Алисия Хименес Бартлетт

Не зови меня больше в Рим

Alicia Giménez Bartlett

NADIE QUIERE SABER

© Alicia Giménez Bartlett, 2013

© Н. Богомолова, перевод на русский язык, 2015

© ООО “Издательство АСТ”, 2015

Издательство CORPUS ®

Глава 1

Это было ужасно. Я очень медленно приближалась к открытому гробу, не зная, кто в нем лежит. Гроб был внушительный, из дорогого полированного дерева. Вокруг тянулись вверх огромные свечи, а в ногах покойного лежало несколько венков. Чем ближе я подходила, тем тверже становился мой шаг и тем меньше давил на меня страх. Оказавшись у самого гроба, я глянула туда и увидела старика в строгом черном костюме, грудь его была увешана наградами, а тело прикрыто трехполосным флагом. Никогда раньше я этого человека не встречала и понятия не имела, кто он такой, хотя, вне всякого сомнения, был он персоной важной. И тут я решительно сунула руку в сумку и вытащила большой нож. Затем рука моя, которую направляла рвущаяся из меня неудержимым потоком ненависть, стала наносить удары старику в грудь – один за другим. Удары получались сильные, уверенные и оказались бы смертельными, будь он жив, но из трупа сыпались наружу только опилки и старая скомканная бумага. Это и вовсе привело меня в бешенство, и я, уже не помня себя, все колола и колола его ножом, словно не желая признать, что на самом деле несу смерть лишь другой, уже случившейся, смерти.

Проснулась я в холодном поту, меня колотило мелкой дрожью, грудь сжималась тоской. Мне почти никогда не снятся кошмары, поэтому, едва разум мой окончательно просветлел, я стала раздумывать над первопричиной увиденного во сне. Откуда это вылезло? Может, нечто фрейдистское – с неизбежной фигурой отца как основы всего? Вряд ли. Может, смутные воспоминания о временах Франко с привкусом разочарования из-за того, что диктатору удалось-таки умереть от старости и в собственной постели? Слишком мудрено. Я бросила перебирать возможные толкования недавнего сновидения и пошла на кухню варить себе кофе, так и не придя ни к какому выводу. И только через несколько месяцев мне откроется, что, вопреки всякой логике, сон этот был, судя по всему, вещим и касался он моей работы.

Но лучше все-таки начать с фактов и забыть о снах. Одна из задач, которым посвящает свои труды и дни национальная полиция в Каталонии, – это копание в прошлом. И пусть мое утверждение кажется абсурдом, заведомым парадоксом. Ведь все мы знаем, что работа полицейских должна быть безотлагательной и своевременной – если пролилась кровь, то надо как можно скорее избавить людей даже от памяти об этой крови. А еще мы вбили себе в голову, будто сотрудник убойного отдела – это тип с пистолетом, обученный сразу, пока труп еще, так сказать, не остыл, брать быка за рога. Как бы не так! На самом деле всем нам, специалистам по вроде бы сегодняшним преступлениям, часто приходится заниматься далеким прошлым, чтобы искать там убийц, чей след давным-давно успел испариться. Как ни странно, но прошлое – поле деятельности не только историков и поэтов, но и наше тоже. У зла своя археология.

В таких случаях говорят, что “возобновлено производство по делу”, и выражение это сразу наводит на мысли об упущенных возможностях и вселяет мечты о каких-то невероятных и свежих находках, так что хочется поскорее взяться за работу – засучив рукава и со свежими силами. Однако чаще все складывается совсем иначе. Возобновление производства по делу предполагает невероятно трудное расследование, ведь, как нам хорошо известно, время стирает все следы.

Иногда дело могут открыть повторно потому, что прежнего обвиняемого пришлось выпустить из тюрьмы, поскольку наконец-то был сделан анализ ДНК, которых в ту пору, когда было совершено преступление, еще не делали. Или преступник бежал из страны, обрубив все концы, а теперь некто вдруг заявил, что ненароком где-то его встретил. В любом случае такие расследования требуют немалых сумм из государственной казны, поэтому просто так, без веских на то оснований, производство по делу не возобновляется.

Дело, которым поручили заниматься мне с моим помощником, младшим инспектором Гарсоном, было возобновлено по настоянию вдовы убитого. Она встретилась с судьей Хуаном Му́ро, человеком опытным и, как о нем говорили, никогда не выпускавшим расследование из-под своего контроля до самого конца. Вдова убедила его, что надо вновь заняться преступлением, случившимся в 2008 году, то есть пять лет назад. Ее муж Адольфо Сигуан, хозяин текстильной фабрики семидесяти с лишним лет, был убит при обстоятельствах, прямо скажем, малопристойных. Тело обнаружили в снятой Сигуаном квартире, куда он привел проститутку самого низкого пошиба, правда, совсем молоденькую. Подозрение пало на ее сутенера, но и этот последний через несколько месяцев был убит в Марбелье. И хотя улики против сутенера выглядели более чем убедительно, следствие зашло в тупик, так как предполагаемый убийца Сигуана по понятной причине уже не мог рассказать, что же там случилось. Проститутка какое-то время отсидела в тюрьме за соучастие в убийстве, хотя доказательства ее вины были шаткими, а потом история эта словно сама собой растворилась в воздухе – за прошедшие месяцы и годы. И вот теперь нам с Гарсоном достался в наследство этот пятилетней давности труп, который, надо полагать, успел безропотно смириться со своей участью.

Мой беспечный помощник был очень доволен, так как, по его словам, ему еще никогда не доводилось заниматься таким давнишним преступлением, а получить новый сыскной опыт в его годы – очень даже полезно.

– Я еще вот что скажу вам, инспектор… – пояснил он. – Любой новый опыт, хоть на службе, хоть в личной жизни, должен почитаться в моем возрасте за редкую удачу, за дар, то есть, небес. К примеру, только вчера я в первый раз попробовал оливковый паштет и чуть не разрыдался от избытка чувств… А повторно открытое дело – это все равно что вызов, брошенный нам с вами… Только с такой позиции и надо будет воспринимать какие угодно трудности, с ним связанные.

Для меня самой все это было совсем не так очевидно. Я моложе Гарсона, но трудности давно перестали казаться мне каким-то там вызовом; я воспринимаю их исключительно как новые проблемы, и не иначе. Я не из тех женщин, которых подогревает чувство соперничества, которые всегда готовы принять вызов и достойно ответить на него. Мало того, мои мозги отнюдь не увеличиваются в объеме, сталкиваясь со сложными задачами, и я не чувствую в себе чудесного прилива сил, когда предстоит взять очередной барьер. Поэтому мне трудно понять тех, кто все время поднимает для себя планку. И к альпинистам, карабкающимся на снежные вершины, чтобы там замерзнуть, я отношусь как к марсианам, и так же воспринимаю атлетов, которые, добежав до финишной ленты, теряют сознание и валятся на землю. Во мне нет ни их пыла, ни их энтузиазма, я скорее чувствую склонность ко всему научному – назову это так, чтобы меня легче было понять. Людьми науки движет жажда знания, а не тупое упрямство, заставляющее рваться все выше и выше. Разве мадам Кюри открыла радий с воплем: “Я не отступлюсь, хоть вы меня убейте!”? Нет, конечно. С моей точки зрения и, полагаю, с точки зрения мадам Кюри, люди должны чем-то заниматься, двигаться к определенной цели, потому что ими руководит потребность пролить свет на то, что скрыто во тьме. Но если мы уже прибыли в порт назначения, зачем продолжать состязание с самим собой и снова выходить в море – на поиски еще более далеких земель? Нет, надо уметь смиряться с собственными пределами, жить в этих рамках и помнить о них, когда ты берешься за какую-нибудь новую работу. Возможно, я слишком остро воспринимаю эти собственные пределы и четко осознаю, до чего они осложняют мне жизнь, а может, я просто более консервативна, чем хочу признать. В любом случае история с возобновленным делом не очень-то мне нравилась.

Комиссар Коронас тоже не прыгал от радости. В свое время именно наш комиссариат расследовал убийство Сигуана, и теперь предстояло всколыхнуть устоявшиеся было воды, чтобы на поверхность всплыли все недостатки проделанной пять лет назад работы. Но такой кары, по его мнению, мы вряд ли заслуживали. И теперь он метал громы и молнии:

– Черт бы их всех побрал! Сколько сил угрохали без всякого толку на это убийство, будь оно трижды проклято, и вот – начинай все сначала. Что, интересно знать, воображает себе судья? Что пять лет спустя воссияет правда, осветив своими лучами священную империю закона? А ведь опытный человек… Но ведет себя как мальчишка-новичок. Всякому дураку понятно: если только случайно не обнаружился какой-нибудь след решительной важности, снова браться за расследование преступления, совершенного столько лет назад, – полный идиотизм.

Но комиссару пришлось скрепя сердце подчиниться решению судьи Муро, чья позиция была твердой и несокрушимой. Так что труп Сигуана, образно выражаясь, вновь встал перед нами во весь свой рост. И я, убедившись, что шеф явно не одобрял возобновления производства по этому делу, рискнула спросить:

– Так что, комиссар, мы и вправду должны рыть носом землю или достаточно только изображать кипучую деятельность?

Тотчас в лице его произошла разительная перемена, и он стал похож на свирепого пса, готового к броску.

– Что такое? Что вы сказали, инспектор? Я не понял вашего вопроса. Разве хоть раз в нашем комиссариате и под моим началом кто-нибудь “изображал кипучую деятельность”? Будьте уверены: если такое и случалось, то я об этом не знал.

– Это я… неудачно выразилась.

– Впредь постарайтесь выражаться поудачнее. Здесь мы всегда роем землю – носом, лопатой, грызем ее зубами, дерем ногтями – и будем рыть, пока не сдохнем. Так вот, я хочу, чтобы вы все свои силы, весь свой опыт употребили на поиски того, кто убил убийцу Адольфо Сигуана. Сегодня, как никогда прежде, поставлена на кон честь нашего комиссариата. Мало кому дается шанс исправить совершенные в прошлом ошибки.

– Слушаюсь, сеньор комиссар, не беспокойтесь, сеньор комиссар, все будет исполнено! – выкрикнула я почти по-военному.

– И нечего тут изображать из себя морского пехотинца, черт возьми! Вы что, издеваться надо мной вздумали? И вообще, вы, Петра Деликадо, обладаете редкой способностью портить мне настроение.

Наверное, я и вправду немного разозлила его, но ведь Коронас и так уже был в дурном расположении духа, когда я зашла к нему в кабинет. В глубине души причину я понимала, и мне даже было его чуть-чуть жалко: ему пришлось выделять на это дело двух сотрудников, когда работы у всех и так по горло, к тому же наверняка придется отвечать за ошибки пятилетней давности. Он ведь уже служил здесь, когда велось то расследование. Но это меня совершенно не касалось, пусть с прошлыми ошибками комиссар разбирается как-нибудь сам.

Если взглянуть на нынешнюю ситуацию под оптимистическим углом зрения, то легко прийти к такому выводу: расследование вновь открытых дел имеет свои безусловные плюсы – как с точки зрения теории, так и с точки зрения полицейской практики. Нет никакой нужды разрываться на части, стараясь в срочном порядке сделать и то и се, что непременно требуется, если преступление совершено только что. Не приходится обрабатывать свидетелей, парализованных либо страхом, либо какими-нибудь другими, не менее сильными, чувствами. Нет давления со стороны журналистов… Отчасти это похоже на полезную лекцию в Академии и дает отличный повод хладнокровно пустить в ход свои дедуктивные способности. Понятно, что, как и при решении всякой серьезной задачи, проблема коренится в подводке, иначе говоря, в вопросе: с чего начать? Когда я поделилась своими методологическими сомнениями с Гарсоном, он минут пять чесал свой небрежно выбритый подбородок. И наконец изрек:

– Думаю, инспектор, нам хорошо было бы попросить совета у кого-нибудь из тех коллег, кто уже занимался возобновленными делами. Глядишь, и подскажут, как заваривают такого рода кашу, если, само собой, ваша профессиональная гордость вам это позволяет.

– О гордости я окончательно и бесповоротно забыла в тот день, когда мне впервые пришлось просить помощи, чтобы поменять колесо у машины.

– А у самой что, не получилось? Вот уж никогда бы не поверил! Чтобы такая самостоятельная женщина…

– Притормозите, Фермин! Я ведь сказала, что забыла о гордости, но мой скверный характер остался при мне.

– Очень своевременное разъяснение.

– Может быть, мы наконец и о деле поговорим? Ваше предложение посоветоваться с кем-нибудь из коллег я принимаю. А с кем именно? Кого бы можно было сейчас найти?

– С Бонильей. Инспектор Бонилья в прошлом году расследовал убийство, совершенное тремя годами раньше. Одну девушку изнасиловали, а потом прикончили. Дело было закрыто из-за недостатка улик. Ну, родственники девушки продолжали подозревать ее парня. И не отставали от судьи, пока он не возобновил расследования. Убийцей оказался-таки тот самый молодой человек.

– И как до этого докопались, не помните?

– Парень к тому времени бросил очередную девушку – за эту ниточку Бонилья и потянул. Долго разводил с ней разговоры, пока она не сболтнула, что кавалер-то, оказывается, иногда вел себя довольно странно: у него, например, случались приступы ярости. Ну, его задержали. Надавили как следует, и через несколько дней он во всем сознался.

– К сожалению, нам с вами пока не на кого как следует надавить, но лиха беда начало. Ладно, сперва надавим на Бонилью, а потом – как бог даст.

Даниэль Бонилья был гораздо моложе меня. Он принадлежал к новому поколению полицейских – очень хорошо обученных, с блестящими способностями, выбравших эту службу исключительно по призванию. Мне до сих пор не доводилось беседовать с ним, однако нравилось, что он ходит с таким видом, будто служит в неправительственной организации альтернативного типа. В нашем комиссариате, между прочим, утвердилось мнение: он думает в первую очередь не о карьере, а о том, чтобы хорошо выполнить порученную работу.

Бонилья встретил нас очень любезно, и услышанные от него советы оказались и до сих пор кажутся мне весьма толковыми и здравыми.

– Не мне вас учить делу, – начал он. – С уверенностью могу сказать только одно: чтобы расследовать давнее преступление, надо до какой-то степени изменить собственный образ мыслей, само отношение к этой работе. Торопиться тут незачем, потому что убийца не может скрыться. Наоборот, надо двигаться вперед потихоньку, черепашьим шагом – именно потому, что убийца уже и так скрылся. Главное – детали, мелочи. Для начала придется очень много всего перечитать – все бумаги, все предписания, исходящие от судьи, все протоколы и отчеты тех, кто вел расследование в те времена. Читать, перечитывать, анализировать… Любые сомнения облекать в форму конкретных вопросов, собирать воедино и подвергать, в свою очередь, сомнению выводы, которые покажутся вам поспешными.

– А кто вел тогда это дело? – поинтересовалась я.

– Хуан Альварес, – тотчас ответил Гарсон. – Потом он подал рапорт с просьбой о переводе в Касерес, откуда родом его жена, – добавил он, удивив меня своей осведомленностью в жизненных обстоятельствах бывшего сотрудника нашего комиссариата.

– Полагаю, что провал расследования тоже сыграл тут свою роль. Сами знаете, как люди такое переживают. Но нет никакой необходимости говорить лично с ним. Все самое важное содержится в материалах дела. Да, и еще: возьмите за правило иметь под рукой все бумаги, чтобы в любой момент можно было туда заглянуть. И хотя спешить вам некуда, настройте себя так, словно преступление было совершено недавно, – это снимает ощущение, будто вы просто из любопытства просматриваете какие-то архивы. Сами видите: я проговариваю общеизвестные вещи, и мои советы вряд ли вам всерьез помогут, но в случае чего всегда на меня рассчитывайте.

Что ж, начало было вроде бы положено, дан старт в новой гонке, хотя Бонилья и советовал нам не столько бежать, сколько идти размеренным – а то и черепашьим – шагом.

– Ну что, куда направимся? Ко мне домой или к вам? – спросила я.

– Амуры будем крутить?

– Очень смешно! Или вы считаете, что будет лучше, если мы станем перемалывать всю эту груду бумаг каждый по отдельности? Мне кажется, куда удобнее делать это вместе и по ходу записывать, что кому взбредет в голову. Времени это, конечно, займет уйму, и вряд ли мы уложимся с такой работой в служебные часы. Так что придется пожертвовать личным досугом.

– Хорошенькое начало. Ладно, давайте так: один день у вас, другой у меня. Идет?

– Гениально. И никакого пива! Как и прочих алкогольных напитков, разумеется.

– Ага, простенько и без затей. Только работа.

– Как и положено.

У меня дома найти нужные для такой задачи условия было нетрудно. Как я помнила, на этой неделе дети моего мужа Маркоса, Марина, Уго и Тео, не собирались к нам в гости, так что тишина и рабочая обстановка были гарантированы. С Маркосом тоже проблем не будет, просто я попрошу его, чтобы он читал свои газеты не в гостиной, а у себя в мастерской. К назначенному часу я приготовила кое-что для перекуса – бутерброды и безалкогольное пиво, – потому что, когда имеешь дело с Гарсоном, без этого никак не обойтись.

Ровно в девять утра он уже стоял у дверей моего дома. Он притащил с собой документы из полицейского архива, а все бумаги, исходившие от судьи, уже лежали передо мной. Маркос, естественно, захотел поздороваться с Гарсоном, так что пришлось подождать, пока он выйдет к нам и они не без удовольствия исполнят весь положенный ритуал приветствий. Затем мы перешли в гостиную, где я расчистила стол, поставила на него ноутбук и разложила уже скопированные документы. Мой помощник гордо принес с собой новенький ноутбук – подарок жены на день рождения. Он, кстати сказать, уже научился весьма ловко с ним обращаться. Мы расселись и приступили к обсуждению порядка работы.

– Я купила пару блокнотов – каждому по штуке. Так вот: если что-то из прочитанного зацепит ваше внимание, тотчас записывайте. Под конец мы сопоставим и обсудим наши заметки. Согласны?

– А если мне захочется что-нибудь спросить по ходу чтения?

– Все-таки лучше не прерываться, но если вы вдруг сочтете, что необходимо обсудить что-то немедленно… Только учтите, всякие шуточки и прибауточки начисто исключаются.

Мы погрузились в чтение, при этом каждый читал свою порцию документов. Внимательно изучая позицию судьи, я время от времени закуривала. Гарсон начинал беспокойно ерзать на своем стуле всякий раз, когда до него доходил ароматный дым моих английских сигарет. По настоянию жены, трепетно относившейся к его здоровью, он недавно бросил курить. Я старалась не обращать внимания на его телодвижения. По мере чтения для меня начинали проясняться обстоятельства этого давнего преступления, которое нам предстояло раскрыть.

Адольфо Сигуан Местре был хозяином текстильной фабрики, это было семейное предприятие, которое он унаследовал, а затем умело им управлял – модернизировал и расширил, наладив поставки продукции за границу. В свое время фабрика производила традиционные ткани для мужской одежды, но затем Сигуан существенно изменил ассортимент, и это позволило предприятию не потонуть во время кризиса, поразившего текстильную отрасль у нас в Каталонии. Он сумел отозваться на новые тенденции моды, стал производить ткани еще и для женской одежды, и в результате в числе его клиентов появились самые известные кутюрье, и не только испанские, но также французские и итальянские. Сигуан сделал ставку на дорогие, качественные ткани, отказавшись от всего того, что пользовалось спросом у менее разборчивых покупателей. Создавалось впечатление, что фабрика всегда работала успешно, но за пару лет до гибели хозяина начались финансовые проблемы, о которых судья говорил лишь в общих чертах. Я взяла пока еще чистый блокнот и написала:

1. Выяснить точные причины спада производства на фабрике.

2. Изучить бухгалтерские отчеты фабрики и поискать связь между ними и убийством Сигуана.

Гарсон следил, как я делаю записи, и после робкого покашливания, на которое я постаралась не обращать внимания, не выдержал и подал голос:

– Что вы там записали, инспектор?

– Мы договорились не прерывать работы.

– Да, но мне как-то неловко оттого, что я-то все никак не найду, что записать.

Я пристально на него посмотрела. Хотя он уже давно переступил порог зрелости, в его поведении по-прежнему проглядывало что-то детское. Должна признать: в глубине души мне это нравилось, вот почему я, вместо того чтобы послать его ко всем чертям, сказала:

– Я пометила, что нужно выяснить, почему на фабрике, которой удалось вписаться в новые времена и на которой дела вроде бы шли лучше некуда, вдруг все полетело кувырком. А еще надо узнать, что случилось с этой треклятой фабрикой после убийства ее хозяина.

– Вот ведь какая светлая у вас голова, инспектор! А я вот об этом даже и не задумался.

– Ну что, я могу продолжать работать?

Он снова сосредоточил все свое внимание на компьютере, но, пожалуй, слишком близко наклонил лицо к экрану, словно ученик, который желает всем вокруг продемонстрировать свое прилежание. Вскоре я краем глаза заметила, что он тоже берет ручку, и решила, что наконец-то Гарсон оставит меня в покое.

У Сигуана было три дочери от первого брака, потом, за несколько лет до убийства, жена его умерла от рака, и он женился вторично. Именно эта вторая жена – звали ее Росалия Пиньейро – и подала судье прошение о возобновлении расследования. Я стала искать в бумагах какие-нибудь сведения о ней, но их нашлось совсем мало. Там значилось только следующее: она была на тридцать восемь лет моложе своего мужа, нигде не работала, и они прожили в браке семь лет – до его гибели. Во время предыдущего расследования ни на кого из членов старой или новой семьи Сигуана не пало и тени подозрения. Все они были допрошены в качестве свидетелей и отпущены без каких-либо последствий для них.

Сигуан, как стало известно после его смерти, любил проводить время в компании молодой проститутки по имени Джульетта Лопес. Не могу не признаться, что шекспировское звучание этого имени заставило меня усмехнуться. Джульетту никак нельзя было назвать роскошной проституткой. Да о чем тут говорить! У нее даже комнаты, куда можно было бы приводить клиентов, не имелось. Она была простой шлюшкой с улицы Раваль, шлюшкой из самых последних. Работала на панели, и был у нее любовник, исполнявший и роль сутенера. Но они с ним набили руку еще в одном дельце, с проституцией связанном лишь косвенно. Тут меня опять отвлек мой помощник.

