала распадаться на две части.
А когда Адон, последний король, умер, наследников найти не удалось – и гражданская война разгорелась уже всерьез.
С тех пор единственными правителями в Дейлмарке стали графы, каждый в своей земле, а им подчинялись бароны. Никто теперь не хотел короля. Керил, нынешний граф Ханнарта, публично заявил, что не претендует на трон. Но напряжение нарастало. Северяне утверждали, что половина страны порабощена, а южные графы говорили, что Север строит против них заговоры. В тот год, когда родилась Брид, все графы и бароны Юга объявили Ханнарт вражеской державой. После этого из одной части страны в другую осмеливались ездить только торговцы и менестрели, имеющие официальное разрешение, но и тем приходилось представлять доказательства того, что их ремесло не опасно, иначе на Юге их могли в любой момент арестовать.
Морил встречался с некоторыми торговцами и со многими музыкантами. Кленнен был о них не слишком высокого мнения, за исключением разве что Хестевана, которого Морил никогда не видел. Но Морил ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь из торговцев или музыкантов жаловался на то, что им приходится брать пассажиров. Должно быть, они все очень терпеливые, подумал он.
– А плата? – спросила Линайна.
– Подожди, увидишь, – со смехом ответил Кленнен.
– Все это прекрасно, – заявила Брид, вспомнив о своем недовольстве, – но почему нам постоянно приходится кого-то брать? Почему этот идиотский Север не может помириться с этим дурацким Югом?
– А вот ты мне и объясни, – отозвался Кленнен. И после того, как Брид минуту что-то лепетала, он рассмеялся и сказал: – А ты стала бы завязывать дружбу с тем, про кого ты знаешь, что он готов при первом же удобном случае всадить тебе нож в спину? Запомни это. Имей в виду, было время, когда на Юге жилось так же свободно, как на Севере. И это запомни тоже.
На Юге говорить такие вещи вслух было очень опасно. Последнее восстание было подавлено с большой жестокостью, и суровые законы оставались в силе до сих пор. Выражать недовольство жизнью на Юге было никак нельзя. Все знали, что страна наводнена шпионами и доносчиками, и любые бунтарские мысли тут жестоко карались.
И когда Кленнен упомянул о Севере, Юге и свободе в одной фразе, Линайна с беспокойством огляделась – не слышал ли их кто-нибудь за живыми изгородями по сторонам дороги. Морил поймал себя на том, что и сам делает то же.
Однако листва живых изгородей хоть и успела запылиться, была еще достаточно жидкой, и кусты просматривались насквозь. Поблизости никого не было, разве что вдалеке, на склоне холма, крестьяне сажали виноград. Им никто не встретился до самой развилки, где от дороги уходил проселок к следующему винограднику. Там, на обочине, стоял какой-то человек.
У его ног громоздилась пузатая оплетенная бутыль. Он помахал рукой, и Дагнер остановил повозку. Олоб повернул голову и с явной тревогой посмотрел на громадную бутыль.
– Вечер добрый, Флинд, – поздоровался Кленнен. – Это не наша ли плата стоит у твоих ног?
Мужчина кивнул. Похоже, он не собирался отвечать на широкую улыбку Кленнена.
– Я на это и надеялся, – сказал Кленнен. – А где пассажир?
Флинд ткнул большим пальцем себе за спину. Пассажир, по-видимому, пытаясь спрятаться от солнца, сидел в тени за бутылью. Он был очень потный, довольно угрюмый, а годами – чуть моложе Дагнера.
– Помоги ему забраться в повозку, – сказал Кленнен Морилу.
Морил подошел, чтобы помочь, но пассажир оттолкнул протянутую ему руку.
– Я сам могу, – сказал он. – Я не калека.
Он очень проворно забрался в повозку и сел на ее дно. Полотняный верх был наполовину поднят, и, похоже, парень рад был укрыться в тени. Морил рассеянно посмотрел на него, надеясь, что это из-за жары он такой неприветливый. Морил на горьком опыте убедился, что парень возраста Дагнера может сильно испортить жизнь, если на протяжении сотни-другой миль будет пребывать не в духе. Это было бы еще хуже, чем прошлогодняя пассажирка. Он взглянул на Брид – сестра в ответ состроила кислую гримасу, будто лимон проглотила.
Тем временем Кленнен и Флинд затаскивали громадную бутыль через дверцу в задке повозки. Это потребовало немалых усилий, а когда бутыль наконец была погружена, то заняла очень много места. Олоб так вскинул голову, что чуть не коснулся ушами спины, пытаясь выказать свое глубокое неодобрение.
– Ты взял плату вином? – спросила Линайна.
– Можно ли придумать лучшую? – отозвался Кленнен. – Милая моя, на Севере ведь будет только пиво! Радуйся удаче. Мы начнем ее сегодня вечером, хорошо? Или ты предпочтешь подождать, когда мы поедем через Маркинд?
– О… Сегодня вечером, – сказала Линайна, чуть улыбнувшись.
Кленнен закрыл дверцу, помахал Флинду – и они двинулись в путь. Олоб устроил настоящее представление, трогая повозку с места. Брид стало очень его жалко: бедняга, так надрывается под тяжестью новой ноши! Но все знали, что повозка так хорошо подвешена и смазана, что Олоб почти не почувствовал разницы. Дагнер, не церемонясь, вытянул конька кнутом.
– Какая ленивая лошадь! – воскликнул пассажир.
– Ленивые часто оказываются самыми умными, – сказал Кленнен.
Пассажир, поняв, что его осадили, уткнулся подбородком в колени и шумно вздохнул. Брид и Морил по очереди смотрели на него через край повозки. Он был моложе Дагнера, но одного с ним роста и более крепкого сложения. И выглядел он интереснее Дагнера из-за странного сочетания темного и светлого: светлая грива волос прямо как у льва, только более растрепанная, а глаза – светлые, голубовато-зеленые. Но брови у него были густые и черные, а кожа – очень смуглая. Нос напоминал орлиный клюв. И парень по-прежнему хмурился, так что брат и сестра решили, что причина его недовольства не в одной только жаре.
– Может, у него умирает дед и за ним послали, а он не хотел ехать, – предположила Брид.
Морилу не хотелось прояснять причины. Зачем, ведь и так хорошо. Он только надеялся, что пассажир не станет вымещать свое раздражение на них.
Проехав пару миль, Кленнен сказал:
– Мы не слышали твоего имени, парень.
Я всегда считаю, что имя говорит о многом. Какое оно?
– Киалан, – ответил пассажир.
– И все? Что-то слишком короткое, – заметил Кленнен.
– А чего ты от меня хочешь? Уж какое есть! – запротестовал пассажир.
– Мне нравятся длинные имена, – объяснил Кленнен. – Кленнен, по мне, тоже слишком короткое имя. И у Линайны – моей жены – тоже слишком короткое. А вот у всех моих детей хорошие просторные имена, потому что их я выбирал сам. Парень, который держит вожжи, – это Дастгандлен Хандагнер, моя дочь – Ценнорет Маналиабрид, а тот рыжик – Осфамерон Танаморил.
Морил стиснул зубы, ожидая, что пассажир расхохочется. Но тот был явно потрясен.
– О! – сказал он. – Э-э… И вы их так называете, когда хотите с ними поговорить?
– А нашего умного-ленивого коняшку зовут Барангаролоб, – добавил Кленнен совершенно серьезно, словно ему просто хотелось, чтобы Киалан это узнал.
Дагнер отрывисто хохотнул – получилось похоже на ржание Олоба. Вид у Киалана стал довольно несчастный.
– Не бери в голову, – сказала ему Линайна. – Коротко их зовут Дагнер, Брид и Морил. А конька – Олоб.