– Ну, что теперь, Гарсон? – спросила я таким тоном, словно готова была его придушить, и это было не слишком далеко от истины.

– Не хотелось бы выглядеть в ваших глазах невоспитанным, инспектор, но, зная ваше великодушие, отважусь спросить: а не найдется ли у вас чего-нибудь поклевать? Я что-то проголодался, а голод, как давно доказано практикой, снижает мою способность сосредоточиться.

– Поклевать, поклевать… Да вы меня саму уже заклевали, Фермин. Неужели нельзя немного подождать? Я как раз собиралась прочесть, что за преступление совершили наши Ромео и Джульетта.

– Охотно вам расскажу. Кстати, этого Ромео звали Абелардо Киньонес – такое вот у него было имечко, самое что ни на есть простецкое, даже скорее деревенское. Так вот, девушка специализировалась на старичках – чем старше, тем лучше. Обслужив одного такого несколько раз и втершись к нему в доверие, она выпытывала, не живет ли он один, и если да, напрашивалась, так сказать, в гости. Попав в дом, просила угостить ее выпивкой, а когда старикан отворачивался или шел в уборную, кидала ему в бокал несколько таблеток рогипнола. Клиент плыл, и тут наступала очередь кавалера Джульетты, который следовал за ними по пятам до самого места любовной встречи. Она звонила ему по телефону, отпирала дверь – и теперь они уже оба хватали все, что под руку попадалось: деньги, драгоценности, компьютер… И с хорошей добычей давали деру. Этим чрезвычайно выгодным видом спорта они занимались почти два года, и знаете, сколько заявлений поступило в полицию? Ни одного! Кто бы мог подумать, правда?

Я слушала его, широко раскрыв глаза, и даже ни разу не моргнула. Тут он от души расхохотался и продолжил:

– Это даже любопытно! Преступления совершаются только потому, что мы, люди, именно такие, какие мы есть. Ну сами подумайте, какой идиот попрется в полицию, чтобы всему свету стало известно, что он развратничал и его обобрали до нитки, проведя как мальчишку. Представьте себе, сидят его внуки и обсуждают: “Наш-то дедуля решил было поблудить, так дамочка вместе со своим котом стырили у него все – вплоть до вставной челюсти”.

Я решительно одернула его:

– Могли бы обойтись и без столь живописных картинок, Фермин, и вообще, говорите потише!

– Сами же сказали, что детей Маркоса здесь сегодня нет!

– Но я-то здесь! И подобные отвлечения вряд ли свидетельствуют о вашем хорошем вкусе.

Но моему помощнику было плевать на мои эстетические принципы, он продолжал смеяться, словно ничего смешнее этой истории в жизни не слыхал. Однако меня он окончательно сбил с толку: контраст между юридическим языком документов, которые я перед этим читала, и манерой выражаться Гарсона, не слишком пристойной, мешали мне уловить нить событий.

– А почему этот далеко не бедный фабрикант пользовался услугами столь жалкой девицы? – задала я риторический по сути своей вопрос.

– Ну, вы даете, инспектор! Можно подумать, из пеленок еще не выползли! Существует такая вещь – называется извращение. И есть типы, для которых половина удовольствия заключается именно в том, чтобы опуститься как можно ниже, изваляться то есть в самой что ни на есть грязи. Понятно излагаю?

– Понятно-то оно понятно! – поспешила я ответить, прежде чем он продолжит объяснение на своем более чем простом и доступном языке. – Только ведь это не объясняет, почему его убили.

– А я знаю почему, но буду молчать как рыба, пока не дадите мне чего-нибудь поесть. Хотите узнать – читайте всю эту чертову прорву бумаг, которая лежит перед вами.

Тут уж расхохоталась я. Потом встала и принесла бутерброды с овощами и безалкогольное пиво. Гарсон встретил меня с распростертыми объятиями.

– Ну вот! Теперь заморим червячка! – воскликнул он, но тут же, глянув на поднос, с подозрением поинтересовался: – А это что еще такое?

– Бутерброды с помидорами, перцем, спаржей и майонезом. Все очень легкое и питательное. Не хочу, чтобы тяжелая пища помешала нам трудиться со стопроцентной отдачей.

– Да нет, я про выпивку: безалкогольное пиво? Не хочу вас обидеть, инспектор, но безалкогольное пиво противоречит моей жизненной философии. Лучше уж выпить воды из-под крана, если на то пошло. Я отказываюсь пить кофе без кофеина, есть продукты Light, курить сигареты с низким содержание никотина… Это все равно что признаться в своем пороке и показать всем, что ты намерен исправиться! Мне это кажется туфтой, а еще – унижением, которому я не желаю подвергаться.

– Ладно, ладно, не занудствуйте, сейчас принесу нормального пива.

– Очень буду вам благодарен. Но еще вот что скажу: с каких это пор у вас стали случаться припадки благоразумия и когда это мы с вами теряли профессиональные навыки, пропустив по рюмке-другой?

– Предпочитаю не вспоминать.

– Уж как вам угодно, но я, к примеру, после одной рюмки становлюсь настоящим Шерлоком Холмсом, а после двух – еще и доктором Ватсоном в придачу. А если больше… Да чего тут считать, алкоголь для полицейского – вернейший стимулятор.

Я с улыбкой слушала, а он несся во весь опор, объясняя свои философские принципы и свои предпочтения. Потом, когда он доел все до последней крошки и прикончил пиво, последовало продолжение той истории:

– Адольфо Сигуана прихлопнули случайно. Он, по всей видимости, был физически крепким, и рогипнол не подействовал на него так, как на других. Короче, когда явился наш Ромео и они с Джульеттой на пару принялись обыскивать карманы старикана и рыться в ящиках и шкафах, этот добрый человек вдруг проснулся и начал орать как резаный. Влюбленная парочка, понятное дело, перепугалась, и кавалер треснул Сигуана по башке – тут ему и конец пришел.

– Ну а что случилось потом с самим Абелардо Киньонесом?

– Его пристрелили пару месяцев спустя в Марбелье. Из парабеллума, оружие наверняка было приобретено на черном рынке, и никаких его следов обнаружить не удалось. Так и не выяснили, кто этого Киньонеса прихлопнул, но наши коллеги решили, что раз тот вел не слишком добродетельную жизнь, то убить его мог кто угодно и по какой угодно причине, не имевшей никакой связи с убийством Сигуана: сведение счетов между сутенерами, наркотики… Попробуй тут узнай!

– А девушка?

– Девушку тотчас арестовали – она-то из Барселоны не сбежала. Другая проститутка с улицы Раваль, ее же подружка, рассказала полицейским, как Джульетта облапошивала стариков. Ее нашли дня через три, и в участке она быстренько раскололась – как орешек, только скорлупки в разные стороны полетели. Но одну вещь она наотрез отказалась признать: что Сигуана убил ее напарник. Версия Джульетты звучала довольно странно: мол, в тот раз в дом старика явился вместо Киньонеса – и по уговору с последним – некий итальянец, которого она никогда прежде не видела. Этот самый итальянец и нанес Сигуану удар по голове. Такая вот жалкая попытка защитить своего любовничка.

– А что с ней было дальше?

– Я, конечно, читаю скорее, чем вы, но до этого еще не добрался.

Я стала быстро вести поиски в своем компьютере, пробивая дорогу в дебрях юридических документов, и через четверть часа узнала, как сложилась судьба Джульетты. Вот что я вслух зачитала Гарсону:

Джульетта Лопес была приговорена к небольшому сроку заключения, так как не она убила Сигуана (она физически не могла нанести удар такой силы), не имела намерения это сделать и ранее не была судима. По приговору ей предстояло провести в заключении четыре года – в тюрьме Вад-Рас, но отсидела она только три из них и была освобождена досрочно. Считается, что она перевоспиталась, так как закончила в тюрьме курсы дизайна интерьеров.

Гарсон громко расхохотался:

– Чего-чего? Дизайна интерьеров? Это надо же! В самый раз для такой девицы! Руку даю на отсечение: она увлеклась этим самым дизайном, пока обчищала квартиры стариков. Думаю, у бедолаг-то вкус был ужасный, вот она и решила помочь им исправить положение.

– Нечего издеваться! А вдруг в тюрьме хоть раз кого-то и вправду удалось перевоспитать?

– Еще бы! О чем и я толкую. А нашу Джульетту, надо полагать, взяли на работу в королевский дворец – чтобы она занималась там комнатами маленьких инфант.

– Может, хватит чушь молоть?

– По-моему, так чушь – это верить, что такая птичка, как Джульетта Лопес, проведя три года за решеткой, переменила и образ жизни, и образ мыслей.

– Мало же вы верите в род человеческий.

– А вы?

Я немного помолчала, допила свое пиво, вздохнула и наконец сказала:

– Да и я не очень-то верю, если честно. Но справедливости ради надо допустить и такую возможность. Есть ведь люди, которым судьба с самого рождения не дала никаких шансов, никаких надежд на достойную жизнь. И если вдруг они понимают, что перед ними забрезжил иной путь, что можно начать учиться, что кто-то готов помочь им… Они способны этой помощью воспользоваться, я уверена.

Гарсон пожал плечами, помолчал, подумал, несколько раз фыркнул и потом изрек:

– Кто же будет спорить.

– А как сейчас отыскать эту девушку? В бумагах нет ее нынешнего адреса.

– Адрес должны знать в тюрьме. Надо бы туда заглянуть.

Я рассматривала свои руки, взвешивая то, что собиралась произнести.

– Знаете, что я вам скажу? Тут есть чем заняться. Слишком много концов торчит отовсюду.

– А я придерживаюсь ровно противоположного мнения. Из всего прочитанного ясно: речь идет о двух преступниках не самого высокого полета. Но однажды они совершают ошибку и вынуждены убить человека. Девицу выдает подружка. Ее задерживают, а мужик, который и был фактическим убийцей, сматывает удочки, понимая, что грозит ему за такое преступление. Через два месяца у него возникают проблемы в городе, где он поселился, не зная правил тамошнего преступного мира; хотя не исключено, что пулю в голову Киньонес получает только за то, что он там чужак. Проводится тщательное расследование – безрезультатно. Дело провалено, то есть его закрывают. Точка.

– А итальянец, о котором говорила Джульетта?

– Господь с вами, инспектор, ваша наивность меня восхищает.

– Джульетта попадает под суд, потом ее отправляют в тюрьму – так зачем ей выгораживать сутенера, которого вдобавок ко всему уже нет в живых?

– Ну, она, по всей видимости, не хотела менять первоначальных показаний. Это ведь всегда вызывает у судьи недоверие. Кроме того, саму-то ее не обвиняли в убийстве. Спустился с небес некий итальянец и в одиночку сделал грязную работу. И не забывайте еще вот что: любовь, она всегда великодушна.

– Может, вы и правы, но нам предстоит подвести доказательства под все эти предположения, если, конечно, у нас получится. Нового дела тут, скорее всего, не будет, но уж работы найдется предостаточно!

– Работа никогда не пугала меня, инспектор… если только от нее есть хоть какой-то прок.

– А кто-нибудь когда-нибудь заверял вас, что от каждого шага, который мы делаем, ведя расследование, непременно будет прок?

– Нет, никто и никогда!

– Ну вот, а я уж думала, что мы опять начнем спорить.

На этом мы решили закончить. Обоим было вполне ясно, что нужно делать, зато неясным оставался порядок действий, как это обычно и бывает. В итоге мы решили, что в первую очередь должны посетить судью Муро.

Я позвала Маркоса, чтобы он попрощался с Гарсоном, и мой муж с радостью покинул свою мастерскую. Он тотчас предложил Гарсону выпить по бутылке пива, и тот, разумеется, отказываться не стал. Эх, а ведь я, кажется, могла это предвидеть! Надо было проводить его по-тихому, забыв про законы вежливости. И теперь передо мной сидели Маркос с Гарсоном, словно соединяя воедино две совсем разные части моей жизни, а это мне очень не нравилось. Я всегда исходила из того, что во мне сосуществуют две личности: жена и сотрудник полиции, поэтому я терпеть не могла, когда кто-нибудь, принадлежащий к одному из этих миров, вдруг вторгался в другой. Слишком много известно обо мне и там и там. Помню, какое-то время назад я рассказала об этой своей особенности мужу, но он отнесся к моему признанию с пренебрежением, назвав пустым вздором. По мнению Маркоса, сколько бы мы ни пыжились, доказывая обратное, каждый из нас являет собой одно целое, которое разделить невозможно. Поэтому моя попытка продолжать и дальше жить двумя параллельными жизнями, как ему виделось, без всякой нужды ломала человеческую природу, мало того – несла в себе опасность для душевного равновесия. Я же доказывала, что в своей служебной ипостаси я циничная, жесткая и даже в какой-то степени одержимая, а в частной жизни – уравновешенная, мягкая и достаточно вялая. Я помню, какое выражение появилось у него на лице, когда он услышал это самоопределение, – губы сразу скривились в иронической улыбке, и когда я потребовала объяснений, он только и сказал: “А я вот большой разницы никогда не замечал. – Правда, буквально через секунду поспешил добавить: – Вообще-то я просто уверен, что и на службе ты тоже мягкая”. Мне не стоило труда уловить в его словах сарказм – и с упрямством, достойным лучшего применения, я решила и впредь оставаться разной в каждой из двух своих жизней.

Короче, в тот вечер и мой товарищ по службе, и мой муж были явно расположены к дружескому общению. А я бдительно за ними наблюдала, ожидая, когда им прискучит обмениваться банальностями. В тот же самый миг я собиралась вмешаться в их разговор и положить конец нашему сборищу. Но не тут-то было: один бросал фразу, другой подхватывал, и все новые и новые слова то разлетались по гостиной, словно комары над болотом, то расползались, словно пятна плесени в темных углах. В довершение всего Гарсон начал делиться с Маркосом некоторыми подробностями нашего нового дела. Мой муж, услышав очередную деталь, только еще шире распахивал глаза, не скрывая искреннего любопытства. Потом он порылся в памяти:

– Пять лет назад… Нет, не помню, чтобы читал что-то про это убийство. К тому же я человек рассеянный, а так как работа у меня весьма однообразная, мне трудновато сообразить, в каком году что случилось.

– Ага, потому что ты вечно занят одним и тем же – разве что при разных женах, – выпалила я с непонятной злобой.

– Вот черт, язычок у вас, инспектор, как у хамелеона, такой же длинный и быстрый! – засмеялся Гарсон, хотя и не без чувства тревоги, так как не желал присутствовать при семейной ссоре.

Маркос тем не менее словно не обратил никакого внимания на мою реплику.

– Да, тогда я был женат на Сильвии, но вряд ли это освежит мою память – мы с ней никогда не обсуждали газетные новости.

– Это дело велось по-тихому, – пояснил Гарсон.

– К тому же, насколько мне известно, в те времена газеты еще не проявляли столь нездорового интереса к подобным вещам, – вставила я.

И тут мне показалось, что настал вполне подходящий момент, чтобы завершить посиделки.

– Ну, бог с ним, с этим делом. А вы не думаете, что пора бы уже и ко сну готовиться? Завтра всем рано вставать.

– Не беспокойся, Маркос, я не такой скрытный, как твоя жена. Если тебе интересно, чем мы заняты, непременно сообщу, когда появятся какие-нибудь новости.

Я почувствовала, как лицо мое сделалось пунцовым от внезапной вспышки гнева.

– А вот как раз этого вы и не сделаете! Нынешнее наше дело требует такой же конфиденциальности, как и любое другое. И вообще, вам пора отправляться домой, завтра ровно в восемь я буду ждать вас в комиссариате.

– Будет исполнено! – выпалил Гарсон с веселой улыбкой и продолжал шутить, пока Маркос провожал его до двери.

Вернувшись, Маркос повел себя именно так, как я и ожидала, – стал выговаривать мне за мое поведение:

– Ну как ты могла так грубо обойтись с бедным Гарсоном?

– Мы с бедным Гарсоном отлично знаем друг друга, и каждый из нас понимает, где пролегает граница, которую лучше не переступать.

Маркос продолжал ворчать, пока мы не погасили свет. Но этот эпизод только укрепил меня в мысли, что я была права, желая, чтобы две сферы моей жизни, служебная и домашняя, как можно меньше соприкасались. И еще я убедилась, что это вновь открытое дело может быть для кого-то куда интересней, чем только что совершенные преступления.

Глава 2

Судья назначил мне встречу у себя в кабинете в девять утра. Признаюсь, мне хотелось познакомиться с человеком, который при таком наплыве срочных дел, ожидавших суда, – а все дела здесь срочные, – дал убедить себя и возобновил расследование столь давнего убийства. Интуиция, а может, и предрассудки, от которых никто из нас не свободен, нарисовала в моем воображении образ судьи-энтузиаста, из тех, что, несмотря на многолетнюю службу, продолжают относиться к Закону как к пылающему факелу, всегда готовому высветить истину. Но моя интуиция (как порой случается) и мои предрассудки (как случается всегда) были решительно посрамлены, когда я увидела судью. У Хуана Муро был усталый вид, он сидел передо мной в философской задумчивости, ничего общего не имевшей ни с энтузиазмом, ни с несокрушимой жизненной энергией. Он сдержанно поздоровался и положил перед собой том с делом Сигуана.

– Хотите кофе, инспектор Деликадо? – совершенно неожиданно предложил он.

– Нет, благодарю, я успела позавтракать.

– Вот и славно, а то кофе из наших автоматов никуда не годится, хотя я, несмотря на это, частенько его пью. А в вашем комиссариате кофе хороший?

– Какой там хороший! Мы все бегаем пить кофе в какой-нибудь бар.

Он улыбнулся и, кажется, в первый раз посмотрел на меня. Потом надел очки тем жестом, каким может надеть их только судья, и принялся перелистывать – то вперед, то назад – лежавшее перед ним дело. При этом он чуть слышно что-то бормотал – какие-то совершенно бессмысленные слова: “Ну что ж, поглядим… Это сюда… В первую очередь это…” Вдруг он вперил в меня взгляд поверх очков.

– Вы знаете, инспектор, на каком основании обычно вновь открывают дело?

– Есть у меня, конечно, некоторые представления, хотя, честно признаюсь, подобными расследованиями сама я никогда не занималась.

– И я тоже. Хотя уже тысячу лет сижу в судейском кресле, мне впервые довелось возобновить производство по делу. А что до причин, то вы и сами можете их вообразить: какой-нибудь полицейский вдруг обнаружил недоработки в первом расследовании, какой-нибудь родственник так и не согласился с результатами расследования, общественное мнение… коль скоро, конечно, оно решает вмешаться. Так вот, во всех перечисленных случаях имеется нечто общее – давление на судью. Полицейский давит, семья давит, журналисты давят, как и общественность… Все они давят на бедного несчастного судью, требуя, чтобы он возобновил производство по делу. Но на сей раз вдова явилась передо мной скорее в облике кающейся грешницы, нежели истицы. Сейчас объясню: она пришла ко мне на прием и скорбно призналась, что так и не смогла примириться с результатами расследования убийства ее супруга. И, несмотря на это, все прошедшие годы вела себя пассивно и, скажем так, покорно-безропотно. Теперь, когда минуло пять лет, она поняла, что, если бы с самого начала действовала понапористей, дело могло бы сдвинуться с мертвой точки. Она чувствует свою вину, но, вместо того чтобы молиться ночи напролет или посещать психиатра, который поможет ей избавиться от навязчивых мыслей, явилась ко мне. Вы скажете, что с профессиональной точки зрения такие мотивы не выглядят достаточно убедительными и не могут оправдать мое решение, и, пожалуй, будете правы. Но то, как вдова изложила свою просьбу – спокойно, ни на что не претендуя, – пробудило во мне интерес. Я выслушал ее, снова как следует изучил дело и полицейские отчеты и понял: что-то здесь не стыкуется. Почему Абелардо Киньонес, который, по сути, ненамеренно убил Сигуана, через несколько месяцев сам получает пулю в голову? Почему полиция приходит к заключению – которое, кстати, вполне ее удовлетворило, – что это второе убийство никак не связано с первым? На мой взгляд, слишком много случайностей, даже с учетом того, что Киньонес вращался в преступной среде. И вот еще что: почему его подружка Джульетта так настаивала на том, что Сигуана убил некий незнакомый ей итальянец? Помню, как я допрашивал ее уже в тюрьме, через несколько месяцев после того, как было обнаружено тело ее любовника, и она ни на пядь не отступила от своей предыдущей версии. Чем объяснить такое упорство?

– Я с вами согласна. Если Джульетта пыталась свалить вину на кого-то другого, то эта история про неизвестного итальянца выглядит настолько топорной, что трудно поверить, будто девушка не сумела придумать чего-нибудь похитрее. Кроме того, имеются обстоятельства экономического порядка, которые в свое время были слабо изучены. Фабрика Сигуана переживала непростые времена, когда его вывели из игры.

Он несколько раз согласно кивнул, а потом как-то уныло глянул на меня:

– Мне говорили о вас как о хорошем детективе, инспектор Деликадо. Я уверен: между нами не возникнет трений. Я хотел бы, чтобы вы держали меня в курсе дела, но ничего чрезмерного не требую, ничего, что стало бы тормозить вашу работу. Вы получите от меня любую нужную вам санкцию без лишних объяснений, и я постараюсь поддержать вас в любом вашем решении, если, конечно, оно будет законным. Кстати, вы замужем?

Я удивленно подняла брови, прежде чем ответить:

– Да, замужем.

– Как жаль! – сказал он, не изменяя того усталого тона, какого придерживался на протяжении всего нашего разговора. – А вот я старый холостяк, и всякий раз, встретив интересную женщину, прежде чем пригласить ее куда-нибудь, спрашиваю, замужем она или нет. Только поймите меня правильно… в ресторан поужинать, поболтать – и не более того… Раньше мне нравилось жить одному, но с некоторых пор одиночество угнетает меня. И между тем я неизменно получаю в ответ на мои приглашения отказы; создается впечатление, что все особы женского пола, прежде чем попасть ко мне в кабинет, в обязательном порядке идут венчаться.

Хотя признания судьи прозвучали до странности неуместно, я не удержала смеха:

– Раз уж вы обладаете таким даром – провоцировать замужество, попробуйте подкатиться к какой-нибудь невесте, прежде чем их с женихом объявят мужем и женой.

Он тоже от души рассмеялся, а затем, когда я поднялась со своего стула, проводил меня до двери. Оказавшись на улице, я стала раздумывать над странной личностью судьи Муро. В подобной ситуации он чувствовал себя вполне естественно и, должно быть, хотя в это трудно поверить, даже не подозревал, до какой степени рискованным было его поведение. Любая женщина могла почувствовать себя оскорбленной такой формой обращения, такими заигрываниями – и не только потому, что новые понятия о равенстве полов в известной степени поубавили в нас снисходительности, но еще и потому, что Муро не был привлекательным мужчиной. Безобидные комплименты в устах молодого и красивого парня льстят, а если их произносит безобразный старик, они вызывают досаду. Уличные комплименты незнакомых мужчин вышли из обихода, о чем я совсем не жалею; поэтому попытка назначить свидание женщине, с которой тебе предстоит иметь дело по службе, выглядит как минимум неосторожной. Иными словами, какой бы объективной и выдержанной ни желала я быть, меня, как я тотчас почувствовала, снова стали одолевать предрассудки. И действительно, что это за судья, если он использует рабочую встречу, чтобы прозондировать, насколько женщина готова к “общению”? Тогда получается, что на него запросто мог произвести впечатление внешний вид вдовы Сигуана, когда та явилась просить о возобновлении расследования. Интересно, красива или нет эта Росалия Пиньейро? И не пустила ли она в ход какой-нибудь из приемов соблазнения, чтобы сломить волю судьи Муро? А если так, то зачем ей это понадобилось? Ну, хватит! Кажется, подозрительность завела меня слишком далеко. Мы еще не приступили к расследованию, так что любые гипотезы следует считать преждевременными.

В комиссариате я тотчас столкнулась с Гарсоном, который шел от инспектора Сангуэсы, служившего в отделе экономических преступлений.

– Ну вот, теперь с нами работает самый лучший специалист во всей полиции, – пыжась от гордости, сообщил мой помощник. – Через пару дней мы будем иметь кучу сведений: состояние дел на фабрике в момент смерти Сигуана, как шли там дела в последние годы, не было ли чего необычного в завещании убитого, материальное положение наследников…

– Остается надеяться, что это и вправду займет не больше пары дней. Сами знаете: “Дайте мне точку опоры, и я переверну мир”. А мне нужно, чтобы кто-нибудь дал мне след, за который мы смогли бы ухватиться.

– Не забывайте совет, который мы получили: никакой спешки, спокойствие и выдержка, ведь события эти случились пять лет назад.

– Да, все верно, но мне необходима хоть капля уверенности в том, что мы сможем сдвинуть дело с мертвой точки, на которой его бросили когда-то наши коллеги. Иначе это станет самым громким нашим с вами провалом.

– Не по нашей вине.

– Вы так считаете? А вам никогда не доводится остаться наедине с самим собой, Фермин?

– Уж не знаю, во что вы там целитесь, но, по-моему, это упрек морального характера.

– Вы все верно поняли. Я хочу сказать следующее: при любой неудаче главная часть ответственности падает на нас самих. Всегда.

– Это потому, что вы привыкли безжалостно бичевать себя – как монахи в старые времена. Я же просто стараюсь как можно лучше исполнять свой долг, не более того, и ежели что-то не получается, не спешу брать всю вину на себя.

– В жизни так далеко не уедешь.

– Не уедешь, если станешь вечно понукать кнутом собственную совесть. Я отношусь к себе куда снисходительнее, а в результате – и к другим тоже. Поэтому меня все любят.

– Господи боже мой! Да вы, оказывается, самый тщеславный человек из всех, кого я в жизни встречала!

– Инспектор, может быть, это прозвучит грубовато, но я все равно скажу: мне эти ваши слова как серпом по яйцам.

– Вы, между прочим, обязаны разговаривать со мной вежливо.

– Многоуважаемая сеньора, не соблаговолите ли вы поведать мне наконец, что там у вас произошло с судьей?

– Так-то лучше! И хочу вам сказать, что, доведись мне развестись в третий раз, я бы со всех ног побежала к нему на свидание.

– Это должно означать, что он пришел в восторг от того, что дело поручено именно вам?

– Это означает, что я ему нравлюсь, или вам даже в голову не приходит, что со мной и такое случается?

Мой помощник окончательно вышел из себя:

– К чертям собачьим! Я, конечно, пришел в полицию, потому что мне нравилось распутывать сложные дела, но с вами, инспектор, приходится распутывать каждую вашу фразу, будто самые глубокие тайны мироздания. И для меня это уж слишком сложно, честно признаюсь.

Я улыбнулась. Я любила немного позлить Гарсона, однако, с тех пор как у него появился надежный и счастливый семейный очаг, мне все с большим трудом удавалось выводить его из себя. А жаль.

– Ну, не сердитесь, Фермин! Я предлагаю вам познакомиться с одной вдовушкой. И руку даю на отсечение: как только она вас увидит, у вас появится еще одна пылкая обожательница.

– Да хватит уж, хватит вам! – услышала я его ворчание, и он продолжал что-то недовольно бормотать, пока надевал пальто и пока мы с ним выходили на улицу.

Было свежо, сухо, солнечно, и мне захотелось увидеть в этом добрый знак Провидения, хотя, пожалуй, и единственный. Надо признать, что энтузиазм, с которым я поначалу отнеслась к этому делу, понемногу улетучивался. Работенка нам предстоит адова – и это впечатление с каждым часом только усиливалось. К тому же аргументы судьи в пользу возобновления расследования сейчас уже не казались мне столь обоснованными. Какие-то подозрения, какие-то факты, которые плоховато увязывались друг с другом, рыхлые намеки… И при этом ни одного стоящего довода, который бы указывал хотя бы на то, что есть, есть впереди четкие пути, обещающие привести нас к истине. Я постаралась взять себя в руки – когда приступаешь к чему-то новому, надо твердо верить в успех, иначе поражения не миновать. Впрочем, может быть, эта вдовушка…

Она жила в красивой мансарде в районе Сарриа. Нас она встретила весьма любезно и ничуть не смутилась, хотя я разглядывала ее, кажется, слишком нахально. Ей было около сорока, как я знала из материалов дела. А теперь стало ясно – и тут мне помогла интуиция, – что раньше она была просто красавицей. Да и сейчас оставалась красивой. Рассмотрев ее как следует, я отметила про себя, что еще один предрассудок был побежден реальностью. Ожидая увидеть женщину с внешностью вульгарной и яркой, как обычно изображают тех, кто выходит замуж за стариков исключительно ради денег, я ошиблась. Росалия Пиньейро была одета со вкусом, макияжем пользовалась умеренно, держалась и вела себя безупречно. Она пригласила нас в довольно милую гостиную, а когда мы сели, предложила кофе.

– Я очень рада, что вы вновь взялись за расследование. Уверена, что на этот раз убийца Адольфо будет найден, – заявила она, и в лице ее на краткий миг вспыхнула решительность.

– А вы с самого начала не верили в то, что преступление совершил Абелардо Киньонес?

– Когда сразу после убийства этот самый Киньонес сбежал и его не могли отыскать, все казалось очень логичным: он проник в квартиру с целью грабежа, убил хозяина, хотя делать этого не собирался, естественно, испугался и постарался скрыться. Но, когда через два месяца и его нашли убитым в Марбелье, такая версия перестала быть для меня столь уж очевидной.

– А почему вы в то время не стали добиваться продолжения расследования?

– Понимаете, инспектор, я очень болезненно все это переживала. Когда убивают кого-то из твоих близких… Мне трудно найти подходящие слова… Это самое необычное, что может случиться с человеком. Кроме того… – Она понизила голос и опустила глаза. – Обстоятельства смерти сеньора Сигуана были очень унизительны для меня, надеюсь, вы понимаете. Я мечтала только об одном: чтобы этот дурной сон закончился и меня оставили в покое.

– Тогда почему именно сейчас вы попросили судью возобновить расследование? Случилось что-то такое, что заставило вас пойти на это? – включился в допрос Гарсон.

– Нет, ничего нового не случилось, и я уже давно считала эту историю похороненной. Зато в моей личной жизни произошли перемены, из-за чего я и обратилась к судье. Где-то с пару месяцев назад я решила продать квартиру в Барселоне и возвратиться в Галисию, к себе на родину. И переезжаю я туда совсем скоро. Мои родители очень немолоды. У меня есть там свой дом, неподалеку от них. Я приведу его в порядок и смогу заботиться о стариках, помогать им по мере сил. И вообще, меня тянет пожить на природе. В тех местах у меня много друзей и родственников, и, надеюсь, рядом с ними я найду тишину и покой. И вот, строя планы новой своей жизни, я вдруг поняла: одна вещь продолжает связывать меня с Барселоной. Я не могу уехать, зная, что убийство Адольфо осталось нераскрытым. И я чувствую вину, поскольку так никому и не сказала о своих подозрениях, поскольку не сделала всего возможного, чтобы поиски продолжились.

– Начать все заново непросто.

– Знаю, как знаю и то, что Барселона – чудесный город, но меня с ней уже ничего не связывает. Дочери Адольфо никогда меня не любили. После его смерти ни одна из них ни разу даже не позвонила мне. Поверьте, я пыталась как-то приспособиться к своему новому положению, но прошло пять лет – и ничего не изменилось, я по-прежнему совсем одна. Так что поеду в Галисию, поближе к своим корням. Я не собираюсь устраивать на родине собственное будущее, потому как никакого будущего перед собой не вижу, но там я, по крайней мере, окажусь среди близких людей.

– Напрасно вы так себя настраиваете, все в вашей жизни еще может наладиться. Я тоже был вдовцом и прожил бобылем невесть сколько лет, а потом, когда уже перестал на что-то надеяться, снова женился и сейчас счастлив.

Я онемела, услышав откровения Гарсона. Росалия Пиньейро посмотрела на него спокойно, на губах ее заиграла очень милая улыбка, в которой соединились кокетство и печаль, и произнесла с мягким галисийским акцентом:

– От всего сердца рада за вас, но сама я уже давно не верю в возможность чего-то подобного.

– Главное – не сдавайтесь, любовь может постучать в ваше окошко в любой миг.

Услышав последнюю фразу, я вздрогнула. И громко закашляла, чтобы помешать Гарсону продолжить свою речь. Я страшно испугалась, что он на этом не остановится, что порыв дешевого красноречия заведет его в бездонную пропасть самых пошлых и чувствительных сериалов. И я не ограничилась только кашлем – а на тот случай, если кашля окажется мало, чтобы проткнуть тошнотворно-приторный воздушный шар, в котором мы вдруг очутились, спросила вдову подчеркнуто сухим тоном:

– Ваш супруг часто прибегал к услугам молодых проституток?

В глазах Росалии Пиньейро с неожиданной яростью сверкнули молнии, но она тотчас сумела пригасить их и ответила:

– Нет, инспектор, насколько я знаю, ничем таким он не увлекался.

– Тогда как бы вы могли объяснить, что…

Она перебила меня с хорошо рассчитанной горячностью, которая была ей очень к лицу:

– Адольфо в последнее время перед своей гибелью был страшно озабочен. Возникли проблемы на фабрике. Финансовые дела шли неважно. И надо добавить, что дочери тоже не способствовали улучшению его настроения. С тех самых пор, как я с ними познакомилась, меня всегда поражало, насколько дерзко они себя с ним держали, видно было, что в них нет ни капли любви к отцу. Он изменился и сделался угрюмым.

– А вас он не обижал? – тут же спросил Гарсон таким тоном, словно готов был дать пару оплеух призраку Сигуана, если тот позволял себе что-либо подобное.

– Нет, ко мне он всегда относился хорошо. А с теми женщинами, как мне кажется, он просто давал выход напряжению.

– Вам известно, какие именно трудности возникли на фабрике?

– Нет, он никогда не обсуждал со мной деловых вопросов, а я его никогда ни о чем таком не спрашивала.

– Как вы познакомились?

– Он приехал в командировку в Ла-Корунью. Там у него был один очень хороший клиент, местный модельер. Он всегда покупал много тканей на фабрике Сигуана, а я работала у него в мастерской и даже была там за главную. Нас представили друг другу… Он зачастил к нам, звонил мне, приглашал…

– В то время он уже овдовел? – спросила я.

– Разумеется, он был уже вдовцом, – дернулась Росалия. – Его супруга умерла примерно за год до того.

– А когда вы поженились?

– Через семь месяцев после знакомства. Он настоял, чтобы это случилось как можно скорее, потому что ему было сложно ездить ко мне из Барселоны.

– Таким образом получается, что вы все же не были совсем далеки от сферы занятий своего супруга и тем не менее не имели ни малейшего представления о том, с какими трудностями сталкивался он у себя на фабрике, когда его убили.

– Заведовать швейной мастерской и управлять текстильной фабрикой – совсем разные профессии, инспектор. Кроме того, он был в этом отношении очень скрытным. Если хотите узнать подробности, обратитесь к Рафаэлю Сьерре, его управляющему. Он введет вас в курс дела. Я же знаю только, что после смерти Адольфо фабрика закрылась. Рафаэль открыл свое дело – магазин женской одежды. Он называется “Нерея” и находится в районе Эль-Борн. Если хотите, поговорите с ним.

– Непременно поговорим, не беспокойтесь. Если вы уедете в Галисию, оставьте нам, пожалуйста, номер телефона, по которому можно будет вас отыскать.

– Да, разумеется, и если что понадобится, я готова во всем вам содействовать.

Было очевидно, что моего помощника вдова Сигуана совершенно очаровала, достаточно было послушать его комментарии, когда мы оказались на улице: какая милая, какая любезная, какая вежливая… И конечно же она никоим образом не могла быть причастна к убийству супруга. Тут для меня кое-что прояснилось в синдроме судьи Муро: Росалия Пиньейро – это тип женщины, от природы наделенной обольстительной силой, тип женщины, способной покорить любого мужчину. Примеры тому – Муро, Гарсон да и сам Сигуан, который попросил ее руки всего через семь месяцев после знакомства. И удивляться тут нечему. Пиньейро была красоткой, но та сила притяжения, которая превращает мужчину в твоего обожателя уже через пять минут после первой встречи, на мой взгляд, связана не только с красотой. Так что же на самом деле представляла собой Росалия Пиньейро? Не про таких ли говорится, что в тихом омуте черти водятся? Не таится ли за ее податливой мягкостью неиссякаемый источник зла?

Гарсон нарушил мои размышления вопросом на всегдашнюю свою тему:

– А вам не кажется, Петра, что пришло время и пообедать?

– Фермин, вы обратили внимание на то, что Росалия Пиньейро ни разу не сказала “мой муж” или “мой супруг”? Она неизменно называла покойного Адольфо или даже сеньор Сигуан.

– Видно, допек он ее дальше некуда, но это вовсе не значит, что она сама его и прикончила. В любом случае, может, мы все-таки зайдем куда-нибудь перекусить?

– Сперва мы заглянем в Вад-Рас.

– Как бы эта женская тюрьма не испортила нам аппетит.

– Ну, вам бы это пошло только на пользу.

Реплика Гарсона звучала несколько странно в устах полицейского, который теоретически должен быть привычен к встрече с самым худшим и даже готов к ней, но сейчас мой коллега был прав: в женской тюрьме все несчастья рода человеческого словно всплывают на поверхность. Возможно, свою роль тут играет укоренившееся представление о женщине как существе почти что неземном, далеком от всякого зла и насилия. Но в любом случае сама я тоже, входя в женскую тюрьму, чувствовала, как рушатся внутри меня какие-то основы. Кстати сказать, обычно душу мне переворачивали как раз совсем незначительные детали. Например, когда я замечала у сидящих в тюрьме женщин кокетливые мелочи: бантик в волосах, чуть подкрашенные губы, туфли в тон к шарфику. Призрак какой мечты заставлял этих девушек, а то и женщин в годах стремиться к красоте? Для кого или ради чего они прихорашивались? Думаю, больше всего потрясали именно приметы повседневности в этой, предельно далекой от естественной, обстановке.

Я была знакома с начальницей тюрьмы, так как не раз наведывалась сюда прежде, и она производила на меня хорошее впечатление. Она выполняла свои неблагодарные и даже тягостные обязанности, стараясь сочетать безусловное соблюдение дистанции с уважением к заключенным. Это было очень непросто – по крайней мере для меня это было бы непросто. Я порой вспоминала ее слова: “Когда входишь в камеру, всякая сентиментальность разом улетучивается. Большинство женщин ведут себя вульгарно, они лишены элементарной культуры, привыкли кричать и ругаться последними словами. Основную часть свободного времени проводят перед телевизором – смотрят сериалы… В общем, малоприятные существа. Но при этом они нередко проявляют солидарность, бескорыстие, даже деликатность. И тогда ты вдруг понимаешь, что, выпади на их долю другая судьба, они могли бы исправиться, только вот с судьбой-то им как раз и не повезло”.

Начальница тюрьмы тотчас вспомнила дело об убийстве Сигуана, для этого ей даже не пришлось лезть в свой компьютер, и конечно же она помнила, что среди заключенных числилась Джульетта Лопес, правда, деталей той истории она по понятным причинам не знала. Она нашла электронную карточку Джульетты, но данные, появившиеся на экране, не добавили ничего нового к информации, которой мы уже располагали. Строка, где должен быть проставлен адрес Джульетты после выхода из заключения, была пустой. Начальница тюрьмы напрягла память, стараясь что-нибудь вспомнить, но быстро сдалась.

– Я сейчас позову Пилар, – сказала она. – Пилар у нас не хуже компьютера, вернее, гораздо лучше, она знает все: чем увлекаются заключенные, кто с кем дружит… Только она одна из всех наших сотрудниц способна удержать это в голове. Но в будущем году она выходит на пенсию, вот в чем беда.

– Ну, наверное, появится еще кто-нибудь с такими же способностями, – бросила я, только чтобы поддержать разговор.

– Вряд ли. К нам приходят работать молодые девушки, они очень хорошо подготовлены, но, как я не раз убеждалась, нравственная сторона дела их не очень волнует. Они лишь строго выполняют свои обязанности.

– Так оно всегда и бывает, мы, ветераны, куда более склонны к сочувствию, – поспешил вставить Гарсон, который никогда не упускал случая подчеркнуть разницу между старым и новым поколениями.

Пилар явилась через несколько минут. Вид у нее был самый заурядный: полноватая женщина с короткой стрижкой… Обращали на себя внимание лишь тусклые и лишенные всякого выражения, что называется рыбьи, глаза. Я подумала, что это от глубокой усталости, от того, что она успела всего навидаться на своем веку.

– Да, я помню Джульетту Лопес, как же не помнить. Поначалу, только поступив сюда, она много плакала, но потом постепенно смирилась со своей участью. С ней по-настоящему дружила Конча Диего. И когда Джульетта вышла на свободу, Конча получила от нее письмо.

– А сейчас вы что-нибудь знаете о Джульетте?

– Нет, по правилам она должна была оставить свой адрес и всякий раз сообщать о перемене местожительства, но этого никто никогда не делает.

– Конча Диего по-прежнему здесь?

– Здесь, ей освобождаться только в следующем году.

– Мы можем поговорить с ней?

Пилар отправилась за Кончей, и через пять минут в кабинет вошла довольно еще молодая девушка. Она настороженно смотрела на нас, и начальница тюрьмы постаралась ее успокоить, объяснив, что мы хотим всего лишь задать ей несколько вопросов.

– Ну разумеется, я помню Джульетту, – с живостью ответила Конча на наш первый вопрос. – Очень хорошая была девушка. Жизнь ее не баловала: мать родила ее без мужа и сразу же бросила. Джульетта совсем девчонкой занялась проституцией. А когда убили ее парня, страшно горевала. Говорила, что он хорошо к ней относился, помогал ей. И кто тут узнает, правда это или нет, Джульетта очень одинокой была!

– Она действительно написала вам письмо уже после своего освобождения?

– Да, и даже один раз позвонила по телефону. Сказала, что никогда больше не пойдет на улицу, лучше быть уборщицей и перемыть все лестницы, какие только есть в Барселоне.

– А она не сообщила, где живет сейчас? У вас нет ее адреса?

– Нет. На конверте обратного адреса не было. Она писала, что у нее появился новый друг, очень хороший парень. Что они решила куда-нибудь уехать, куда угодно, лишь бы подальше от Барселоны. И что благодаря курсам дизайна, которые здесь окончила, она стала неплохо зарабатывать.

– Каким образом?

– Этого она не объяснила.

– А штемпель на письме?

– Нет, этого я не помню, а само письмо сразу выбросила.

Я метнула взгляд в сторону Пилар, та тотчас меня поняла.

– Мы просматриваем письма, которые получают девушки, но подробностей не фиксируем и на штемпели, к примеру, внимания не обращаем.

Надежды, появившиеся было у меня, рассеялись. Конча покинула кабинет, а я сразу же спросила Пилар:

– А нет ли еще кого-нибудь, кто находился здесь одновременно с Джульеттой и кто ее знал, даже если они не были подругами?

– Если начальница нам позволит, мы можем пройти в тот блок, где она содержалась, и там поспрашивать.

Начальница кивнула, но сочла за лучшее, чтобы Гарсон пока посидел в ее кабинете. Пилар очень дельно все устроила, и это, по всей видимости, вообще было ей свойственно. Вскоре мы с ней вошли в помещение, где уже собрались женщины, сидевшие в тюрьме одновременно с Джульеттой. Попадались среди них совсем молодые, но большинство было средних лет, хотя мало кому перевалило за пятьдесят. Заметила я и представительниц других национальностей.

– Вы тут все говорите по-испански?

Пилар легким кивком указала на молодую блондинку славянской внешности.

– Правда, ее я никогда не видела рядом с Джульеттой, – добавила она. Потом повысила голос: – Это Петра Деликадо, инспектор полиции.