Похоже, Киалана это успокоило. Он снова шумно вздохнул, потом еще раз – и снял куртку. Ему было в ней жарко: куртка была толстая, из добротной ткани. Брид шепнула младшему брату, что это, наверное, «куртка для торжественных случаев», но Морил уже утратил интерес к пассажиру и пропустил ее слова мимо ушей. Киалан сложил куртку – не так аккуратно, как заслуживала столь хорошая одежда, – и, подложив ее под голову, сделал вид, что уснул. Брид поняла, что он только притворяется, потому что Киалан вздрагивал всякий раз, когда мимо них кто-нибудь проезжал, и украдкой выглядывал из-под навеса, пытаясь рассмотреть, кто это.
Впрочем, повозок на дороге было мало. По большей части это были медлительные фургоны, которые Олоб легко обгонял рысцой, поднимая колесами фонтаны белой пыли, так что у Морила, бежавшего за повозкой, волосы вскоре стали такого же цвета, как у Кленнена. Однако изредка на дороге появлялись всадники и обгоняли Олоба так же легко, как Олоб обгонял повозки. Один раз мимо них проехало сразу много всадников, они подняли тучу пыли, и Киалан наблюдал за ними с немалым интересом. А один из всадников, похоже, также живо заинтересовался повозкой музыкантов. Он даже повернулся в седле, чтобы как следует ее рассмотреть.
– Что это был за тип? – спросил Кленнен у Линайны.
– Не могу сказать, – ответила она.
– Забавно, – сказал Кленнен. – Сдается мне, я его уже видел.
Но поскольку всадник выглядел совершенно неприметно: не юноша уже, но и не старик, волосы не слишком темные, но и не светлые, то Кленнен так и не смог его вспомнить и вскоре перестал напрягать память.
Некоторое время спустя, когда солнце стояло уже низко, Олоб по собственной воле сошел с дороги. Повозка, подпрыгивая на кочках, проехала через кусты дрока и оказалась на вересковой поляне. Конек остановился у ручья.
– Олоб считает, что это подойдет, – сказал Кленнену Дагнер. – Он прав?
– Вы что, позволяете вашей лошади самой решать, где остановиться? – поразился Киалан.
– Он нас почти никогда не подводил, – ответил Кленнен, осматривая поляну. – Да, очень славно. У коней есть дар находить хорошие местечки, Киалан. Запомни это.
На лице пассажира застыло выражение недовольства. Он несколько презрительно наблюдал за тем, как Дагнер распрягает Олоба и ведет поить, как Морил стирает с повозки пыль и как Брид собирает хворост.
– Ой, только не предлагай помочь, ладно? – пробормотала Брид в сторону Киалана.
Пока Линайна готовила ужин, Кленнен взял с повозки большую квиддеру, тщательно ее настроил и поманил к себе Морила. Морил неохотно подошел. Он немного робел перед большой квиддерой. Ее блестящее круглое брюшко было даже более внушительным, чем животик Кленнена. Инкрустация на верхней деке и на грифе, сделанная из перламутра, слоновой кости и разноцветного дерева, складывалась в причудливые и непонятные узоры. А когда на квиддере играли, ее голос был таким удивительно сладким, что совершенно не походил на звучание других инструментов. Кленнен относился к ней столь трепетно, что Морилу до сих пор иногда казалось – а в раннем детстве он был в этом свято уверен, – будто квиддера являет собой дополнительную, особую часть Кленнена, гораздо более важную, чем рука или нога, нечто вроде деревянной души.
– Ну-ка, давай послушаем ту песню Осфамерона, – сказал Кленнен.
Старые песни были Морилу не по душе, и оттого ему стоило немалых трудов заучить их. Дело шло медленно. Кленнен поправлял его, заставлял вернуться к самому началу и дважды остановил во время второго куплета. Что еще неприятнее, к ним подошел Киалан и встал напротив Морила, слушая его. Морил, желая спрятаться от назойливого внимания, между двумя нотами погрузился в грезы и замолчал. Он был с Адоном на зеленой дороге Севера.
– А что, его действительно нужно учить? – спросил Киалан.
– А как иначе, по-твоему, он научится? – вопросом на вопрос ответил Кленнен.
Казалось, Киалан немного смутился.
– Ну… я вроде как думал, что они это усваивают… во время представлений, – ответил он.
– Или мастерство растет само, как волосы и ногти? – предположил Кленнен.
– Нет, я… Уфф, чепуха какая! – заявил Киалан и, к великому облегчению Морила, отошел в сторону.
Но он подошел снова, когда Морил закончил и его место заняла Брид. Киалан поймал Морила за рукав:
– Слушай, вы знаете всю эту музыку, но ты, небось, не умеешь даже читать и писать, так?
Морил высвободил свой рукав.
– Конечно умею, – сказал он. – Мама нас научила.
И поспешно улизнул через кусты к ручью, пока Киалан не спросил еще о чем-нибудь, что его не касается. Морил сел на берегу и стал смотреть на сверкающую воду, бегущую по камешкам, блестящим и не очень. Так он и сидел, пока его не позвала Брид.
– Ужин! Умывайся, Морил!
Ужин получился не особенно удачным, да и остатки хлеба оказались совсем черствыми.
– Что-то, как по мне, вкус какой-то странный… – заявил Киалан, размазывая свою порцию по тарелке.
Лицо Линайны, никогда не отличавшееся выразительностью, стало совершенно каменным.
– Я собиралась купить в Деренте хлеб и лук, – сказала она. – Но времени не было.
Повисло тяжелое молчание, а потом Кленнен проговорил:
– Знаешь, парень, нам предстоит ехать вместе больше ста пятидесяти миль – тебе и нам. Тебе не кажется, что тут следует проявить немного взаимной уступчивости? Мне бы страшно не хотелось разбить о твою голову хорошую квиддеру.
В это время солнце как раз садилось, и лучи его были красными. Но Морил решил, что цвет лица, который сделался у Киалана, объясняется не только закатом. Однако Киалан ничего не сказал. Он молча принял протянутый ему стакан вина и выпил его, но заговорил только гораздо позже. К тому времени Кленнен очень развеселился от выпитого. Широко улыбаясь в свете костра, он привалился спиной к колесу повозки и сказал Дагнеру:
– Спой-ка нам эту свою новую песню.
– Она еще не совсем готова, – ответил Дагнер.
Но поскольку дело было не на представлении, он охотно принес свою квиддеру и наиграл мелодию, которая Морилу показалась очень многообещающей. И совершенно не смущаясь, наполовину спел, наполовину проговорил слова:
Пойдем со мной, пойдем со мной! Скворец зовет: «Ступай за мной!» Никто не увидит, никто не поймет, Куда меня спутник крылатый ведет. Пойдем, ведь слышен утра зов, Белеют кипы облаков, И тает краешек луны, И жаворонки уже слышны. Тайком ты на заре уйди, И полетит он впереди. Иди тропой в леса, в поля, Где ждут нас новые края! – А потом, наверное, повторю первые четыре строки, – сказал Дагнер, глядя на Кленнена.
– Нет, – заявил Кленнен, – не пойдет.
– Ну, могу и не повторять, – покорно согласился Дагнер.
– Я имею в виду, что вся песня не пойдет, – пояснил Кленнен.
Дагнер совсем расстроился.
Киалан, похоже, не смог сдержаться и возмущенно сказал:
– Почему? Мне показалось, что получается очень даже хорошо.
– Мелодия неплохая, насколько можно судить, – ответил Кленнен. – Но зачем портить такую мелодию этими словами?
– Отличные слова, – уперся Киалан. – По мне так вполне.
– Мне хотелось написать именно такие слова, – нерешительно проговорил Дагнер.