Тут же поднялся шум, послышались смешки и всякого рода комментарии. Пилар сделала шаг вперед и с властностью, какой я у нее еще не видела, крикнула:

– А ну-ка, замолчите и ведите себя повежливее. Инспектор Деликадо ведет расследование, и ей нужны кое-какие сведения, а вы обязаны ей помочь.

Конча Диего произнесла очень громко:

– Она хочет что-то узнать про Джульетту Лопес, но ведь не для того, чтобы подстроить ей какую-нибудь пакость, правда? – спросила она, повернувшись ко мне.

Ее реплика показалась мне интересной.

– Нет, конечно же нет. Джульетта освободилась и будет жить на свободе. Просто нам надо найти ее, чтобы поговорить.

– Она очень хорошо ко всем относилась, – подала голос женщина лет сорока.

– Это нам уже известно.

– С ней только Конча дружила, – добавила она же. – Она была очень скрытной, никому не доверяла.

И вдруг из глубины комнаты толстая поблекшая женщина – пожалуй, самая здесь старшая – крикнула:

– Неправда! Я тоже с ней дружила.

Опять послышались смешки и выкрики. Пилар опять установила порядок.

– А кто-нибудь еще дружил с Джульеттой Лопес? – спросила она. Все молчали, тогда Пилар, обращаясь к той, что только что назвала себя подругой Джульетты, сказала: – Ты и Конча, подойдите сюда, а остальные могут идти.

Отовсюду послышалось разочарованное бурчанье. Женщины покидали комнату, еле передвигая ноги и вполголоса переговариваясь. Я осталась с Пилар и двумя заключенными.

– Это Лола, – представила Пилар немолодую женщину. – А вторую вы уже знаете. Если что-нибудь понадобится, зовите – я постою за дверью.

Лола жевала жвачку, практически не закрывая при этом рта. У нее не хватало одного клыка, что придавало ей зловещий вид. Она бросила на меня презрительный взгляд.

– Твоя сумка, она от Loewe, верно? Я сразу поняла, что это не какая-нибудь там подделка, не из тех, что продают негры на улицах. Ты сама ее себе купила иль кто подарил?

Я буквально онемела, поняв, какую глупость совершила. Как можно было явиться сюда с такой сумкой? Но я не расставалась с ней с тех самых пор, как Маркос вручил мне ее на день рождения. Проще всего было бы заверить Лолу, что сумка не фирменная, но я продолжала молчать с виноватым видом. Тут послышался резкий голос Кончи Диего:

– Не отвечайте, инспектор! Ей-то какое дело до вашей сумки? Вообще непонятно, что она здесь делает, выпендриться захотела – никогда она не была подругой Джульетты. Тоже мне подруга выискалась!

На Лолу, судя по всему, ее слова особого впечатления не произвели, и тем не менее она вскинулась на Кончу и грубо закричала:

– А тебе-то, так твою мать, откуда это знать? Тебя кто спрашивал? Давай помалкивай, красивше будешь, кучка тараканья.

– Никогда ты не была подругой Джульетты! Щас! Стала бы она связываться с такой дрянью!

– Ой, умора! Тоже мне ангелочек нашелся! Ты скажи, скажи инспекторше, за что тебя сюда упекли!

– Заткнись, Лола, а то по роже схлопочешь!

– Она своего кота, сутенера своего, чикнула. Он ее лупцевал как хотел, вот она однажды схватила нож для хамона да и прирезала его.

Конча бросилась на нее, и я не смогла сдержать крика. Тотчас в комнату вихрем ворвалась Пилар и встала между ними.

– Ну, чего тут у вас случилось?

Обе заговорили разом, но Пилар велела им замолчать. Женщины смотрели друг на друга с бешеной яростью.

– С который из двух вы хотите поговорить, инспектор?

– С Лолой, – буркнула я, чувствуя себя последней идиоткой.

Пилар увела Кончу, и я осталась наедине с этой мерзавкой. Она тотчас снова завела разговор про сумку:

– И сколько же такая стоила?

– Это подарок.

– Ничего себе подарочек! Охренеть можно! Ну что, видели, какая здесь публика-то сошлась? А эта Конча вечно ко мне цепляется, ну, она у меня дождется…

– Вы говорили, что были подругой Джульетты Лопес.

– Это как сказать… Были знакомы, да, болтали иногда. Только она воображала больно, строила из себя… потому что училась на курсах дизайна этого. Они с Кончей, которая ушла, вечно всем талдычили, что, как только выйдут из тюрьмы, сразу станут прямо святыми и дело свое откроют… в общем, чушь всякую пороли.

– После того как Джульетта освободилась, она связывалась с вами? Писала вам? Звонила?

– Мне? С какого бодуна?

– Но вы ведь заявили, что были ее подругой.

– Знаете, все эти тюремные дружбы очень скоро из головы выкидываются. Да так оно и лучше!

– А никто ничего не говорил при вас о том, где сейчас находится Джульетта?

– Делать мне, что ли, больше нечего, как всякие сплетни слушать!

– А разве ходили какие-нибудь сплетни про Джульетту после ее освобождения?

– Да нет вроде, нет.

– Можете идти.

– И только ради этого тут такой сыр-бор устроился? Вы что, больше ни о чем меня спросить не хотите? Ну ладно… Только скажите, кто вам подарил такую сумку, инспектор, страсть как любопытно.

– Пожалуйста, уходите.

– Неужто вам так уж трудно ответить? Муж?

– Немедленно уходите отсюда! – закричала я, выйдя из себя.

Женщина сделала рукой жест, словно застегивала рот на молнию, и, волоча ноги, вышла с циничной улыбкой на губах. Оставшись одна, я будто сдулась и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Села на стул и попыталась сделать несколько нормальных вдохов. Да, конечно, не так-то легко иметь дело с подозреваемыми, но поведение тех, кому уже нечего терять, бывают куда ужасней. Тут вошла Пилар:

– Ну как, инспектор, все прошло удачно?

– Боюсь, что нет.

– Эта Лола – она совсем отпетая, кошмар, а не баба.

– За что она здесь?

– Убила проститутку, свою товарку, видно, из ревности.

– И сама же назвала Кончу Диего убийцей, сказала, что та зарезала своего сутенера.

– Это правда.

Я в изумлении воззрилась на нее:

– Что эта убийца, вас удивляет, а что та – нет, да? Так всегда и бывает! Думается, для того и нужны суды и судьи, иначе мы всегда взваливали бы вину на тех, кто вызывает у нас большую антипатию.

Выходя на улицу, я обеими руками закрыла глаза. Я была совершенно вымотана, к тому же злилась на саму себя. Удушающая атмосфера тюрьмы плюс уверенность, что я неважно справилась с ситуацией, давили на меня так, будто на голову мне положили огромный камень. Гарсон, судя по всему, понял мое состояние, он ведь достаточно хорошо меня знал и поэтому сейчас помалкивал, не позволяя себе никаких комментариев по поводу нашего визита в Вад-Рас.

– Ладно, раз уж мы оказались в Побленоу, есть два места на выбор, куда можно зайти поесть: либо отправиться в Олимпийскую деревню, либо остаться в рабочем квартале. Я бы выбрал второй вариант. Здесь полно баров, где очень недурно готовят, да к тому же они дешевые.

– О деньгах можете не беспокоиться, разве мы с вами не омерзительно богаты?

Мои слова только добавили Гарсону раздражения, однако он сдержался и не стал со мной пререкаться, а вместо этого опять заговорил о еде. Мы решили зайти в маленький ресторанчик более чем скромного вида, где группа рабочих в форменных комбинезонах уже закончила обед – теперь они пили кофе. Мы устроились за грубым деревянным столом, покрытым двумя бумажными скатертями, и официант принес нам написанное от руки меню в замызганном пластиковом чехле.

– Глядите-ка! – пришел в восторг Гарсон. – Да у них здесь даже косидо имеется! Разве вам не хочется съесть горячего супчика с турецким горохом и ломтиками мяса? Нет, это и сравнить нельзя со всякими там модными ресторанами! В них тебя голодом уморят да еще обжулят.

– Представляете, я живу в этом районе, но мне и в голову никогда не приходило зайти сюда поесть. Просто мы отвратительные снобы, верно я говорю?

– Нет, ко мне это не относится! Я простой полицейский, как прежде говорили, хожалый.

– Женатый на богатой женщине. Что вы, что я, мы живем своего рода двойной жизнью. Работаем рядом с людьми, куда менее обеспеченными и удачливыми, а вечером возвращаемся в свой привилегированный мир.

– Знаете, я прекрасно приспособился к этой ситуации.

– Это вам только так кажется, но в самый неожиданный миг появляется мистер Хайд, заставляя тебя сделать что-нибудь невпопад, – и обман тут же всплывает.

– Скажите, Петра, что там произошло, в тюрьме, не считая того, что вы не добились сведений о месте жительства Джульетты Лопес, почему вы так разбушевались?

– Видите эту сумку, Гарсон?

Он с полным равнодушием оглядел мою фирменную сумку, совершенно не понимая, к чему я клоню.

– Вижу, а что с ней не так?

– Как вы думаете, сколько она стоит?

Он снова уставился на сумку, на этот раз с бо́льшим интересом. Как я поняла, сумка показалась ему чудовищной, потому что на лице его мелькнула гримаса отвращения.

– Откуда мне знать! Сто евро? Женские штучки обычно стоят дорого.

– Тысячу, она стоит больше тысячи евро! – с победным видом выкрикнула я. – Маркос подарил мне эту сумку на день рождения. А можно, как вы полагаете, являться в женскую тюрьму с чем-то, что стоит таких денег? И я сама вам отвечу: нет и нет. Только круглой идиотке может прийти в голову что-то подобное.

– И эта круглая идиотка, разумеется, вы и есть. Но очень уж вы тонко шьете, чертовски тонко, прям самоедством занимаетесь. Подарок – это подарок, их не каждый день получают. Хотя, честно сказать, вы меня просто пришибли, когда сказали, сколько стоит сумочка. Я своей Беатрис подарил на именины духи за шестьдесят евро и считал, что ничего шикарней и придумать нельзя. А выходит, она могла посчитать меня скупердяем.

– И ведь я даже не поняла, какую дурость совершила, пока одна заключенная не спросила меня про сумку.

– Да ладно вам терзаться-то!

– Я обязана была подумать об этом!

– Вы, конечно, можете клясть себя, сколько вашей душеньке угодно, но если двойная жизнь кажется вам таким уж кошмарным противоречием, бросайте полицию и ступайте в адвокаты для избранной публики.

– Еще чего!

– Хорошо, тогда раздарите все, что имеете, бедным и станьте монахиней-буддисткой. А еще лучше – присоединитесь к пастве какого-нибудь пророка из телевизора.

– Вы, Гарсон, просто пень какой-то бесчувственный! Не знаю, право, почему я делюсь с вами своими переживаниями.

– Делитесь своими переживаниями? Да мне пришлось их клещами из вас вытягивать! Короче, говорите, что вам угодно, а я займусь своим супом, а то он уже остывает. Но вообще-то, как только я вижу, что вы яритесь и пребываете в нормальном для вас дурном настроении, я сразу на ваш счет успокаиваюсь. А про “пень бесчувственный” мне понравилось, обязательно подарю Беатрис; небось тоже захочет прищучить меня, когда мы снова начнем ссориться. Раз уж я не дарю ей сумки за тысячу евро, по крайней мере, подкину надежных боеприпасов.

Я едва не расхохоталась, но изо всех сил постаралась сохранить серьезную мину. Я попробовала суп. Он был чудесный. Иногда мне кажется, что Гарсон – самый настоящий пророк, которого я должна во всем слушаться, хотя он и не выступает по телевизору.

Глава 3

Не знаю, правда ли, что инспектор Сангуэса – лучший в нашем полицейском мире специалист по экономическим вопросам, но такая репутация закрепилась за ним в комиссариатах Барселоны. И теперь я могу подтвердить это: за рекордно короткий срок, как мы и просили, он подготовил для нас справку о финансовых делах покойного Сигуана. Обычно, забирая у него результаты его разысканий, я просила, чтобы он, прежде чем я их прочту, изложил мне свои выводы устно. Он, как правило, в таких случаях протестовал, однако в глубине души мне казалось, что ему льстит, когда кто-то не может обойтись без его обширнейших познаний.

– Иди к черту, Петра! – возмутился он и на сей раз. – Ну, подумай сама, какого рожна я стараюсь написать свои справки попристойнее, даже поизящнее, ежели потом все равно приходится пересказывать их тебе, словно я учитель в школе.

– А ты бы в любом случае старался писать получше, потому что просто не умеешь ничего делать плохо, – стала я льстить ему без зазрения совести, отлично зная, что только мужчина может, даже не покраснев, принять за чистую монету столь беспардонные комплименты.

– Просто мы с коллегами из кожи вон лезем, чтобы держать марку.

– И вам это удается, поверь. Ну, давай, не буду больше тебя хвалить-расхваливать, лучше скажи, что ты там нарыл.

– Слушай: с бухгалтерскими отчетами у этой фабрики вроде бы полный порядок. Спад начался за два года до смерти Сигуана, но все указывает на то, что затем дела стали налаживаться.

– А почему случился спад?

– Тут непросто поставить точный диагноз: возможно, были допущены ошибки в управлении, но они не нашли отражения в бухгалтерских бумагах; в итоге снизилось количество заказов от постоянных клиентов. Тем не менее за несколько месяцев до закрытия фабрики существенно выросло число контрактов с итальянскими заказчиками. Вполне вероятно, не погибни хозяин, дела бы пошли вверх.

– Как я слышала, китайские производители неизбежно угробят нашу текстильную промышленность – с их ценами не поспоришь, – вставил Гарсон.

– Да, и такое может быть. Фабрика Сигуана столкнулась с большими трудностями, и он пытался, как мог, разрулить ситуацию. Сократил число работников, продал несколько станков… И все как-то стало налаживаться. Повторяю, я уверен, останься он в живых, фабрика смогла бы выплыть. Он был человеком упорным, не из тех, кто покидает корабль при первых признаках бури; во всяком случае, продержался он куда дольше, чем любой другой сумел бы на его месте.

– И все было законно?

– Безусловно. Никаких фокусов вроде смены названия фирмы, чтобы не платить долгов или отчислений по социальному обеспечению. Все чисто.

– А после его смерти?

– Наследники сразу закрыли фабрику, не выставляя ее на продажу. Долгов за прежним хозяином не осталось. Было продано движимое и недвижимое имущество, этих денег хватило на полный и окончательный расчет с работниками и так далее. Даже кое-что перепало наследникам.

– А про завещание что ты можешь сказать?

– Самое обычное завещание: все должно быть поделено в равных частях между тремя дочерьми. Супруга наследует квартиру, в которой они жили, и некую сумму денег – без права претендовать на что-либо еще. Сигуан владел несколькими квартирами – они тоже были поделены между дочерьми. Завещание включало отдельный пункт относительно Рафаэля Сьерры, который был управляющим на фабрике и доверенным лицом хозяина. Насколько помню, ему причиталось двести тысяч евро. Как видишь, самое типичное завещание, ничего примечательного или оригинального.

– Итак, счета в порядке, завещание обычное… Если тут все и вправду так безупречно, мы не найдем ни одной щелки, куда нос сунуть.

– Ну уж прости! Я могу, конечно, что-нибудь нафантазировать…

И тогда в разговор вмешался Гарсон, он задал вопрос, показавшийся мне очень своевременным и полезным:

– Все там в порядке, все законно, допустим. Но у меня возник, скажем так, вопрос личного свойства: скажите, инспектор Сангуэса, а может, что-то вас все-таки удивило, ну, хоть какая-нибудь мелочь, деталь?

– Не знаю, не знаю, что тут ответить… Меня, например, удивило то, как быстро фабрика пошла в гору в последние месяцы своего существования. Но, разумеется, если упор был сделан на поиски новых зарубежных клиентов и удалось чего-то добиться в этом направлении… А еще, кстати, может показаться удивительным, что ни одна из дочерей не пожелала заняться фабрикой, но это уж точно – сугубо личное мое впечатление.

Личное впечатление. Когда оба они покинули мой кабинет, я продолжала раздумывать над этим его личным мнением. Дочери не захотели продолжить отцовское дело. На мой взгляд, ничего естественней и быть не может: кому нужно связываться с фабрикой, переживающей трудные времена, даже если якобы и наметился некоторый подъем? Совсем другое дело – Сигуан: даже в столь преклонные годы он ни за что не соглашался свернуть предприятие, открытое еще бог знает когда. И таких людей на свете немало, они обладают истинным призванием, для них предприятие – это продолжение их личности. Да, как раз этим нам и предстояло заняться – набросать хотя бы беглый психологический портрет убитого. Сразу мы этого не стали делать, потому, надо полагать, что трудно воссоздать психологию человека, которого вот уже несколько лет нет в живых. Как воскресить черты характера призрака? Однако я уже сейчас была уверена, что Сигуан не был вылеплен по старинному образцу. Овдовев, снова женился, да еще на женщине много моложе себя, нашел подходы к итальянским модельерам – короче, многое в нем свидетельствовало о желании вписаться в современность. А еще он имел дело с молоденькими проститутками – вот и черное пятно на его биографии. Росалия Пиньейро объясняла это переживаниями из-за проблем на фабрике. Странно, ведь дела там, по словам Сангуэсы, начинали налаживаться. С другой стороны, понятно, что свидетельству жены нельзя придавать первостепенного значения. На ее долю выпало публичное унижение – муж погиб в самых непристойных обстоятельствах. И что ей оставалось делать – признать, что она жила с блудливым стариком, которого тянуло в самую что ни на есть грязь? Вполне вероятно, она о его похождениях даже не подозревала, а может, у жены были свои сомнения и догадки, но зачем выносить на всеобщее обозрение то, что и на нее бросало неприятную тень? Кроме того, прошедшие годы наверняка притупили обиду или разочарование, испытанные в тот момент. Здоровый рассудок отлично умеет помогать своему хозяину: он стирает из памяти плохое и удерживает там хорошее.

Нам предстояло провести несколько допросов. В первую очередь допросить дочерей убитого, а также его доверенное лицо – Рафаэля Сьерру. Понятно, что побеседовать с ними необходимо, однако больших надежд на их показания я не возлагала. Дочери оказались в типичной ситуации: молодая и нежеланная мачеха уже самим своим присутствием портит чудный отцовский образ. Я предчувствовала, что они попытаются восстановить светлую память родителя: Пиньейро думала только о деньгах, она сделала все, чтобы Сигуан включил ее в завещание, а как только добилась своей подлой цели, повела себя так, что бедненький муж, не находивший дома ни супружеской любви, ни доброго к себе отношения, стал искать хоть каплю понимания у продажных девиц. Он ведь никогда не позволял себе ничего подобного при жизни первой жены, которая была образцовой матерью и вообще святой женщиной.

Я готова была поспорить на свой полицейский жетон, что услышу что-нибудь в этом роде. Мы, люди, сильно различаемся между собой, но прилежно заучиваем доставшиеся нам роли и на протяжении всей жизни не прекращаем их играть.

Мне подумалось, что правильнее будет начать с управляющего, доверенного лица Сигуана. Но тут я не могла с такой же уверенностью предрекать, что от него услышу, к тому же его показания были важны с двух точек зрения: экономической и личной. А вдруг хотя бы он рискнет признать, что была у его шефа тяга к юным жрицам любви.

Я отправилась к Гарсону и застала его за чтением справки, поступившей от судьи. В руке он держал стаканчик с кофе. Он не поднял на меня глаз и заговорил так, словно все это время мы находились в его кабинете вдвоем.

– Я вот что думаю, инспектор, не побеспокоить ли нам дочек этого жмурика.

– Ну что за словечко! Я бы предпочла более уважительный тон.

– Жмурик он и есть жмурик. Или вам больше по вкусу “покойник”?

Гарсон прекрасно знал, что я терпеть не могу шуточек, унижающих достоинство умершего, хотя они очень распространены среди врачей и полицейских. Поэтому я строго ответила:

– Что касается моего вкуса, то я предпочла бы выслушать ваши соображения по этому делу, если, конечно, вы вообще способны соображать хотя бы несколько минут подряд – без перерывов.

– Так вот, коль скоро нам необходимо развернуть полномасштабную карту событий, как нынче выражаются, то в самое ближайшее время хорошо бы побеседовать с дочерьми несчастного. Это, кстати, поможет составить психологический портрет Сигуана.

– Должна признаться, как это ни прискорбно, что минуту назад я думала о том же самом. Беда вот в чем: мне страшно лень этим заниматься – боюсь, я и так знаю, что они нам наговорят. А три допроса с политкорректными ответами – для меня явный перебор.

– Могу хоть отчасти вас успокоить: средняя из сестер вот уже десять лет как живет в Нью-Йорке. Еще в Испании она выучилась на психиатра и, уехав, открыла собственный кабинет на Манхэттене. Это я узнал из справки, полученной от судьи. Кажется, она почти не бывает в Барселоне. Разве что на похороны отца приезжала да еще несколько раз. Зовут ее Элиса.

– А две другие?

– Старшую зовут Нурия, младшую – Росарио.

– Да я не про имена спрашиваю.

– Нурия живет в Барселоне с мужем, он – директор испанского отделения мультинациональной компании. Она же сама, судя по всему, нигде не работает. Младшая тоже замужем, служит учительницей в специальной школе для детей с ограниченными возможностями – кажется, так это называется.

– И наверняка именно Росарио, то есть младшая, сильнее и нежнее других любила своего отца.

– С чего вы это взяли?

– Чистый “Король Лир”. Вы не читали Шекспира? Из трех дочерей две непременно оказываются неблагодарными и корыстными. И только младшая любит отца всем сердцем, правда, в конце концов и она его предает.

– А я всегда считал, что неблагодарными по отношению к отцу бывают только сыновья.

– Надо думать, всякое случается.

– А к матери?

– Тоже!

– Мир не может быть таким отвратительным, Петра. Должно существовать и хоть что-нибудь прекрасное.

– Работа! Поэтому – полный вперед! Разговор с дочками мы постараемся по возможности отодвинуть на потом. Начнем с доверенного лица. У вас есть адрес его магазина?

Гарсон полистал свою чудесную записную книжку и воскликнул:

– Нашел! Магазин находится в районе Эль-Борн и, если помните, называется “Нерея”.

В районе Эль-Борн прежде находился барселонский оптовый рынок. Когда рынок перевели в пригород, место оставалось в запустении, пока здешние власти не превратили его в подобие лондонского Ковент-Гардена. Сейчас здесь полным-полно ресторанов, модных бутиков, художественных галерей и разных дизайнерских мастерских – все в чисто нью-йоркском стиле, все по последнему писку моды. Здешнее жилье подорожало в три раза. По мере того как занимавшие его старики вымирают, на их квартирах нагревают руки перекупщики – естественно, прежде их перестраивая. Хотя так развиваются сейчас все города: здания обновляют, а людям спокойно позволяют умирать.

Модный бутик, принадлежащий Рафаэлю Сьерре, не слишком отличался от прочих: помещение с высокими потолками, больше похожее на фабричный склад ранней индустриальной эпохи, и очень ограниченный выбор одежды, которая безучастно висела на вешалках, загнанных в самый дальний угол. Прежде чем обратиться к девушке, хозяйничавшей в торговом зале, мы оглядели товар: все в минималистском стиле, блузки, которые в былые времена подошли бы разве что какой-нибудь приютской девчонке, бесформенные пальто и брюки из жеваной ткани. Много черного и много серого, немного гранатного – чтобы чуть оживить эту тусклость и монотонность. Сюда, должно быть, приходят покупательницы с очень изысканным вкусом, не иначе. Мой помощник поглядывал на ценники, и выражение его лица менялось от возмущенного до недоверчиво-растерянного. Он шепнул мне на ухо:

– Вы видели, сколько стоит их барахло? Это же черт знает что такое, этими тряпками только полы мыть! Неужели хоть одна женщина решится что-нибудь здесь купить?

Шепот Гарсона, как и всегда, можно было без труда расслышать за километр, поэтому продавщица немедленно подскочила к нам и, скорчив такую рожу, будто ее заставляют съесть тошнотворное блюдо, изрекла классическое:

– Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Можете… – ответила я неожиданно резко. – Мы хотели бы увидеть сеньора Сьерру.

– Как о вас доложить? – спросила она высокомерно.

– Фермин Гарсон и Петра Деликадо, – сказала я и добавила мстительно: – Из национальной полиции.

Девушка скривила рот, словно страдала тиком, и исчезла за боковой дверью с такой скоростью, что ее траурное облачение из легкой ткани завихрилось вокруг слишком тощего тела. Вскоре она вернулась, уже вроде бы отойдя от изумления, и пригласила нас следовать за ней. Мы миновали короткий коридорчик, в котором также висела на плечиках одежда, и попали в кабинет, где нас ожидал Рафаэль Сьерра. Кабинет был просторным и уютным, скупо обставленным элегантной современной мебелью. Сьерре было лет пятьдесят с небольшим. Невероятно худой. Седые волосы, черный костюм с фиолетовой рубашкой без галстука. Я представилась сама и представила Гарсона.

– Вам известно, что вновь открыто производство по делу об убийстве Адольфо Сигуана?

– Да, разумеется. Я поддерживаю связь с этой семьей, и мне сообщили…

– С какой именно частью семьи покойного вы общаетесь? – очень кстати ввернул свой вопрос Гарсон.

– Вам должно быть известно, что у нас есть общие дела с Нурией, его старшей дочерью.

– Нет, мы этого не знали.

– Сеньор Сигуан включил меня в число своих наследников, и после его смерти я решил открыть этот магазинчик. Нурия вошла со мной в долю. За что я ей очень благодарен, потому что запустить торговлю авангардной одеждой гораздо труднее, чем это может показаться. Нурия – моя компаньонка, двадцать процентов принадлежит ей. К тому же благодаря этому я не совсем порвал связь с миром дона Адольфо, человека, которого я безмерно уважал и которого никогда не забуду. Не хотите ли кофе?

Он налил нам великолепный кофе из машины, больше похожей на космический корабль, которую держал в скромной тумбочке-баре. Потом продолжил рассказ – уже по собственному почину:

– Дон Адольфо был исключительным человеком, одним из представителей славного золотого века нашей промышленности, века, которому уже не суждено повториться. Адольфо Сигуан всегда выделялся на фоне прочих предпринимателей. Если бы в Каталонии с текстильной промышленностью не случилось того, что случилось… И ведь все сразу спустили паруса. Все, кроме него. Сеньор Сигуан принял бой – модернизировал фабрику, и она осталась конкурентоспособной, а этим все сказано.

– И тем не менее незадолго до его смерти на фабрике опять возникли очень серьезные проблемы. Что было тому причиной?

– Понимаете ли, инспектор, кризис в секторе гигантов моды разразился нешуточный. Кроме того, нельзя не учитывать, что речь шла не о мультинациональных компаниях, которые в целях выживания могут добиться налоговых льгот либо запустить линию косметики или любое другое побочное производство, что угодно! Речь шла о модельерах, которые должны обладать талантом, должны использовать ручную работу, то есть о прет-а-порте самого высокого качества. Они и были нашими главными клиентами, и по ним новые времена нанесли сокрушительный удар. Мы переживаем экономическую деградацию – а заодно и деградацию хорошего вкуса, многие фирмы пришлось закрыть. Впечатление такое, будто места на рынке сохраняются либо для чудовищной дряни, либо для немыслимой роскоши. Предприятия, выполняющие роль промежуточного звена, должны вести сражение на разных фронтах – и не в последнюю очередь против наглого пиратства азиатских стран. Но мы снова начинаем шагать довольно уверенно. И я не сомневаюсь: если бы сеньора Сигуана не убили, дела на фабрике опять пошли бы в гору.

– Ситуация стала выравниваться благодаря новым контрактам с итальянскими модельерами, правильно я поняла?

– Да, это было очень важной частью программы, хотя были и другие причины. Верно, что поначалу шеф слегка растерялся, но затем взял себя в руки. Дон Адольфо был бойцом, каких мало.

– Вы очень хорошо о нем отзываетесь, надеюсь, не потому, что его уже нет в живых, – вдруг, ни с того ни с сего, вставил Гарсон.

– Я не просто сохранил о нем добрую память, я преклонялся перед ним и продолжаю преклоняться до сих пор. И оснований у меня предостаточно. Я был мальчишкой из совсем простой семьи, без всякого образования, и дон Адольфо дал мне шанс – я начал у него работать с самой нижней ступеньки. Он научил меня всему, что я теперь знаю, а годы спустя назначил управляющим своей фабрикой. Я получил от него часть его денег по завещанию, и он всегда относился ко мне с пониманием, по-человечески, словно родной отец. Как я еще могу отзываться о нем?

– Что касается убийства… – Я постаралась вернуться к главному пункту – панегириков мы уже наслушались. – Каково ваше мнение о тех обстоятельствах, при которых был убит дон Адольфо?

Он развел руки в знак полного неведения:

– Ну что я могу тут сказать?

– Ваш шеф всегда имел привычку пользоваться услугами проституток? – влепил Гарсон еще один из вопросов, свергающих сеньора Сигуана с высокого пьедестала.

– Мой шеф страшно переживал, когда от рака умерла его супруга.

– И тем не менее снова женился.

– Да, но он привык к безупречным отношениям со своей первой женой, они ведь прожили вместе много лет.

– Вы хотите сказать, что второй брак оказался неудачным?

– Нет, никогда бы не рискнул утверждать подобного! Но что-то, видно, переменилось в его образе жизни, раз он стал искать общества таких девиц. Иначе я не могу это объяснить, он всегда был человеком непогрешимого поведения.

– А какие отношения у него были с дочерьми? – спросил мой помощник.

Прежде чем Сьерра успел ответить, зазвонил мой мобильник. Я отошла в сторону и ответила. Со мной хотела поговорить начальница женской тюрьмы. Я поскорее вышла в коридор.

– Петра, прости, что я тебя беспокою, но одна из наших женщин, та, с которой ты уже беседовала, настаивает, чтобы мы устроили ей телефонный разговор с тобой. Как быть?

– Давай мне ее немедленно.

– Учти, это Лола и я понятия не имею, что у нее на уме.

Я вдруг почувствовала, как от нетерпения меня начало колотить. Ожидая, я слышала невнятные голоса на том конце провода. Потом снова раздался голос начальницы:

– Петра, она желает разговаривать с тобой один на один, чтобы меня рядом не было. Я ей это позволю, чтобы помочь твоему расследованию. Но, разумеется, если возникнет что-то, о чем я должна знать…

– Не беспокойся, ты будешь в курсе дела.

Я хорошо помнила простецкую повадку и наглость этой заключенной.

– Здравствуйте, инспектор, это я, Лола. Я хотела с вами поговорить, но они мне никак не позволяли.

– Понятно, теперь вы имеете такую возможность, говорите, что вы хотели сказать. Я вас слушаю.

– Тут дело такое… Мне ведь известно, где живет сейчас Джульетта Лопес.

Я буквально потеряла дар речи. Не знала, что сказать, потому что не знала, как к услышанному отнестись. Надо было держать себя решительно и вместе с тем не помешать ей говорить свободно.

– Правда известно?

– По крайней мере, еще год назад она там жила, там, где я знаю, и вряд ли куда с тех пор переехала.

– Ну и?.. Я вас слушаю.

– Да только у меня есть свои условия, а то ничего не скажу…

– И что вы хотите, Лола? Кстати, за сокрытие информации от полиции полагается наказание, к тому же вряд ли вы можете что-то требовать.

– Будете грозиться – дам вам фальшивый адрес, а потом скажу, что просто ошиблась. За это мне ничего не будет.

– Слушайте, Лола, может, хватит? Не испытывайте моего терпения, говорите же наконец, что вам надо.

– Мне нужна ваша сумка, сумка от Loewe, с которой вы приходили тогда в тюрьму.

Я оторопела. Вот уж чего я никак не могла ожидать – и поэтому не сразу нашлась с ответом. Эта женщина была настоящей мерзавкой, а я не привыкла иметь дело с публикой такого рода. Мне пришло в голову, что надо заговорить с ней на ее же языке и посмотреть, как пойдет разговор дальше.

– Эта сумка стоит очень дорого.

– Но и то, что знаю я, тоже стоит очень дорого.

– Ладно, через час я буду у вас.

– Только с сумкой.

– С сумкой. Но учтите, если я напрасно потрачу время, если это очередное вранье или какой-нибудь фокус, чтобы…

– Да знаю я: тогда вы так закрутите гайки, что мне мало не покажется. И вот еще что: не вздумайте рассказать… ну, про сумку… начальнице или еще кому! Пусть они считают, что вы просто взяли и подарили мне свою сумку – и все! А то потом начнется…

Я была так погружена в свои мысли, что, возвратившись в кабинет, не сразу сообразила, чем мы тут занимаемся и кто такой Сьерра.

– Простите, но я вынуждена вас покинуть по срочному делу. Сеньор Сьерра, с вами продолжит беседу мой помощник. Спасибо, что согласились нас принять.

Почти у самой двери меня догнал Гарсон. Он всего лишь поднял брови в знак вопроса: куда я так спешу? И я прошептала ему на ухо:

– В женскую тюрьму.

Он кивнул и вернулся к хозяину магазина. Я же почти бегом вылетела на улицу. Надо было заехать домой – взять треклятую сумку.

Мне не повезло: как раз в тот момент, когда я выходила из спальни, держа в руках столь нужный мне сейчас предмет, из своей мастерской по лестнице спустился Маркос.

– Маркос, что ты делаешь дома? Я и не знала, что ты здесь!

– Надо было обмозговать несколько предложений, и я вернулся сюда, в мастерскую, здесь как-то спокойнее. А ты-то сама что делаешь дома в такое время? И куда собралась с двумя сумками?

– Дорогой, вполне может так случиться, что по чисто служебным причинам мне придется расстаться с твоим подарком.

– Ничего не понимаю. С каким подарком и по каким еще служебным причинам?

– Отвечаю по порядку: подарок – сумка от Loewe, а служба – полицейская.

– Опять не понял.

– Сейчас я ничего не могу тебе объяснить, очень спешу. Давай поговорим потом.

Он выглядел расстроенным и обиженным.

– Послушай, Петра, тебе и вправду кажется нормальным…

Я резко его оборвала:

– Мне не кажется нормальным как раз то, что я болтаю тут с тобой, когда мне надо разбираться с одним срочнейшим делом. Вечером увидимся. Пока.

Выходя, я хлопнула дверью куда сильнее, чем было нужно. Пропади оно все пропадом! Неужели ни один мужчина не способен понять, что у женщины тоже может быть важная работа? А если уж я начала задавать риторические вопросы, то вот и следующий: а нормальные мужчины, они вообще где-нибудь существуют? Может, Господь таких и не создал из проклятой райской глины? Хотя там, видать, была скорее одна сплошная грязь… Я готова была зарычать как рассвирепевшая львица и, не теряя больше времени, направилась к машине упругими шагами тигрицы. И, уже не зная, какому еще дикому зверю подражать, глубоко вздохнула и постаралась доехать до тюрьмы, не покушаясь на жизнь пешеходов.

Начальница тюрьмы, увидав меня, только скептически пожала плечами. Достаточно было глянуть на ее лицо, чтобы понять, с каким недоверием она относилась к тому, что собиралась сообщить мне Лола.

– Ты сама знаешь приемчики таких баб. Она настаивает на том, чтобы вас оставили вдвоем, но ты должна делить на сто все, что она тебе будет впаривать. Это настоящая мегера, не забывай.

– Не забуду, но я вынуждена испробовать все средства, какие только имеются. А вдруг она и вправду знает что-нибудь важное.

Новая встреча с Лолой тотчас вернула меня к действительности. Неужели я и вправду надеялась, что подобная особа поможет мне распутать этот узел? Ее наглая ухмылка, как и издевка, прозвучавшая в голосе, не сулили ничего хорошего. Я включила желтые огни предупреждения. Понятно было: она мечтала заполучить мою сумку, и я знала, что ради нее она способна на все. Ладно, какая разница, к этому времени я так возненавидела чертову сумку, что готова была вышвырнуть ее на помойку.

– Ну, как делишки, инспектор? Сумочку-то, как вижу, вы захватили. Держите, значит, слово.

– Слово я держу, но и тебе бросать слова на ветер не позволю. Короче, если хочешь получить сумку, начинай рассказывать. Давай, я слушаю.

– А можно мне ее потрогать?

Я отдала ей сумку, и она принялась гладить ее, словно это была голова младенца или тело любовника. И при этом блаженно улыбалась. Руки у Лолы были темные и шершавые, с ногтями, покрашенными ярко-красным лаком. Внезапно она глянула на меня со злобой, которая выплеснулась у нее откуда-то из самых глубин.

– Вы и представить себе не можете, что значит для меня заполучить такую сумку – чтобы она была моей, только моей! У меня никогда не было ничего красивого, и у моих сестер тоже не было, и у матери не было. Вечно нам доставались только всякое дерьмо и дешевка. А мне ведь тоже нравятся хорошие вещи. Почему, скажите, у одних женщин есть все самое красивое, а у других – ничего. Вам это кажется справедливым?

– Лола, давай ближе к делу. Теперь пришла пора тебе выполнить твою часть договора.

– Ладно, только не рассказывайте ничего этим, из нашей тюрьмы, про то, что я вам рассказала. И про сумку тоже не говорите. Идет?

– Ну, хватит условий, говори!

– Джульетта Лопес живет в Андалусии. В деревне, неподалеку от Ронды. Живет с каким-то парнем, и они вместе делают садовую мебель на продажу.

– Откуда тебе это известно?

– Ну вот, началось! А вам какое дело? Знаю – и все тут.

– Отвечай, или наш уговор не действует.

– Хорошенькое дельце! Ладно, я знаю это, потому что прочла в письме, которое Джульетта прислала Конче Диего где-то года два тому назад. Можете пойти и спросить у нее самой. Разве вы не говорили, что скрывать информацию от полиции – это преступление? Так вот, можете ее прям сейчас и обвинить, ведь, чтобы прикрыть свою подружку, она все это утаила.

– А как тебе удалось прочитать письмо?

– Как-как? Украла я его, понимаете, украла!

– Ты украла именно это конкретное письмо?

– Да нет, я украла все, что было у нее в шкафчике. Ерунду всякую, дерьмо сплошное, Не думайте, я украла, только чтобы ее позлить. Эта девка меня бесит. Воображает из себя много. Она, видишь ли, лучше всех. Такие дуры, как она, ловятся на все эти разговорчики про перевоспитание – и Джульетта тоже из тех же. Ходят святошами и вечно лижут задницу надзирательницам. Тошнит прямо.

– А что ты сделала с письмом?

– Да выкинула на фиг! Сами подумайте, на кой ляд оно мне сдалось? Еще не хватало, чтобы кто заметил и мне бы по мозгам дали.

– Информация, которую ты мне дала, очень неполная. А адреса Джульетты в письме не было?

– Не знаю. Вы – полиция, вот и ищите.

– Попробуй вспомнить. Где и кому продавали они сделанную мебель?

– Да нет, куда мне вспомнить! Впрочем, погодите! Вспомнила: они придумали для того, что делали, особое название, вроде марки, – “Чистая природа” или “Чистое дерево”, точно не скажу, но что-то типа того. А вспомнила я потому, что меня тогда еще смех разобрал: сама-то она шлюхой из последних была, а вон, поди, назвала свои изделия чем-то там “чистым”, умора ведь! Понятно, о чем я? Понятно, в чем тут соль?

Она смотрела на меня с омерзительной улыбкой, открывавшей зубы, испачканные красной помадой. Я протянула ей сумку, и она почти выхватила ее из моих рук, а потом прижала к груди словно ребенка. Я позвала надзирательницу, которая ждала за дверью. Войдя, чтобы отвести Лолу в камеру, она тотчас заметила сумку.

– А это что? – спросила она.

Я быстро объяснила:

– Сумка теперь принадлежит Лоле. Я ей сумку подарила.

– Инспектор – очень хорошая женщина. Я ничего у нее не просила. Правда ведь, инспектор?

– Не просила, – пробормотала я, и она удалилась с победным видом.

Договор дороже денег, подумала я, даже если ты его заключила с самим дьяволом. Кажется, я даже почувствовала облегчение, расставшись со злосчастной сумкой. Обе мы с Лолой оказались в выигрыше. След, который она мне указала, кое-что обещал, а эта негодяйка наконец-то получила в свое владение кусочек красоты, о чем так долго мечтала. Да, сделка получилась обоюдовыгодная, хотя для меня она, пожалуй, обернется третьим разводом.

Я направилась в кабинет начальницы и попросила устроить мне встречу с Кончей Диего. Она кивнула, не задавая лишних вопросов, и вскоре Конча явилась в комнату свиданий. Она смотрела на меня с любопытством.

– Конча, я знаю, что было в письме, которое прислала тебе Джульетта.

Любопытство на ее лице сменилось растерянностью.

– Откуда?

– Не могу тебе сказать откуда, но знаю, что Джульетта живет в деревне, недалеко от Ронды. Они с ее парнем делают садовую мебель. Теперь мне нужен только ее точный адрес.

– У меня его нет, – выпалила она.

– А тебе известно, какую марку они придумали для мебели, которую изготовляют?

– Там об этом не упоминалось.

– Пойми, Конча, я не собираюсь каким-либо образом портить Джульетте жизнь, наоборот, я пытаюсь выяснить, что же на самом деле тогда случилось.

– Оставьте ее в покое, инспектор. Если вы ее найдете, ей будет только хуже. Она уже сполна заплатила за то, что сделала. Оставьте ее в покое.

– Скажи хотя бы, что те сведения, что я получила, верны.

Она ничего не ответила и просто сидела, уставившись в пол. Нет, ничего она мне больше не скажет, но я поняла ее молчание как подтверждение. Пока я шла к двери, она все повторяла:

– Оставьте ее в покое.

Вернувшись в комиссариат, я сразу же заперлась у себя в кабинете, включила компьютер и стала пробовать все возможные варианты: “Садовая мебель “Чистая природа”, “Садовая мебель, изготовленная в Ронде”, “Садовая мебель из Андалусии”, “Мебель “Чистое дерево”, “Садовая мебель “Джульетта”. Ничего интересного не попадалось. Полученные от Лолы данные казались мне вполне правдоподобными, только странно было, что Джульетта и ее парень не поместили никакой рекламы в интернете. Хотя, вполне возможно, они работали на какой-то конкретный магазин, который забирал всю их продукцию. В таком случае реклама им не нужна. Я стала искать лавки в Ронде, торгующие садовой мебелью. Ничего. Стала искать просто мебельные лавки – таких было много, слишком много, но никакой пользы из этой информации я не извлекла. Ясно одно: надо отправляться в Ронду, другого выхода нет. Отправляться нам с Гарсоном.

Глава 4

Комиссар Коронас ответил мне своим обычным “что-что?”, и означало это вовсе не вопрос, а изумление.

– Времена переменились, Петра, сейчас так запросто, как раньше, по стране не покатаешься. Общий кризис, как вам известно, и деньги полиции выделяются не такие большие, как прежде. Надо считаться с реальностью.

– Ну, уж в это мне трудно поверить, я имею в виду, что когда-то полиции выделялись большие деньги.

– Короче, теперь мы должны сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать, и экономить на всем, на чем только можно.

– Я же не прошу послать нас в Сингапур. Ронда не так уж и далеко.

– И все равно надо запрашивать разрешение, доказывать необходимость поездки и оформлять кучу бумажек.

– А если позаимствовать чуток из секретных фондов?

– В этих фондах остались одни пауки и мыши. А о том, чтобы вместе с вами отправился Гарсон, даже и думать забудьте. Вы сами прекрасно справитесь.

– Но…

– Никаких “но”! Через два дня получите разрешение на поездку.

– Но два дня – это слишком долго!