– Понятно, – сказал Кленнен. – В таком случае не произноси их больше до тех пор, пока мы не окажемся на Севере, – если не хочешь, чтобы нас арестовали как мятежников.
Дагнер попытался объясниться:
– Но я… Она не такая! Я просто хотел сказать, как мне нравится путешествовать в повозке и… и все такое прочее.
– Правда? – отозвался Кленнен. – А разве ты не слышал, какие песни пели здешние борцы за свободу в год восстания… О, это было шестнадцать лет назад, в год твоего рождения! Они не решались ничего сказать прямо, обходились намеками. Там были слова «Иди за жаворонком», а в другой – «Свободный, как ветер, и тайный», а самая популярная – «Иди в долину на заре». Здешние бароны до сих пор вешают всякого, кто поет такие слова.
– Ну и глупо это все! – взорвался Киалан. – Почему людям нельзя здесь петь то, что им хочется? Что тут произошло со всеми?
Брид и Морил с интересом воззрились на его освещенное костром лицо. Похоже было, что Киалан – борец за свободу. Однако Кленнена его слова только позабавили.
– Надеюсь, за кустами дрока никто не прячется и тебя не слышит, – сказал он, и Киалан стремительно оглянулся на темный куст у него за спиной. – Вот видишь? – добавил Кленнен. – Вот тебе одно простое объяснение, парень. Сейчас никто никому не может доверять. Это происходит, потому что неспокойные правители нанимают неспокойных людей, чтобы те и остальным не давали покоя. Так было не всегда, знаешь ли. Дагнер, что я сказал, когда мы подъезжали к Деренту?
Дагнер печально размышлял о своей неподходящей песне.
– Э-э… а… Кажется, что-то насчет того, что жизнь похожа на представление.
– Так я и знал, что ты вспомнишь не те слова, – добродушно укорил его Кленнен. – Кто помнит?
– Ты сказал, что когда-то Юг был таким же свободным, как Север, – ответила Брид. – Только не Морилу сказал, а мне.
– Вот и запомни, – заявил Кленнен.
 3
В первую ночь Морил попытался спать в палатке с Киаланом и Дагнером, но потом стал забираться в повозку, к Брид и винной бутыли. Как он объяснил Брид, даже пузатая бутыль занимала меньше места, чем Киалан, и к тому же у бутыли не было коленок и локтей. Морил три раза просыпался, оказываясь среди растяжек, в росе. Ему это очень не понравилось. И не нравился Киалан. Морил утешался тем, что, может, хоть Дагнеру пассажир пришелся по душе. Ладит ли Дагнер с Киаланом, оставалось только гадать, поскольку разговорчивостью брат, мягко говоря, не отличался. В этом он был похож на мать. Никто не мог бы сказать, как Линайна относится к Киалану – или к чему бы то ни было.
Несмотря на выговор Кленнена, Киалан оказался не в силах вовремя прикусить язык.
– По мне, эта повозка на самом деле жутко аляповатая, – брякнул он на второе утро.
Вообще-то, его можно было понять: повозка стояла на фоне утреннего неба, и над бортом как раз появилась рыжая голова Морила. Картина вышла и правда цветистая, но Брид глубоко оскорбилась.
– Ничуть! – возразила она.
– Ну да, откуда у такой малявки, как ты, взяться хорошему вкусу, – заявил Киалан.
После завтрака Брид поклялась Морилу, что теперь Киалан будет ей врагом до самой смерти.
Но что досаждало Морилу больше всего (если не считать локтей попутчика и того, что он даже не пытался помогать им по хозяйству), так это то, как Киалан всякий раз маячил рядом на его уроках музыки, и вид при этом имел заносчивый. К несчастью, в течение следующих нескольких дней уроки музыки были довольно частыми. Повозка двигалась – возможно, ради Киалана – к перевалу Фленн и на Север более прямым путем, чем обычно. А это означало, что они не проезжали через крупные города, да и деревни им встретились всего две. В первой Линайна купила припасы, но представлений музыканты не давали ни разу. Кленнен воспользовался возможностью заставить Морила зубрить старые песни, Брид – упражняться в игре на пангорне и всех – подолгу репетировать.
Киалан стоял над душой и действовал Морилу на нервы. И в поисках спасения от этой напасти Морил погрузился в свои туманные грезы так глубоко, как с ним еще не случалось. Он сидел на скамье позади козел, смотрел на белую дорогу, лентой разворачивающуюся между серо-зелеными холмами Юга, грелся на жарком солнце, которое не могло сделать его кожу хоть чуточку смуглее, сколько бы он на нем ни сидел, и грезил о своей родине на Севере. Отец не ездил в Ханнарт из-за ссоры с графом Керилом, и это очень огорчало Морила. Он мечтал побывать там и мысленно рисовал подробные картины тех мест. На картинах непременно были старинный серый замок, стройные рябины и синие горы с причудливо очерченными, острыми вершинами. Морил видел их очень ясно. Одновременно он видел и весь Север, раскинувшийся, словно разноцветный витраж: темные леса и изумрудные долины, странные зеленые дороги, оставшиеся с древних времен и ведущие в места, которые уже никого не интересуют, твердые серые скалы и огромные водопады. На Юге не было ничего, что могло бы с этим сравниться.
Услышав у себя за спиной голос Киалана, Морил подумал, что теперь у Севера появилось еще одно преимущество: там Киалан их покинет.
– Я это уже шесть раз повторил! – сказал Киалан. – Ты что, все время витаешь где-то в облаках?
Морил обиделся. Близкие могут обвинять его в мечтательности, если им хочется, но Киалан-то чужой.
– Ты не имеешь права так говорить! – заявил он.
Возможно, Киалан не почувствовал, насколько он рассердил Морила.
«Видишь ли, – объяснила брату Брид, когда они отошли подальше от повозки, – даже когда ты злишься, вид у тебя такой сонный и… и невинный, что он, наверное, даже не заметил, что ты слушаешь. Впрочем, – язвительно добавила она, – он вряд ли обращает внимание на чужие чувства: его, знаешь ли, интересуют только его собственные».
Тогда Киалан ответил:
– Да ладно! Я уже понял, что ты в этой семье дурачок, но огрызаться-то зачем?
– Сам такой! – парировал Морил и совершенно неожиданно для Киалана боднул его головой в живот.
Киалан шлепнулся на спину, громко – и, Морил надеялся, больно, – ударившись о винную бутыль. После чего Морил счел за лучшее быстренько выпрыгнуть из повозки и отбежать назад. И весь остаток дня шел далеко позади повозки, опасаясь, как бы Киалан не вздумал расплатиться.
Однако расплата пришла от Кленнена. Когда они остановились на ночлег, он подозвал к себе Киалана и Морила.
– Вы двое собираетесь извиняться друг перед другом? – осведомился он.
Морил опасливо посмотрел на Киалана, тот ответил в высшей степени неприязненным взглядом.
– Хорошо же! – сказал Кленнен и столкнул их лбами.
Нет на свете ничего тверже, чем чужая голова. Морилу оставалось только надеяться, что у Киалана из глаз высыпалось столько же искр, сколько у него. Он несколько удивился тому, что Киалан ничего не сказал Кленнену.
– В следующий раз, – пообещал Кленнен, – я столкну вас посильнее.
После этого он как ни в чем не бывало начал урок музыки. И к великой досаде Морила, Киалан, как обычно, встал рядом, чтобы слушать.
На следующий день они добрались до города под названием Крейди, и тут пошел дождь – огромные теплые капли, которые казались частью воздуха и не имели никакого отношения к мокрому белесому небу. Они оставляли в дорожной пыли темно-коричневые круги и сладко пахли мокрой землей. Но из-за дождя все сгрудились в повозке, так что переодеваться было страшно неудобно. Морил не удивился, что Киалан вылез наружу.
– Меня не интересует ваше представление, – объявил он Кленнену. – Встретимся на том краю Крейди, ладно?
– Как хочешь, парень, – жизнерадостно ответил Кленнен.
Брид с Морилом возмущенно переглянулись в душной тесноте повозки, не понимая, почему Кленнен не надерет Киалану уши. Однако единственное, что волновало Кленнена, – это дождь.
– На улице зрителей не будет, – сказал он. – Посмотрю, что можно сделать. Мы въезжаем с поднятым верхом.
И хорошо, что они это сделали. К тому времени, как они въехали на базарную площадь, струи дождя превратились в белые канаты и отскакивали от булыжной мостовой. Олоб напустил на себя самый страдальческий вид, на какой только был способен. Вокруг не было видно ни души. Однако в Крейди – как и везде – у Кленнена нашлись друзья. Уже через полчаса музыканты устроились под крепкими балками склада на углу базарной площади, и туда начала собираться толпа зрителей – мокрых, но любопытных.
Музыканты дали представление, рассчитанное на закрытое помещение. После того как Кленнен рассказал всем о Хадде и Хенде, монетах Уэйволда, вознаграждении за голову Вестника и цене на зерно в Деренте и были розданы обычные записки, они стали петь песни с припевами, которые могли подхватывать слушатели. Дагнер исполнил свои сочинения ближе к началу. Потом, когда хорошее настроение и внимание были на пике, Кленнен рассказал одну из старинных историй. Этому Морил был страшно рад. В помещении он всегда изнывал от духоты, а если приходилось еще и играть под крышей, то становилось совсем жарко. А во время рассказа он бывал нужен всего пару раз. В каждой истории были места, где требовалась песня, но остальное время Морил мог сидеть на пыльной мякине на полу, обхватив колени руками, и слушать.
На этот раз отец выбрал историю об Адоне. Как любил говаривать Кленнен, вокруг Адона и Осфамерона легенды роятся, словно пчелы. Песни, которые требовались по ходу рассказа, были написаны либо самим Адоном, либо Осфамероном. Морилу всегда казалось, что старинные песни лучше звучат внутри соответствующих историй, хотя ему все равно хотелось, чтобы их герои не валяли дурака, а пели по-человечески. Однако из их поступков получались великолепные легенды. Морил жадно слушал, как Лаган ранил Адона и рана все не заживала, пока с Востока не явилась Маналиабрид. Потом шел рассказ о том, как Лаган и Адон полюбили Маналиабрид и как Адон бежал с ней на Юг. Лаган попытался их преследовать, но Осфамерон помог влюбленным: послушавшись его песни, горы сдвинулись со своих мест и закрыли перевал, так что пришлось Лагану ни с чем повернуть обратно.
Тут Кленнен всегда понижал свой звучный голос и говорил:
– Я не стану петь вам ту песню Осфамерона, а то, чего доброго, горы снова зашевелятся. Но это правда, потому что с тех пор попасть на Север можно только через перевал Фленн, других не осталось.
Адон какое-то время скитался по Югу с Маналиабрид, зарабатывая на хлеб песнями, но потом Лаган прознал, где они. Тогда он похитил Кастри, сына Адона от первой жены, и Адон вынужден был отправиться на поиски. Но Лаган был немного волшебником и, сделав Кастри невидимым, сам принял обличье Кастри. И когда Адон подошел к нему, ни о чем не подозревая, Лаган ударил его ножом в сердце.
Тут наступало время плача Маналиабрид, который полагалось петь Морилу. Он взял свою квиддеру и посмотрел в серо-голубую даль склада, на внимательных слушателей. К его удивлению, среди них оказался Киалан. Он стоял позади всех, насквозь мокрый и грязный, и слушал с таким же интересом, как и остальные. Морил решил, что их пассажир все-таки предпочел представление прогулкам под проливным дождем. Появление Киалана огорчило Морила. Его мысли были полны великих событий, путешествий, побегов и погонь, поединков и волшебства древнего Севера… Киалан очень не вовремя напомнил ему о реальности, и Морилу показалось, будто его ноги стоят в двух совершенно разных мирах, которые стремительно отодвигаются друг от друга. Это было неприятное чувство. Он отвел глаза от Киалана и сосредоточился на своей квиддере.
Потом Кленнен стал рассказывать о том, как Маналиабрид попросила помощи у Осфамерона. Осфамерон запел и сделал Кастри видимым. А потом взял свою квиддеру и пошел к границе Темной Страны, дорогу куда знал только он. Там он начал играть, и несметное множество мертвых явилось, чтобы послушать его. А когда они собрались, Осфамерон запел и призвал к себе душу Адона.
И тогда – в этом месте Морил всегда ощущал сладкий испуг – Кленнен снова понижал голос и говорил:
– Я не стану вам петь ту песню Осфамерона, чтобы снова не поднять мертвых.
Осфамерон вывел душу Адона с того света и вернул ее в тело. Адон воскрес, победил Лагана и наконец воцарился в Дейлмарке, став его последним королем. Он был последним, потому что сын Маналиабрид, который должен был стать королем после него, вместо этого захотел вернуться на родину матери.
– И с тех пор, – заключил Кленнен, – в Дейлмарке нет королей. И не будет, пока не вернутся сыновья Маналиабрид.
Морил зачарованно вздохнул. После такого рассказа у него не было настроения петь «Веселых холандцев», и он с трудом заставил себя присоединиться к остальным. Допев, он ускользнул в дальний угол склада и спрятался от будничных разговоров под повозкой. Там он и сидел в задумчивости, пока Кленнен приветствовал своих друзей, а Дагнер снова тщетно пытался объяснить, как он сочиняет песни.
Ну почему все это осталось в прошлом! Морилу было ужасно обидно: его предок Осфамерон дружил с Адоном и мог поднимать мертвых, – а он, его прямой потомок, ведет такую неинтересную жизнь. Каким скучным стал мир… Разве можно сравнить Адона, чья жизнь была полна чудес и подвигов, с нынешним графом Ханнарта, который не может придумать ничего лучше, чем подстрекать Юг к мятежам, а сам не смеет носа за перевал высунуть. Или, уныло добавил про себя Морил, взять хотя бы того Осфамерона и нынешнего Осфамерона Танаморила. Тоже очень наглядный пример того, какими заурядными и обыкновенными стали люди. Вот если бы…
Тут течение мысли Морила было прервано вторжением заурядной и обыкновенной жизни – в лице Линайны. Она подошла положить в повозку шляпу с монетками, за ней по пятам шел один из всегдашних нашептывающих господ.
– И вот уже шестнадцать лет… – нашептывал господин.
– Семнадцать, – отрывисто бросила Линайна. – Морил, очнись от грез и пересчитай деньги.
Морил неохотно выбрался из-под повозки. В эту минуту Кленнен повернул голову, и его голос гулко разнесся по складу:
– Нет, мне до него не было никакого дела, когда я в последний раз был в Нитдейле.
При этом он так глянул на нашептывающего господина, что тот стушевался и отступил в толпу. Морил наблюдал за его исчезновением немного озадаченно. Ему почудилось, что этот тип был как две капли воды похож на нашептывающего господина из Дерента.
Заработок оказался неплохим, и мать была довольна. А Кленнен был в прекрасном расположении духа, потому что один старый знакомец подарил ему кусок говяжьей вырезки. Вырезка была нарядно-красная, нежная и обернута листьями, которые сохраняли ее свежесть. Кленнен бережно убрал мясо в шкафчик. Пока они ехали через Крейди под легкой моросью, он с энтузиазмом говорил об ужине. К немалому неудовольствию Брид, Киалан дожидался их под деревом сразу за городом.