– Долго? А куда нам торопиться? Покойник давно в могиле, да и убийца никуда не денется, так что…

Думаю, полиция – не единственная организация, где тебе сперва поручают ту или иную работу, а потом жмутся и не дают того, что нужно, чтобы ты ее выполнил. Парадоксы государственной службы. Но то, что я не одна в таком положении, меня мало утешало. Работать вместе с Гарсоном стало для меня привычкой, с которой я сжилась. Кроме того, меня раздражало это жмотство, потому что за ним словно бы таилось недоверие. Как будто поехать в командировку – это какое-то немыслимое развлечение. Да еще два дня ждать разрешения! Господи, а ведь из всех добродетелей, которых требуют от полицейского, терпение дается мне труднее всего, так же как и умение безоговорочно подчиняться начальству.

Я вернулась домой. Включила компьютер. Надо было заново распланировать работу и решить, чем именно заняться в ближайшие два дня. Но прежде всего требовалось остыть, взять себя в руки. Я внимательно перечитала отчеты. Что ж, хорошо, тогда мы побеседуем с дочерьми Сигуана сейчас, а не после моего возвращения из Ронды, как запланировали. Этим мы и займемся с моим помощником, дожидаясь, пока мне позволят истратить сколько-нибудь жалких евро на билет и гостиницу. Где они, мечты моей юности, в которых я видела себя разъезжающей по всей Европе в погоне за особо опасным преступником? Изысканные салоны, роскошные отели – и я в строгом элегантном костюме, подчеркивающем фигуру. Дерьмо! – как обычно говорят люди попроще, когда их затягивает в болото экзистенциальной тоски. Хотя, если хорошенько подумать, я уже вполне повзрослела, а продолжаю предаваться все тем же смешным грезам: инспектор Петра Деликадо расследует преступление международного масштаба с гламурной подкладкой. И когда только человек становится по-настоящему взрослым? Всякий раз, когда я вспоминаю какой-нибудь эпизод из прошлого, мне кажется, что ни моя личность, ни мои поступки не были достаточно зрелыми для соответствующего возраста. Ну вот, скажем, сейчас – стоило мне подумать о неудачном завершении дела, о профессиональном поражении… Не слишком ли большое значение я всему этому придаю? Я решила приструнить себя саму, а заодно и поучить мудрости. “Спокойствие, Петра, – сказала я себе. – Не надо отчаиваться. Толку от этого никакого. Ведь вам с Гарсоном есть чем заняться. И эти два дня могут оказаться очень даже полезными”.

Я услышала, как поворачивается ключ в дверном замке. Это Маркос возвращался с работы. Он вошел и поцеловал меня в губы, как обычно. Выполнив этот любовный ритуал, он уставился на меня с каменным лицом.

– Ну а теперь ты можешь наконец объяснить, что произошло с твоей сумкой? Сейчас, надеюсь, подходящий момент для такого разговора?

О том, в каком он пребывал настроении, долго гадать не приходилось: раздражение чувствовалось на расстоянии. И я попыталась вести себя в соответствии с теми правилами зрелого возраста, о которых только что размышляла: спокойствие и покладистость.

– Трудно такое объяснить, дорогой, но, честно признаюсь, мне пришлось ее подарить. Одна свидетельница, она сидит в женской тюрьме, потребовала у меня сумку в обмен на важную информацию. У меня не было другого выхода, и я вынуждена была согласиться на этот шантаж. Она знала такую вещь, без которой нельзя сдвинуть с места расследование, которое мы с Гарсоном ведем.

– Значит, так ты ценишь мои подарки! Я не говорю о материальной стороне вопроса, но знала бы ты, чего мне стоило выбрать для тебя эту сумку! Я попросил нашу секретаршу пройтись со мной по магазинам, чтобы можно было ориентироваться на женское мнение. А сколько сумок мы перебрали! И обошли не меньше десятка магазинов.

– Я знаю, Маркос, и, поверь, мне страшно жаль, что так случилось. И целиком признаю свою вину, мне ведь не пришло в голову, что ходить с такой сумкой по служебным делам – это, по сути, провокация. Корчила из себя черт знает что: мол, я не чета тем бедным и ничтожным людишкам, с которыми вынуждена иметь дело по ходу следствия. Нельзя было так себя вести, только теперь я это поняла. Такая сумка – только для частной жизни.

– О какой частной жизни ты говоришь? У нас ведь с тобой на самом деле нет никакой частной жизни – ты, кроме работы, ни о чем больше не думаешь. Всегда одна только работа! Когда я возвращаюсь, ты уходишь. И, как правило, предсказать твой распорядок дня совершенно немыслимо. Чтобы не чувствовать себя одиноким кретином, я беру домой работу, чего раньше почти никогда не делал. Мы с тобой муж и жена, но есть соседи по кварталу, которые видятся чаще, общаются ближе, чем получается у нас.

Я продолжала сохранять героическое спокойствие, как положено зрелому человеку, но давалось мне это все с большим и большим трудом. Я предложила:

– Знаешь, что нам надо сделать для начала, чтобы найти выход из этой ситуации? Сесть и побеседовать под бокал вина о всяких таких вещах. Понимаешь, главное – сохранять контакт.

– Ничего не выйдет, у меня сегодня ужин с архитекторами из Мадрида. А ведь я говорил тебе о нем и даже приглашал, если пожелаешь, пойти со мной, но ты, само собой, позабыла. Ты вообще никогда не слушаешь, что я тебе говорю.

– Это типичный упрек в устах жен, ты-то почему им пользуешься?

– Пойду переодеваться, еще немного – и опоздаю.

Я собиралась пустить в ход юмор, но и юмор мне не помог. Наверняка Маркос явился с работы не в духе и выплеснул на меня свое дурное настроение. Я налила себе виски и включила телевизор. Кучка журналистов обсуждала современные проблемы. Снова появился мой муж – теперь уже расфранченный.

– Я пошел, Петра. Может, хоть завтра у нас найдется время вместе пообедать… если, конечно, я не слишком многого от тебя требую.

Это язвительное замечание, а также первый глоток виски мгновенно покончили с моей одноразовой рассудительностью, как и с манерами зрелого человека.

– Прости, Маркос, но ведь это ты сегодня уходишь из дому, чтобы с кем-то поужинать. А я сижу себе спокойненько, как и положено пушистой женушке. Так что не надо валить всю вину на меня!

– Пока, – прошипел он. – Сейчас мы снова начнем спорить, а я и без того опаздываю.

Оставшись одна, я тотчас и от души раскаялась в излишней мягкости и уступчивости. Выдержка и зрелость? Ну уж нет! В следующий раз надо сразу же закатить скандал, вместо того чтобы осторожно нащупывать пути к примирению. Иначе сбудется вечно справедливое правило: чем больше ты уступаешь, тем крепче тебя бьют. И вообще, семейная жизнь – жуткая вещь! И уж мне ли, три раза побывавшей замужем, этого не знать! Живи я одна, возможно, думала бы с долей ностальгии, как думают о чем-то неведомом: ах, это мелкие детали повседневности, которые надо одолевать вместе, ах, и это тоже одна из сторон любви – взаимопонимание! К чертям собачьим! – выплюнула я свою злость. Bullshit! – перевела я свою злость на другой язык. Потом залпом осушила стакан и немедленно налила себе новую порцию. Выключила телевизор – лучше ничего не знать о чужой глупости, с лихвой хватает и своей собственной, во всяком случае, поначалу ее легче переносить.

Гарсон расстроился, когда узнал, что ему не удастся прокатиться со мной в Ронду. Он пустился в рассуждения о том, что такая слаженная команда, как наша с ним, ни в коем случае не должна разбиваться в ходе расследования из соображений экономии. По его словам, национальная полиция и прежде никогда не знала роскошной жизни, но до нынешних времен те лимиты, в которых мы действовали, все же позволяли, по крайней мере, оплатить дешевую гостиницу для двух сотрудников. Однако, продолжал он не без занудства излагать свои претензии, если они начнут и дальше ставить нам палки в колеса, то к чему мы придем? А вот к чему: будем носить пистолеты без патронов – ради экономии, закладывать в ломбард наручники, когда иссякнут средства, чтобы дотянуть до конца месяца, разбивать палатки в поле на время командировок… Должна признать, что он несколько преувеличивал, хотя немалая доля правды в его ворчании присутствовала. Когда ты идешь по следу убийцы, любые ссылки на нехватку денег на текущие расходы кажутся опасным легкомыслием.

– Если вы сочтете это уместным, инспектор, я пойду к Коронасу и не отстану от него, пока он не разрешит мне поехать с вами в Ронду. Я вон сколько лет знаю комиссара и давно усвоил, что, если насесть на него по-умному, можно поколебать любое из его твердых решений. Он не выносит, когда его донимают.

– Не стоит. На сей раз выполним приказ без возражений, но обещаю вам: если шеф снова попытается исключить вас из какой-нибудь поездки и так далее, я сама устрою ему такое, что мало не покажется.

Гарсон не стал спорить и, пока мы шли на встречу с Нурией, старшей дочерью Сигуана, рассказал о том, чем завершился допрос Рафаэля Сьерры.

– После того как вы ушли и пока я сам с ним не распрощался, он все время дудел в одну дуду: Сигуан есть бог и Сьерра – пророк его.

– Да, он человек благодарный, сразу видно, но ведь и есть за что благодарить. А он не упомянул, кстати, как идут дела в его магазине?

– Сказал, что от клиенток отбоя нет и дела идут прекрасно. А я только лишний раз убедился, что не способен понять женщин: ну как они могут наряжаться в то, что продается в этой “Нерее”?

Я рассмеялась:

– Вот такие мы, женщины, Фермин, – умеем видеть красоту даже там, где никакой красотой и не пахнет.

– Да еще платите бешеные деньги!

– А как вам показалось, Сьерра считает обоснованным возобновление следствия?

– Наоборот, он без оговорок верит в официальную версию: убийца убит другим убийцей из той же среды.

– И ему, само собой, кажутся подозрительными мотивы, толкнувшие Росалию Пиньейро обратиться к судье?

– Да, на что-то такое он намекнул. Думаю, он целиком и полностью на стороне дочерей. Сейчас послушаем, что нам наговорит старшая.

Нурии Сигуан было чуть меньше пятидесяти. Высокая, крепкая, на вид довольно властная. Неяркая блондинка. Одета со строгой элегантностью, как часто одеваются женщины-политики. Встречу она нам назначила в своей огромной квартире, в самом дорогом районе Барселоны. В убранстве квартиры царил стиль эклектической и традиционной роскоши. Я внимательно пригляделась к лицу этой женщины и не нашла в нем ничего примечательного, кроме разве что постоянного напряжения, из-за которого черты его, как ни странно, словно бы разглаживались, и оно выглядело одновременно моложавым и нервным. По всему было очевидно, что она не желала терять времени на беседу с нами. Она говорила быстро и сопровождала свои слова нетерпеливыми жестами, а к концу фраз так ускоряла темп речи, что порой стоило труда уловить смысл. Пробыв рядом с ней всего минуту, я уже могла набросать ее приблизительный психологический портрет, не слишком рискуя ошибиться: импульсивная, энергичная, деятельная, нетерпимая и привыкшая командовать.

– А ваш супруг сейчас дома? – вдруг спросил Гарсон.

– Мой супруг почти постоянно находится в командировках. Он занимает пост директора испанского отделения мультинационального химического концерна, – ответила она резко, словно ее укусило какое-то насекомое.

– У вас есть дети? – задала вопрос я.

– Нет, – ответила Нурия таким тоном, что стало ясно, до какой степени неуместным кажется ей мое любопытство. И тут же поторопилась повернуть разговор к нужной теме, прежде чем мы сами попытались сделать это. – Послушайте, сеньоры, я понимаю, что вы занимаетесь своей работой и выполняете свой долг, но, честно признаться, я не вижу никакого практического смысла в том, что вы пришли побеседовать со мной через пять лет после убийства моего отца.

– А судья полагает, что…

– Я знаю, что полагает судья, и уверяю вас: до самого последнего времени я была хорошего мнения о нашем судебном ведомстве, но чтобы многоопытный судья поддался на давление этой женщины и возобновил производство по делу, которое в свое время было, по сути, раскрыто… это мне кажется…

– Вы плохо относитесь к жене своего отца?

– Ну что за вопрос, инспектор! На самом деле то, как я отношусь к этой даме, вряд ли добавит что-нибудь существенное к теме, которая интересует полицию.

– Сеньора Сигуан, позвольте нам самим решать, что для нас существенно, а что нет.

Я думала, моя реплика ее смутит, но она лишь сделала жест рукой, словно отмахиваясь от меня, и продолжила:

– Пока отец был жив – и только чтобы не огорчать его, – мы с сестрами обращались с Росалией Пиньейро предельно вежливо. Но если говорить откровенно, что бы вы сами подумали о молодой женщине достаточно скромного происхождения, которая в мгновение ока соблазняет пожилого состоятельного мужчину и выходит за него замуж?

– Ну, например, что она влюбилась в него.

– Да, но как-то очень уж выгодно, с разбором влюбилась. Хорошо, допустим, но если она была так в него влюблена, то почему, не могу я понять, вскоре после свадьбы она совершенно перестала заботиться о моем отце и начала жить в полное свое удовольствие? Бога ради, инспектор, ведь все мы, здесь присутствующие, не вчера родились. Ведь отцу не случайно пришло в голову искать утешение у девиц определенного сорта. Ни один счастливый мужчина такими вещами заниматься не станет, или вы полагаете, что станет?

– Я мало что знаю про счастливых мужчин, сеньора Сигуан, но думаю, счастливые мужчины, они все разные, и каждый счастлив на свой лад.

– Вы намекаете, что для моего отца счастьем было снимать дешевых шлюх?

– Не мне судить, как именно он понимал счастье, но когда его убили, он находился в компании одной из них.

Тут у этой далеко не покладистой дамы появились все основания, чтобы взорваться и устроить бурную сцену, однако ничего подобного не случилось. Она скорчила гримасу презрения, смешанного с покорностью судьбе, и вздохнула:

– Отлично, инспектор. Ни вы, ни я не можем позволить себе терять время даром. Скажите определенно, что вы хотите узнать.

– Думаю, любые сведения как о вашем отце, так и о фабрике нам пригодятся.

– Мой отец был великим предпринимателем, но в конце концов он состарился, и, как случается со многими блестящими людьми в старости, его деловая хватка стала ослабевать. Фабрика пришла в упадок, и после его смерти мы с сестрами решили закрыть ее. Были погашены все долги – и жизнь продолжалась. И вот теперь женщина, которую, вероятно, мучит совесть из-за того, как она обходилась со своим мужем, или которая просто-напросто решила потрепать нервы его родственникам, начала мутить воду. Но напрасно она это затеяла. Моего отца убил мелкий уголовник, а его убил другой, того же пошиба. В свое время полиция не обнаружила ни малейшей связи между двумя событиями – потому что никакой связи между ними и не было. Вы полагаете, мне доставляет удовольствие вспоминать, при каких обстоятельствах погиб отец? Думаете, такого конца я хотела для отца? Но убили его именно так – и точка. Сам же он и учил меня, что, когда ты сталкиваешься с очевидными фактами, не стоит задавать лишних вопросов – это заведет в тупик, отравит душу отчаянием, а я не из тех женщин, что склонны отчаиваться.

– Тем не менее сеньор Сьерра уверял нас, что на фабрике незадолго до гибели вашего отца начался резкий подъем, что появились новые клиенты за границей – итальянцы, французы…

– Ну, это все ерунда! Я работала вместе с отцом и потому много чего знала. Этот подъем… ну, как вам сказать… сегодня он есть, а завтра и следа не осталось. Надеяться на будущее совершенно не приходилось, вот я и не стала надеяться, потому что меня никогда не тешили и не прельщали пустые иллюзии.

– Кто принял решение ликвидировать предприятие?

– Все три сестры – при полном единодушии. Мы продолжали задавать ей вопросы, на которые Нурия отвечала с отчетливостью, которая порой граничила с хамством. Под конец, прощаясь, она пожала нам обоим руки и изобразила на лице что-то похожее на улыбку. И я была ей за это благодарна – видно, улыбка стоила сеньоре Сигуан больших усилий.

– Ядрена вошь! – не выдержал Гарсон, уже сев в машину. – Настоящий фельдфебель! Неужели хоть когда-нибудь кто-нибудь согласился провести с ней романтический вечер? Руку даю на отсечение, что из музыки ей больше всего по вкусу военные марши. А любимый цветок – кактус, да чтоб колючки погуще.

– А меня, скажу я вам, бесит как раз то, что она права. Вот мы явились и задаем ей вопросы про папочку – через пять лет после его убийства. И что? А то, что выглядим мы смешно с этим своим допросом, толку от которого ноль. Она, по крайней мере, не скрывает того, что думает про нас. Уверяю вас, Гарсон, если мы в самое ближайшее время не обнаружим какой-нибудь важной зацепки, это дело отправится прямиком туда же, откуда оно вылезло, – в ящик стола, будь он неладен.

– Между прочим, буквально при каждом расследовании у вас случается всплеск отчаяния. На сей раз, правда, – довольно рано. И возможно, это хороший признак.

– Хватит меня подкалывать, Гарсон. Итак, я еду в Ронду, а вы тем временем допросите младшую дочь Сигуана, может, чего там и наковыряете. Хорошенько к ней присмотритесь.

– Третья дочка короля Лира?

– Ага. Вот сами увидите, сколько в ней будет нежности и любви к памяти покойного отца. Готова поспорить на что угодно.

– Не хочу я спорить – вы в таких странных вещах куда лучше разбираетесь.

– Вернее сказать, в таких бесполезных вещах, Фермин. Да, здесь я просто мастер.

Я приехала домой. Ни Маркоса, ни домработницы не было. Я проверила свой электронный билет: самолет вылетал из Барселоны через три часа. Я распечатала список мебельных магазинов Ронды. Сунула в легкую дорожную сумку все необходимое. И почти покончила с этими делами, когда вернулся Маркос. Он поцеловал меня.

– Куда собралась?

– В Ронду, попытаюсь получить свидетельские показания, которые могут оказаться очень важными.

– Ты ничего мне не говорила.

– Решение принято только что, но я быстро вернусь. Начальство теперь желает, чтобы поездки были короткими. Денег мало, даже Гарсону не позволили со мной ехать.

– Очень жаль, а я заказал столик в замечательном ресторане, чтобы мы могли вдвоем спокойно поужинать.

– Поужинаем, когда я вернусь.

– Это будет не то же самое.

– То же самое, только через один или два вечера.

– Ни завтра, ни послезавтра у меня не будет дня рождения.

Никогда, никогда я с такой силой не мечтала, чтобы вдруг, ни с того ни с сего, разразилось какое-нибудь стихийное бедствие, пусть хотя бы средней силы: ну, например, задул ураганный ветер, который заставил бы нас закрыть все окна, или началось слабенькое, по шкале Рихтера, землетрясение, или, по крайней мере, хлынул проливной дождь. Что угодно, лишь бы мне не пришлось выдавливать из себя извинения за мою ужасную забывчивость. Но погода оставалась спокойной, светило солнце, так что я пробормотала:

– Ах, прости, дорогой, мне правда очень жаль. Совершенно вылетело из головы. Я даже не знаю, как мне извиняться перед тобой!

– Не беспокойся, Петра. Я понимаю, что ты вся в делах.

Я попыталась отыскать объяснение психологического плана:

– Причина не только в том, что у меня много работы, хотя ее и правда выше крыши. Просто на первых этапах расследования нового и трудного дела, а это дело трудное, оно меня целиком поглощает, и у меня случается помрачение рассудка. Поверь, через несколько дней оно пройдет.

– Успокойся. Если здраво рассудить, это не так уж и важно. Ну, отметим мой день рождения, когда ты вернешься. А я желаю тебе удачной поездки в Ронду.

Он произносил все эти слова утешения и сочувствия с лицом святого, терпящего поругание от неверных, и у меня появилось желание прекратить эти муки, шмякнув его чем-нибудь по голове. Я, разумеется, ничего такого не сделала, а только поцеловала мужа в щеку. Потом схватила сумку и рванула в аэропорт. В такси, дав полную волю раздражению, я позволила своим мыслям попастись на охваченных гневом и яростью территориях феминизма: да, конечно, забыть о дне рождения супруга или супруги – это классика семейной жизни. Однако обычно такие вещи забывает муж, и критическая ситуация разруливается после пары упреков и обещания загладить вину, приправленных потоком поцелуев и подхалимской лестью. Но стоит проявить забывчивость жене, как события окрашиваются в трагические тона, и кажется, будто удар нанесен по любви, основам супружества и чуть ли даже не по конституции страны. Мне хотелось зарычать. Правда, за смятение, бушевавшее у меня в душе, в конце концов заплатил бедный таксист, которому я довольно грубо ответила, когда он спросил, к какому терминалу меня подвезти. Ну и ладно, он наверняка человек женатый, а значит, и за ним водятся какие-нибудь грехи, которые он должен искупить.

В Малагу я прилетела уже к вечеру и сразу взяла напрокат машину. За рулем я успокоилась. В Андалусии, на мой взгляд, кроется великое противоречие. Вне всякого сомнения, это именно то место в Испании, которое больше всего мне нравится. Со своими величественными пейзажами и укромными деревнями Андалусия производит впечатление земли дикой и умиротворенной одновременно. Чистая красота. Вместе с тем именно эта часть Испании породила испанщину, которую я всей душой ненавижу: бой быков, ярмарки, процессии кающихся грешников, крестные ходы, господские усадьбы, плачущих мадонн в расшитых серебром и золотом мантиях…

Ронда встретила меня кромешным ночным мраком, и, когда я, забросив вещи в гостиничный номер, вышла прогуляться, меня охватило ощущение, будто я приземлилась в каком-то ином мире вне времени, где было прекрасно, безлюдно, благодатно. Почему бы нам с Маркосом не купить дом в этих местах, не бросить работу и город, не остаться здесь до конца наших дней, довольствуясь самым малым, подумала я. Да, именно здесь, в этом тихом и словно нарисованном неведомым художником уголке, где не будет ни спешки, ни нервотрепки, ни горестей и стрессов. Короче, такие идиллические картины, наверное, и называются синдромом путешествия. Ты вдруг попадаешь туда, где мог бы, как тебе грезится, жить в абсолютном покое. К сожалению, ничего подобного на самом деле быть не может, поскольку ты всегда везешь с собой чемодан, набитый твоими собственными заскоками, комплексами, неудачами и травмами, которых с лихвой хватит, чтобы заполнить ими даже сам рай земной, превратив его в столь же малоприятное пристанище, как и то, что ты недавно покинул. Хотя, по крайней мере, в одном я точно была уверена: живи мы вдвоем в Ронде, я бы никогда не забыла про день рождения Маркоса. Это был непростительный промах, совесть меня терзала, и я решила позвонить мужу нынче же вечером, перед сном.

Так я и сделала. Страдая всем сердцем, я искала в душе нужные ласковые слова и шутливые покаянные фразы, чтобы хоть как-то сгладить причиненную мною обиду. А что я обнаружила на другом конце провода? Мой муж как ни в чем не бывало, спокойненько сидел себе перед телевизором и смотрел футбол!

– Ты прекрасно знаешь, что я не большой любитель футбола. Но это международная встреча, и наша сборная играет просто отлично. Давай я позвоню тебе в перерыве.

– Нет, не стоит, я уже ложусь спать.

– Тогда ладно, любимая, спокойной ночи. Надеюсь, завтра у тебя все сложится удачно. И возвращайся поскорей. Му-а-а-а.

Так он изобразил поцелуй. И для меня это прозвучало как выстрел. Что означало смешное продление буквы “а”? Что он расстроен и огорчен тем, что вечер своего дня рождения проводит в одиночестве, что семейная жизнь у нас получается какой-то ненормальной и так далее, и так далее? Но ведь при этом он был целиком поглощен матчем, в нем взыграли национальные чувства и гордость за свою команду. Да, практика любовных отношений слишком сложна, заключила я, и чужие мозги никогда не крутятся в ту сторону, в которую ты ожидаешь. Хотя было бы, конечно, куда хуже, если бы он повел себя иначе, – и уж не знаю, что бы я тогда ему сказала, особенно с учетом того, что разговор наш был телефонным. Я взяла привезенную с собой книгу и погрузилась в чтение.

На следующее утро я с аппетитом позавтракала и подошла к стойке администратора. Мне казалось, что Ронда – достаточно маленький город и поэтому дежурная непременно должна знать все мебельные магазины, попавшие в мой список. И я не ошиблась. Когда я спросила, какие из них торгуют садовой мебелью, список мой сократился до двух, так что от радости я готова была эту девушку просто расцеловать.

Вопреки собственному обыкновению непременно промахиваться, если есть пятьдесят шансов из ста промахнуться, на сей раз я сразу попала в цель. Хозяйка магазина “Мебель Бенито”, симпатичная женщина одного со мной возраста, говорившая с чудным андалусским акцентом, сразу поняла, что я имею в виду, интересуясь садовой мебелью, изготовленной кустарным способом. Мне не хотелось говорить ей, что я из полиции, чтобы слухи не пошли дальше.

– Да, есть у меня один поставщик, которые делает очень даже необычные вещи.

– Женщина?

– Нет, молодой парень. И работает он только для меня. Его мебель в чем-то напоминает американский стиль кантри. Правда, изготовляет он считаные экземпляры. Вот, посмотрите, у меня еще осталась пара кресел-качалок.

Она повела меня в отдаленный угол просторного торгового зала, и там я увидела кресла-качалки, какие часто изображают на рекламе вестернов, – обычно в них сидит, лениво развалившись, какой-нибудь тип в огромных сапогах. Дерево было так обработано, что казалось старым и изношенным, хотя кресла были новенькие.

– Красивые, – оценила я.

– Еще бы! Они всем очень нравятся. Если бы мастер делал их больше, я бы больше и продавала, но он не хочет. Я даже посоветовала ему нанять помощников – работа бы сразу пошла быстрее, но он ни в какую, а ведь выгода тут для него очевидная, поверьте.

– А как давно вы с ним знакомы?

– Да не меньше трех лет. А почему вы так о нем расспрашиваете? Что-нибудь плохое случилось?

– Нет-нет, ничего плохого. Он женат на моей двоюродной сестре, которую я не видела несколько лет, и мне хотелось бы с ними встретиться, но у меня нет ни телефона их, ни адреса, знаю только, что они занимаются мебелью.

– А у Хуана Морено и нет ни телефона, ни адреса. Все счета я выписываю на имя священника. Парень этот немного странный, и живет он за городом. Как вам, наверное, известно, раньше он был наркоманом. Мне его порекомендовал падре Санчес, священник, который очень успешно занимается теми, кто прежде имел проблемы с наркотиками. А сам Хуан ничего про себя не рассказывает, я даже не знала, что он женат.

– Одного не могу понять: если у вас нет ни номера телефона, ни адреса, то как вы с ним связываетесь?

– А он приезжает каждую субботу утром. Покупает нужные вещи и заглядывает ко мне. Привозит готовую мебель, если есть, получает деньги, берет заказы…

– А священник знает, как его найти?

– Священник живет в Гранаде, и вряд ли ему это известно. Да и телефона падре у меня нет.

– Неужели нет никого, совсем никого, кто помог бы мне отыскать их?

– Ой, а вы ведь, наверное, из налоговой службы, да?

– Нет, поверьте, я и вправду ищу свою двоюродную сестру. Наши матери много лет назад рассорились, и мне не хочется, чтобы это перешло на нас с ней. Подумайте, пожалуйста, кто бы мог меня прямо сейчас отвезти к Хуану Морено. Не торчать же мне в Ронде целую вечность!

– Знаете, какое-то время назад мы посылали к нему наш грузовик. Хуан на заказ сделал несколько столов, но они не вмещались в его пикап. Вряд ли шофер забыл, куда он недавно ездил. Сейчас я его вызову.

Она поговорила по интерфону, потом попросила меня немного подождать. Я разбудила в ней любопытство, но, кажется, в историю про потерянную кузину она не очень-то поверила. Однако, какие бы подозрения у нее ни возникли, ей и в голову не пришло, что тут замешана полиция. Впрочем, это обычное дело: люди почему-то считают, что полицейские бывают только в романах или в выпусках новостей. Я постаралась подкрепить свою выдумку:

– Вы ведь и сами знаете, что такие вещи подчас случаются среди родственников. Но я сильно из-за этого переживаю.

– И очень даже хорошо делаете, что ищете свою сестру. Вам-то с ней чего враждовать, если кто-то там с кем-то поссорился? И если ваши матери не желают наладить отношения… Всем известно, какими становятся люди в старости: если что в голову втемяшится, то хоть убей… А ваша сестра наверняка страшно обрадуется, когда вас увидит.

– Наверняка. Джульетта всегда очень меня любила.

– А у Джульетты с Хуаном Морено дети есть?

Тут, к счастью, со склада пришел шофер, и мне не пришлось выдумывать сомнительные подробности семейной жизни этой пары. Хозяйка стала расспрашивать шофера, и тот без малейших колебаний ответил:

– Да, помню, как же, они живут у дороги на Агилучос, километрах в двадцати отсюда.

– Живут? – стала допытываться хозяйка. – Да разве парень там не один?

– Нет, с молодой женщиной. Она еще вынесла покрывала, чтобы столы не поцарапались друг о друга в грузовике. Я сказал, что у меня есть и свои, но она стала настаивать, потому что ее покрывала вроде бы помягче.

– Да-да! Помню! Я ведь сама их вернула Хуану через несколько дней! Но ты-то ни словом мне не обмолвился о том, что Хуан Морено не один живет.

– Да вы, сеньора Мария, и не спрашивали.

Она глянула на меня, не скрывая своей радости, так как эта история уже целиком ее захватила.

– Я просто уверена, что это ваша сестра! А теперь скажи сеньоре, Абдул, как доехать до их дома.

– Очень даже легко: выезжаете из Ронды по северному шоссе, двигаетесь все время прямо и примерно через десять километров увидите справа заброшенную сторожку, а рядом грунтовую дорогу. Туда и сворачивайте – и езжайте до птицефермы. Там они и живут.

– На птицеферме? – опередив меня, спросила Мария.

– Птицеферма там раньше была, а они ее, надо думать, приспособили под жилье, хотя снаружи она все равно осталась такой же, как была.

– Большое спасибо, Абдул, ступай на склад.

Женщина повернулась ко мне, улыбаясь во весь рот:

– Ну, видите, как все сложилось? Вы вот свою двоюродную сестру наконец отыскали, а я столько всего нового узнала. И что Хуан Морено женат, и что живет он на птицеферме… Чего только не бывает в жизни, правда ведь?

– Да уж, – пробормотала я без малейшего энтузиазма. Мне пора было ехать, но эта сорока все никак не желала меня отпускать, надеясь выведать еще какие-нибудь подробности семейной драмы, которую я специально для нее сочинила.

– Извините, но ведь вы даже не сказали, как вас зовут.

– Петра, меня зовут Петра Деликадо.

– Вы только не думайте, Петра, что я сую нос в чужие дела… Скажите, а вы еще ко мне заглянете? Понимаете, я очень чувствительная, и мне так хотелось бы знать, на самом ли деле эта девушка – ваша сестра и как она отреагирует на ваше появление.

– Честно говоря, я не собиралась сюда возвращаться, но, если хотите, могу позвонить вам по телефону и все рассказать.

– Ах, вот мой номер. Значит, не забудете позвонить?

– Нет, конечно, и это самое меньшее, чем я могу отплатить за вашу любезность.

И я легкой походкой вышла из магазина. Уж не знаю, хороший или нет вышел из меня полицейский, но вот мошенник получился бы ушлый. Эта женщина как миленькая проглотила дурацкую сказку про то, как я потеряла свою кузину и как мечтаю восстановить мир в семействе. Хотя, по правде сказать, обмануть Марию труда не составило, ведь людям по природе свойственно примерять на себя самые простые и понятные истории, и чем больше там мелких деталей в духе дешевых романов, тем лучше.

По мере того как я ехала дальше и дальше по дороге в сторону Агилучоса, которую нашла без труда, меня наполняло ощущение, что, хотя я после непростых поисков и приближаюсь к цели, это, скорее всего, мало что мне даст. Но так со мной обычно и случается, поэтому я постаралась приглушить назойливый внутренний голос. Вне всякого сомнения, я отыскала Джульетту, теперь надо добиться, чтобы она согласилась со мной поговорить и рассказала, как в точности развивались события в тот день, когда было совершено преступление. Прошло немало времени, она отсидела свой срок в тюрьме, и не исключено, что ей не захочется вспоминать подробности, которые она пять лет назад утаила. Итак, в лучшем случае разговор состоится, но так как к оптимизму я и вообще не слишком склонна, то в глубине души не сомневалась, что праздничным фейерверком меня здесь вряд ли встретят.

Какое-то время я тряслась по пыльной дороге и наконец увидела птицеферму, которую описал мне Абдул, – два вытянутых цементных строения, соединенных между собой под прямым углом, с огромными окнами в верхней части. Вокруг росли редкие деревья. Из осторожности я оставила машину на приличном расстоянии от фермы и около ста метров прошла пешком. Не было видно ни одной живой души, только куры что-то выклевывали из земли. Правда, круглый стол, окруженный плетенными из камыша стульями, свидетельствовал о том, что здесь все-таки живут люди. Я крикнула:

– Эй! Есть тут кто?

И тотчас молодой человек, высокий, крепкий, рыжий, одетый в синий рабочий комбинезон и клетчатую рубашку, вышел мне навстречу. Он держал на поводке собаку, черную и молчаливую.

– Вам кого? – спросил он, не поздоровавшись и не приближаясь ко мне.

– Вы Хуан Морено?

Вопрос, вне всякого сомнения, удивил его. Он поколебался, потом, все так же держа дистанцию в несколько шагов, спросил:

– Что вам нужно?

– Я ищу Джульетту Лопес, и мне сказали, что она живет здесь.

– Что вам от нее нужно?

– Всего только поговорить несколько минут.

– Кто вы такая?

– Я Петра Деликадо, инспектор полиции из Барселоны.

– Тогда вам нечего здесь делать! Убирайтесь туда, откуда пришли!

Он повысил голос, и собака, стоявшая рядом с ним, глухо зарычала и начала беспокойно дергаться. Но я не шевельнулась, не проронила ни слова, просто молча смотрела на него.

– Кто вам сказал, что мы здесь живем? – спросил он, не скрывая ярости.

– Это не имеет значения. Мне нужно только несколько минут поговорить с Джульеттой.

– Я сказал: убирайтесь!

– Не вынуждайте меня вернуться к вам с гражданской гвардией, я ведь сказала, что я из полиции.

– Убирайтесь, или я спущу собаку. Вон отсюда!

В этот миг я заметила, что из одного строения вышла женщина. Она была небольшого роста, худенькая и хрупкая на вид, с очень белой кожей. Темные волосы она заплела в косу, на ней был простой халатик в мелкую клеточку. Женщина взяла парня за руку:

– Перестань, Хуан. Отведи собаку в заднее помещение.

– Но…

– Я поговорю с ней, Хуан. Все в порядке. А потом позову тебя.

Парень с большой неохотой подчинился. Он скрылся за дверью дома. Женщина посмотрела мне в глаза:

– Подойдите, давайте сядем вот здесь.

Мы сели в тени.

– Что вам от меня нужно?

– Судья вновь открыл дело об убийстве Адольфо Сигуана, и я веду следствие.

– Я уже рассказала все, что знала.

– Я хотела бы, чтобы вы мне это повторили, Джульетта, пожалуйста.

– Да я почти ничего и не помню.

– Напрягите память, постарайтесь вспомнить, что случилось в день убийства.

Неожиданно из глаз ее потекли слезы, она старалась унять их, но не могла. И заговорила тихим голосом:

– Я знала, знала, что это будет вечно тянуться за мной. Но я ведь уже заплатила за то, что сделала, инспектор. У меня теперь другая жизнь, я никому не причиняю зла, работаю, живу тихо и мирно. Зачем вы приехали сюда именно сейчас?

– Никаких новых неприятностей мой приезд вам не принесет, Джульетта, обещаю. Мне нужна ваша помощь, только и всего. Никто вас ни в чем не обвиняет, никто ни в чем не подозревает.

Она вытерла слезы и уныло кивнула в сторону двери, приглашая меня войти. Буквально через секунду туда же следом за нами вошел и парень. Джульетта мягко заговорила с ним:

– Все в порядке, Хуан. Мы немножко побеседуем. Подожди меня на улице, это ненадолго.

Внутри помещение было ветхим и разоренным, но его с явным старанием приспособили под жилье. В одном углу была устроена кухня, очень опрятная, там стоял стол со стульями. Джульетта спросила, не хочу ли я воды, и, пока она ходила за ней к холодильнику, я внимательно рассматривала их лишенное внутренних стен обиталище: супружеская кровать в глубине, телевизор, свежие цветы в вазе, маленькие картинки с изображением парусников на стенах, яркий коврик. Каждый предмет свидетельствовал о желании сотворить вокруг красоту, уют. Я подумала, что для девушки это было не просто жилищем, а своего рода убежищем, ее настоящим и будущим, ее местом в этом мире.

Она поставила передо мной полный стакан холодной воды. Потом села.

– Хуан вечно хочет защитить меня, но тут он больше фасонил, потому что никогда бы не позволил собаке кинуться на вас. Он очень добрый. Никто никогда не относился ко мне так хорошо, как он.

– Расскажите мне, что произошло в тот день, и я уеду.

– Очень уж мне не хочется вспоминать об этом, сразу тошно становится. Я, как вы знаете, зарабатывала на жизнь тем, чем зарабатывала. И с Абелардо Киньонесом мы проделывали всякие штучки… ну, скажем, не слишком красивые. Он считался моим парнем, хотя это только так говорится, потому что был скотиной порядочной, и я на самом-то деле хотела избавиться от него, да боялась, по-настоящему его боялась. Абелардо чем только не промышлял: наркотиками торговал, ввязывался во всякие грязные дела, сбывал ворованное… и выжимал деньги из меня – это уж само собой. Но ему все казалось, что своим ремеслом я слишком мало зарабатывала, вот он и удумал, как облапошивать стариков. Я ведь старикам нравилась: была молоденькой, умела принарядиться… короче, сами понимаете, мало была похожа на обычную истасканную шлюху. Они со мной забавлялись, дурачились, им нравилось делать вид, будто они меня опекают… пока не доходило до дела. А если с кем мне доводилось встречаться не один раз и если я видела, что у клиента имеются денежки, к тому я влезала в доверие и добивалась, чтобы он меня пригласил к себе домой. А там мы выпивали, и я бросала в вино таблетки рогипнола. А когда старик засыпал или совсем терял рассудок, я звонила по мобильнику Абелардо, он приходил и обирал квартиру. Мы уносили все, что можно: деньги из бумажника, мобильники, мелкую бытовую технику, драгоценности… И никто ни разу не заявил о краже, как вам известно.

С Адольфо Сигуаном все произошло в точности так же. Он был человеком не из простых, одевался прекрасно, сразу было видно, что персона важная. А назвался он Ансельмо Гонсалесом. Мы с ним часто встречались. Вел он себя со мной очень хорошо, платил сверх договоренного, вежливым был, относился ко мне в чем-то… как к своей дочери, что ли; зато потом, в постели, ну прямо свинья свиньей становился. – Джульетта замолчала, и на лице ее мелькнула досада, словно она испугалась, что выразилась неподобающим образом. Потом глянула в сторону двери и, убедившись, что Хуана поблизости нет, продолжила: – Так вот, какое-то время спустя стала я приставать к нему и просить, чтобы пригласил меня к себе домой. Дескать, никогда никуда он меня не водит, боится, как бы нас не увидали вместе, и мне это осточертело. Он, разумеется, клюнул на наживку. Мы условились встретиться у него, и только потом я узнала, что речь шла о квартире, которую он обычно снимал на время, когда появлялась в том нужда. А жить он там не жил. Короче, все шло как по маслу, вот только в день свидания поутру позвонил мне Абелардо и дал какой-то другой номер мобильника. Велел, чтобы сегодня вечером, когда старик заснет, я позвонила по нему. Я спросила: ты что, поменял номер? А он вдруг возьми и заяви, что сегодня сам не придет, вместо него будет один итальянец, которого я не знаю. Я, понятное дело, распсиховалась, стала требовать объяснений – короче, скандал закатила. И тогда он сказал: “Утихни и ни в чем не сомневайся. Дело стоящее, потом я тебе все расскажу”.

– Он сказал, как зовут итальянца?

– Нет.

– Продолжайте.

– Ну, я сделала все, как всегда, и, когда стол был накрыт и старик на минутку отвлекся, всыпала ему таблетки, а это у меня уже очень ловко получалось. Он сразу же и заснул. Тогда я позвонила итальянцу, но тот в ответ почти ни слова не проронил. Я открыла дверь – на пороге стоял мужчина, которого я никогда в жизни не видала. Он вошел молча.

– Как он выглядел?

– Очень высокий, очень сильный, рожа бандитская. Сразу обыскал бумажник моего клиента, проверил удостоверение личности, потом сунул бумажник себе в карман. Обошел квартиру – я слышала, как он выдвигает какие-то ящики, даже на кухне. Мне хотелось поскорее уйти оттуда, потому что этот человек меня сильно напугал своим видом, но я как-то с собой совладала. В таком деле я должна была следить, как бы старик не проснулся в самый неподходящий момент, и в тот день как раз так и случилось. Клиент зашевелился и что-то сказал, я тут же позвала итальянца, потому что очень было похоже на то, что старик вот-вот очухается, и надо было поскорей сматывать удочки. Тогда итальянец, даже не взглянув на меня и все так же молчком, вытащил из кармана куртки какую-то большую и тяжелую железку и начал бить Сигуана по голове – со всей силы, пока не прикончил. Кровищи было повсюду море, даже мне все лицо забрызгало. В жизни ничего подобного не видала. Тут на меня паника напала, и я бросилась со всех ног вниз по лестнице. Очень уж перенервничала и очень испугалась.

– А итальянец остался там?

– Да я даже ни разу не оглянулась, но со мной он из квартиры точно не выходил.

– Вы и вправду не обменялись с ним ни единым словом?

– Клянусь чем хотите, ни словом. Только то, что он мне по телефону сказал: “Хорошо”.

– А потом что было?

– Я сидела у себя дома и носа никуда не высовывала. Много раз звонила Абелардо, только он не отвечал. Потом набралась храбрости и отправилась к нему домой. А соседка сказала, что видела, как он уходил с чемоданом. Через три дня ко мне явилась полиция. Одна моя товарка настучала… Тоже проститутка, хочу сказать, которая знала про все наши фокусы со стариками. Про Абелардо я больше ничего не слыхала, пока через пару месяцев мне не сказали, что его убили в Марбелье. Вот и все.

Я пристально смотрела на нее, даже не скрывая, что изо всех сил стараюсь составить какое-то мнение о ней. Она заметно нервничала, а еще – совсем приуныла. Я глянула ей прямо в глаза.

– Послушайте меня хорошенько, Джульетта. Если вы не сказали сейчас правду, абсолютную и полную правду, эта история будет преследовать вас до конца жизни. Вам никогда не удастся освободиться от нее – слышите? – никогда. Всегда найдется какой-нибудь судья или полицейский, кто-нибудь, кто придет напомнить вам о прошлом.

– Я говорю правду.

– Не верю. Скорее этот итальянец вошел в квартиру и сразу бросился на Сигуана, не глядя, спит тот или нет, так?

– Нет, – возразила Джульетта тихим голосом, и я заметила, как дрожат у нее руки.

– Чего вы боитесь? Почему прячетесь здесь? Тот человек пригрозил разделаться с вами, если вы проговоритесь?

– Нет, – повторила она почти шепотом.

– Вы никогда не освободитесь от этого, Джульетта, никогда. Вам кажется, что вы начали новую жизнь? Ничего подобного, это только мираж, фантазия. А кошмар вернется.

Слезы снова потекли по ее лицу, но она вытерла их неожиданно решительным жестом.

– Я рассказала вам все так, как оно было на самом деле, только одна вещь, возможно, произошла, как говорите вы, но только возможно.

– Итальянец набросился на Сигуана сразу, как только проверил его документы. Тогда он без колебаний достал из кармана свое орудие и бил до тех пор, пока не удостоверился, что тот мертв. Так?

– Возможно.

– А нет ли еще какого-нибудь “возможно”, которое вы хотели бы добавить к своему рассказу?