– Ха! – сказала Брид. – Его не интересуют наши представления, этого господина Гордеца! Ты его заметил, Морил? Он ловил каждое слово!
– Да, – ответил Морил.
…Пока красное мясо шипело над огнем, Брид с напускной небрежностью сказала Киалану:
– На представлении отец рассказывал одну из историй об Адоне. Ты хоть что-нибудь из них знаешь?
– Знаю. Скука смертная, – заявил Киалан. – Магия там всякая…
– Так я и знал, что ты это скажешь! – возмутился Морил. – Я же видел…
– Тихо! – прикрикнул Кленнен. – Вы мешаете мясу. Ни слова, пока оно не приготовится.
Мясо, безусловно, заслуживало уважения. Даже Киалан не нашел, к чему придраться.
После ужина они поехали дальше. При всей своей беззаботности Кленнен, похоже, не меньше Морила спешил снова увидеть Север. Он не давал Олобу выбрать лужайку, пока солнце почти не зашло, а небо впереди не превратилось в нагромождение лиловых облаков, прорезанных алыми линиями.
– Представьте, как это выглядело бы над вершинами Северного Дейла! Но даже в Южном Дейле в это время года лес красив. Ничто не может сравниться с высокими буками по весне. Ты когда-нибудь видел Топь, Киалан?
– Самую малость, – ответил тот.
– Если бы у нас было время, я бы провез тебя через нее ради одних только цветов, – сказал Кленнен. – Но она слишком далеко на востоке, вот досада. А местные утки – язык проглотишь!
– В Южном Дейле водятся кролики, – подсказал Дагнер.
– Точно! – откликнулся Кленнен. – Надо будет завтра поставить силки.
Весь следующий день ехали без привалов. Местность стала меняться. Невысокие серо-зеленые холмы уступили место более высоким и ярким горкам, и деревьев стало больше. Это было как бы предвкушением Севера. Морил начал ощущать приятное волнение, хотя и знал, что они еще только въезжают в Южный Дейл. Толиан, граф Южного Дейла, имел репутацию деспота пострашнее Хенды. А им еще ехать и ехать. За зелеными холмами впереди лежало Нагорье и лес Марки, и только потом перевал Фленн, где проходила граница между Югом и Севером.
И все же цветущие яблони радовали глаз после бесконечных виноградников. Ночи стали чуть прохладнее, кролики попадались во множестве. Каждый вечер Дагнер отправлялся ставить силки. К изумлению Морила, Киалан впервые вызвался помогать и начал ходить с Дагнером.
– Да ему просто нравится убивать, – сказала Брид. – Он из таких.
Но, что бы Киаланом ни двигало, он удивительно хорошо умел ловить и свежевать кроликов, а Линайна варила из них вкусный суп. Так что следующие несколько дней путники очень хорошо питались. Морил был почти благодарен Киалану. А вот Брид по-прежнему его недолюбливала, потому что каждый раз, когда они заезжали в городок или деревню, чтобы дать представление, Киалан прикидывался, будто оно его нисколько не интересует, и говорил, что будет ждать их за городом.
И каждый раз они неизменно замечали его среди слушателей, и вид у него был такой же заинтересованный, как и у любого другого.
– Двуличный лицемер! – возмущенно говорила Брид. – Он просто пытается нас унизить!
– От тебя не убудет, – отзывалась Линайна своим суховатым тоном.
Это заставляло Брид возмущаться еще сильнее. Становилось заметно, что Линайна поведение Киалана одобряет. Нет, она не говорила ничего в его защиту. Но и не пыталась помешать ему ни словом, ни делом, хотя могла бы. А когда Киалан порвал в лесу свою добротную куртку, Линайна заштопала ее.
Получив починенную одежку, Киалан выказал больше удивления, чем благодарности.
– Э-э… спасибо, – промямлил он. – Не стоило беспокоиться.
Лицо его было пунцовым, но он скорчил надменную мину, словно насмехался над проявленной заботой.
– От меня он такого никогда не дождется! – пообещала Брид. – Пусть хоть в лохмотьях разгуливает!
На следующий день повозка въехала в ту часть Южного Дейла, которая принадлежала к землям Маркинда. В Маркинде они никогда не давали представлений.
Олоб неспешно тащил повозку то вверх, то вниз по склонам невысоких холмов, а неприязнь Брид к Киалану меж тем достигла предела. Отчасти виноват в том был Кленнен – он никогда не мог упустить возможность выступить перед новым зрителем и принялся объяснять Киалану, почему всегда старается быстро проехать через Маркинд, не дав представления.
– Видишь ли, я увез отсюда Линайну, – сказал он. – Из самого центра Маркинда, из замка самого лорда. Правда, Линайна?
– Правда, – подтвердила она.
Всякий раз, когда Кленнен рассказывал эту историю, Линайна становилась еще более бесстрастной, чем обычно.
– Она была помолвлена с сыном лорда. Как же его звали? А, Пеннен! И он был юным глупцом и мямлей, – вспоминал Кленнен. – Меня пригласили выступить на помолвке: я уже успел прославиться, и меня частенько звали на такие празднества, скажу я тебе. Ну и как только я вошел в замок и увидел Линайну, так понял, что она создана для меня. А этот идиот Феннер ее совершенно не достоин. Ведь так его звали, правда, Ленни?
– Его звали Ганнер, – ответила Линайна.
– О да! – подхватил Кленнен. – Помню, он мне чем-то напомнил гуся. Наверное, из-за тощей шеи и круглых глазок. Как бы то ни было, я рассудил, что в привлекательности ему со мной не тягаться, а разобраться с Гусенком можно и потом. И я сосредоточился на Линайне. Я запел – я никогда не пел лучше, ни до того дня, ни потом, – и Линайна не могла оторвать от меня глаз. Ну, тут я ее не виню, ведь, скажу без ложной скромности, в те дни я был мужчина видный, да и одаренный к тому же, а вот Гусенок – нет. И я в песне спросил Линайну, не выйдет ли она за меня вместо этого Крякена, а когда я подошел взять вознаграждение за выступление, она сказала «да». И тогда я занялся им. «Юный лорд, – спросил я очень почтительно, – господин, какую награду вы мне дадите?» А он мне ответил: «Любую, какую ты пожелаешь. Ты – великий менестрель». Кстати, это были единственные его разумные слова за весь вечер. И я заявил: «Я беру то, что вы держите в своей правой руке». Видишь ли, он держал руку Линайны. До сих пор смешно, когда вспоминаю, какой у него был тогда вид.
В продолжение всего рассказа – а он был длинный, потому что Кленнен повторял историю снова и снова, прибавляя все новые подробности, – Брид и Морил шли по дороге достаточно далеко, чтобы ничего не слышать, и наблюдали, как на лице Киалана появляется выражение отвращения. Сами они слышали эту историю бесчисленное множество раз.
– Наверное, это свойство менестреля – любить повторять одну и ту же историю сто раз, – сказала Брид довольно язвительно. – Но, казалось бы, отец должен был уже запомнить имя Ганнера.
– А это часть рассказа, – отозвался Морил. – Интересно, – добавил он задумчиво, – а что случилось бы, если бы нам по дороге через Маркинд встретился Ганнер? Он велел бы схватить отца и посадить в темницу?
– Конечно нет! – ответила Брид. – И вообще, я не думаю, что эта история – правда. Но даже если все на самом деле было так, то Ганнер теперь, наверное, уже старый и толстый. Он и думать забыл о маме.
Поскольку Брид действительно так считала, с ее стороны было немного несправедливо так обозлиться, обнаружив, что Киалан разделяет ее мнение. Но когда тебе кто-то не по нраву, трудно оставаться справедливым.
Они остановились пообедать, а Кленнен, войдя во вкус, продолжал приукрашивать свою историю.
– Линайна – благородная дама, – заявил он, удобно устраиваясь у алого колеса повозки. – Она – племянница Толиана, знаешь ли. Но он от нее отрекся за то, что она убежала со мной. И в этом был виноват я и та шутка, которую я сыграл с Гусиком. «Юный лорд, – сказал я ему. – Отдайте мне то, что вы держите в правой руке». Ох, я никогда не забуду его лица! Никогда! – И он расхохотался.
К тому времени Киалан слышал это утверждение по меньшей мере в третий раз. Морил редко видел его таким угрюмым. Пока Кленнен смеялся, Киалан поспешно встал, чтобы больше не слушать, и зашагал прочь, не глядя, куда идет. Он чуть было не упал, наткнувшись на Морила и Брид, и обозлился еще сильнее.
– Какой зануда ваш отец! – сказал он. – Я бы искренне пожалел Ганнера, если бы поверил, что тут есть хоть слово правды!
– Как ты смеешь! – взорвалась Брид. – Как ты смеешь говорить такое! Да я тебе сейчас нос расквашу, так и знай!
– Я не дерусь с девчонками, – надменно объявил Киалан. – Я просто сказал, что меня уже тошнит слушать про Ганнера. Если твой отец так хорошо все помнит, почему он без конца путает имя этого бедняги?
– Это же чтобы было смешно! А ты просто тупица, если сам не понял! – крикнула Брид и набросилась на Киалана.
В первые мгновения тот пытался быть верным своим словам насчет драки с девочками, в результате чего Брид два раза дала ему в нос и отвесила несколько оплеух, так и не встретив сопротивления.
– Ах ты, кошка! – воскликнул Киалан и схватил ее за запястья.
Он всего лишь защищался. Однако хватка у него была такая, что Брид почувствовала боль сильнее, чем от удара. Она попыталась лягнуть Киалана в колено босой ногой, но, обнаружив, что это не производит никакого впечатления, впилась зубами в пальцы, стиснувшие ее запястье. Тут Киалан вышел из себя и свободной рукой ударил Брид.
Дагнер никогда никому не позволял бить Брид. Он стремительно выскочил из-за живой изгороди и набросился на Киалана. Поскольку Дагнер попытался придушить Киалана, Морил рассудил, что надо бы вытащить из свалки Брид, а потому тоже влез в драку. Они покатились по поляне разъяренным рычащим клубком. Брид продолжала терзать зубами руку Киалана, а Киалан не желал отпускать Брид. Кленнен тяжело поднялся, неспешно подошел к ним и оторвал Дагнера от Киалана, а Киалана – от Брид. Все, включая Морила, разлетелись в разные стороны. Хоть Кленнен и был уже немолод, но силы его хватило бы, наверное, чтобы завалить лося.
– Прекратите! – гаркнул глава семьи. – А если тебе хочется еще что-то сказать про мою историю, Киалан, то говори это мне. – Он весело посмотрел на парня – тот зализывал кровоточащие костяшки пальцев, валяясь в пыли. – Ну?
– Ладно! – огрызнулся тот. – Ладно! – Морил заметил, что их пассажир чуть не плачет. – Вы можете сколько угодно твердить, что никогда не забудете Ганнера, или как его там звали. Я не верю, что вы вообще с ним встречались! Вы бы не узнали его, даже если б он сейчас прошел по этой дороге, вот!
Улыбка сбежала с лица Кленнена. Ее сменило очень странное выражение. Киалан весь напрягся.
– Значит, ты с Ганнером знаком? – спросил Кленнен.
– Нет, конечно! – ответил Киалан. – Как я могу быть с ним знаком? Думаю, его вообще не существует.
– О, он существует, – проговорил Кленнен. – И я уверен, что ты с ним не знаком. Но все же ты прав. Я за этот месяц трижды видел Ганнера и до этой минуты не понимал, что это был он. – Он снова засмеялся, и Киалан сразу успокоился. – Он не из тех лиц, которые выделяются в толпе, – добавил Кленнен. – Да, Линайна?
– Наверное, – согласилась та, продолжая спокойно нарезать колбасу.
– Но ты-то его узнала, да? – спросил Кленнен. – В Деренте, и на дороге, а потом в Крейди?
– Только когда он назвал себя, – ответила Линайна, нисколько не смутившись.
После этого разговора мрачная туча, нависшая над путешественниками, стала раз в десять тяжелее. Во время обеда Кленнен поглядывал на Линайну – напряженно, обеспокоенно. Казалось, он ждет, что она что-то скажет, и в то же время очень старается сам не сказать лишнего. А Линайна ничего не говорила. Она ничего не говорила так решительно и явно, что воздух казался липким от ее молчания. Это было тяжело. Остальные неловко ковыряли еду и почти не разговаривали. Киалан не произнес ни слова. Всем, даже Брид, было ясно: он ругает себя за то, что все так по-дурацки получилось. И правильно делает, решил Морил.
Когда вся еда была съедена и вещи снова упакованы, они поехали дальше – всё в таком же гнетущем молчании. Наконец Кленнен не выдержал.
– Линайна, – сказал он, – ты обо всем этом не жалеешь, а? Если тебе больше по душе другая жизнь, если ты предпочитаешь быть с Ганнером, скажи только слово, и я немедленно поверну Олоба в Маркинд.
Морил ахнул. Заплаканная Брид разинула рот. Они посмотрели на Кленнена – и увидели, что он говорит совершенно серьезно. Тогда они перевели взгляд на Линайну, ожидая, что она рассмеется. Это было так глупо! Линайна была такой же частью их жизни, как Олоб и повозка. Но Линайна не рассмеялась и ничего не сказала. Теперь уже не только Брид и Морил, но и Дагнер с Киаланом, и Кленнен смотрели на нее со все возраставшей тревогой.
Они подъехали к развилке. Одна дорога уходила на запад, и на дорожном столбе было написано: «МАРКИНД 10».
– Мне поворачивать сюда? – спросил Кленнен.
Линайна нетерпеливо встряхнулась.
– О нет, – сказала она. – Кленнен Мендакерсон, ты и правда сущий глупец, если думаешь обо мне такое.
Кленнен облегченно захохотал. Он тряхнул вожжами, и Олоб рысью прошел мимо поворота.
– Право, – проговорил Кленнен, продолжая смеяться, – я не могу себе представить, как ты могла бы предпочесть Ганнера мне. Ему нипочем не написать таких песен, какие писал тебе я. Он даже ради спасения собственной шкуры на это не способен.
– Тогда почему ты решил, что я могла бы предпочесть его? – холодно осведомилась Линайна.
Оказывается, тучи еще не рассеялись.
– Ну… – неловко проговорил Кленнен, – из-за денег и всего такого. И в конце концов, это именно то, для чего тебя растили.
– Ясно, – сказала Линайна.
Снова наступило молчание – и длилось не меньше получаса. Его прерывал только глухой стук копыт Олоба и негромкий скрип колес.
В конце концов Киалан не выдержал. Он слез с повозки и пошел впереди, довольно вызывающе насвистывая Второй марш. Остальные сидели, понурив головы, и мечтали, чтобы мать оттаяла.
Наконец она сказала:
– Ох, Кленнен, хватит сидеть и смотреть на меня собачьими глазами! Я ведь не отращу крылья и не улечу, правда? Хорошо еще, что у Олоба ума побольше, чем у тебя, иначе мы бы уже оказались в канаве!
И на этом, похоже, ссора закончилась. Вскоре Кленнен уже снова смеялся и болтал. А Линайна хоть и молчала, но молчание ее было не многозначительным, а совершенно обычным, к которому все привыкли. Брид и Морил тоже слезли с повозки, но не стали догонять Киалана. Брид все еще была на него слишком зла.
4
На ночлег они остановились в одной из небольших долин. Ее крутые склоны поросли лесом, а на дне был луг с мирным озерцом, кишащим только что вылупившимися головастиками. Дагнер с Киаланом ушли ставить силки. Линайна бросила в костер тра́вы, отгоняющие мошку, и душистый дым стал стелиться низко, ложась на озеро широкими лентами. Брид и Морил, не опасаясь мошкары, зашли в воду и с энтузиазмом принялись собирать головастиков в старую банку из-под маринадов. Морил как раз случайно их выпустил, когда поймал на себе взгляд отца.
– Тебе нужна банка побольше, – посоветовал Кленнен. – И вам обоим следует помнить, что я сказал Киалану насчет уступчивости.
– А он этого не помнит! – обиженно возразила Брид.
– Ему прежде этого учить не приходилось, – объяснил Кленнен. – В том-то для него и заключается трудность. Но не для тебя, Брид. Для ссоры нужны двое.
– Ты слышал, что он сказал? – возмущенно спросил Морил.
– Я не глухой, – ответил Кленнен. – Он имеет право на свое мнение, как и все остальные. А тебе, Морил, не мешало бы завести собственное мнение, вместо того чтобы заимствовать его у Брид. А теперь смой с пальцев слизь, прежде чем браться за мою квиддеру.
Пока Морил учился играть, Киалан вышел из леса и забрался в озерцо, где попытался научить Дагнера плавать. Они шумно плескались в воде, что очень отвлекало Морила. Дело пошло еще хуже, когда Киалан начал уговаривать Брид тоже поучиться плавать. Брид заявила, что боится пиявок. Ее никакими усилиями нельзя было заставить войти в воду глубже, чем по колено, но она согласилась учиться грести руками. Морил слышал, как она смеется. Похоже было, что Киалан пытается помириться. Морил отвлекся еще сильнее. Может быть, Киалан все-таки в душе неплохой, просто очень невежливый?
Морила задели слова отца насчет того, что он не имеет своей головы на плечах. Но Морил и теперь без раздумий согласился бы с Брид и насчет Киалана, и насчет истории с Ганнером. Однако в обоих случаях Брид, похоже, ошибалась. Что же теперь делать?
– Наверное, мне пора было бы привыкнуть к тому, что ты витаешь в облаках, – донесся до него голос Кленнена. – Тебе тоже хочется поплавать?
– Нет, – ответил Морил. – Да. То есть… Значит, та история про Ганнера – правда?
– Истинная правда. Если не считать того, что я забыл лицо этого типа, а не его имя.
Я могу кое-что приукрасить, но я никогда не рассказываю неправдивых историй. Запомни это, Морил. А теперь иди и купайся, если хочешь.
Кленнен явно перевел дух после того, как Линайна не пожелала поехать в Маркинд.
В тот вечер он выпил немало вина, чтобы это отпраздновать. Уровень жидкости в бутыли понизился почти до края оплетки, и только тогда отец завалился в большую палатку и заснул. Он все еще храпел, когда Дагнер с Киаланом пошли поутру проверять силки. Линайна поднялась и отправилась к озеру умываться, Брид принялась разжигать костер, а Морил попытался почистить Олоба. Конь был чем-то раздражен. Он то и дело вскидывал голову и шарахался от теней.
– Что с ним? – спросил Морил у матери.
Гребень Линайны застрял в спутавшихся волосах. Она яростно его дергала и не готова была по-настоящему слушать.
– Понятия не имею. Оставь его в покое.
Морил оставил Олоба в покое и повернулся, чтобы убрать щетку обратно в повозку. Тут-то он и увидел людей, продиравшихся сквозь кустарник к берегу озера. Только Морил их заметил, как они уже вышли на лаг. Их было шестеро. Они стояли рядом, глядя на Морила, на Брид, сидевшую у костра на коленях, на Линайну у озера, на повозку и палатки.
– Кленнен-менестрель, – сказал один из них. – Где он?
Олоб тряхнул головой и зарысил вокруг озерца.
– Его здесь нет, – ответила Брид.
Морил на ее месте, наверное, тоже солгал бы: эти люди ему не понравились. Странно было увидеть шестерых хорошо одетых мужчин у края леса, вдали от жилья. А они были очень хорошо одеты. Материя, из которой были сшиты их костюмы, напоминала ткань куртки Киалана, и все шестеро были гладкие и откормленные, как люди, никогда не знавшие нужды. У каждого был меч в аккуратных кожаных ножнах. Морила насторожило, что рукояти мечей блестят, будто полированные, от частого использования. Но больше всего его встревожило серьезное и решительное выражение на лицах незваных гостей. Плохие предчувствия налетели на Морила, как порыв ледяного ветра. Ему стало страшно.
– Мой отец вернется очень не скоро, – сказал он, надеясь, что эти люди уйдут.
– Тогда мы его подождем, – сказал тот, кто задал вопрос.
Морилу этот незнакомец не понравился больше прочих. Светловолосый и светлоглазый, и во взгляде что-то странное…
Линайна явно была того же мнения.
– Почему бы вам не сказать мне, то, что вы хотите сказать Кленнену. Я ему передам, – предложила она и направилась к ним, даже не убрав волосы.
– Оно вам не понравится, госпожа, – сказал мужчина. – Мы подождем.
– Морил, – велела Линайна, – обойди озеро и приведи отца.
Морил мысленно восхитился уловкой матери. Это обманет незнакомцев, а Дагнер и Киалан, возможно, как-то помогут. Он бросил щетку в повозку и рысцой побежал к озерцу. Но как назло Кленнен выбрал именно эту минуту, чтобы вылезти из палатки.
– Меня кто-то звал? – спросил он сонным голосом, зевая и потягиваясь.
Морил беспомощно остановился. Дальше все происходило так быстро, что он едва мог поверить, что видит это наяву. Шестеро мужчин как один двинулись вперед. На миг они заслонили от Морила Линайну, но потом он снова увидел ее – мать прижимала к себе Брид. Клинки чужаков сверкнули в розовых лучах утреннего солнца. Группа сомкнулась вокруг Кленнена, чуть заколыхалась. Кленнен хоть и не успел до конца проснуться, но, похоже, не собирался сдаваться без боя. Один мужчина отлетел в сторону и оказался по колено в воде. Второй плюхнулся в озеро, подняв брызги. А потом все шестеро, снова вложив мечи в ножны, побежали прочь от озера. Один заглянул в палатку Кленнена, второй на бегу бросил взгляд в повозку.
– Тут ничего! – крикнул он.
– Тогда ищите в лесу! – приказал светловолосый.
И они исчезли.
Кленнен остался лежать наполовину в воде, и его кровь ручьем стекала в озеро.
Прежде чем Морил снова смог пошевелиться, раздался стремительный топот ног. Дагнер пробежал мимо него к озеру и упал на колени рядом с Кленненом, прямо в воду.
– Они его убили?
– Не совсем, – ответила Линайна. – Помоги мне его перенести.
Морил застыл чуть в стороне, глядя, как они вытаскивают отца из спокойной, солнечной воды. Лицо Брид стало белесо-серым, зубы громко стучали. Губы Дагнера все время кривились. А вот Линайна оставалась совершенно спокойной и не стала бледнее обычного. Когда они перевернули Кленнена, Морил увидел рану у него на груди. Ярко-красная кровь хлестала и чуть дымилась в холодном воздухе.
При виде этой картины яркие деревья, озеро и синее небо в глазах Морила вдруг качнулись и закружились. Все стало горьким, серым и далеким. Он не мог сдвинуться с места. Он смутно слышал, как те шестеро ломятся сквозь лес, переговариваясь на ходу, но Морилу не было до них никакого дела. Его глаза, до боли широко раскрытые, были прикованы к родным у воды.
Не теряя спокойствия, мать оторвала широкую полосу ткани от нижней юбки, а потом еще одну, пытаясь остановить кровь.
– Дай мне свою, – велела она Брид.
И пока трясущаяся и содрогающаяся Брид вылезала из нижней юбки, Линайна все так же спокойно сказала Дагнеру:
– Принеси из повозки маленькую фляжку.
Морил смотрел на то, как мать действует и распоряжается. Ее внешнее хладнокровие дало трещину лишь на миг – когда ее волосы упали вперед, мешая сделать перевязку.
– Как они мне надоели! – сказала она. – Брид, завяжи их сзади.
Брид все еще пыталась завязать лентой волосы Линайны, когда Дагнер прибежал с фляжкой.
– Ты сможешь его спасти? – спросил он, словно умоляя Линайну об этом.
Она спокойно посмотрела на него:
– Нет, Дагнер. Самое большое, что я смогу, – это ненадолго задержать его. Он захочет поговорить. Он всегда хотел.
Она взяла у Дагнера фляжку и открыла ее.
Морил безнадежно смотрел, как она пытается влить в рот Кленнену немного жидкости из фляжки. Это было несправедливо. Это совершенно несправедливо, думал он, что отец умирает вот так, рано утром, вдали от людей. Ну почему никто не предупредил заранее? Такой человек, как Кленнен, хотел бы встретить смерть как подобает, в присутствии толпы зевак, по возможности – под музыку.
Но музыку, конечно, устроить можно было. Морил вдруг очутился у повозки, сам толком не зная, как он туда попал. Он влез в нее и схватил ближайшую квиддеру. Это оказалась самая большая. При обычных обстоятельствах Морил ее не выбрал бы. Но под навесом ему стало необычно тошно, так что он просто взял первый попавшийся инструмент и поспешно вылез обратно.
Набрасывая ремень на шею, он увидел, как открылись глаза Кленнена. И было понятно, что отец одобряет действия Морила. Мальчик услышал, как он сказал – довольно хрипло, но достаточно громко:
– Неожиданно, да? Почему меня только не предупредили…
Морил положил пальцы на струны и начал играть, очень тихо, странную прерывистую мелодию «Плача Маналиабрид». Квиддера откликнулась на его прикосновения. Старая песня стала более мелодичной, чем обычно, далеко разнеслась над озером и словно заполнила собой долину. Морил услышал, как она эхом отражается от леса на противоположном склоне.
Его уши были наполнены звуками, так что он почти не слышал того, что говорил Кленнен. Да и голос у Кленнена после первых слов стал слабее, так что он говорил с Линайной едва слышным шепотом. Потом он какое-то время говорил с Брид, держа ее за руку, а Брид плакала. После этого наступила очередь Дагнера. К этому времени Кленнен уже очень ослабел. Чтобы слышать отца, Дагнер опустил голову к самому его лицу. Морил продолжал играть как можно тише и смотрел, как Дагнер слушает и кивает, – и смутно удивлялся тому, как много Кленнен хочет сказать. А потом Дагнер поднял голову и поманил Морила:
– Он хочет поговорить с тобой. Быстрее.
Морил не стал снимать квиддеры, боясь потерять время. Он подбежал к отцу, не обращая внимания на то, что инструмент бьет его по боку и коленям. Лицо у Кленнена было бледным: таких бледных лиц Морил еще никогда не видел. Казалось, в глазах отца не отражается ни небо, ни склонившийся над ним сын – хотя он явно видел Морила.
– Взял большую квиддеру, да? – сказал Кленнен.
Морил кивнул: говорить у него не получалось.
– Береги ее, – прошептал отец. – Теперь она твоя. Всегда собирался передать ее тебе, Морил, потому что, по-моему, у тебя есть способности. Или будут. Но ты должен с ней разобраться – и с собой тоже. Понимаешь?
Морил снова кивнул, хотя совершенно ничего не понимал.
– Ты сейчас из двух половинок, – продолжил Кленнен. – Часто так думал. Соединись, Морил, и тогда… кто знает, что ты сможешь сделать. В этой квиддере есть сила – если ты сможешь ею овладеть. Принадлежала Осфамерону. Он играл на ней. Передали мне. Я не мог. Нашел силу только один раз, когда…
Кленнен замолчал, чтобы перевести дыхание. Морил ждал, но отец молчал. Кленнен остался лежать, остановив глаза на Мориле, приоткрыв губы. И спустя какое-то время Морил понял, что это все. Он встал и бережно, страшно бережно убрал квиддеру обратно в повозку.
Брид громко плакала. Линайна стояла у озера, с очень прямой спиной, как всегда спокойная. Смотревший на нее Дагнер словно застыл в таком же спокойствии. А Киалан медленно шел к ним вокруг озера со связкой убитых кроликов.
Подойдя к ним, Киалан остановился. Он посмотрел на Кленнена и в кои-то веки не нашел, что сказать.
– Мне… страшно жаль, – проговорил он наконец.
– Однажды это должно было случиться, – сказала Линайна. – Ты не поможешь нам вырыть могилу?
– Конечно, – согласился Киалан. – Здесь?
– Почему бы нет? – ответила Линайна. – У Кленнена не было дома с тех пор, как он уехал из Ханнарта, а мы не можем отвезти его туда.
– Хорошо, – кивнул Киалан.
Он положил кроликов на землю и вынул лопату из-под днища повозки. Дагнер взял кирку, и они вдвоем принялись за работу. Линайна смотрела на них и, похоже, готова была принимать советы Киалана, словно он почему-то на это время стал главным.
– Думаю, нам следует отметить место, – сказал Киалан, продолжая копать.
– Как? – спросила Линайна.
– В повозке найдется запасная доска? – спросил Киалан.
– Найди ему доску, Морил, – велела мать.
Морилу удалось вытащить одну из досок, которые Кленнен всегда возил под дном повозки, и по указанию Киалана он отпилил от нее кусок длиной фута в три. Потом он на какое-то время сменил Киалана за лопатой. Киалан достал охотничий нож и начал резать по доске, быстро и уверенно. Похоже, это было еще одним умением, которым он хорошо владел. Когда он закончил, на доске появились аккуратно и глубоко вырезанные буквы: «КЛЕННЕН-МЕНЕСТРЕЛЬ».
– Годится? – спросил Киалан.
– Вполне, – ответила Линайна.
Когда могила была готова, Киалан, Дагнер и Брид положили в нее Кленнена. Морилу неприятно было видеть, как отца опускают в яму. А еще ему неприятно было видеть, как земля ложится на лицо и одежду Кленнена. Не желая смотреть на это, он достал свою собственную квиддеру и, став чуть в стороне, заиграл еще один плач, не такой старинный, написанный по графу Водяной Горы, убитому в сражении. Он продолжал играть и пока Брид укладывала на место дерн, и пока Киалан закреплял доску так, чтобы она стояла вертикально в головах могилы, как положено.
А когда остались только холмик и доска, Морилу стало казаться, что чего-то не хватает. Им всем следовало бы чувствовать и делать что-то другое. Наверное, испытывать гнев. Ведь Кленнена убили. Или желать отомстить. Но никто об этом не думал. Здесь, на Юге, об этом не могло быть и речи. Те шестеро были слишком хорошо одеты. Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.
| 