– Нет.

– Скажите, вы ведь почти не слышали его голоса, откуда же вам известно, что он итальянец?

– Он произнес несколько слов по телефону, а когда я диктовала ему адрес квартиры, он его повторил, я только что вспомнила.

– И вы можете так легко определить итальянский акцент?

– Одна девушка с улицы Раваль, с которой мы вместе там работали, была итальянкой, и этот человек говорил точно так же.

– А вы уверены, что Абелардо Киньонес не назвал вам имени итальянца?

– Уверена.

Было ясно, что больше я из нее ничего не вытяну. Она была напугана. Я допила воду и хотела было встать.

– Меня снова вызовут давать показания? – спросила она с тоской.

– Пока нет.

– Сделайте что только можно, чтобы меня оставили в покое. С первого взгляда видно, что вы хорошая женщина. Подумайте сами, разве справедливо, что все это опять свалится на меня? Очень прошу вас.

– Ответьте мне на последний вопрос: кто, по-вашему, убил Абелардо Киньонеса?

– Не знаю. Он вечно впутывался в тысячи каких-то историй. С этого и жил, таким был и не желал меняться. В Марбелье, видать, он встретился с кем-нибудь из своих дружков, ну, тот и свел с ним счеты.

– А он получал какие-либо угрозы в последнее время? Не слышали?

– Можно подумать, он мне что-то рассказывал! Я для него ничего не значила. Мы вот сейчас к нашей собаке лучше относимся. Я сперва немного погоревала, когда мне сказали, что убили его, а потом рассудила: он ведь сам всю жизнь искал себе такой судьбы.

– А были вы знакомы с кем-нибудь из его дружков?

– Нет, он часто говорил по мобильнику, встречи кому-то назначал… но меня всегда держал на расстоянии. Кроме того, он был ревнивый и не хотел ни с кем меня знакомить.

– Я постараюсь сделать так, чтобы вас больше не беспокоили, Джульетта, обещаю; но и вы должны пообещать мне, что если что вспомните, если вдруг в памяти всплывет имя какое-нибудь или мелочь какая, или догадка вспыхнет – что-то, что вы сегодня забыли…

– Дайте мне ваш номер, я позвоню, правда позвоню.

Я дала ей номер своего телефона, и мы на прощание пожали друг другу руки. Ее рука была холодной, вялой, безжизненной. Потом она улыбнулась мне, и я ответила ей улыбкой. Дойдя до того места, где оставила машину, я обернулась – Джульетта стояла рядом с Хуаном, и он, словно защищая, обнимал ее за плечи. Вокруг них крутилась собака. Мне Джульетта показалась маленькой девочкой, которую отец только что забрал из школы. Я пожалела ее. Есть люди с несчастной и трудной судьбой, подумала я, и не выпадает им за всю их жизнь ни одного солнечного дня.

Глава 5

После этой поездки отдохнуть мне не удалось. Прямо из аэропорта, усталая как черт, я направилась в комиссариат и там сразу же кинулась к кофейному автомату. Когда я уже собиралась сунуть в щель монету и привести машину в действие, появился мой помощник.

– Вы что, решили отравиться? Пошли-ка лучше в “Золотой кувшин”, я вас приглашаю, там и выпьете чего-нибудь, что не так опасно для здоровья.

– Я еще не была дома и даже в кабинет к себе не заглянула.

– Ну и что с того? Здесь у нас, пока вы отсутствовали, все было спокойно. Кроме того, обмениваться информацией в “Золотом кувшине” куда как веселей.

Это он точно заметил. Суматоха, царившая в этом заведении, заказы, которые звонкими голосами выпевали официанты, шум кофейной машины и электрической кофемолки, звон составляемых в стопки тарелок и непосредственное поведение клиентов, расслабившихся и говоривших в полный голос, – все это делало из “Золотого кувшина” если и не самое веселое, то уж точно самое хаотичное место в округе. Но как раз этот хаос и помог мне прийти в себя – даже без кофеина, хотя я все-таки заглотнула двойной эспрессо. Надо, конечно, иметь в виду еще и ту вулканическую энергию, которую излучают бары в нашей стране.

Я рассказала Гарсону свои впечатления от поездки в Ронду и поделилась мнением, что, на мой взгляд, Джульетта Лопес в основном говорила правду – и на суде, и во время беседы со мной.

– Возможно, она утаила какие-то детали, а другие чуть исказила, но очевидно одно: этот итальянец существовал. Наши коллеги, да и сам судья сваляли дурака, не поверив словам девушки.

– Почему вы так в этом уверены?

– Потому что я видела, какой ужас вызывает у Джульетты одно только упоминание об итальянце, она сразу впадает в панику.

– Хорошо, допустим, раз он итальянец, значит, из Италии, а что еще?

– Понятия не имею, все очень мутно. Как-то плохо верится, что Киньонес специально искал некоего итальянца, чтобы тот подменил его при ограблении квартиры Сигуана.

– Можно предположить, что у Киньонеса было намечено на тот же день другое важное дело, скажем, преступление, обещавшее более солидный куш, а дата и время совпадали с датой и временем свидания Джульетты и Сигуана. Он побоялся, что старик в следующий раз не пригласит девушку к себе домой, то есть они упустят шанс общипать богатую птичку. А так как роль Джульетты всегда сводилась лишь к тому, чтобы наблюдать за спящим красавцем, пришлось воспользоваться помощью коллеги, который, естественно, получил бы часть добычи. Лучше что-то, чем ничего.

– Итальянского коллеги?

– А что тут такого? Уверяю вас, далеко не все итальянцы, которые прогуливаются по Барселоне, приехали сюда полюбоваться на творения Гауди. Преступный мир тоже затронут глобализацией. И, чтобы убедиться в этом, нет нужды лезть за данными в архив.

– Разумеется, кто же спорит, но тут есть еще одна деталь. В беседе с Джульеттой я сказала, что, возможно, итальянец, едва войдя в квартиру, сразу направился к Сигуану и убил его, и она не стала этого отрицать.

– То есть подтвердила?

– Нет, повторила мое “возможно”, но еще раз говорю: она была страшно напугана.

– Вряд ли этому стоит придавать большое значение: такая реакция вполне объяснима. Поставьте себя на ее место: она живет себе спокойненько – новый дружок, свой домик, делают всякие там кресла, и тут появляетесь вы с радостным известием, что давнее дело вновь открыто. Понятно, на нее нападет страх и она на всякий случай подтверждает все, что показывала пять лет назад. Вот только… И это свидетельствует о том, что она не такая уж дура, она подкидывает вам свое “возможно”, чтобы вы убрались восвояси хоть с какой-нибудь добычей в клюве и оставили ее в покое.

– Нет, не могу с вами согласиться. Девушка не показалась мне до такой степени хитрой, мало того, я даже по-настоящему пожалела ее.

– Все, больше ни слова! Как обычно, вы дали волю тайным порывам своего сердца, вашего нежного и отзывчивого сердца, которое готово сострадать кому угодно, дай только малейший повод. Почему бы вам не основать неправительственную организацию для карманников всего мира – “Преступники без границ” или что-нибудь вроде того? Я думаю, в нее запишется много добровольцев, но вы там будете себя чувствовать как рыба в воде.

– Очень остроумно!

– Петра, да поймите вы, бога ради, эта девица – еще та пташка, она занималась проституцией, и сутенер у нее был, и все такое, как положено. Но ей этого было мало, она обворовывала беззащитных старичков, для чего прежде их усыпляла. Я, например, в жизни бы такой не посочувствовал.

– Что ж, значит, вы не верите в цель нашей работы. Мы с вами – часть системы, и наша роль – поставить человека перед судьей, а тот, руководствуясь законом, объявляет, виновен этот человек или нет. Если виновен, его отправляют в тюрьму, чтобы он там исправился. Иногда такое случается, понимаете?

– Ага, и они вот так сразу становятся такими хорошими-хорошими.

– А вы полагаете, что люди непременно рождаются хорошими или плохими?

– Только давайте без философских дискуссий! Тут вы меня всегда обставите как нечего делать. Оставим в стороне человеческий аспект, лучше изложите мне теорию, которую вы состряпали на основе тех данных, которые получили в Ронде, потому что или я вас плохо знаю, или вы уже состряпали новую теорию.

Я сглотнула, чтобы успокоиться. Больше всего в этот миг мне хотелось треснуть Гарсона по макушке барным табуретом, но, справившись с этим порывом, я начала излагать:

– Кому-то по неизвестным нам причинам понадобилось ликвидировать Сигуана. Месть, невозвращенный долг… Пока тут ничего нельзя сказать наверняка. Этот кто-то ищет киллера – а ведь высокий и сильный итальянец, который убивает без лишних вопросов, как только проверит личность жертвы, очень уж похож на киллера. Этот киллер, следуя полученным инструкциям, выходит на Киньонеса, узнав, что тот в паре с молоденькой проституткой орудует в квартирах стариков. И предлагает Киньонесу заменить его в определенный вечер. Обещает хорошо заплатить – очень хорошо, куда больше того, что парочке могла бы принести самая удачная кража. Кроме того, сутенеру помогут на какое-то время скрыться в Марбелье и переждать там, пока шум уляжется. Вполне возможно, киллер не сообщает ему о своем намерении ухлопать фабриканта, чтобы не напугать Киньонеса. Он говорит, что хочет отколотить его, проучить, припугнуть… ну, не знаю, что еще. Если так, то Джульетта Лопес подцепила Сигуана не случайно, она намеренно охотилась именно за ним, прознав про его вкусы и особого рода склонности. Если события развивались именно таким образом, тогда понятно, почему вскоре в Марбелье убили и самого Абелардо Киньонеса – чтобы замести следы. Тот же человек, который его использовал, постарался заткнуть ему рот навсегда. Все было продумано до мелочей.

Гарсон довольно долго молчал, допил свой кофе, потом с тревогой посмотрел на меня:

– Петра, сделайте мне такое одолжение, не рассказывайте ничего этого комиссару. В качестве теории все выстроено безупречно, но ведь нет ни одного доказательства, которое бы эту теорию хоть в малой степени подкрепляло. Если и существовал некий итальянец, а это пока вопрос спорный, то легче предположить, что он был всего-навсего приятелем Киньонеса, которого тот попросил заменить его, поскольку сам должен был быть где-то в ином месте. Вот и все, очень просто.

– Да разве тут есть логика? Чтобы грабитель перепоручил спланированное им преступление приятелю? Как же! Кроме того, Киньонес поначалу утаил от своей подружки, что работу выполнит за него кто-то другой. Могло, конечно, быть, что он старался держать ее в неведении, чтобы оградить от серьезной опасности.

– Послушайте, Петра, вы, конечно, прекрасно знаете, что такое логика, зато совсем плохо разбираетесь в жизни. Это для вас новость? А теперь я предлагаю вернуться в комиссариат. Коронас еще утром спрашивал про вас, хотел, чтобы вы отчитались по поездке в Ронду.

– Вот черт! Гарсон, почему же вы до сих пор не сказали об этом?

– С каких это пор начальник должен получать информацию о деле раньше подчиненного? Разве это было бы логично?

Комиссар выслушал мой отчет без особого интереса и все время откровенно поглядывал на экран компьютера. Я же последовала мудрому совету Гарсона: никогда не спеши одолеть новую ступеньку, не встав обеими ногами на предыдущую. Нет доказательств – нет теорий, поэтому я очень быстро закруглила рассказ о событиях в Ронде. Единственное, на что я отважилась, это поделиться своим убеждением: Джульетта Лопес не соврала про итальянца, но Коронас, как я могла понять, не придал этому факту никакого значения.

– Очень хорошо, Петра, очень хорошо. Мы делаем то, что должны делать: проверяем все шаг за шагом. Вы уже написали отчет?

– Пока не успела.

– Ну так напишите, и поскорее, судья ведь может в любой момент его запросить. Помяните мое слово, этот судья еще устроит нам веселую жизнь. И не забудьте представить мне список ваших расходов, я должен его подписать.

Он уже больше не смотрел на меня, если, конечно, его глаза когда-нибудь по-настоящему задерживались на моем лице. Комиссар Коронас снова бросил взгляд в мою сторону, только когда понял, что я и не думаю уходить.

– Что-то еще, инспектор?

– Вы ведь считаете, что мы понапрасну тратим время и за всем этим ничего не стоит, правда?

Он поднял брови, придав лицу выражение философского скептицизма, какое, вероятно, не сходило с лица Шопенгауэра.

– Ну что я могу вам на это ответить, дорогая Петра? Любой комиссар – это человек, которого раздирает на части тысяча и одна обязанность: надо строго соблюдать закон, быть дипломатом, по справедливости оценивать подчиненных, уважать вышестоящих, быть осторожным с прессой и предупредительным с судьями. Когда я работал в вашей должности в убойном отделе, меня вечно мучили сомнения, я задавал себе кучу вопросов в связи с теми делами, которые расследовал. А теперь, на этом вот месте, я предпочитаю отмахнуться от любых умозрительных построений, которые заставили бы меня слишком много размышлять. Понимаете?

– Отлично понимаю.

– И тем не менее вы считаете, что в данном случае есть что расследовать, так?

– Да, и с каждым новым шагом все больше в этом убеждаюсь.

– В таком случае выбросьте из головы все, что я вам только что сказал, и будьте уверены: если вы дадите мне доказательства того, что в руках у нас дело, которое в свое время совсем не было расследовано или было расследовано плохо, я буду всеми силами помогать вам ловить убийцу. Обещаю.

Наверное, он ожидал, что я взвою от радости, оценив его альтруистическую позицию, но я просто попрощалась и вышла из кабинета, чувствуя себя как никогда одинокой. У меня сложилось впечатление, что истина вообще никого не волнует, и, будь я хоть чуточку умнее, тоже бы от нее отмахнулась. Но иногда догадки рождаются у нас в голове с такой настырностью и такие отчетливые, что мы уже не можем не делать на них ставку, не можем их игнорировать, хотя вера в интуицию и противоречит здравому смыслу, тому самому здравому смыслу, который так ценится всеми вокруг.

Я через силу принялась составлять отчет – и он, после того как я обрубила все субъективное, превратился в бессмысленного и кровоточащего уродца. В конце концов я смирилась с тем, что должна выполнять свой долг, но тут появился Гарсон.

– Ну как прошел разговор с шефом?

– Он пообещал, что, если я буду вести себя хорошо, он даст мне карамельку, хотя и совсем маленькую, – нельзя забывать, что бюджет-то нам урезали.

– Если с этой карамелькой обойтись по-умному, она сможет подсластить многие горькие переживания; главное – сосать медленно.

Я искоса глянула на него:

– А как у вас прошла встреча с Росарио Сигуан?

Он сел и потер руки, словно собираясь воткнуть вилку в аппетитное блюдо.

– Для начала должен признать, что голова у вас работает что надо. Помните, вы мне рассказали вроде как между прочим про трех дочек короля Лира? И попали в точку! Младшая просто обожала отца.

– Кто бы сомневался! Ну и как она отнеслась к возобновлению этого дела?

– А никак. Ни малейшего интереса к следствию. Говорит: лучше не трогать прошлое, чтобы меньше страдать.

– А про мачеху?

– Отзывается о ней не лучше, чем старшая сестра. Она не осуждает отца за новый брак, но к Пиньейро никакой симпатии не испытывает. И характеризует ее так же, как и Нурия: слишком молодая для отца женщина – разумеется, она вышла за него по расчету. На ее взгляд, та просто порхала по жизни: магазины, теннисный клуб, парикмахерская…

– Многие богатые женщины при мужьях, поглощенных работой, ведут себя точно так же. Кроме того, не вижу во всем этом особой злонамеренности.

– Мачеха – она и есть мачеха! Про это ваш Шекспир ничего не написал?

– Еще как написал! А скажите, что представляет из себя Росарио Сигуан?

– Совсем не похожа на старшую сестру. Невзрачная, робкая, и голосок какой-то детский. В лицо никогда не глядит, во время разговора смотрит только в пол, а пальцы все время крепко сцеплены. Сперва мне показалось, что она сильно напугана, но быстро выяснилось, что это просто робость. Она клянется, будто знать ничего не знала про отцовские дела, но утверждает, что он был человеком бескорыстным и честным. Кстати, она добавила-таки кое-что, чего мы не знали: он занимался благотворительностью.

– С ума сойти можно! Одного только не пойму: как такого типа до сих пор не причислили к лику святых. А вы спросили про склонность ее батюшки к юным девам?

– Нет, не решился. Она выглядит такой хрупкой, такой ранимой!

– Не важно, для первого знакомства этого вполне достаточно. Остается дочка номер два. Как ее зовут?

– Элиса. Но хочу напомнить: она живет в Нью-Йорке, так что, если нам взбредет в голову с ней побеседовать, придется лететь в Соединенные Штаты. Как думаете, бюджет нашего комиссариата это позволит?

– А вы поинтересуйтесь у комиссара, что-то я давненько не слыхала его смеха.

– Ага, и наверняка отправит туда вас одну.

– Да, первым классом. Кстати, спросите его, какие методы нам дозволено тут использовать: телефон, видеодопрос… А я пока допишу отчет.

Гарсон вернулся через полчаса. Официальное распоряжение предписывало нам связаться с Элисой Сигуан посредством интернета. Комиссар решился проигнорировать криминологические правила, согласно которым допрос полагается вести всегда только лицом к лицу, чтобы постоянно анализировать любые детали в настроении допрашиваемого. А так как здесь речь не шла о подозреваемой или о том, что ее показания могли бы стать основополагающими, то чата будет вполне достаточно. Гарсон вызвался все подготовить.

Дело несколько застопорилось из-за разницы во времени, но в конце концов Элиса согласилась на такую электронную беседу, которую ей предстояло вести из своего врачебного кабинета. Гарсон от всей души наслаждался всеми этими техническими приготовлениями, и когда мы наконец сели за переписку в чате, он прокомментировал достоинства этой системы, выдвинув свою, как обычно довольно причудливую, точку зрения:

– Такие вот виртуальные допросы, они имеют много преимуществ, инспектор. Например, нам не придется притворяться, скрывать свои чувства. А если мы с вами вдруг захотим обменяться мнениями по ходу дела – обменивайся сколько душе угодно! И полная свобода действий! Захочется – можем перекусить, а если в это время передают по телевизору важный футбольный матч, ставим телевизор рядом с компьютером – и поглядывай туда одним глазком.

– Ну, понесло!.. На мой взгляд, мы должны сосредоточиться на этом разговоре, и вряд ли у нас выйдет что-нибудь путное, если вы будете тут же рядом болтать про футбол или жевать бутерброды.

– Ох и зануда же вы, Петра. Ладно, пора!

Разговор начался с обмена непременными вежливыми фразами. Затем последовали рутинные вопросы, которые в письменном виде выглядели еще более абсурдно. Сидевший рядом со мной Гарсон старательно тянул шею в сторону экрана. Я задала первый вопрос, представляющий для нас интерес:

Как вы полагаете, есть ли основания для возобновления дела об убийстве вашего отца?

Не имею понятия.

Вы считаете убедительной версию, согласно которой убийцей вашего отца был Абелардо Киньонес? Вы полагаете, что убийство Киньонеса в Марбелье совершил какой-то другой преступник и оно никак не связано с убийством сеньора Сигуана?

Я уже сказала, что не имею понятия. Так в свое время объяснила развитие событий полиция, и я этому объяснению поверила. Иначе говоря, у меня не было оснований строить иные догадки.

– Послушайте, Петра, эта девушка не выглядит слишком уж разговорчивой, во всяком случае, при такой форме общения.

Я сделала вид, что пропустила мимо ушей замечания моего помощника, потому что и сама подумала о том же. Я начинала нервничать, хотя старалась этого не показывать. Я написала:

Каким человеком был ваш отец? Не можете ли вы в общих чертах описать его характер, его образ жизни?

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем на экране появился ответ. Гарсон ерзал на стуле, из-за чего моя нервозность только усиливалась. Я чертыхнулась по поводу того, что в комиссариате запрещено курить, с сигаретой ждать было бы куда легче. Кроме всего прочего, мой помощник совершенно некстати решил порассуждать:

– Сдается мне, что она просто издевается над нами.

Я взорвалась:

– Будьте так любезны, заткните свою глотку!

И в этот момент на экране появился довольно длинный текст:

Инспектор Деликадо, я вижу, что лучше мне быть с вами откровенной, потому что в противном случае мы будем бесконечно крутиться вокруг тем, никакого отношения к делу не имеющих. Простите, что я вот так сразу беру быка за рога, но, прожив много лет в Америке, я стала такой же практичной, как все американцы. Есть два вопроса, на которые я могу вам ответить и ответы на которые весьма иллюстративны. Почему я стала психиатром? Это первый вопрос. Второй: почему я уехала жить в США? Я стала психиатром, потому что моя семья всегда была отмечена патологией, и я уехала из Барселоны, потому что хотела оказаться как можно дальше от своей семьи. Если это поможет вашему расследованию, я могу обрисовать ситуацию подробнее.

– Вот это да! – негромко воскликнул Гарсон, разом забыв о том, что я просила его помолчать.

Любые детали будут мне очень интересны, поэтому прошу вас объяснить все как можно четче и подробнее.

Нам снова пришлось ждать, на сей раз с неподдельным нетерпением. Гарсон, словно играя роль запоздалого эха моих собственных мыслей, пробормотал:

– Вот дьявол! И закурить-то нельзя!

Я ответила слабым рычанием, и он, не услышав от меня повторного приказа заткнуться, заметно оживился:

– Кажется, дело принимает любопытный оборот, да?

– А почему бы вам не отправиться покурить на улицу?

– Все, больше ни слова! Я просто подумал, что если заговорю, это поможет снизить нервное напряжение, но, видно, ошибся.

– Значит, делайте обратное – и попадете в точку.

Он механически выпрямил спину и изобразил на лице каменную неприступность, что выглядело крайне неестественно. Я с отчаянием глянула на него краешком глаза – теперь он являл собой некую смесь Бастера Китона и телеграфного столба. И я мысленно поклялась никогда больше не проводить такого рода допросов в присутствии Гарсона. Но тут боги услышали мои мольбы, и на экране вновь выплыл текст:

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания