Александр Дым (Lightsmoke)

Насилие.ру

Насилие.ру

В 2002 году я начал собирать материалы о насилии, поскольку эта тема меня очень интересовала. Сначала это была папка на жестком диске компьютера с хаотично сохраняемыми статьями, отчетами, отрывками с форумов, книгами и рассказами на тему насилия. Время шло, и материала становилось все больше.

Со временем его стало реально много, и возникла потребность как-то всю эту информацию систематизировать. В один прекрасный момент я понял, что из собранного материала может получиться интересная книга.

Я написал ее на основе более чем пятидесяти статей из прессы и архивов тематических форумов, трех научных монографий (Т. Б. Щепанская «Зоны насилия», С. В. Беликов «Бритоголовые», В. А. Козлов «Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе») и фрагментов моей личной переписки; историй, рассказанных мне участниками многих событий разных времен; хорошую службу сослужил и мой личный опыт – общее число источников информации переваливает за несколько сотен, много эксклюзива. Не вся информация может быть достоверной – просто как-то хотелось это все для себя обобщить. Приношу свои извинения, если привел отрывок из какой-либо книги и не указал источник, – материалов действительно много и я мог что-то упустить.

Мы все живем в стремительно изменяющемся и жестоком к слабым людям обществе. Очень жестоком. И чтобы здесь выжить – надо знать правила, быть сильным и жестким (необязательно жестоким, достаточно быть именно жестким), умным и видящим ситуацию. По отдельности эти качества отнюдь не гарантируют выживания… и не по отдельности тоже – еще играет роль и фактор удачи.

Эта книга о том, что происходило и происходит на наших улицах. Об уличном насилии. Это то, с чем сталкивались наши предки, наши родители и деды. Это наша история. То, с чем приходится сталкиваться, так или иначе, и нам. Это наше настоящее – ведь представителей всех субкультур и героев побоищ, о которых пойдет речь в последних главах книги, легко можно повстречать на улицах любого из российских городов. Нет сомнений, что с этим придется иметь дело и нашим детям.

Это наше прошлое, наше настоящее и наше будущее…

Насилие в значительной степени табуировано в обществе и неудивительно, ведь это одно из оснований культуры.

Но в любом обществе существуют области, где запрет на применение насилия как будто не действует: физическое насилие допускается, а порой и предписывается общепринятой или групповой нормой. В этих областях концентрируются специфические обычаи, культурные нормы и образцы, регулирующие силовое поведение. Их исследование и позволяет понять внутреннюю логику насилия, заданную культурной традицией.

Итак, речь пойдет об уличном насилии в жизни русских людей на протяжении всей нашей истории, включая наши дни. Насилие – это верхушка айсберга, в основе которого лежит суть человеческой природы и социальных процессов, происходящих в обществе.

Ведь агрессивность присуща человеку. Почему? На эту тему можно говорить много и долго, скажу только, что, по моему мнению, процесс эволюции развил в человеке качества, необходимые для охотника и бойца.

Слух, обоняние, зрение, даже само устройство психики – все это сбалансировано и отточено в человеке настолько, что мы превзошли все остальные виды и захватили планету, уничтожив в процессе этого десятки тысяч других видов живых существ, в том числе и очень агрессивных и намного более сильных, чем мы. И по сию пору мы без колебаний готовы уничтожать любую угрозу нам, да и друг друга мы истребляем весьма активно.

Формирование именно такого нашего восприятия окружающего мира и отношения к нему – это не игра случая и не каприз неведомых сил, а вопрос выживания конкретной формы жизни в конкретной среде. И наш режим восприятия – это способ, свойственный хищнику. Очень эффективный метод оценки и классификации добычи и степени опасности. А уже следствием агрессивности, присущей хищнику, является насилие.

Бесполезно бороться с природой… насилие неистребимо, пока существует человечество! Его лишь можно постараться направить в социально приемлемое русло.

В своей книге я хочу познакомить вас с собранными мной материалами по истории насилия с древних времен до наших дней.

Да и интересно знать, что за дела творились вчера и творятся сегодня на улице за вашим окном.

1. Традиции кулачного боя на Руси

Кулачная потеха на Руси известна со времен ее самобытности. Хотя изначально способом выяснения отношений между мужчинами была борьба. Борьба в древности ассоциировалась с культом быка или медведя. Позднее с появлением у европейцев культа громовержца и, соответственно, с отказом от поклонения животному, мужчины-воины начали использовать удар кулаком. Удар кулаком символизировал палицу или боевой молот, которыми по большей части и были вооружены воины древности и которые считались громовными орудиями.

В связи с делением древнего общества на воинов и пастухов (в некоторых культурах – пахарей) – религиозное мировоззрение в этих сословиях несколько различалось. Так, сословие производителей было более консервативно и не спешило расставаться с богом-быком (или медведем), защитником или дарителем мужской силы. Образ этого бога довлел над скотоводческим обществом или обществом лесных охотников. Это, в частности, выражалось в нежелании принимать прогрессивные воинские навыки. Даже в XIX веке в русском селе и в среде городского мещанства все еще существовали пришедшие из древнейших времен, приемы «боротьбы» (на поясок, на вороток и т. д.). Дворянство же, воинское сословие, к тому времени полностью рассталось с приемами борьбы.

Собственно же о кулачных боях наши летописцы еще в начале XIII в. говорили с какой-то восторженностью. Великий князь Киевский Александр Невский, Мстислав III, и князь Псковский Владимир, ободряя пред битвой своих союзников – новгородцев и смоленцев, к храброму отражению Великого князя Юрия Всеволодовича, представили им на волю: сразиться на конях или пешими. Новгородцы отвечали: мы не хотим на конях, но сразимся, по примеру наших предков, на кулаках. Восточные славянские народы вели сами битвы рукопашным боем: крепкий кулак защищал их так же хорошо, как оружие. Впоследствии кулачный бой стал забавою русских удальцов.

Да и в XXI веке таких удальцов на улице полным полно. Долго искать не придется.

Кулачный бой – старинная потеха в праздники и в то же время он был особым родом военного упражнения, которое приучало молодых людей к смертоносной битве. Я уверен, что кулачные бои на Руси не были бессмысленной жестокостью или варварским обрядом, как их нередко представляют «знатоки» русских традиций. В этом обычае нет ничего случайного. На кулачный бой сходился простой люд – они могли уже завтра стать ополченцами, к этому принуждала жизнь: редкий год на Руси был мирным. В групповых состязаниях по кулачному бою сходились улица на улицу, деревня на деревню, слобода на слободу. Летом потеха проходила на площадях, зимой – на льду рек и озер. Стеношный бой учил биться плечом к плечу. Кулачные бои производились один на один, стена на стену или валкою, (т. е. все на все). Когда сходились стенка на стенку, то каждая могла иметь два, три, четыре или больше рядов бойцов. Строго соблюдалось возрастное деление бойцов.

Не случайно выбиралось и место боя – зимой реки были главными дорогами Руси. По замерзшей воде передвигались войска, вероятность сражений на льду была очень велика. Вспомните хотя бы битву на Чудском озере в 1242 году.

Какое-либо вооружение, усиление ударов с помощью металлических или деревянных предметов категорически запрещалось и строго каралось!

Стоит также рассматривать праздничные бои как комплекс защитных мер, носящих религиозный характер и призванных доказать Богам свою ярость, живучесть, тем самым отгоняя от себя и своего рода навьи силы. Особенно ярко такие обряды отражены в погребальных боях, когда в ходе праздничной тризны по умершему молодые бойцы тешили друг друга кулаками на поминальном кургане. До наших дней этот обряд дошел под названием «царь горы».

Важно также отметить наличие в Древней Руси пласта профессиональных бойцов, участвовавших в судных боях.

Два бойца нанимались к неподелившим что-либо сторонам. Правой признавалась та сторона, чей боец побеждал в рукопашной схватке представителя оппонента. В среде таких рубак, которых еще называли охотницкими бойцами, существовали свои собственные школы боя. Как правило, приемы и методы ведения драки различались в зависимости от географического и социального происхождения.

В Твери дрались совсем не так, как в Новгороде, а кожемяка уделял больше внимания борьбе, нежели кузнец. Однако стилей и «школ» боя на Руси не было. Возможно, благодаря этому кулачный бой и сохранился на Руси как живая, а не схематичная, система. Кстати, большинство охотницких, или охотских, людей выходило из среды городских кулачников, не принадлежащих воинскому сословию.

Ну и, конечно, надо сказать о драках за территорию. Такие выяснения отношений особенно характерны для оседлых народов. Весь на весь, село на село, деревня на деревню. Таким образом происходило воспитание у молодежи любви к своей земле, подчеркивались ее ценность и необходимость защищать завоеванное предками жизненное пространство.

Этот обычай уж точно дошел до наших дней… Район на район – подобные побоища еще не потеряли актуальности на просторах России.

Вот интересное свидетельство историка:

«Чужих, пришлых хвастунов (как свидетельствуют о том народные былины) старые богатыри не только обрывали и обругивали, но и жестко наказывали. Попробовал было татарский богатырь на пиру поневежничать: есть по-звериному, пить по-лошадиному и притом еще похваляться и хвастаться, что у него косая сажень в плечах.

На него за то напустили не какого-нибудь храброго богатыря, а мужичонку плохонького, ростом маленького, горбатенького, в полное посмеяние и надругательство. Однако тот татарина из тела вышиб, по двору нагим пустил. Бились они и боролись всякий своим способом (какая же ругань без драки?).

А русская борьба отличается:

За ножку перепадает,

Из-под ручки выглядает.

Бьет правой рукой во белую грудь,

А левой ногой пинает позади.

Русская борьба – на два манера, по условию и по обычаям: в обхват руками крест-накрест левой рукой через плечо, правой – под мышки или под силки; а затем, как усноровятся: либо подламывают под себя, либо швыряют на сторону и кладут на бок и на спину через ногу. По другому приему – с носка, вприхватку, берут друг друга одной рукой за ворот, а другой не хватать. Лежачего не бьют – лежащий в драку не ходит; мазку (у кого кровь показалась) также не бьют; рукавички долой с рук. В сцеплянке, то есть в одиночной схватке, бой бывает самый жестокий, потому что ведется врассыпную, а не стена на стену, где не выходят из рядов. В единоборстве иногда просто пытают силу: тянутся, садясь наземь и упершись подошвами ног; хватаются руками за поперечную палку и тянут друг друга на себя. Иногда палку сменяют крючком указательного пальца.

Татарская и вообще степная борьба ведется также по-своему: татары хватаются за кушаки и левыми плечами упираются друг о друга; перехватывать руками и подставлять носки не разрешается.

Другой способ (у калмыков) совсем дикий: сходятся в одних портах, без рубашек, кружатся, словно петухи, друг около друга; затем, как ни попало, вцепляются и ломают один другого, совсем по-звериному, даже как будто бы по-медвежьи.

Иной и крепок, собака, не ломится,

А и жиловат татарин, не изорвется.

Русские люди редко кончали споры без драк врукопашную, стена на стену, когда еще не знали огненного боя, а ведались только лучным боем (стреляли из луков). Также стена на стену, на общую свалку хаживали предки наши, когда не устанавливалось ладов и мира между своими, как бывало у новгородцев с суздальцами, у южной Руси с северною, у черниговцев с суздальцами, у новгородцев с чудью и немцами, как теперь бывает на кулачных боях. И нынешние бои как наследие старины представляют расчеты по поводу накопившихся недоразумений и неудовольствий двух противных лагерей. Они и бывают трудноискоренимыми исключительно в старинных городах, где борются два направления: жители, например, одной стороны реки, разделяющей город, мелкие торговцы или пахари – с живущими по другую сторону фабричными.»

В наши дни это приняло форму район на район, улица на улицу.

Если не удавалось в старину отсидеться за деревянными стенами в городах и надо было выходить в чистое поле, выбирали для этого реку и становились ратями друг против друга. Суздальцы против черниговцев стояли в 1181 году на реке Влене таким образом две недели, смотря друг на друга с противоположных берегов, и переругивались. Припоминали старые неправды и притеснения, укоряли друг друга племенными отличиями, обращая их в насмешку и раззадоривая. Доставалось и самим князьям-предводителям. Точно так же и под Любечем долго стояли новгородцы противу киевлян и не решались переправиться через реку Днепр, пока первые не были выведены из терпения обидами и грубыми насмешками. Киевский князь Ярослав точно так же в ссоре с тьмутараканьским Игорем бросил в него бранное и оскорбительное слово: «Молчи ты, сверчок!» Начали биться. Битва кончилась победою Игоря, а народ стал с той поры, в посрамление бранчивого, подсмеиваться над ним: «Сверчок тьмутаракана победил».

«С тех дальних, первобытных времен перекоры и всякого рода переругивания, в дешевой форме вызова и задоров, или брань, стали употребляться, подобно слову битва, в переносном значении, для замены слов война и сражение. На самом деле существовал издревле особый порядок. За бранью следовала или свалка врукопашную, или сшибка на кулачки, или даже прямо потасовка, как схватка за святые волоса, и в этом удобном виде поволочка, лежа на земле или стоя на ногах, из стороны в сторону, с боку на бок, пока кто-либо не ослабнет первым. Брань или окончательно решала спор, или разжигала страсти других враждующих до драки, когда они вступали в дело, принимая участие и сражаясь всем множеством. Надо было пройти долгому времени, чтобы великое несчастие народа – оскорбительная зависимость от диких орд – могло благодушно превратиться в насмешливое выражение и шуточный укор: в таком виде обращаются к тем людям, которые беспутно ведут в доме хозяйство и, производя ненужные перевороты, достигают страшной неурядицы и даже полного имущественного разгрома со ссорами, драками и следами боевых знаков в виде синяков, желваков, колотых ран с рассечкой и ушибных подкожных и легких царапин ногтями и т. п. „Где вам с нами биться-ратиться, мужики вы лапотники, деревенщина-засельщина, воры-собаки, голь кабацкая!“ А тем временем по полям ходит ветер, все подметает и разносит: брань на вороту не виснет и в боку не болит, а бранят – не в мешок валят. Бывало так, что враждующие соседи досыта наругаются, отведут душу, да на том и покончат и разойдутся: так нередко случалось у новгородцев с суздальцами. Затевать долгие и большие бои было невыгодно, ибо одни без других жить не могли, потому что жили частыми обменами, вели живую торговлю. У новгородцев водились товары на всякую руку, вывезенные даже из-за моря, у суздальцев на зяблую и мокрую новгородскую страну заготовлялся хлеб-батюшко.

Закичатся новгородцы – суздальцы захватят их торговый город и складочное место Торжок, и запросят купцы у пахарей мира по старине, с крестным целованием. Тогда обходилось дело и без драки, без рукопашных схваток, без лучного боя.

Заломается Суздальская земля – новгородцы наймут рати, накупят оружия, вызовут недругов с очей на очи, поругаются – отведут душу. Да надо же и подраться – сердце повытрясти. Ругательствами подбодрились, охочих витязей на борьбу выпустили – еще больше разожгли сердца. Когда попятили богатырей на стену, дрогнула вся стена, как один человек и закричала свой „ясак“ – обычное заветное слово новгородское („за святую Софию“) – и пошла стена на стену. Произошел бой съемный: войска сошлись вплоть и сразились врукопашную. Всякий здесь борется не силой, а сноровкой и ловкостью: схватясь с противником, старается валить его наземь и побоями кулаками и ударами дубиной или холодным оружием довести его до того, чтобы он уже не вставал на ноги.

И не слышно было в бухтанье да охканья!

И взял он шалыгой поколачивать,

Зачал татарин поворачиваться,

С боку на бок перевертываться;

Прибил он всю силушку поганую,

Не оставил силушку неверную на семена.

Из взаимных бранных перекоров, разжигавших на битву или собственно бой, остались многочисленные следы в так называемых присловьях, где одна местность подсмеивается над недостатками или пороками другой. Иные из этих прозвищ до того метки и злы, что немедленно вызывают на ссору и драку современных невинных потомков за грехи или недостатки виновных предков». Сергей Максимов (1831–1901) писатель, этнограф, академик Российской АН

Самым распространенным видом поединков был один на один. В праздничные дни сходились мальчики и взрослые за городом на обширном месте, или на городской площади, или на покрытой льдом реке: там подавали знак свистом, чтобы собирались сюда охотники-бойцы.

Стеношный бой напоминал сражение двух армий с фронтальными и фланговыми прорывами, использованием оперативного резерва (так называемые «записные бойцы»); каждая стенка имела и своего предводителя – «надежу-бойца», который, как правило, руководил действиями всей стенки и осуществлял прорывы.

Прославленным бойцам вменялось в честь пить водку, но считалось за бесчестие брать подарки, которыми их сманивали на свою сторону. Дети зачинали бой. Старые бойцы стояли в отдаленности, наблюдая за бьющимися; каждая из противных сторон уговаривала отличных бойцов перейти на их сторону, обещая им большие подарки и вина до упою. Когда стена гнала стену, тогда молодец-боец, или надежа-боец, засучив рукава, летел бешеным зверем, с распущенными волосами, и наносил страшные удары. При общей свалке уже действовали не только руки, но и ноги, и колена; били безжалостно своих противников. Но, несмотря на кажущуюся жестокость, эти бои имели свои правила, именно те правила, которые знает каждый русский человек с детства: в спину не бить, лежачего не бить, того, на ком кровь, не бить.

Кто более других удерживался на месте и более переносил удары, тот приобретал уважение, и превозносился даже его недругами. По пробитии стены оставались на месте одни бойцы-молодцы. Их битва была ужасной. Другие бежали на выручку товарищей, нападали на надежу-бойца, который стоял уже бледным как смерть. Он не сдавался, переносил жестокие побои, и вдруг, уловив счастливую минуту, ударял: одного под глаз, другого в висок – и оба протягивались со стоном у ног его. Надежа-боец сопровождался всеобщим радостным криком: наша взяла! Но если он был не в состоянии перенести град ударов, то у него оставалось одно спасение, чтобы сохранить свою жизнь, надо было упасть на землю – лежачего не бьют, но такие бойцы не пользовались уважением. По окончании боя поклонники вели своего богатыря по улице при пении громких песен и вводили его в питейный дом.

Было время, когда наши бояре, тщеславясь своими бойцами, поили их со своего стола; бились об заклад и сводили их для своей потехи. Было время, что старики, воспламеняя умы молодых людей несбыточными рассказами об удальстве бойцов, пробуждали в них страсть к кулачному бою. Из наших бойцов славились казанские, калужские и тульские оружейники: Алёша Родимой, Терёша Кунеин, Зубовы, Никита Долгов и братья Походкины. Тульские бойцы и ныне славятся, но каждое место имело своих удальцов.

К сожалению, cтеночные бои часто превращались в массовые побоища (а сцеплялка-свалка была побоищем изначально) с непременным использованием дубинок, кистеней, свинцовых заначек, ножей (хотя людей на «аргументах» в кулачном бою не уважали уже тогда!). «Стенка» или «сцеплялка», после которой не оставались хотя бы несколько убитых либо искалеченных участников, была до конца XVIII века редчайшим явлением. Первая попытка регламентации кулачных боев с целью смягчения царящих там обычаев имела место только в 1726 году. В изданном тогда Указе императрицы Екатерины Первой говорилось, в частности, следующее: «Чтобы увечного боя не было б и кто упадет, лежащих никого не били б»… После этого стало попроще.

Жесткие правила кулачных боев, практически исключавшие тяжелые увечия и смерть бойцов, давали возможность показать свою удаль, но не позволяли калечить соперника. Кулачные бои – это изначально молодецкая забава, а не бездумная драка, своеобразный спорт, а не просто стремление избить соседа или фаната «чужой» футбольной команды.

Вот, например, какие правила кулачных боев царили на Руси двести лет назад:

– биться с задором, но без злобы;

– лежачего не бить;

– у кого идет кровь – того не бить;

– в рукавицы ничего не вкладывать (если у кого-то находили зажатый в кулаке медный пятак, то били такого и свои, и соперники);

– ногами не бить;

– после боя зла на соперника не держать;

– пьяному в бою не участвовать.

В практически поголовном участии мужского населения в стеношных боях военные историки видят корень той стойкости и выучки, которую демонстрировали Русские воины.

Писатель П. П. Бажов так описывает правила и традиции стеношного боя в рассказе «Широкое плечо»:

Раньше по нашему заводу обычай держался – праздничным делом стенка на стенку ходили. По всем концам этим тешились и так подгоняли, чтоб остальным поглядеть было можно. Сегодня, скажем, в одном конце бьются, завтра – в другом, послезавтра – в третьем.

Иные теперь это за старую дурость считают, – от малого, дескать, понятия да со скуки колотили друг дружку. Может, оно и так, да ведь не осудишь человека, что он неграмотным родился и никто ему грамоты не показал. Забавлялись, как умели. И то сказать, это не драка была, а бой по правилам. К нему спозаранок подготовку делали. На том месте, где бойцам сходиться, боевую черту проводили, а от нее шагов так на двадцать, а когда и больше, прогоняли по ту и другую сторону потылье – тоже черты, до которых считалось поле. За победу признавали, когда одна сторона вытеснит другую за потылье, чтоб ни одного человека на ногах в поле не осталось. Со счетом тоже строго велось. Правило было: – выбирай из своего околотка бойцов, каких тебе любо, а за счет не выскакивай! Сотня на сотню, полсотни на полсотню. Насчет закладок, то есть в руке какую тяжесть зажать, говорить не приходится. Убьют, коли такой случай окажется, и башлыка, который за начальника стенки ходил, не пощадят. Недаром перед началом боя каждый башлык говорит: – А ну, молодцы, перекрестись, что в кулаке обману нет!

Уже тогда русские люди понимали, что между собой необходимо придерживаться честных правил боя, фэйрплэй в современной терминологии. Но продолжим рассказ:

«Бились концами, кто где живет, а не то что подбирались по работе либо еще как. Ну, подмена допускалась. Приедет, к примеру сказать, к кому брат либо какой сродственник из другого места, и можно этого приезжего вместо себя поставить. Таких, бывало, братцев да сродничков понавезут, что диву даешься, откуда этаких молодцов откопали. Все, понятно, знали, что это подстава. Порой и то сказывали, за сколько бойца купили, а все-таки будто этого не замечали. На то своя причина была. Своих бойцов не то что в каждом конце, а и по всему заводу знали, – кто чего в бою стоит. Если одни-то сойдутся, так наперед угадать можно, чем бой кончится, а с этими приезжими дело втемную выходило, потому – никто не знал их силы и повадки. Недолюбливали этих купленных бойцов, норовили покрепче памятку оставить, а отвергать не отвергали и к тому не вязались, кто они: точно ли в родстве али вовсе со стороны. За одним следили, чтоб подмены было не больше одного на десяток, а в остальном без препятствий.

Те, кто приходил поглядеть, заклады меж собой ставили на этих приезжих бойцов, а когда и на всю артель. Заклады, может, в копейках считались, зато азарту на рубли было. Такие закладчики – будь спокоен – не хуже доброго судьи за порядком следили, чтоб никакой фальши либо неустойки не случилось».

Впрочем, несмотря на все, желающих сжульничать и получить легкую победу всегда имелось предостаточно, бойцы использовали так называемые «закладки», говоря современным языком – всякие девайсы в перчатку вкладывали. Вот что пишет по этому поводу историк:

«У таковых, на случай побоища, имелся готовый к услугам ассортимент так называемых закладок – какие-нибудь бесформенные кусочки железа, свинца и т. п., иногда с несколько заострённым концом. Этот дрянной кусочек, заложенный в кулак таким образом, чтобы один край его выдавался на руку, в рукопашной схватке сотен остервенившихся полупьяных мужиков и сослуживал своим хозяевам иногда роковую службу: плохо надеясь на помощь своих кулаков, они выбирали у своих противников какое-нибудь незащищенное место: висок, нос, щёку – вообще лицо, и в какую-либо часть его угождали прикладом свинца, как бы оправленного в кулак. При известной ловкости и наторелости в упражнении такого рода, особенно впотьмах сумерек, когда разыгрывались побоища, довольно трудно было попасться кому-нибудь на глаза с таким орудием в кулаке.

И вот, если с таким бойцом-закладчиком случался такой грех, что его в пылу битвы излавливали со свинчаткой в руке, ему приходилось, в свою очередь, жутко, ибо его предавали на суд разъярённой толпы и даже свои отказывались защищать его, и если ему удавалось после этого уцелеть, хотя с небольшим остатком рёбер, то он должен был считать себя необыкновенным счастливцем».

В упомянутом выше рассказе Бажова есть достаточно подробное описание стеношного боя:

«Со всего заводу народ сбежался поглядеть. Зимами у них боевая черта была по самой середине реки, а по вешнему времени бились на Покатом логу. Место обширное, а на этот раз и тут тесно стало. Пришлось оцепить поле, чтоб помехи не случилось. Вот вышли бойцы. Полсотня на полсотню. С ямской стороны народ на подбор: рослые да здоровенные. Башлык у них из лабазников. В пожилых годах, а боец хоть куда, смолоду от этого не отставал. Неподалеку от него, справа и слева, два саженных дяди: Кирша Глушило да этот новокупленный-то. Забыл его прозванье. Оба Федюню глазами зорят – где он? Глушило, конечно, желает за прошлый раз рассчитаться, а новокупленному надо хозяйские рубли оправдать. И одеты на ямской стороне по-богатому. Этот купец, которого Федюня сшиб, раскошелился: всякому бойцу велел сшить новую рубаху, плисовые шаровары да пояс выдать пофасонистее. Рубахи, понятно, разные: кому зеленая, кому красная, кому жаркого цвету. Пестренько вышло. Поглядеть любо.

Слесарская стенка куда жиже. Там, конечно, тоже кто повыше, кто пониже, только все народ худощавый, тощой и с лица как задымленный. Одежонка хоть праздничная, а без видимости. Рубахи больше немаркого цвету, поясья кожаные. И башлычок у них – Ножовый Обух – за малым ростом в солдаты не приняли. Ямщина да прасолы над этим башлыком зубы скалят, всякие обидные слова придумывают, он, знай, свое ведет. Расставил бойцов, как ему лучше показалось, и наказывает, особенно тем, кои раньше в корню ходили и за самых надежных слыли. – Гляди, без баловства у меня. Нам без надобности, коли ты с каким Гришкой-Мишкой на потеху девкам да закладчикам станешь силой меряться. Нам надо, чтоб всем заодно, широким плечом. Действуй, как сказано. Голову оберегай, руку посвободнее держи, чтоб маленько пружинила, а сам бей с плеча напересек ходовой жилы в правую руку. Который обезручеет, хлещи с локтя ребром под самую чушку. Свалишь – не свалишь, а больше об этом подбитом не беспокойся. Он как очумелый станет и ежели еще руками машет, так силы в них, как в собачьем хвосте. Ты на него и не гляди, а пособляй соседу справа. Кто приучился левой бить не хуже правой, тот этим пользуйся. При случае ловко выходит. Особо, когда надо чушку рубить. А главное, помни, – не одиночный бой, не борьба, а стенка. Не о себе думай, о широком плече!

Сделал этак наказ напоследок и встал крайним с левой стороны. С ямского конца закричали: – Куда вы свою муху прячете? Почему башлык не в середке? Федя отвечает: – Нет такого правила, чтоб башлыку место указывать. В народе тоже закричали: – О чем разговор? Где захотел, там и встал. На то он и башлык. При бое волен и с места на место перебегать… Законно дело. Чем о пустом спорить, давай зачин. Не до обеда вас ждать. Ямскому концу это не по губе, потому как они подстроили, чтоб Федя оказался против самых что ни есть крепких бойцов и никуда выскользнуть не мог. Все-таки при народе, видно, постыдились местами меняться.

Ну, вышли обе стороны на свои потылья, покрестились, каждый руку поднял, показал: нет никакой закладки, – стали сходиться. Федюня, конечно, не без хитрости себе место выбрал. Против него пришелся прасол один. Мужик могутный, только грузный и неувертливый. Пока он замахивался, Федя его левой рукой под чушку и срубил, да так, что он глаза закатил и дыханье потерял. Федя между тем у следующего руку пересек, а его сосед тем же манером это дальше передал. Глядишь, трех бойцов и не стало: один на земле лежит, очухаться не может, два хоть на ногах, да обезручены. Тут Федя видит – стенка прогнулась, двоих уж там оглушили, кинулся туда, с налету сбил тамошнего башлыка, да и сам под кулак приезжему-то попал. Ну, не больно крепко, потому этому идолу до того успели насадить на руке зарубок, сила-то и была на исходе. Вскоре его и вовсе повалили. Кирше на этот раз вовсе не посчастливило. То ли оступился, то ли промахнулся, только его сразу начисто укомплектовали: не боец стал, а туша под ногами. Так поворот и вышел. Выбили тогда ямщину да прасолов с поля. Человек с пяток пришлось им лежачими подобрать.» П. Бажов. «Широкое плечо»

До чего же похоже на сражения футбольных хулиганов в наши дни, драку по правилам, только приуроченную не к Масленице, а, например, к дерби Спартак-ЦСКА.

Праздничные драки

Я уже говорил, что наиболее часто кулачные бои проходили по праздникам. В них принимала участие мужская молодежь предбрачного возраста. Это была форма передачи новой возрастной когорте культурных норм насилия (от воинских приемов до этических правил и организационных форм) и прав на его осуществление. Поэтому насилие здесь наиболее стереотипизировано, даже ритуализовано, что и позволяет считать его модельной формой.

Вот интереснейшее свидетельство историка, с которого я хочу начать рассказ о праздничных драках:

…Наконец, когда прошло минут двадцать, кулачники не выдержали, и в толпе, в которой теперь было, приблизительно, до 15000 человек (представляете, насколько зрелищно и впечатляюще это смотрелось? Настоящее сражение!), начали снова раздаваться характерные призывные крики и свист, подзадоривавшие бойцов к бою. Эти в начале одиночные крики крепли все сильнее и сильнее, к ним прибавлялись все новые и новые голоса. Где-то в самом центре толпы произошло движение, взметнулась кверху чья-то рука… Кто-то кого-то ударил.

Крики перешли в сплошной рев, смешанный со свистом. Эта дикая какофония била по нервам, вселяла в душу какую-то погромную тревогу и, очевидно, горячила бойцов, и бой быстро разгорался. Издали центр толпы, где уже шел бой, производил впечатление каких-то танцующих людей. В то время, как вся остальная масса кулачников оставалась еще пока в относительном покое, там, в центре, то одна сторона, то другая напирали друг на друга, там заметно было большое движение; сходились и расходились люди, поднимались и опускались для удара кулаки. Этот танец центра постепенно расширялся во все стороны, вовлекая в бой все новых и новых бойцов; наконец, он захватил почти всю толпу. Теперь уже беспрерывно болтались в воздухе руки.

Сотни кулаков каждую секунду поднимались кверху, нанося удары, от которых стоял в воздухе своеобразный гул, не заглушавшийся даже криками и ревом дравшихся кулачников. С правого фланга, на котором стоял я с аппаратом, шел особенно ожесточенный бой, как говорили «по дорогому». Здесь билось несколько самых лучших и сильных бойцов, которых предварительно свои кулачники подпоили самогоном. Высокие, здоровые, уже не молодые бородачи, у которых руки были, как оглобли, кулаки – по доброму горшку, они били по чему попало, стараясь свалить противника с одного удара, чтобы он лягушкой распластался на снегу, и от их ударов уже несколько человек выбыло из строя и окровавленные, с разбитыми лицами, выползали кое-как на четвереньках из толпы на простор. Тут, на свободе, они отлеживались прямо на снегу, приходили в себя и некоторые поднимались и снова бросались в бой…

Количество участников и размах этого действа лично меня очень впечатлили. С удовольствием в нем поучаствовал бы и сам☺.

В некоторых региональных традициях (например в псковско-новгородской) сценарий праздничных драк, их нормы и роли их участников подробно фиксируются в мужском фольклоре. В Псковской обл. это песни «под драку» (по форме близкие к частушкам); в Новгородской обл. (Старорусский р-н) они называются «скобаря потешить» (или «скобаря потешного»), что указывает на представление об их псковских корнях:

Выхожу и начинаю

Скобаря потешного,

Чтобы пузо не болело

У меня у грешного.

В кармане ножик шевелится,

Кровь на волю просится.

Смотри, товарищ, —

Неприятель косится!

В этих песнях зафиксированы традиционные правила силового взаимодействия, которые меня и интересуют.

Сигнал

Первый вопрос: что служило сигналом к началу драки? Вот описание начала драки в с. Дубровно Псковской обл.:

«Собирается ярмарка. Уже отовсюду-отовсюду, отовсюду молодежь идет – с гармо-о-шкой!.. Ну, гуляют, да, под гармошку допоздна гуляют. А потом в другой деревне праздник – потом туда, а тую деревню идут, – у кого есть (там) родня. А молодежь – вообще всегда ходила, хочь в каку деревню гулять… С гармошками идут, играют свое – там оттуда пляшут, эт отсюда пляшут – и вот оно там заденут, черт знает – не понравится – дорога узкая! Ну и пошла… шелпотень: сначала кулакам, а потом трёсками, потом и ножиками…».

Все это отчасти похоже на ритуальный боевой танец, завершением которого становилась драка.

Сами участники описывают причины драк крайне невнятно:

«Они, наверно, толкнут что-нибудь так – и пошло. Напивши – дак надо что-то делать…»

«Ну вот не поладили – и полную зиму дерутся…» Наутро после драки сами не могли вспомнить, из-за чего все началось: «И так бывает: подерутся и встретятся: – Ну за что?… – За что? А вот: пьяные были, что? Не помню… – Ну ладно, давай выпьем вместе! – выпили вместе и разошлись. И опять гуляют… Опять вместе гуляли. И всё»

Указывают случайные или прямо надуманные причины: «улица узкая» или «песня не понравилась»: «Песня ж – и там уже, тем не нравится. Ну и пошла… или про их споют, или – задиры, ну и пошла… Не понравится одному там…» Компании из разных деревень, двигаясь навстречу друг другу, выкрикивали песни «под драку», с картинками (т. е. матом), нередко полные оскорбительных выпадов в адрес чужой деревни и тамошних парней, особенно их атамана и гармониста:

Это что же за гармошка?

Это кто такой игрок?

Оборвать бы ему руки,

А гармошку – под порог!

Эта провоцирующая функция удалых песен зафиксирована в самих их текстах:

Эй, заигрывай «под драку»,

Будем драку начинать.

Виноватые пришодчи —

Будем головы ломать!

Все это выглядит так, как будто драки возникали без причины или наличие причины не было обязательным: достаточно было повода, и традиция предоставляла специальные средства провокации.

Однако, в песнях «под драку» все-таки указывается причина, и всегда одна и та же: «из-за девушек»:

Товарищ, мою беленьку, мою белую рубашку

Прошу не обнимать. Порезали ножом.

Если будешь обнимать —

Мою прежнюю залеточку

Ножика не миновать! Отбили грабежом.

Эта причина упоминается и в воспоминаниях участников: «Дрались, дрались, я и то участвовал – за девушек. Ну как? Вот приходят ребята из другой деревни. Ну, у нас уже какая-то ревность: мы же тоже там присматриваемся на своих девчат: кто-то кому-то нравится. А тут пришли ребята, да еще там удаль свою показали какую-то там – пляски, может быть, получились лучше… а уже когда начинают расходиться, невест разбирать – вот и тут. Если там кто-то остается в соседней деревне там с какой-то невестой, – тут уже начинают там, кого-нибудь подошлют – чтоб как-то этого парня отколотить, чтоб помнил». «Чужой возьмет девушку, пойдут в сторонку. А я, допустим, с ней дружу. Ну и камнем, чи палкой из-за угла кинешь. Ну и начнется драка…». «А на следующий день уже может быть такая драка – обильная. Прямо-таки почти деревня на деревню. Этот чужак придет с командой уже. Это такие сильные были драки…»

Заметим, что действительно «из-за девушки» в данном случае дрался, может быть, лишь тот, кто за ней ухаживал (как правило, атаман деревенской кампании). Другие ввязывались в дело потому что «наших бьют» или вообще не понимая, что происходит – «улица узкая!». Сами рассказчики, объясняя, что дрались «из-за девушек», тут же оговаривались, что на самом деле не это было причиной. Скорее, по традиции, «отцы наши так делали» и т. п.

В воспоминаниях фигурировал еще один сигнал (повод или причина?), инициировавший драки: защита детей. Причем детей этих порой специально подсылали к парню из чужой деревни. Житель Курской области приводит пример: парень из чужой деревни остается с девушкой посидеть, поговорить. Местные парни недовольны и «даже могут – ну, чтобы вот это – драку завести, – может, каких-то пацанов подошлют. Оне там начнуть, знаете, что-нибудь шалить, ну жених вроде – от невесты вроде надо как-то отогнать (они шутят над невестой, над ними). Ну, он за ними – вроде там что-то – их пугнуть. А тут местные сразу: „Ты что обижаешь наших детей, всё!“ – и пошла тут… Ну, кто сильнее, тот тому и вообще… тот того и наколотит».

В псковско-новгородском сценарии этот момент еще более разработан. Парни специально подпаивали подростков лет 10 и пускали их на гулянии впереди своей партии. Те кривлялись, сквернословили, делали непристойные жесты, задевали встречных парней из чужой компании – это называлось ломаться, подлезать, а сами подростки назывались ломальщики или хайки. Их роль, как и все прочие в драке, прописана в мужских песнях:

Подержите мою кепку,

А я поломаюся.

Не скажите моей матке,

Что я в Бога лаюся!

Подростки в больших драках не участвовали; их роль – провоцировать взрослых парней: «Это хайки, как говорят… ну просто вот: рубаха-парень! Вот такие ломались, как правило. Гармонист играет, тут… человек двенадцать идет. Во всю ширину улицы… За ними еще, еще… Впереди кто-нибудь ломается. Он поломается, потом другой его сменит: тоже такой же веселый… Навстречу идет вторая шайка… Ну, а потом по какой-то причине или без причины – ну, начинается: как говорят люди – подлезают: вот идут-идут и кого-нибудь раз! – толкнут. Это называется подлезают, ага… И идут обратно. Ну, ясно, что тут уже пахнет…»

Трудно не заметить, что объяснения типа «за девушек» или «за наших детей» – это не указание настоящей причины драк, а способ их оправдания.

Тот же мотив выдвигают в качестве обоснования и былинные богатыри, побивая супостатов и срубая головы змеям:

Ай он вез-то Соловья да во чисто поле,

Й он срубил ему да буйну голову.

Говорил Илья да таковы слова:

– Тоби полно-тко свистать да по-соловьему,

Тоби полно-тко крычать да по-зверыному,

Тоби полно-тко слезить да отцов-матерей,

Тоби полно-тко вдовить да жен молодых,

Тоби полно-тко спущать-то сиротать да малых детушек.

Всячески подчеркивается угроза, которую представлял Соловей для «женщин и детей», – чем и оправдываются насильственные действия по отношению к нему. Причем обещания врага прекратить подобные злодеяния служат достаточным поводом отказаться от применения силы:

А змея тогда Добрынюшки смолиласи:

Не придай ты мне смерети напрасныи,

Не пролей ты моей крови бесповинныи.

А не буду я пленить больше богатырей,

А не буду я давить да молодых жен,

А не буду сиротать да малых детушек…

А на ты лясы Добрыня приукинулся,

А спустил-то он змею да на свою волю…

Василий Буслаев (в одной из записей былины) вызывает на бой новгородцев, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное на пиру его матери. В другой записи былины новгородцы решают убить Василия за то, что:

Ишше стал он на улоцьку похаживать;

Он дворяньскима забавами да забавлятисе, —

Малых деточек на улки пообиживат…

Он ведь много убивал да малых деточек…

Аналогичная формула узаконивания насилия просматривается и в «фольклоре красноармейцев» периода гражданской войны начала XX века:

Как коршуны злые терзают добычу,

Пронзенное сердце клюют,

Так белые банды терзают станицу,

Кровавые реки текут…

И сын погибал пред очами родимой,

А дочь на глазах у отца…

Ах, сколько погибло, погибло напрасно

Под пулей, в петле, под ножом!

Ах сколько осталось сестер разнесчастных

И сколь опозоренных жен!

Стонали станицы, стонали деревни,

Ждали избавленья свово…(запись была сделана на Украине).

Отечественная война (1941–1945 годов) также изображается в деревенском фольклоре как помеха нормальному осуществлению репродуктивных ролей:

Распроклятая Германия затеяла войну.

Взяли милого в солдатики – оставили одну!

Ой, девочки, война, война, зашумели ёлочки,

Прилетели самолеты – улетели дролечки!

Много лесу на угоре, много вересиночек.

Из-за проклятого фашиста много сиротиночек.

Итак, традиция санкционирует лишь насилие, осуществляемое в интересах и по сигналу из прокреативной сферы, тем самым программируя сцепление этих двух сфер.

Феномен их сцепления в русской культурной традиции точно выразил А. Платонов: «В нашем народе понятие матери и воина родственны: воин несет службу матери, храня ее ребенка от гибели, и сам ребенок, вырастая сбереженным, превращается затем в воина». До сих пор, если рождается мальчик, матери говорят: «Ну, будет солдат!»

Уже на примере праздничных драк мы могли наблюдать разделение сфер насилия и воспроизводства. По обычаю в этих драках участвует неженатая молодежь: «Всё до армии, – объясняет житель с. Пинаевы Горки (в Новгородской обл.), сам бывший атаман деревенских компаний. – После армии – уже нет: уже думали о семейной жизни. Всерьёз с девушкой знакомимся. А женатые уже не дрались – уже дети». Так формулируется норма. Участие женатых мужчин в драках случалось, но воспринималось как факт исключительный, и это участие осуждалось и сдерживалось. «Женатые не дрались, – замечает рассказчик, – только поддерживали… Да хотел холостого парня ударить, а попал в женатого… Бабы плакали: две дочки остались…» Случаи убийства или увечья женатых мужчин десятилетиями хранились в памяти жителей, приобретая стереотипно-фольклорную форму и назидательно-осуждающий смысл. Мотивировка – «у них дети»: иными словами, заведя детей и беря на себя ответственность за них, человек устранялся из сферы насилия.

Зато молодежь, вступая в возраст драк, демонстрировала символический разрыв с матерью. В песнях «под драку» отрицается даже сам факт их рождения от женщины:

Я родился на кровати, /Мамки дома не было:

Моя мамка в Ленинграде /По базару бегала!

Приобщение к компании дерущихся парней осознается подростком в терминах нарушения материнских запретов (в том числе на сквернословие). Напомним песню ломальщиков – подростков, которые ломались, кривлялись, сквернословили, рыли ножом землю и подлезали к встречным парням, провоцируя драку:

Подержите мою кепку,

А я поломаюся.

Не скажите моей матке,

Что я в Бога лаюся!

Гуляющие компаниями деревенские парни имели обыкновение подшучивать, иногда зло, над взрослыми женщинами. Те соберутся на супрядки, а парни ходят под окнами: «Сидят женщины, сидят… вот заглянет в окошко (парень. – прим.), заглянет – а там у него – или нарисовано, или сам стоит… в ракурсе: в стекло (свой член) показывает. – Ах ты!.. женщина вылетает, его ловить. А где ты его поймаешь, он уже бежит… Это не к девичьим, а к женским супрядкам: чтобы женщин подразнить».

Подобные выходки и другие «бесчинства» гуляющих парней, по-видимому, были обычны и в конце XIX столетия, во всяком случае, в сообщениях с мест систематически упоминаются «вымогательство и отнятие денег на покупку вина, разбитие стекол, поломка изгородей, поджоги стогов сена и хлебных скирд…». Парни смеются над детскими забавами, демонстративно оскорбляют женщин (в том числе своих матерей) – тем самым обозначая отстранение от всей области воспроизводства («женщин и детей»). Зона насилия, куда они вступают, тем самым, отделяется от этой сферы.

Таким образом, праздничные драки – не только обучение технике и этике силовых действий, но и испытание на способность подчинять их общественному контролю.

Чем обычно заканчивались праздничные драки? Ожидаемые варианты (например в псковско-новгородском регионе) зафиксированы в уже упоминавшихся песнях «под драку». В них чаще всего упоминаются три возможных исхода драки:

а) Гибель, убийство кого-либо из участников:

Финка-ножик не согнется

И рука не задрожит

Задушевный мой товарищ

Во сырой земле лежит.

В нагане ручка полиняла,

Где рукой держался я.

Товарища убили —

Сиротой остался я.

По-видимому, гибель в драке рассматривалась как ожидаемый исход, с которым участники готовы были смириться:

Начинать драку не буду

И бежать не побегу.

У меня вырыта могила

Высоко на берегу.

Где про нас ножики точат,

Мы туда гулять идем.

Либо нас кого зарежут,

Либо мы кого убьем!

По воспоминаниям участников драк, во времена их молодости (в предвоенный период – к 30 – началу 40-х гг.), из каждого возраста погибало примерно 1–3 человека (это считалось в пределах нормы).

б) Увечье и снижение брачной привлекательности – более частый вариант исхода. Раны, полученные в драке, считались престижными, свидетельствуя о боевом духе и бесстрашии, – как знаки молодецкой жизненной силы:

Порезали, да мало —

Задираются еще.

Наше дело молодое —

Заживает хорошо!

Чаще всего в песнях «под драку», пословицах и воспоминаниях наших информантов упоминаются ранения в голову, куда обычно и целились дерущиеся. Ранение в голову, кровь на голове воспринимались как сигнал к окончанию драки. Ударить в грудь – в душу – считалось излишней жестокостью; целились чаще в голову, в зуб, в лицо: «Бьют-то всегда по голове. И сейчас бьют-то все в лицо, а не в грудь…». Все это вполне могло привести и вело к увечьям, в первую очередь не физического, а психического и эстетического плана. Были специальные приемы и орудия, нацеленные на нанесение максимального эстетического ущерба. В Печорском районе Псковской области использовали в драках холщовый мешочек с песком; раскрутив его, целились противнику в глаз, причем своеобразный шик требовал, чтобы выбитый глаз повис на мешочке.

К сожалению, в современных уличных разборках также часто используется подобное оружие, заточенное под увечье противника… Нравы в чем-то смягчились? может быть… у нас за шик такие вещи точно не почитались в моем родном спальном районе. У нас шиком было ударом ноги в голову вырубить противника в стиле героев боевиков ☺. Я даже вертушки специально делать учился. Так они мне, правда, ни разу в жизни и не пригодились.

В результате такого рода приемов человек в значительной мере теряет брачную привлекательность, сохраняя, в то же время физическую силу (т. е. сохраняясь как трудовая и боевая единица). Тот же эффект имели и привязанные на веревке или резинке шайбы, обрезки резиновой трубы со свинцовым утяжелителем на конце и т. п. орудия, которыми размахивали дерущиеся.

в) Арест и заключение кого-либо из участников в тюрьму:

Старорусский изолятор

С поворотом лесенки.

Мы с товарищем сидели,

Распевали песенки.

Хулиганы, хулиганы,

Хулиганы, да не мы:

Есть такие хулиганы —

Не выходят из тюрьмы!

Общий итог деревенских драк – отсев части потенциальных женихов: из числа живущих (гибель), из сообщества (заключение) и, во всяком случае, с брачного рынка.

Действительно, получившие увечье, а тем более отсидевшие в значительной степени утрачивали брачную привлекательность (в первую очередь с точки зрения матерей потенциальных невест, которые внимательно наблюдали за гуляющей молодежью; именно они, как правило, играли основную роль в организации брачных пар). Эти люди (т. е. увечные и отсидевшие) могли вступить в брак в последнюю очередь – только в случае значительного превышения числа невест над числом женихов, да и то за них шли невесты в чем-то ущербные. Иными словами, результатом праздничных драк было затруднение для части молодых людей доступа в сферу воспроизводства, а то и вовсе выключение из этой сферы. Оставшиеся без женихов девушки, как правило, выходили замуж в дальние деревни.

Таким образом, предбрачный отсев части мужской молодежи был средством регуляции численности брачных пар в данной локальной группе (приходе, волости, в пределах которых обычно проходили гуляния) или точнее – популяции. Масштабы отсева варьировались (в зависимости от численности данной молодежной когорты): в XIX в. в качестве основного орудия называют деревянные трёстки.

Деревенские парни заказывали или сами делали в кузнице трёстки – заостренные с одного конца, загнутые с другого орудия из металлических прутьев (или зубьев брошенной колхозной бороны). Эти трёстки, заметим, играли роль знаков их предбрачного статуса во время деревенских гуляний. С этими трёстками парни выходили биться стенка на стенку с парнями из других деревень (с других улиц, концов села). Если учесть, что праздничные драки играли роль мужской инициации, то кузнец, изготавливавший (или наблюдавший за изготовлением) трёстки, выступал в роли инициатора.

Это оружие было скорее символическим, но уже в начале ХХ века (демографический взрыв!) отмечают ужесточение драк: появление перчаток с утяжелителями, разного рода кастетов, дубин и т. п.; трёстки становятся металлическими: упоминаются также использование ножей и огнестрельного (после гражданской войны) оружия.

В настоящее время в нашей деревне драки крайне редки, единичны. Увечий избегают. Местные жители объясняют это тем что «некому драться-то», «молодежи нет» – т. е. снижением численности молодежных когорт.

Да и с учетом демографической ямы, русские должны бережно относиться друг к другу. Я за это всей душой.

* * *

Основной механизм блокирования насилия: вмешиваются девушки и растаскивают дерущихся. Сигналом к растаскиванию служили ситуации, определяемые (в фольклоре и описаниях драк) следующими формулами: в луже крови лежи; голова проломана; ножики сверкают – т. е. связанные с реальной опасностью для жизни. Для парней это был, пожалуй, единственный способ уйти из драки – не только по морально-престижным соображениям. Когда уводит девушка, в этом не было позора, в отличие от самостоятельного бегства. Убежать с поля боя было во многих случаях просто невозможно, опасно отделяться от своей компании: «Убяжать – дак: сзади палкой бьют – а девушку-то не ударят палкой! Вы будете разнимать – ребята не ударят. Они могут парня убить – а ты уже закрываешь яго. Вот и… и тебя не ударят». В большинстве своем парни подчинялись и уходили с девушками. Но были и такие, кто, оттолкнув их, продолжали драться. После двух-трех неудачных попыток таких уже больше не растаскивали. За ними устанавливалась репутация «дурных», которым «море по колено».

Эти люди оказывались вне защиты от возможных трагических последствий. Им уже не уйти от драки, они вынуждены биться до последнего. Именно такие люди, вероятнее всего, становились атаманами – вожаками деревенских драчунов. Действительно, когда рассказывали, по каким признакам выделяется атаман, называли чаще всего два: он никогда не уйдет или уйдет последним с поля битвы, и – он заводной, шустрый, смелый, «ему море по колено»: «Атаман в деревне был – кто побядовее. Все равны не были, за им и тянутся. Наверное, храбрый. Вот они и такие маленькие есть – но до чего бедовые! Потому что у яго что в руках – он тым и шлепнет. Он могет и ножиком швырнуть! Не гляди, что он маленькой!»

Любопытно, что довольно часто в песнях и воспоминаниях обращают внимание на маленький рост атамана. Не с этим ли было связано отсутствие у него надежды на заступницу и, соответственно, он до последнего оставался в драке, надеясь только на свою «бядовость» и, как пелось в песне, на кинжал? Для таких бедовых опасность отсева наиболее вероятна.

Именно для атамана наиболее вероятна элиминация. В песнях «под драку» один из постоянных – мотив гибели атамана:

Где убили атамана, атаманова могила

Там не вырастет трава. Вся осокой заросла.

Где его похоронили – я осоку выкошу.

Там завянут дерева. И атамана выпущу!

Атаман первый попадал под суд в случае тяжелой травмы или убийства кого-либо из противоположной партии. Если участие других в убийстве еще требовалось подтвердить, что затруднительно в общей свалке, то для атамана оно очевидно из-за его репутации.

Атаману первому грозило и снижение брачного статуса, привлекательности как будущего мужа (опять-таки, в глазах не только девиц, но и их матерей, что еще важнее). «Когда гуляешь с парнем, – поучали матери девиц в селе Пинаевы Горки на Новгородчине, – если он характер будет показывать, – расходись в стороны». А то, говорят, «он ей девкой фонари поставит». Над такими девушками (допускавшими по отношению к себе насилие – битыми) смеялись, считая их ущербными:

Боля, брось эту трось,

Битую, граненую.

Боля, брось эту матаню,

Биту, матереную.

Устойчиво держится убеждение, что если парнем был «задира, атаман», то и женатый будет драться. Боялись, что будет бить жену или вмешается в какую-нибудь драку и будет убит, изувечен – семья лишится кормильца… Поэтому и говорят, что «еще в парнях можно характер вызнать; мужика надо по характеру выбирать». Не последнюю роль в этом выборе играло поведение парня во время праздничных драк, как своего рода испытания на драчливость и управляемость. С одной стороны – на способность защитить семью, с другой – на способность сдерживать агрессию и, прежде всего, по сигналам, исходящим из женского сообщества. Наименее управляемые, получая репутацию «дурных», проигрывали в девичьих глазах:

Меня девушки не любят:

Говорят, что хулиган:

У меня в кармане ножик,

А за пазухой – наган!

– пел голубоглазый пинаевогорский атаман.

Итак, праздничные драки являлись формой передачи мужской молодежи прав и навыков насильственного поведения, а также его этических норм и ограничений.

Сигналы к использованию силы, а также блокирующие его, происходили из женского сообщества. Только такое насилие, которое могли остановить женщины, признавалось допустимым. Иными словами, стереотипы насильственного поведения передавались вместе с механизмами его контроля из сферы воспроизводства жизни.

Поэтому праздничные драки играли еще и роль испытания мужской молодежи на способность подчинять насильственное поведение этому контролю. Это было своего рода негласным условием доступа к силе и, с другой стороны, к репродуктивной деятельности. Неуправляемым («дурным») доступ в прокреативную сферу был затруднен; зато для них наиболее высока была вероятность выключения из сферы воспроизводства, деревенского сообщества и жизни.

Интересно рассмотреть технику нанесения ударов и особенности повреждений, наиболее характерных для уличных драк того времени.

Эх, куда бы мне ударить…

Характер ударов и полученные в махачах повреждения нашли отражение в фольклорных песнях «под драку» – своего рода задиристых куплетов, вроде частушек, которые во время гуляний пели под гармонь деревенские парни.

Эти куплеты предшествовали драке и подстрекали к ней, поддразнивая и разогревая соперников. В песнях «под драку» подробно расписаны сценарий столкновения и роли его участников (атаман, его товарищи, подростки-заводилы и гармонист). Есть там и описания ранений и повреждений, полученных в драках. Чаще всего в традиционном фольклоре упоминаются удары по голове. А. Грунтовский сделал подборку аналогичных песен из периодических изданий начала XX в. и собственных полевых записей; тексты происходят из Ярославской, Тверской, Олонецкой, Архангельской губерний и Псковско-Новгородского региона. Раны упоминаются в 60 текстах. Из них в 30 – раны в голову, 7 – в лицо (в «морду», глаз, ухо и зубы), 1 – в горло, 5 ранений в грудь, 2 в живот, 9 без точной локализации (но характерны мотивы разъятия тела: «Нас избили, изорвали», «Пусть меня побьют, порежут, На капусту иссекут»). Таким образом, из 51 точно локализованного удара 37 (если суммировать удары в лицо и в голову) – по голове. В записях, сделанных в Псковско-Новгородском регионе, также чаще всего упоминаются повреждения головы.

Эй, заигрывай под драку, будем драку начинать:

Виноватые пришодчи, будем головы ломать!

Моя белая рубашка вся окапана в крови.

Посчитай, моя девчонка, сколько ран на головы!

По моей головке ловко гирька прокатилася.

Моя белая рубашка кровью вся облилася.(Новгородская обл., Старорусский район, с. Пинаевы Горки, 1997 г.).

Удары по голове часто фигурируют в дискурсе различных субкультур. Описывая армейскую дедовщину, бывший солдат (служил в Ленинградской области в 1995-98 гг.) характеризует первый год службы следующей фразой: «Регулярно получаешь по голове, рыпнуться не можешь – не имеешь права». В одной из частей на Украине (где обычаи немногим отличаются от российских) удар по лбу называется «дать лося»: солдат ставит передо лбом ладони, изображая лосиные рога, в которые и бьет его «дед». Удар в лоб и здесь имеет ярко выраженный поучительный смысл: используется старослужащими как наказание солдат-первогодков за мелкие нарушения правил дедовщины. Есть еще разновидность – музыкальный лось. «Если „дед“ говоpит: „Ставь музыкального лося!“, то „дух“ должен pазвести pуки в pазные стороны, и медленно подводя их ко лбу напевать „вдpуг, как в сказке, скpипнула дверь“ (здесь pуки должны уже быть у лба), следует удар, и далее нужно так же медленно pазвести pуки обратно, напевая „всё мне ясно стало теперь“». Одно из тюремных наказаний – тубарь: «бьют табуреткой, стараясь угодить по черепу».

В сборнике пословиц В. И. Даля довольно большая подборка высказываний о драках. В них в качестве объекта силового воздействия чаще всего упоминаются голова, волосы и борода, глаз, ухо, зубы, «рыло», щека, бока. Опять-таки безусловное лидерство принадлежит голове с ее отдельными частями. «Бьют-то всегда по голове, – поясняет мне бывший активный участник деревенских драк. – И сейчас бьют-то все в лицо, а не в грудь… Бывает, со зла и ножом порежут. Но это редко бывало. Обычно зуб выбьют или голову проломят».

Говорит ли все это, что на самом деле били преимущественно в голову (лицо)?

На мой взгляд, скорее – о том, что удары в голову и ее ранения наиболее значимы, а потому в большей степени артикулировались (и, следовательно, регламентировались) культурой.

Это связано с несколькими обстоятельствами, подчеркиваемыми в текстах (рассказах, пословицах и песнях о драках). Первое – их опасность. Удары в голову часто упоминаются как причина смерти и убийства, зачастую непреднамеренного. «У нас в Успеньё задрались, – рассказывает об одном случае неосторожного убийства в драке житель д. Хутор Старорусского р-на Новгородской обл. – И вот женатый мужчина схватил ось тележную да хотел холостого парня ударить, а попал в женатого. И прям в темя…».

По пословице: «Головой кончаться – смертью венчаться». С этим, вероятно, связано и второе обстоятельство – это значение повреждений головы как сигнала к прекращению драки. Их участники рассказывали, когда драку следует прекращать. «Ну там, когда сурьезно кого-то поранят, то старались разбежаться. Потом уже вмешиваются взрослые… Ну, как кому-то там голову, знаете, прошибли. Ну, сурьезные травмы» (Псковская обл., Порховский р-н).

Но почему все-таки в голову? Сразу напрашивается основной мотив: дать в лоб, чтобы дать ума. Ложкой по лбу отцы били детей за нарушение застольного этикета. Матери в воспитательных целях таскали детей за волосы или несильно били по лбу; правда, традиция пыталась ограничить последний способ «поучения» поверьем, что каждый раз, когда мать ударит ребенка по голове, он становится «на мачинку» (маковое зернышко) ниже – поэтому упрямые будто бы малорослы.

Любопытно рассмотреть семантику ударов по голове в фольклоре деревенских драк, где этот мотив особенно распространен. Обратим внимание, какой была пострадавшая головушка до того, как ее проломили в драке: «Виноватые пришодчи – будем головы ломать»; «Эх, гуляй, гуляй, головушка, Покуда не убитая»; «Расколота, разбита Моя буйна голова». Эта головушка буйная, виновная, забубенная и проч. Удар по голове прекращает буйство, гулянье и прочие безрассудства – антисоциальные действия ее обладателя и всей его компании. Кроме того, он отменяет вину, а в некоторых случаях отшибает память или на время ее блокирует, по пословице: «По голове не бей, загвоздишь память». Иными словами, отменяется антисоциальное прошлое. Что происходит после этого? Имеется несколько вариантов: если герой не гибнет (а в героических песнях он обычно гибнет не от удара в голову, а от пули или кинжала, вонзившихся ему в грудь), то возможны два варианта. Первый – «просветление»: у него из глаз сыплются искры, звезды, а под глазами разгораются фонари. Второй вариант – любовный: герой предлагает девушке, реже – матери, пересчитать раны на его голове; девушка при этом плачет голосом (т. е. с причитаниями) и перевязывает раны своим платком; иными словами, происходит социальная адаптация героя. В обоих случаях после удара в голову ее обладатель «умнеет» (социализируется), прекращая буйство и расширяя свое социальное окружение. Прежняя беспутная жизнь забывается. Опять проступает основное значение – «дать ума» (я говорю, конечно, о мифологическом значении, а не физиологических последствиях).

Удары по голове и лицу характерны и для столкновений между городскими молодежными группировками.

Часто в описании драк фигурируют глаза, уши – органы, обеспечивающие связь с внешним миром, каналы коммуникации. Обычные угрозы перед дракой: дам в глаз, в ухо. В фольклоре фигурируют формы насилия, пресекающие коммуникацию, например, «бебики потушить» (т. е. выколоть глаза – крим.). В практике деревенских драк в Печерском районе Псковской области отмечено применение в качестве орудия тяжелого мешочка с песком. Мешочек раскручивался так, чтобы выбитый им глаз противника повис бы на нем, о чем я уже писал ранее. Повреждение или потеря глаза – уродующее воздействие, цель которого – ограничение коммуникативных возможностей человека. Это значение хорошо видно в песне «под драку»:

Ваньке стукнули свянчаткой

Да подбили левый глаз,

А теперь ему – косому

Из девчат никто не даст.

В том же ряду уродующих/отчуждающих практик отметим и повреждения ушей. Наказание обидчика или врага путем отрезания уха фигурирует в армейском, криминально-тюремном дискурсе, а также в фольклоре скинхедов. Скинхеды в Петербурге и воины в горячих точках утверждают, будто отрезали уши у врагов иной национальности. Вор в законе, смотрящий в Альметьевской зоне, по рассказам местных обитателей, отрезал уши нарушителям тюремных законов и заставил их съесть в наказание за то, что те побили другого заключенного, принадлежащего к касте воров. Этот популярный способ фигурирует даже в фольклоре политиков право-либерального направления, правда, только как угроза. В их среде ходила байка о том, как известная деятельница Демократического Союза накануне митинга заявила, что «если понадобится, откусит ухо омоновцу», после чего «стражи порядка появились в шлемах».

Вполне традиционно упоминание в описаниях драк волос и бороды, которые, собственно, и «драли» друг другу участники, ср. наименования народных забав и наказаний: задать чесу, задать трепку, таску; волосная расправа, волосянка. В народных представлениях волосы символизировали связь, объединение. В драке волосы, а тем самым и, вероятно, отношения рвутся. «Наши дерутся, так волоса в руках остаются»; «Идти в драку – не жалеть волос»; «За волоса да под небеса. За виски да в тиски». У Даля зафиксировано определение драки: «Постриг без ножниц».

В истории молодежных субкультур были случаи пострижения волос ножницами как форма межгруппового насилия. Можно вспомнить, как в конце 1980-х годов любера ловили и стригли на дискотеках хиппи и металлистов. Уже в середине 1990-х представители казанских молодежных банд, нашедшие временный приют в спец. ПТУ для несовершеннолетних правонарушителей под Петербургом, хвалились, как они «поймали одного панка, волосатого, от…рили, побрили…».

Опять перед нами насилие как формирующая практика. Пострижение волос фигурирует и как внутригрупповая практика, тоже формирующая тело, но здесь насилие не так очевидно, поскольку совершается над самим собой (но – заметим! – от имени группы, т. е. обладатель волос – только адресат и объект воздействия, а источник его – группа, общественное мнение, выраженное в виде эстетических предпочтений, моды или идеологической установки).

Семантика пострижения волос многообразна, но главные здесь два мотива: разрыв связей и ограничение свободы. Скинхеды бреют голову наголо, национал-большевики стригутся очень коротко, «если есть желание, оставьте еж волос надо лбом», – сказано в «Программных документах НБП». Самими нацболами эта стрижка интерпретируется как: знак отличия от прочей публики, «в противовес цивильным прическам демократов и длинным волосам леваков и анархистов», т. е. знак межгруппового барьера, разделения; и проявление «тоталитарного стиля» – подчинения партийной дисциплине, принятия порядка, в частности, в форме довольно радикального воздействия групповой нормы на форму своей прически и, подразумевается, вообще на свое тело. Таким образом, значение стрижки волос – ограничение свободы…

Видимо, не зря и новобранцев в армии подстригают наголо – ребята, на ближайшие два года тю-тю вашей свободе.

Волосная расправа как средство выяснения отношений характерна в большей степени для женщин, подростков и молодежных группировок. У мужиков в драках страдает их мужская гордость – борода, а вместе с нею и статус. Драть бороду в драке может быть опасно для обоих: «Чужую бороду рвать – свою потерять», – предостерегает пословица. «Не хватай за бороду: сорвешься – убьешься». Борода – знак и гордость семейного мужчины, отца, хозяина, которому, отметим, не пристало участвовать в драках наравне с молодежью, чтобы не потерять свой авторитет.

Наконец, рот и нос (сусалы, рыло), зубы и щеки в качестве объекта силового воздействия чаще всего фигурируют в связи с тематикой питания и распределения ресурсов: «Дали похлебку в три охлебка», «Испекли лепешку во всю щечку» и т. д. (В прессе упоминалось уголовное дело: в 1997 г. в Красном Селе солдату сломали кости носа за то, что он отказывался приносить старослужащим деньги и сигареты. В других случаях солдатам, нарушавшим правила пищевого поведения, насильно запихивали хлеб, иногда разрывая рот.)

Объект приложения насилия – рот как орган питания; цель – навязать «правильный» способ функционирования этого органа: яркий пример насилия, рассматриваемого как средство формирования «правильного» (с точки зрения групповой нормы) тела.

Заметим и подчеркнем, что культура наиболее подробно разрабатывает и регламентирует именно случаи, когда объектом насилия становится голова или ее части (лицо, волосы, рот, нос, щеки, глаза, уши). Смысл силовых воздействий в этом случае обычно состоит в том, чтобы «дать ума», т. е. имеет в основе интенцию социализации. Чаще всего насилие такого рода фигурирует в ситуациях посвящения, наказания или межгрупповых столкновений и обычно имеет целью «направление» и «исправление» тела, а не его ликвидацию (убийство). Учитывая опасность неосторожного убийства в результате ударов по голове, культура стремится предостеречь участников столкновений, вводя всяческие ограничения: проломленная голова, просто появление крови, «капающей» с головы на рубашку (обычно белую) – служит сигналом к прекращению драки или наказания.

В связи с темой убийства в дискурсе чаще фигурируют ранения в грудь – в душу, под девятое ребро, – обычно табуируемые в гораздо большей степени, чем удары по голове. В задиристых песнях «под драку» ранение в грудь упоминается как причина смерти; обычно его получает атаман.

Из нагана вылетала Черная смородина,

Атаману в грудь попала – До свиданья, Родина.

Примечательно, что ранение в грудь наносят ножом или из револьвера, применение которых уже само по себе рассматривается как нарушение правил, которое ставит применившего их вне закона и социальной защиты:

Ногалики-кинжалики, точеные ножи,

Довели меня кинжалики до каменной стены[1].

Ранение в грудь рассматривается в связи с темой героической гибели в бою и, с другой стороны, бесчестия противника, что и мотивирует, собственно, героизацию погибшего. Сравните с этим случаи гибели от удара по голове, которые обычно описываются как результат случайности и неосторожности, а не героизм. То же самое относится и к нынешней практике заказных убийств с их контрольным выстрелом в голову: в этом случае смерть безлична, здесь нет героизма, убийца не сражается с жертвой, а буднично «работает». Ранение и удары в живот артикулируются не так часто – обычно в связи с темой мучительного, но не всегда смертельного повреждения. Более обычны упоминания «боков», которые в драке могут намять, отмочалить, настрочить и иным способом «обработать». Удары в живот рассматриваются скорее как нарушение правил боя, случайное или намеренное.

Разбойники

Классическое воплощение насилия в фольклоре – разбойники, главные обитатели чистого, но дикого поля. Их социальная организация (ватага, артель, партия, компания) воспроизводит структуру вышеописанной компании парней во время деревенских гуляний: атаман, товарищи, молодежь на вспомогательных ролях (провокаторы, разведчики, гонцы и проч.). Сходство дополняет вполне конкретная установка: демонстрируемая теми и другими враждебность женщине, детям и всей сфере воспроизводства.

В фольклоре о разбойниках упоминается обычай «первой встречи»: первого встреченного на пути человека разбойник обязательно должен убить, даже если это будет его родственник. Иначе он теряет разбойничью удачу, а вместе с нею и лихую свою голову. Когда молодая жена корит разбойника за то, что он убил ее брата с невесткою, тот отвечает ей:

Ох, глупая, молода жена,

Молода жена, неразумная!

Первая встреча не встречается,

Отцу и матери не спускается.

Тот же обычай упомянут и в другой песне – о девице-разбойнице. Она плачет-кается, что «в младых летах во разбой пошла», и вот как описывает начало своего лихого пути:

Лет пятнадцати стала души грабити.

Первая встреча – родной батюшка,

Вторая встреча – родная матушка.

Особенно подчеркивается, что этот обычай сильнее кровной связи и силы родства. Разбой предполагает готовность лишить жизни даже родную мать. Обычай «первой встречи» имеет свою параллель в культуре молодечества, т. е. традиционных способах инициации мужской молодежи. Местная печать начала XX в. фиксирует его проявления во время гуляний парней в деревнях Вологодской и Ярославской губ. В газете «Ярославские зарницы» за 1910 г. описан «обычай бить во время переходов из деревни в деревню первого встречного. Кидают жребий, а вынувший делается „героем дня“; он должен идти впереди и ударить первого, кто попадется. Если он струсит – самого изобьют…»

Фольклор подчеркивает преступление разбойниками родственных связей. Они совершают преступление против брата, сестры или родственников жены:

Как во городе было во Астрахани

Тут жила-была молода вдова;

Как у этой-то у вдовы

Было восемь сынов, а девятая дочь…

– поется в известной разбойничьей песне. Затем дочь выходит замуж «за море», а сыновья «в разбой пошли». Проходит девять лет, дочь родила сына и едет с ним в гости к матери. Здесь, в пути, и происходит драма.

Поехавши же, она встретилась

Со своим братцам, с разбойникам.

Они же, не узнав ее,

Морянчика в воду бросили,

А морянушку в полон взяли…

И только ночью старший брат, расспросив пленницу, выясняет, что

Убили мы зятя милого, морянина,

Племянничка же в воду бросили,

Сестрицу же родную в полон взяли!

Сюжет «братья-разбойники и сестра» относится к числу наиболее распространенных балладных сюжетов, зафиксированных в песенниках с конца XVIII века и бытовавших на Русском Севере, а также в Украине и Белоруссии.

Разбойники в фольклоре редко женятся, а если женятся, то оседают и перестают быть разбойниками. Настоящие лиходеи уводят девушек в плен, а затем расправляются с ними. До сих пор в деревнях поют еще жалостливую песню о Гале, сбежавшей с разбойниками, или как вариант – c казаками или солдатами. Позабавившись с нею, те привязывают ее за косы к толстой сосне и зажигают у сосны костер. Если они берут себе «полюбовницу», то могут бросить ее за борт, отдать своим товарищам или снести ей голову. Разбойник в народном понимании фигура безбрачная. Разбойничья ватага живет скорее по законам добрачных гуляний и бесчинств мужской молодежи, жестко и бескомпромиссно, как и другие категории дорожных людей.

Эти стереотипы поведения могут быть сопоставлены с некоторыми обычаями современной криминальной культуры. Упомянем, например, убийство проигравшим в карты первого встречного.

Воры в законе еще несколько лет назад во время обряда «коронации» – обретения воровского статуса – торжественно порывали с семьей, некоторые обязывались даже никогда не вступать в брак, чтобы ни от кого не зависеть. Его «матерью» теперь становится воровское братство – «семья». Заключенный, имеющий настоящую семью на воле, в тюремной среде пренебрежительно назывался «забaбошный».

Кратко же подводя итоги…

Насилие – было и есть неотъемлемая часть жизни нашего общества на всех этапах его развития и, к сожалению, далеко еще не исчерпало свою социальную роль.

Насилие – это часть человеческой природы, один из ее инструментов и своеобразный общественный регулятор.

Можно долго рассуждать о гуманизме и варварских обычаях и пережитках, природа же просто берет свое.

Хулиганство по-русски

– Обидели его, понимаешь! Обидели. Черный социальный юмор

Само понятие «хулиганство» появилось в России в 90-х годах XIX века. В официальных документах оно впервые встречается в 1892 году, когда петербургский градоначальник фон Валь предписал полиции принять меры против бесчинствующих «хулиганов».

Под последними он имел в виду «уличных бездельников, забавляющихся издевательствами над горожанами».

В России новое слово прижилось не сразу. В энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона его включили только начиная с издания 1909 года. Примерно в то же время оно начало мелькать в газетах. Слово это пришло в Россию из английского языка. По одной из версий, оно произошло от имени некоего Патрика Хулигена, прославившегося своими безобразными выходками. По другой – это производное от названия шайки, орудовавшей в Лондоне.

В отличие от слова «хулиганство», явление, которое оно означало, для России было не ново. Традиция «озорства», «бесчинств» и «проказ» была настолько древней, что некоторые исследователи начала XX века всерьез искали ее корни в легендарных временах. Первым хулиганом называли чуть ли не былинного богатыря Илью Муромца, который, когда у него «кровь по жилушкам играючи расходится», налетает на толпу бояр, и «где пройдет – улица, повернется – переулочек».

Впрочем, чтобы убедиться, что хулиганство – явление древнее, необязательно заглядывать в столь уж далекое прошлое. О любви народа к «озорничанию» свидетельствуют многочисленные летописные и законодательные документы XVI–XVIII веков, а также воспоминания иностранцев, посетивших средневековую Московию. Путешественники, проезжавшие по ней, не уставали поражаться размаху, с которым московиты отмечали праздники. Практически все сообщали, что любое народное гуляние непременно должно закончиться дракой или еще какими-нибудь пьяными выходками.

Как писал один немец, на Масленицу «у московитов почти беспрерывно продолжается обжорство и пьянство… и только и слышно, что того-то убили, того-то бросили в воду». Не меньшее удивление у иностранцев вызывало и то, что в большинстве случаев «драки и буйства заканчивались миром, который скреплялся совместно выпитым магарычом».

Но драки и потасовки были не только стихийными. Параллельно в Московии возникла традиция организованных кулачных боев. Проводились они главным образом зимой, что было еще одним непонятным для иностранцев обычаем русского озорства. Хотя именно это и было ключом к разгадке драчливости и задиристости местных жителей. Зимой, когда работ по хозяйству становилось на порядок меньше и многодетные семьи теснились в домах, у людей неизбежно накапливались злоба и раздражение, обращать которые на членов собственной семьи было не принято. Так что озорство и кулачные бои становились единственным способом разрядки.

Власть, понимая это, на подобные народные вольности, как правило, не обращала внимания. Почти все возникающие на почве «буйства» конфликты разрешались их участниками. Если же быстро помириться не удавалось, происшествия рассматривались на посадских или сельских сходах. Слабая попытка как-то повлиять на ситуацию с народным озорством прослеживается в «Домострое» – полуофициальном кодексе общественного, религиозного и семейно-бытового поведения, появившемся в XV веке.

Его автор пишет: «Когда пригласят тебя на пир, не упивайся до страшного опьянения и не сиди допоздна, потому что во многом питии и в долгом сидении рождаются брань, и свара, и драка, а то и кровопролитие». Впрочем, рекомендациями дело и заканчивалось. За их соблюдением никто особо не следил. Власть вмешивалась лишь в том случае, если затрагивались ее интересы или же интересы дворян-помещиков.

«Озорничание» было едва ли не единственным развлечением московитов, причем как простолюдинов, так и представителей других сословий. Бояре забавлялись тем, что на улице натравливали собак на первого встречного. Любимым развлечением богатых купцов было намазать кому-нибудь лицо горчицей. Купеческие дети для потехи били прохожих кольями. Вместе с боярскими и купеческими отпрысками развлекались и будущие цари. Так, подростком Иван Грозный залезал на крыши и скидывал на головы прохожих кошек и собак. Или в компании детей знатных бояр носился на лошадях по Москве, топча прохожих и разоряя лавки.

Первым монархом, попытавшимся бороться с уличными безобразиями, был Алексей Михайлович Тишайший. Смутное время расшатало нравы простолюдинов. Патриарх Иоасаф I в 1636 году писал, что во время народных праздников «многие люди не токмо что младые, но и старые в толпе ставятся и бывают бои кулачные великие и до смертного убийства… на торжищах, и на распутиях сатанинския игры творити и в бубны бити, и в сурны ревети, и руками плескати, и плясати и иная неподобная делати».

Сам Алексей Михайлович в грамоте 1648 года сетовал, что крестьяне «прелестникам и скоморохам последствуют, и во всенощных позорищах, и на улицах, и на полях, и богомерзких и скверных песней и всяких бесовских игр слушают, и на кулачных боях между собою драку делают… накладывают на себя личины и платье скоморошеское, и меж себя, нарядя, бесовскую кобылку водят».

Чтобы как-то усмирить народ, Алексей Михайлович начал законодательно бороться с озорством. Едва ли не самая большая глава в Соборном уложении 1649 года посвящена разбору «разбойных и татиных дел». Помимо «разбойников и „татей“» в ней упоминаются «лихие люди». По всей видимости, речь идет как раз о тех людях, которые «лиховали» не столько ради наживы, сколько для потехи. Для них, как и для прочих «разбойников», Соборное уложение предусматривает самые разные наказания – от отрезания ушей до смертной казни.

Суровые кары, правда, предусматривались только для «лихих» людей из низших сословий. Если, например, боярин в пьяном угаре покалечил крестьянина, то он понес бы наказание лишь в том случае, если бы это был не его крепостной. В такой ситуации он должен был возместить его владельцу все убытки.

Борьба с уличным озорством продолжалась и после смерти Алексея Михайловича. В 1686 году высочайшим указом было повсеместно запрещено любимое народное развлечение – кулачные бои. За нарушение указа «в первый привод» полагалось «бить батоги и имать приводные деньги», во второй – «бить кнутом да имать приводные деньги вдвое», в третий – «жесткое наказанье – бить кнутом и ссылать в ссылку в украйные городы на вечное житье».

Этой линии власть придерживалась до начала правления Петра I. При царе-реформаторе от настороженности, с которой его предшественники относились к народному озорству, не осталось и следа. Петр I сам был большим любителем шумных празднеств и особенно святочных «набегов» на дома вельмож. Иногда эти «шутовские» походы заканчивались совсем не шуточными выходками: «На Святки князя Белосельского за строптивость раздели нагишом и голым его гузном били куриные яйца в лохани, – писал современник царя, – а боярина Мясного надували мехами в задний проход, отчего тот вскорости и помер».

Фривольная атмосфера петровского правления привела к новому всплеску уличных беспорядков. Однако лишь когда годы спустя буйные нравы начали мешать жизни в самом центре столицы и драки стали происходить на глазах иностранных послов, власти забили тревогу. Во времена императрицы Елизаветы Петровны, в 1756 году, в центре Петербурга, у здания австрийского посольства, несколько человек устроили драку. Всех участников (а ими оказались по большей части крестьяне) удалось схватить и, сколько они ни недоумевали, их «штрафовали жестким батожьем», то есть розгами. Полиция получила строгий приказ, чтобы «впредь в высокоторжественные дни и в балы близ двора ее императорского величества кулачного бою не было».

Среди столичных возмутителей спокойствия было немало иностранцев, которые в начале XVIII века буквально наводнили Петербург. Многие из них вели себя вызывающим образом. Двое подданных французской короны после обильного возлияния начали задирать прохожих в центре Петербурга и в конце концов устроили драку. Когда же подоспевшие караульные задержали хулиганов, те стали уверять, что лишь играли. Проведя несколько дней в тюрьме главной полиции, они были отпущены потому, что, как выразился министр иностранных дел, «сие между ими бывшее произшествие большаго уважения не заслуживает».

Но в целом власти в XVIII веке продолжали относиться к уличным беспорядкам либерально, о чем свидетельствовало и то, что вновь были разрешены кулачные бои. Запрещалось их проводить только в Москве и Петербурге. Не последнюю роль в снятии запрета сыграли влиятельные дворяне – Федор Ростопчин и Алексей Орлов-Чесменский, которые тоже любили скинуть лисью шубу и полезть в самую гущу побоища. Они часто брались за организацию боев, привозя за свой счет воз с кожаными рукавицами, которые раздавались всем желающим поучаствовать.

(Я хотел бы обратить ваше внимание на стремление во все века придать кулачному бою своеобразный элемент фэйрплэй. Кожаные перчатки смягчают урон от ударов, что снижает количество травм. Здесь мы видим похвальное стремление власти не запретить кулачные бои, а сделать их менее травмоопасными.)

Вольный XVIII век закончился, когда в 1796 году на престол взошел Павел I. Новый император, известный своей любовью к дисциплине, сразу же принялся наводить порядок. Он запретил проведение всяческих вечеринок, а также стал строго следить за тем, чтобы на улицах не шумели после 10 часов вечера. Для нарушителей были предусмотрены телесные наказания. «Батожьем» Павел I «штрафовал» и дворян. Традиции отца продолжил Николай I. Он старался следить за тем, чтобы граждане на улицах городов вели себя подобающим образом. Например, в 1832 году он постановил, что «кулачные бои как забавы вредныя, вовсе запрещаются».

Период относительного уличного затишья, которое характеризовало правление Николая I и первые годы пребывания у власти Александра II, закончился в 60-х годах XIX века. Реформы Александра II, прежде всего отмена крепостного права, изменили общество. Многомиллионная масса крестьян, столетиями жившая по когда-то заведенным порядкам, оказалась предоставлена сама себе. Многие из них в поисках лучшей жизни отправились в город. Но прилично устроиться смогли далеко не все. Остальные пополнили ряды полунищего городского плебса – неквалифицированных рабочих, бедных ремесленников и просто «вольных, гулящих людей».

Стесненные условия жизни для них, в отличие от деревни, стали круглогодичными, и также всесезонными стали драки стенка на стенку и глумление над прохожими. Современник писал: «Сделайте прогулку по людным, бойким частям города: с утра до ночи там жестокая площадная ругань, какой не изобретал ни один язык на земном шаре, кроме русского, висит в воздухе и ходит в нем ходенем. Ссоры, драки и дебоширства разнообразят повседневно мирные отношения обывателей всех почти классов, и культурных и некультурных, – преимущественно же последних».

2. Предреволюционный и советский периоды

Массовые драки в городах нашли свое отражение в литературе. Лев Кассиль так описывает те времена в повести «Кондуит и Швамбрания»:

«И вот великовозрастные сыны этой степной вольницы, хуторские дикари, дюжие хлопцы, были засажены за парты Покровской гимназии, острижены „под три нуля“, вписаны в кондуит, затянуты в форменные блузы.

Трудно, почти невозможно описать все, что творилось в Покровской гимназии. Дрались постоянно. Дрались парами и поклассно. Отрывали совершенно на нет полы шинелей. Ломали пальцы о чужие скулы. Дрались коньками, ранцами, свинчатками, проламывали черепа. Старшеклассники (о, эти господствующие классы!) дрались с нами, первоклассниками. Возьмут, бывало, маленьких за ноги и лупят друг друга нашими головами. Впрочем, были такие первоклассники, что от них бегали самые здоровые восьмиклассники.

Меня били редко: боялись убить. Я был очень маленький. Все-таки раза три случайно валялся без сознания.

На пустырях играли в особый „футбол“ вывернутыми телеграфными столбами и тумбами. Столб надо было ногами перекатить через неприятельскую черту.

Часто столб катился по упавшим игрокам, давя их и калеча».

«В сентябре на главной аллее гимназисты затеяли с парнями драку.

Пятиклассник Ванька Махась гулял с гимназисткой. Сидящие на скамейке парни с Бережной улицы стали „зарываться“.

– Эй, сизяк! Ты с нашей улицы девчонок не замай.

Махась отвел гимназистку к фонтану. Сказал:

– Я извиняюсь. Одну секунду. Я в два счета.

Потом вернулся на аллею, подошел к парню и молча ударил. Парень слетел со скамейки на проволоку, огораживающую аллею. И сейчас же вся аллея покатилась в одной общей, сплошной драке. Дрались молча, потому что на соседней аллее сидели преподаватели. Парни тоже понимали это и считали нечестным кричать и тем подводить противников.

Проходившие сторожа разняли дерущихся. Появление Цап-Царапыча окончательно прекратило побоище».

Страсти в городской и сельской средах подогревал не только алкоголь, но и пропаганда народников и революционеров. Все более радикальная, она внушала горячим молодым людям мысль о том, что все проблемы можно решить путем насилия.

Несмотря на то, что с каждым годом количество хулиганских выходок на улицах городов росло, власть упорно не хотела видеть в этом тревожный социальный сигнал. Ее больше беспокоили интеллигенты-революционеры, чьи выходки были куда опасней для самодержавия, чем пьяный дебош в кабаке или избиение мороженщика за то, что тот отказался дать мороженое в долг. На такого рода «развлечения» смотрели сквозь пальцы: пусть народ тешится, лишь бы не убивал и не покушался на власть.

Немалое влияние на рост хулиганства оказала революция 1905 года. «Она вызвала озорников-хулиганов на улицу как своих пособников разрушения, и они, почуяв свободу в смысле свободы озорства и безнаказанности его, стали проявлять себя, как звери, вкусившие крови, открыто, во всей полноте своей порочной натуры, разными преступными выступлениями», – писал современник.

Во время революции стало очевидно, что власть не в состоянии справиться с разгулом хулиганства. Уличные «баловники, пакостники и мучители, зачинщики, запевалы и соблазненные подражатели» почувствовали безнаказанность и продолжали активно ею пользоваться и после первой революции. Официальный правительственный орган «Журнал Министерства юстиции» в 1913 году бил тревогу, рисуя мрачную картину: «Со всех концов России, от Архангельска до Ялты, от Владивостока до Петербурга, в центры летят сообщения об ужасах нового массового безмотивного преступления… Деревни охвачены ужасом, города в тревоге».

В годы перед Первой мировой войной получили повсеместное распространение хулиганские шайки. В одном Петербурге было пять крупных группировок: «владимирцы», «песковцы», «вознесенцы», «рощинцы» и «гайдовцы». Все они имели свои отличительные знаки. У «рощинцев» картуз был залихватски надвинут на левое ухо, у «гайдовцев» – на правое. У первых было красное кашне, у вторых – синее.

Эти шайки были мало похожи на те толпы голытьбы, которые бесцельно шатались по городам в конце XIX века. Их отличала строгая организация со своей иерархией, общей кассой, судом и кодексом.

Как писал «Журнал Министерства юстиции», уделом этих шаек было «праздношатайство днем и ночью с пением нецензурных песен и сквернословием, бросанием камней в окна, причинение домашним животным напрасных мучений, оказание неуважения родительской власти, администрации, духовенству; приставание к женщинам, мазание ворот дегтем, избиение прохожих на улице, требование у них денег на водку с угрозами избить, вторжение в дома с требованием денег на водку, драки; истребление имущества, даже с поджогом, вырывание с корнем деревьев, цветов и овощей без использования их, мелкое воровство, растаскивание по бревнам срубов, приготовленных для постройки». Кроме того, они «отправляли естественные надобности среди публики, появлялись голыми, бросали в глаза нюхательного табаку, тушили свет в общественных местах, устраивали ложный вызов пожарных, срывали плакаты, портили памятники, ломали почтовые ящики, подпиливали телеграфные столбы…»

Особым масштабом и жестокостью отличались разборки шпаны в столице того времени, старом Петербурге.

Бич Петербурга начала века – хулиганы. До этого уличных безобразников в Питере именовали башибузуками, по названию турецких иррегулярных частей, знаменитых своими зверствами на Балканах. Позже появляется французское словцо «апаш». Не один из номеров «Петербургского листка» не обходился без рубрики «Проделки апашей» – так называли иногда столичных буянов по аналогии с парижскими. Термин «апаш», однако, не прижился. В обиход вошел англо-саксонский аналог – хулиган. Хулиганство – преступление, не имеющее цели: оскорбление, избиение или убийство чаще всего совершенно незнакомого человека. Сам термин к тому времени еще нов и моден. Он импортирован из викторианской Англии, где печальную славу приобрели злодейства неких братьев Hooligan.

Опасный город

Статистика преступности в Петербурге была пугающей – в 1900 году в Петербургском окружном суде в убийстве обвинялись 227 подсудимых, в разбое – 427, нанесении телесных повреждений – 1171, изнасиловании – 182, краже – 2197 подсудимых. В 1913 году перед судом предстали 794 убийцы, 1328 разбойников, 929 опасных драчунов, 338 насильников и 6073 вора. Но и на этом фоне рост хулиганства – беспричинных преступлений – поражал: за тринадцать лет число хулиганов выросло почти в четыре раза: с 2512 до 9512. В 1910 году в Петербурге (население около 2 миллионов человек) произошло 510 убийств, 989 случаев разбойного нападения, 4245 краж, 46690 случаев мелкого хулиганства – больше, чем в какой-либо другой европейской столице. И динамика была, что называется, положительной. Число убийств, например, за первые десять лет века увеличилось в три раза, и большая часть из них была безмотивна.

К тому же из всех столиц Европы Петербург был самым пьяным городом. Недаром Достоевский хотел назвать свой ненаписанный роман из жизни Петербурга «Пьяненькие». Ежегодно в полицию попадал за пьянство каждый из 23 жителей. В Берлине – один из 315, в Париже за десять лет вытрезвлялось в полиции 1415 человек. В то же время в одной Спасской части Петербурга с 1905 по 1910 годы принудительному вытрезвлению подверглись 47785 человек. В среднем петербуржец выпивал полтора ведра водки в год. Больше всего пили на рабочих окраинах и вокруг рынков.

В Петербурге водку продавали в сотнях казенных ренсковых погребов (распивочно и на вынос) и в не меньшем количестве трактиров с продажей крепких напитков. Самыми пьяными улицами города считались Щербаков, Апраксин и Спасский переулки, на каждом из которых выпить можно было в десятках разнообразных заведений, которые были заполнены клиентами с утра и до поздней ночи.

Еще один бич столицы – беспризорность. Множество детей использовались преступными синдикатами как сборщики милостыни, проститутки, воры. Как и сейчас, существовали целые нищенские бригады, использовавшие детей для вымогательства денег у сердобольных горожан. В Себежском уезде Витебской губернии существовал специальный нищенский промысел – целые села отправлялись в столицу вместе с детьми, чтобы зарабатывать попрошайничеством. Десятки тысяч детей на окраинах оставались на весь день без присмотра родителей. У многих не было отцов, матери работали по тогдашним правилам по 10–12 часов на фабриках, в прачечных или в услужении.

В начале века на заводах начинают появляться поточные линии, при которых квалификация рабочего не играет той роли, что раньше. Поэтому все больше женщин находят места в промышленности. В результате семьи на Выборгской стороне, за Невской и Нарвской заставами, где работают оба родителя, были уже не редкость.

Наконец, особый отряд беспризорников составляли ремесленные ученики, «мальчики» из трактиров, портняжных мастерских, парикмахерских. Не выдержав издевательства подмастерьев и рукоприкладства хозяев, они бежали на улицу, а в деревню, откуда они были родом, вернуться не могли или не желали.

Городские власти создавали для беспризорников приюты и детские дома, но население Петербурга увеличивалось слишком быстро (за первые пятнадцать лет ХХ века – с полутора миллионов до двух), чтобы проблема беспризорности, детской преступности и нищенства могла быть эффективно решена.

Насилие в молодежной среде, особенно на окраинах, было нормой. Вся повседневная жизнь промышленного рабочего с детства проходила в драках. Охтинские плотники дрались с крючниками Калашниковской пристани, солдатами, фабричными стеклянного и фарфорового заводов; на Невской заставе село Александрово билось с Фарфоровским; на Выборгской стороне рабочие меднопрокатного и патронного заводов регулярно молотили друг друга и ближайших деревенских сверстников; за Нарвской заставой «балтийская» сторона враждовала с «петербургской». Любимым зрелищем обитателей Семенцов и Рот были драки извозчиков со столярами на Измайловском проспекте. Большим событием в Ротах стали похороны знаменитейшего бойца – Мишки-Пузыря. На другом берегу Обводного канала были популярны бои на «трех бревнышках». Основное занятие тогдашних путиловцев, по словам мемуариста, – «заливка несладкой жизни» и драки. Кулачные бои здесь шли улица на улицу в районе Горячего поля и на даче Лаутеровой.

Обычное сообщение «Петербургского листка» за 1903 год: «Между молодежью Большой Охты и Песков уже давно существует вражда, постоянно происходят драки. Охтинская молодежь отправляется в город не иначе как группами. 12 января в воскресенье на Большой Охте раздался крик: „Братцы, песковские пришли на Охту, наших бьют!“ Толпа охтинцев бросилась на выручку нескольким парням, которые подверглись нападению сорока песковских».

Уличное насилие переносилось и на производство. Избиение заводского мастера считалось своеобразным лихачеством, необходимым элементом досуга рабочей молодежи: «Несколько человек внезапно хватали виновника недовольства, на голову его надевали мешок с суриком или с сажей… и с шумом и гамом вывозили за ворота завода». Рабочий Ижорского завода с гордостью вспоминал в 1920-е годы: «Мы, молодежь, били старших. Рабочие били мастеров, купали их в одежде в речке Ижора. При неполадке в заводской лавке разбивали стекла, били уполномоченных, устраивали обструкцию, бросали в ораторов стулья. Вмешивался полицейский – били и его». Да и вообще, «избить или даже убить полицейского считалось подвигом». После демонстраций, разогнанных полицией, естественно было заявление рабочих городовым, которые жили с ними в одном доме: «Если вы не уедете отсюда, то мы вас убьем».

Основной контингент хулиганов выходил из молодых людей, не обремененных ежедневной работой, как бы сказали сейчас, «до армии» – учеников в ремесленных мастерских, фабричных, не слишком дороживших местом у станка, гимназистов, выгнанных за пороки из гимназии. Заводилами были ребята городские, родившиеся в Петербурге. Участие в банде – способ самореализации молодежи в обществе, которому нет до нее дела и в котором нет для нее места. Банда дает подростку защиту, чувство принадлежности к некоей общности, возможность заявить о себе брутальным образом. В Петербурге Серебряного века бесприютных и фактически беспризорных юношей были десятки тысяч.

Заломанные фуражки-московки, красные фуфайки, брюки, вправленные в высокие сапоги с перебором, папироски, свисающие с нижней губы, наглый вид. Внимательнейшее отношение к внешности – челочка в виде свиного хвостика спадает на лоб, при себе всегда расческа и зеркальце. В кармане – финский нож и гиря, заменяющая кастет. Цвет кашне указывает на принадлежность к той или иной банде. Все давало понять многоопытным петербуржцам – перед ними сборище хулиганов, лучше держаться подальше.

Первопроходцы с Петроградской

Питерские тинейджеры сбивались в молодежные преступные группировки, контролировавшие целые районы. Самыми старыми и известными из них были «Роща» и «Гайда». Чуть позже появились «Колтовские». Все эти банды возникли на Петербургской стороне – районе, где в 1900-е годы шло непрерывное строительство и деревянная застройка соседствовала с фешенебельными шестиэтажными доходными домами, заселявшимися тогдашним средним классом. Население Петербургской стороны быстро менялось – в деревянных домиках с мезонинами доживали свое семейства мелких чиновников, торговцев с Ситного рынка. Ближе к Невкам селились рабочие с местных фабрик и заводов – Дюфлона, Семенова, Тюдора. Жилые массивы переходили в рощи, капустные поля, заброшенные сады бывших роскошных дач. Наконец необычайные возможности для потайной жизни давали Петровский и Александровский парки. В этом последнем располагался Народный дом с его дешевой антрепризой, аттракционами и танцульками.

Рощинские и гайдовские чувствовали себя хозяевами на Большом проспекте Петербургской стороны и прилегающих к нему улочках. Они жестоко расправлялись со сверстниками-чужаками, случайно забредшими в чужую часть города. Заметив идущих девушек, хулиган бросался с разбега между ними и хрюкал по-свинячьи или мяукал по-кошачьи. Зимой они буквально сбивали прохожих снежками. Взрослые буяны и подростки приставали к проходящим, особенно к дамам, вырывали ленточки из кос гимназисток, чтобы дарить их потом своим возлюбленным. Ночью по Большому ходить не решался никто – хулиганы могли безнаказанно избить, ограбить, надругаться. А стоило городовому сделать хотя бы шаг по направлению к рощинцу или гайдовцу, они мгновенно улетучивались через проходные дворы.

Вскоре хулиганские банды появились и в других районах города. Рощинцы и гайдовцы роптали: новички, говоря нынешним языком, совершенно «отмороженные», живут не «по понятиям». По словам родоначальников питерского хулиганства, ножи и гири они применяли только в стычках с соперничающими группировками, не промышляли сутенерством, а вот те, кто пришел им на смену, были горазды на любое беспричинное преступление и использовали своих возлюбленных как товар.

Действительно, после 1905 года хулиганство охватило весь Петербург. Главными местами для прогулок хулиганов считались Вознесенский проспект, Садовая за Сенным рынком, Фонтанка, Шлиссельбургский проспект, район Нарвских ворот, Пески, Лиговка и особенно Холмуши – район нынешнего клуба «Грибоедов».

В любом мегаполисе мира есть так называемая красная или фронтовая зона. Она примыкает к крупным транспортным узлам, расположена невдалеке от центра. Здесь кончается район банков и офисов, дорогих магазинов и ресторанов. Зажиточные горожане предпочитают селиться от нее подальше. Но и рабочий класс здесь редок – фабричные окраины в стороне от красной зоны. В этом квартале селятся люди без корней – случайный, наплывной, рисковый народ. Тут сомнительные бары, дешевые гостиницы, воровские малины, притоны наркоманов. Путеводители советуют обходить это место стороной. Такими были нью-йоркская Гринич-вилледж, берлинский Кройцбург, одесская Молдаванка, московская Марьина Роща. В Питере фронтовыми зонами с середины прошлого века считались Лиговка at large от Коломенской и Боровской до рельсового пути Николаевской железной дороги, от Невского проспекта до Волкова кладбища, периферия Петроградской стороны и Васильевского острова, Выборгская сторона.

Мне приходилось бывать в подобных районах в разных уголках нашей страны – серые лютые лица с безнадегой в глазах, обшарпанные стены, разбитые улочки, без ножа в кармане на улицу выходить не рекомендуется. Время идет и такие места меняют лишь названия и географическое положение, сохраняя свою атмосферу. Думаю, человечеству не скоро удастся избавится от подобных зон. Но продолжу о хулиганах в Питере.

«Васинские»

Население Петербурга в 10-е годы растет с необычайной скоростью. Темпы жилищного строительства не поспевают за количеством потенциальных новоселов. В то же время Питер не Рио-де-Жанейро, никакие бидонвилли в нем появиться не могли, на территории столицы любые здания возводились с разрешения строительного отдела городской управы.

В результате городские бродяги и деклассированные элементы жили на двух огромных городских свалках – Горячем поле напротив Новодевичьего монастыря и поле Гаванском, находившемся на месте нынешнего Дворца культуры им. Кирова. Полиция исправно пыталась выкорчевать бродяг, как говорили тогда, персонажей, достойных пера Максима Горького, из их шалашей и нор; для этого нередко использовались любимцы публики полицейские собаки Атлет и Ахилл, специально для этого натренированные. На Гаванском поле городовые однажды обнаружили пожилого оборванца, бывшего чиновника, который ежедневно проводил там ночи, ловко закапывая себя в мусор. В канаве с мусором около Крестовского моста собаки разыскали убежище двух странных субъектов, которые сказали, что они внуки дедушки с Луны, и отказались от малейших объяснений.

Все эти оригинальные горожане доставлялись в сыскное отделение для удостоверения личностей через антропометрическое бюро.

Типичная история с Васильевского острова. В конце июня 1913 года в районе Гаванского поля двое хулиганов – Иван Веселов, 21 год, и Николай Щербаков, 22 года, – встретили рабочего Карла Рыймуса, находившегося в состоянии глубокого алкогольного опьянения. Рыймус был прилично одет – на нем были две сорочки, пиджак и сапоги. Он возвращался мимо злосчастного Гаванского поля домой. Веселов и Щербаков, приметив его, уговорили продать одну сорочку, а вырученные деньги пропить. Рыймус легко согласился. Сорочку продали за 50 копеек, выпили вместе, после чего пролетарий заснул.

Бродягам стало жалко, что пропадают остальные части костюма Рыймуса, и они проломили ему голову булыжником. Выяснилось, что сапоги продать нельзя – они были дырявые, сорочку забрызгали кровью, а вот за пиджак выручили 1 рубль 50 копеек, которые пропили с местными чудовищными проститутками.

Вокзальные бомжи из современных хроник словно перекочевали в наше время с этих страниц; сразу вспоминается глумный сюжет – черная пародия на современную криминальную хронику… «Нелегкая профессия репортера привела меня сегодня в областную психиатрическую лечебницу, где в условиях строгой изоляции содержится 10-летняя Настя Камушкина, которая год назад выколола всей своей семье глаза остро заточенным циркулем и посадила на цепь в ванной. Затем вместе со своим новым 42-летним сожителем, бомжом Митей, она устроила у себя дома платный притон для проведения садо-мазохистских оргий. До зимы из родственников Насти дожил лишь маленький братик Петя. Приложенные к уголовному делу фотографии из морга показываются на телевидении впервые: посмотрите на эти обезображенные тела!»

Антураж меняется, люди все те же. Но продолжим…

Дело Рыймуса было раскрыто главой петербургской сыскной полиции Владимиром Филипповым за один день. Но оно представляло собой лишь эпизод в той вакханалии насилия, которое происходило ежедневно на Васильевском острове, где издавна противостояли друг другу молодые люди с Голодая – «железноводские» и собственно «васинские». Смоленка считалась границей зон влияния и переходить ее не рекомендовалось. «Железноводские», возглавляемые Васькой Черным, резали «васинских», как только те оказывались на их территории – севернее Малого проспекта Васильевского острова. Самим же «железноводским» было смертельно опасно заходить в Соловьевский садик, где собирались «васинские» во главе с Колькой Ногой.

У Народного дома

3 октября 1910 года на Собачьей аллейке Петровского парка собралось несколько десятков подростков и молодых людей, при появлении которых гуляющих с собаками словно сдуло ветром. Сходбище хулиганов на Петровском острове было необычным. Здесь присутствовали участники и главари обеих василеостровских банд, обычно находившихся в смертельном соперничестве. Сейчас обе банды пересекли Тучков мост и перешли на Петербургскую сторону – в вотчину «ждановских», «рощинских» и «дворянских». В другой раз они бы за это жестоко поплатились. За полгода до встречи «ждановец» застрелил «васинского» у Медного всадника. Но сегодня «Роща» и «ждановские» принимали посланцев василеостровских банд для важного разговора.

Между хулиганами существовало соглашение, согласно которому Александровский парк вокруг Народного дома императора Николая II был своего рода нейтральной территорией. Здесь можно было бить и резать гуляющих, приставать к девицам, привлеченным в Народный дом танцами, кинематографом и дешевыми представлениями, но друг с другом сражаться было не принято. Украденное продавали скупщикам, а деньги пропивали с девицами в гостинице для приходящих «Россия» на углу Большого и Шамшевой. «Дворянские» нарушили эту идиллию, порезав Ваньку Котла – «васинского» хулигана. Решено было двинуться в Народный дом, а оттуда на Троицкую аллею и раз и навсегда научить «дворянских» хорошим манерам.

У Народного дома было, как всегда, много народа. Двери вот-вот должны были открыться, и у входа стояла огромная толпа девиц и молодых людей. Среди них были и два рядовых команды военной электротехнической школы Волков и Блоцкий. Четверо «железноводских» оказались рядом с ними. 19-летний Казаков – вожак банды по кличке Васька Черный – в толкучке залез Волкову в карман. Это заметил второй солдат, Блоцкий, и, сказав товарищу «Внимание налево», схватил Ваську Черного за руку. Тогда другие хулиганы начали кричать: «Товарищи, Ваську Черного солдат схватил. Надо выручать». Семнадцатилетний Аксенов достал кинжал и ударил Волкова в шею, перерезав ему сонную артерию. Со словами «Дышать нечем» солдат умер на месте. «Железноводские» бросились врассыпную.

Хотя жертвами хулиганов и прежде становились невинные люди, но, как правило, они убивали себе подобных. Убийство солдата всколыхнуло Петербург. Началась облава на хулиганов по всей столице. В полицейских обходах пригородов и трущоб принимали участие собаки из полицейского питомника. Собак спускали в нежилые помещения, на дачи, стога сена и другие места, где имели обыкновение скрываться столичные апаши. Удалось арестовать несколько чрезвычайно опасных хулиганов и воров. Задержаны были и вожаки «железноводских».

26 ноября убийц судили. По делу шли четверо подсудимых: старшему – 19, младшему – 17. Выяснилось, что, узнав о гибели Волкова из газет, Аксенов сказал приятелям: «Убил, ну и ладно». Аксенова приговорили к повешению, остальные получили разные сроки каторги. Васька Черный отбыл свои полтора года каторги, вернулся в Петербург, чтобы быть зарезанным «васинскими» 5 августа 1912 года.

Неудивительно, что в революционные дни февраля 1917 года хулиганствующие толпы молодежи играли далеко не последнюю роль. Они уже привыкли чувствовать себя вольготно.

Насилия в годы гражданской войны было настолько много, что на некоторое время уличное насилие отодвинулось на задний план.

Но уже в середине 20-х годов прошлого века Сибирь наряду с волной пьянства захлестнула и волна хулиганства, особенно в сельской местности. Некоторые не видели в этом ничего плохого – обычное бытовое явление: раньше в деревнях пили и хулиганили, хулиганят и теперь. Другие, наоборот, видя, что хулиганство приобретает громадные размеры, возводили его в разряд «социальной опасности, грозящей подрывом авторитета низовых советских аппаратов и судебно-карательных органов».

Хулиганство было всех мастей: от безобидного битья стекол до нанесения гражданам тяжких увечий. Часто избивали милиционеров, членов сельских Советов. Бывали случаи, когда хулиганы создавали какие-то свои объединения, типа банд: «железные отряды смерти», «отряды мстителей», «общество содействия хулиганству». Летом волна безобразных выходок в деревне спадала – молодые люди были заняты на сенокосе, уборке урожая, не до баловства. Однако после окончания полевых работ всё начиналось сначала.

Пресса то и дело печатала сообщения о творимых безобразиях из разных уголков Сибири. В одной из газет уголовная хроника размещалась под рубрикой «Хулиганья рожа». Из Ленинска-Омского писали, что «вечером нельзя пройти по улице, чтобы не получить камень в голову. В этом участвует не только молодёжь, но и пожилые, женщины, девицы. Бить стёкла в домах, разбивать рамы, воткнуть в бок нож – простая шутка».

А в городском саду девушкам плевали в лицо, стегали прутьями по обнажённым рукам. Юноши усаживались друг другу на плечи и с гиканьем носились по саду, пугая прохожих.

Из Новосибирска сообщали, что какой-то пьяный пробил бутылкой голову проходившему мимо гражданину. Спросили: «За что?» Тот ответил: «Не знаю. Так… захотелось поднять шухер».

Однажды около 12 часов ночи извозчик вёз по городу пассажира. Откуда ни возьмись выскочил мужчина, закричал: «Стой!» и схватил лошадь под уздцы. Затем вцепился в пролётку и попытался выбросить пассажира. Подоспевший милиционер не смог утихомирить хулигана. Только с помощью шестерых человек с ним удалось справиться.

Или такая заметка: «В Москве и Ленинграде хулиганы за последнее время специализируются на памятниках. У нас в Новосибирске памятник только один, зато хулиганов много. И они от своих московских коллег решили не отставать. Больше всего испытывается крепость цемента – вокруг памятника валяются отбитые от него увесистые куски».

Были случаи, когда хулиганили всей семьей. Сильно отличалась в Новосибирске семья Сюзимовичей – отец, мать и дочь. И днём, и ночью они преследовали некую гражданку Касьянову. Неизвестно только, чем уж она им так «насолила». В ночь на 22 сентября они опрокинули в её дворе тесовую уборную. В этот же день бросили её трёхлетнего ребёнка в речку. А вечером вся семья ворвалась к ней в квартиру и устроила скандал.

Согласно статистике, только за I квартал 1926 года в Новосибирске задержали 162 хулигана и 265 по округу. За 9 месяцев 1926 года в Сибири было совершено 46 тыс. преступлений. Из них 25 тыс. – хулиганство.

Формально хулиганство и бандитизм были разделены в 1922 году. ВЦИК выпустил циркуляр, в котором предписал предавать революционному трибуналу «по обвинению в хулиганстве» тех, «кто исключительно с целью внести дезорганизацию в распоряжения советской власти или оскорбить нравственное чувство или политические убеждения окружающих учинит бесчинство». С 1923 года главным признаком хулиганского действия стало «проявление неуважения к обществу».

Запоздалое начало борьбы с уличным бесчинством вместе с относительно мягкими наказаниями за него (максимум, что грозило пойманному хулигану, это три месяца тюрьмы) в условиях послереволюционной разрухи привело к самому большому разгулу криминального резвилища во всей российской истории. Уголовные сводки того времени пестрят сообщениями о «проявлениях неуважения к обществу».

«З., 18 лет, с шестью рабочими подростками заводов ворвался в рабочий клуб, буйствовал, бросал кирпичами, ругался, избивал пионеров и служащих», «во время спектакля шайка врывалась в зал, учиняя здесь драки и терроризируя посетителей клуба; это проходило систематически и организованно».

Больше всего хлопот властям доставляли хулиганские шайки, успешно перекочевавшие в советскую действительность из царских времен. Наибольшую известность получили петроградские банды «чубаровских», «покровцев» и «пряжкинцев». Советского хулигана было нетрудно узнать: брюки клеш, разрез сбоку, зашитый черным бархатом, финский нож на поясе, шапка-«финка» или кепка с большим козырьком…

Сразу вспомнилось про нынешнюю гопоту☺.

Пьянствовали и хулиганили не только беспартийная молодёжь, но и комсомольцы. В Новониколаевский окружком комсомола постоянно приходили «товарищеские письма» с жалобами на членов РКСМ. Имелось много фактов, когда вся комсомольская ячейка поголовно «гуляла». Естественно, за пьянством следовало хулиганство. «…В ячейке усиленно пьянствуют 12 человек и не пользуются авторитетом среди крестьян. В конце декабря вся ячейка участвовала на помочи, напившись, пьяными гонялись с вилами за беспартийной молодёжью». Или такое письмо: «Говорят – пьяницам нет места в комсомоле, а вот у нас секретарю есть место. Напьётся да с берданкой по улице ездит, а для чего, и сейчас мы не знаем». Не случайно комсомольцы говорили: «Пусть нам дадут такие жёлтые билеты, как у партийцев, и револьверы, то мы будем состоять в комсомоле, а если не дадут, то разойдёмся». Очень часто пьяные комсомольцы ходили по улицам и били стёкла. Или что под руку попадётся – посуду, иконы, сырые яйца о голову попа.

Власти пьянству и хулиганству объявили войну. Бухарин говорил: «…пьянство, хулиганство должно, наконец, стать объектом решительной борьбы со стороны организованных частей пролетарского юношества». Рыков считал, что «подрастающее поколение должно быть трезвым».

Старейший житель Новосибирска Михаил Сергеевич Старцев, рассказывая о строительстве соцгорода при авиационном заводе, вспоминал и о коллективном хулиганстве тех лет: «Причастны к этому были молодые, здоровые парни, их называли „бакланы“, они определенно выглядели и своеобразно одевались: на ногах начищенные хромовые сапоги, собранные гармошкой, штаны, заправленные в них, с напуском, кепка „капитанка“ набок, белая или цветная рубашка, поясок с кисточкой и пиджак.

Они были, как правило, вооружены: за голенищем нож. Вечером и по ночам ходили с железной тростью, с цепями, с гирьками на крепком шнуре. Вражда была коллективная, улица на улицу и более крупные драки: те, которые жили в городе до линии, считались „городскими“, а те, кто за железной дорогой, у улицы Свободы, звались „залинскими“.»

Схватки между этими партиями хулиганов, особенно вечером и в ночное время, были дикими, жестокими, со смертельным исходом или тяжкими увечьями.

Принцип начала драк был прост: если «городские» попадались за линией и их узнавали, «залинские бакланы» начинали драки, и наоборот.

Особенно страшной частью Новосибирска был район кирпичного завода. Целый год хулиганы терроризировали рабочих и никто на это не обращал внимания, пока в дело не вплелась политика. Началось всё с того, что зимой в заводской посёлок стали захаживать какие-то парни. Говорили, что это преступники – убийцы и воры, отбывшие срок в тюрьме. Как-то у заводского сторожа похитили сапоги. Однако он нашёл вора среди подозрительной компании и подал на него в суд. Тому дали три месяца тюрьмы. Его товарищи поклялись отомстить за него. Вскоре сторожа, изрезанного финками, нашли в лесу мёртвым.

Через некоторое время район кирпичного завода оказался на военном положении. С наступлением темноты жители боялись на улицу и носа высунуть. Около завода было много ям, в которых прятались хулиганы, ожидая свои жертвы. Они внезапно нападали на случайных прохожих, били их палками, камнями, а то и угрожали ножом. Шёл однажды организатор клубного музыкального кружка мимо рощи. Вдруг из засады выскочили молодцы и под угрозой «истребить» заставили играть до изнеможения.

Вот что рассказывали горожане:

– Район наш ужасный. Чуть стемнеет – выстрелы, матерщина. Караул! Время близится к вечеру, и на улице не встретишь ни живой души. Все боятся дверь открыть, не только по улице пройти. Так и знаешь, что за углом рассыпной цепочкой тебя караулят хулиганы.

– Хулиганы нас отпугивают. Мы не можем ходить ни на политчитки, ни на собрания, так как волей-неволей приходится ночевать в конторе клуба. Начались набеги и на клуб. Придут и разгонят спектакль: и артистов поколотят, и зрителей из клуба вытолкают. Плюют на спины публики, свистят, кричат, мяукают, подкалывают присутствующих шилом или ножом, на упрёки и замечания отвечают руганью и кулаками.

Однажды налётчиков выгнали, отняв у них кинжалы и финки. Те пообещали отомстить. Через два дня заведующего клубом пырнули ножом, но тот успел отклониться, нож отодрал только карман. Вскоре на дороге к клубу нашли записку: «Громову, Богданову, Чупину, Кухтину осталось жизни до воскресенья 12 сентября». В субботу вечером состоялся спектакль. Жутко было в зрительном зале. Все ждали расправы. Пьяный отец Чупина умолял сына не играть на сцене.

Тот не соглашался: «Погибну, а не струшу». Однако в клуб внезапно нагрянула милиция, и побоище пришлось отложить.

На вопрос корреспондента: «Зачем вы устраиваете такие безобразия?» – один из хулиганов ответил, что комсомольцы сами виноваты, в клуб их не пускают, сами лезут в драку. «Я бы разве кого тронул, меня не трогай», и тут же спросил:

– А ты не знаешь, где электрические фонари продаются?

– Зачем?

– Для ночной работы. Ночью их, сволочей, будем ловить. Мимо нас теперь шиш пройдешь. Изрежем».

Удручающая ситуация с уличной преступностью никак не вписывалась в концепцию счастливого советского общества, строящего коммунизм. Поэтому по мере свертывания нэпа власти перешли в активное наступление на хулиганство. Хулиганы признавались антиобщественными элементами, якобы доставшимися советской России в наследство от царских времен.

Уже в 1926 году в УК СССР внесли изменения, ужесточающие наказания за хулиганство. Это было сделано после громкого «чубаровского дела» о групповом изнасиловании в саду «Сан-Галли». Бесчинствующие на улицах шайки были фактически приравнены к бандитским. Пятерых «чубаровцев» приговорили к расстрелу, остальным дали большие сроки. Год спустя Череповецкий губсуд за поножовщину в пьяной драке и хулиганские выходки на улице приговорил одного человека к расстрелу, двух других к 10 годам лишения свободы.

В 1930-х годах наказания ужесточили еще больше. Дела о хулиганстве слушались без предварительного расследования. Самое меньшее, чем мог отделаться пойманный хулиган, это год тюрьмы – этот срок давали за нецензурную брань в общественном месте. Самым же частым приговором было пять лет лишения свободы с последующим пятилетним запретом на проживание в главных городах CCCР. Скажем, так был наказан П. Смородинов, «беспричинно пристававший к сидящему на скамейке Н. Бурдилову». «Он всячески его оскорблял и ударил селедкой по лицу».

Сталинские меры быстро принесли результат: уже в конце 1930-х годов хулиганства в советских городах практически не осталось, либо оно принимало мягкие формы:

Женя Карасик всю жизнь завидовал Антону. Это была зависть восторженная и неизлечимая. Тошка и Женя были ровесники и в детстве жили по соседству. Дворы соприкасались. Но высокий брандмауэр разделял их. А дома, поворотясь друг к другу черными ходами, смотрели на разные улицы. Парадное крыльцо докторской квартиры выходило на мощеную и тенистую Большую Макарьевскую. Разболтанная калитка двора, где жил со своим отцом-грузчиком Тошка, хлопала на всю Бережную улицу, по крыши сидевшую в песке.

Улицы враждовали между собой. На перекрестках устраивали бои, выходили стенка на стенку. И Тошка был первым заводилой в этих стычках. От его рук, размашистых и скорых на драку, крепко доставалось противникам с Макарьевской.

Пространство вокруг Тошки кишело, казалось, его кулаками, с такой быстротой он раздавал налево и направо тумаки. Рослому не по летам Тошке завидовал не только докторов Женя, как звали Карасика в детстве. Ему завидовали мальчики даже с соседних улиц. Даже на самой Базарной площади и там ребята знали и боялись Тошку.

Очередной всплеск хулиганства начался незадолго до окончания войны. Атмосферу, царившую на улицах в то время, в полной мере передают письма в «Правду». «С наступлением темноты, – писали из Архангельска, – возле театров орудуют банды хулиганов, которые избивают девушек. Если кто-то из мужчин пытается заступиться, он получает ножевые удары. Внутри кинотеатра царит хаос. Во время сеансов срываются головные уборы, ножами и бритвами портят верхнее платье».

Свою роль в росте хулиганства сыграло и масштабное амнистирование заключенных, начавшееся после смерти И. Сталина. Помимо репрессированных интеллигентов на свободе оказались тысячи обычных уголовников. Трудно представить, чтобы в 1930-х годах какой-нибудь здравомыслящий селянин, даже будучи пьяным, мог прийти к председателю колхоза и начать дебош прямо у него дома. За это можно было легко пойти под расстрел по печально известной 58-й статье. В конце 1950-х и в 1960-х годах такие выходки случались сплошь и рядом:

Мелкое хулиганство совершил Г., который явился в нетрезвом виде на квартиру к председателю колхоза, зашел к нему в спальню и учинил скандал, нарушив тем самым покой семьи.

Тогда такой случай рассматривался как мелкое хулиганство, за которое давали 15 суток.

Послевоенные советские времена сохранили многие традиции дореволюционных уличных побоищ. Основным принципом разделения на враждебные лагеря был все тот же территориальный. Двор на двор, квартал на квартал, улица на улицу, школа на школу, район на район. Оккупировавшие практически все московские дворы бывшие уголовники диктовали подрастающему юношеству свои правила поведения, жизни «по закону». Прельщая молодежь «блатной романтикой», урки формировали особый кодекс поведения подростка, по которому главным врагом становился чужак. Если неизвестный парень вдруг появлялся в чужом дворе, ему предстояло непростое испытание.

Вдруг ниоткуда возникали несколько человек с полублатными ухватками, доставали из карманов ножи, кастеты и предлагали мотивировать пребывание на их территории. После этого жертва, отделавшись в лучшем случае синяками, отправлялась домой собирать народ на «махаловку». Что происходило потом, нетрудно представить. Две толпы разъяренных ребят сталкивались где-нибудь на пустыре, чтобы «доказать друг другу свою правоту».

В те годы особой популярностью пользовались такие виды оружия, как деревянные колья, велосипедные цепи, зажатые в кулаке для усиления удара металлические болты. Многие дрались выкраденными у старших братьев и отцов армейскими ремнями с пряжками. Причем внутрь пряжки для увеличения убойной силы заливался свинец, а края затачивались. «Ветераны» вспоминают о таком страшном приспособлении, как привязанный к кисти руки шнурком молоточек. Незаметно он доставался из рукава, несильный замах, и жертва оказывалась в глубоком нокауте.

Однако необходимо отметить, что, несмотря на все это, уличные бои 50-60-х годов не отличались большой жестокостью. Тот же неписаный дворовый кодекс поведения предписывал не бить противника ногами или ниже пояса, не добивать упавшего.

Никогда шпана не нападала на появившегося в их дворе чужака с девушкой. Правда, проводив свою пассию, донжуан был просто обязан вернуться той же дорогой, где его уже поджидали «хозяева двора». Если же он предпочитал обойти опасное место или прокрасться незаметно, то авторитет его был навсегда подорван. Именно в те годы ковалась слава таких легендарных хулиганских мест, как «Сокола» (Сокольники), «Таганка», «Пролетарка», «Павеляга» (район Павелецкого вокзала), «Мазутка».

«Мой первый день жизни в Москве начался с драки. Это было только начало. Тогда еще встречались беспризорники. Во многих семьях родители либо вообще не заботились о том, как ведут себя дети на улице, либо не имели возможности контролировать их. Разделение на „улицу“ и „школу“ было еще очень резким. Дети образовывали дворовые банды. Верховодили в них ребята, которые были старше и физически сильнее других, плохо учились, оставались на второй год или совсем бросали школу, курили, ругались матом, хулиганили и пили водку. Банды враждовали друг с другом. Иногда драки кончались увечьями. Ловили детей из враждебных банд или случайных одиночек, обыскивали, отнимали деньги и вообще все, что находили в карманах, избивали.

Существовала такая банда и в нашем дворе. И меня, конечно, попытались в нее вовлечь. Я был фактически безнадзорным, и ребятам казалось, что я предназначен быть с ними. И соседи по дому все были убеждены в том, что я стану жертвой улицы. Более того, им даже хотелось, чтобы это случилось. Слух о том, что я хорошо учусь, дошел до них. Это вызывало раздражение.

Я, однако, был воспитан в нашем „медвежьем углу“ так, что уличные ребята не могли стать моими друзьями, а их поведение вызывало у меня лишь протест и отвращение. К тому же я, избегая командовать другими, сам противился попыткам других командовать мною. А заправилы банды навязывали младшим и более слабым ребятам свою беспрекословную власть. Причем это порою принимало такие формы, что мне до сих пор стыдно вспоминать и тем более писать об этом. Но остаться независимым одиночкой было не так-то просто. Мне некому было жаловаться, да я и не был к этому приучен. Мне пришлось передраться со всеми ребятами из дворовой банды, чтобы доказать свое право на независимое положение. Драки проходили с переменным успехом. Я дрался с остервенением, и меня стали побаиваться даже более сильные ребята. Когда на нашу банду делали налеты другие банды, меня обычно звали на помощь. И я никогда не уклонялся от этого. Это тоже способствовало укреплению моей позиции. Стремление к завоеванию индивидуальной независимости стало одним из качеств моего характера, а со временем одним из принципов моей жизненной системы. Обычно я добивался успеха, не считаясь с потерями.

Однажды произошел такой случай. Я после школы пошел в булочную. Чтобы сократить путь, я пошел через проходной двор и столкнулся с ребятами из банды с соседней улицы. Они окружили меня с явным намерением обыскать, отнять карточки и деньги, а затем избить. И тут во мне. сказался „зиновьевский“ характер. Я предупредил, что первому, кто коснется меня, я выткну глаз, а потом пусть со мной делают что хотят. Я действительно был готов на это. Ребята поняли это, испугались, расступились, и я ушел своей дорогой. После этой истории обо мне распространился слух, будто я – на все способный бандит, будто связан с шайкой взрослых профессиональных грабителей. Слух дошел до школы. Не в меру усердный комсорг школы по имени Павлик решил устроить из этого „дело“. Однажды меня с урока вызвали в кабинет директора. В кабинете, помимо директора и заведующего учебной частью, был тот самый Павлик. На столе лежал финский нож. Павлик заявил, что этот нож был найден в кармане моего пальто – тогда в раздевалке регулярно делали обыски нашей одежды. Я сказал, что у меня в пальто вообще нет карманов. Принесли мое пальто, перешитое еще в деревне из какого-то старья. В нем действительно не было карманов. Историю замяли. Павлик потом куда-то исчез, но, конечно, не из-за меня. Эта история принесла мне также и пользу. После этого было еще несколько мелких стычек, но я до окончания школы чувствовал себя в безопасности.

Стремление занять такое особое положение в коллективе, какое соответствовало моему еще только складывающемуся тогда характеру, не имело абсолютно ничего общего со стремлением приобрести какие-то привилегии и преимущества сравнительно с другими людьми. Мое стремление как раз вредило мне, приносило неприятности, лишало возможности приобрести упомянутые привилегии. Из-за него мне потом не раз приходилось выслушивать упреки в противопоставлении себя коллективу, в „буржуазном индивидуализме“ и даже в „анархизме“. Но мой индивидуализм не имел ничего общего с „буржуазным“. Он был результатом идеального коллективизма. Он был протестом против нарушения норм идеального коллективизма в его реальном исполнении. Он был формой самозащиты индивида, принимающего достоинства коллектива, но восстающего против стремления коллектива низвести индивида до уровня безликой его частички. Некоторые идеи на этот счет читатель может найти в конце книги „Желтый дом“.

Не могу сказать, что я легко отделался от влияния улицы. Мне было все-таки одиннадцать лет. Надо мною не было повседневного контроля семьи. Я порою находился на грани падения. Причем мое падение могло произойти из-за пустяка. Достаточно было оказаться замешанным в какую-нибудь хулиганскую или воровскую историю, чтобы попасть в детскую исправительную колонию. Тогда, в начале тридцатых годов, не очень-то церемонились. Однажды старшие ребята из дворовой банды подговорили нас украсть коляску с мороженым. Операция прошла успешно. В другой раз нас спровоцировали на нападение на пивной ларек. На этот раз нас забрали в милицию. Брату Михаилу пришлось приложить усилия, чтобы вызволить меня домой. Я оказался вовлеченным в такие дела не в силу некоей испорченности, а просто из мальчишеского желания показать, что не являлся трусом. Я решительно порвал близкие контакты с улицей после того, как вожаки дворовой банды попытались склонить меня к сексуальным извращениям. Это вызвало у меня глубочайшее отвращение. После этого я вообще перестал проводить время в нашем дворе и в соседних». А. Зиновьев

Как я думаю, ничего принципиально нового в драках «улица на улицу» в последующие годы не происходило, хоть я и не сумел найти материалы о подобных столкновениях и их новых формах. Возможно, это связано c жесткой цензурой существовавшего тогда тоталитарного строя.

Начиная примерно с середины 60-х годов все чаще стали происходить драки «по идеологическому» принципу. Поначалу юные представители класса-гегемона просто отлавливали на танцах или в парках тех, кто не соответствовал их представлениям о «настоящем советском человеке»: стиляг, битников, хипарей и прочих постоянных героев фельетонов и карикатур в журнале «Крокодил». «Рабочая молодежь» различными способами пыталась убедить всяких «педерастов» (как их назвал Никита Хрущев) в их неправоте: недовольных били, тут же обстригали припасенными машинками и, вдоволь поиздевавшись, отпускали. Правда, все чаще «неформалы» (это понятие вошло в обиход гораздо позже, в конце 80-х годов) объединялись и давали отпор тем, кого они именовали «гопниками» (это слово происходит от сленгового «гоп-стоп», обозначающего уличное ограбление), серьезный отпор. Противостояние «гопники» – «неформалы» достигло своего апогея к концу 80-х, когда оно приняло такой размах, что его разрешили «заметить» прессе.

«Мама, я любера люблю…» – очень актуальная в те времена песня группы «ДДТ»… В народном творчестве это явление находило живейший отклик. Вот характерный анекдот тех времен:

«Приехали как-то в Москву трое парней из далекой МОРДОВСКОЙ деревни. Идут, значит, по Арбату, а навстречу им гопники лысые.

Гопники спрашивают у первого:

– Откуда, кто такой?

– Москвач!

Бах – и второй лежит на асфальте тоже с разбитым FACEом.

– Hу, a ты кто?

– Та чего уж там, ляпи!»

Действительно, многие помнят волну насилия, поднявшуюся в перестроечные годы, и связанное с ней понятие «любер». Люберами сперва называли себя громилы-культуристы из подмосковного города Люберцы, поставившие непростую задачу – стереть всю «неформальную нечисть» (металлистов, панков, брейкеров, хиппи, рокеров, фанатов) с лица советской земли. Позже люберами стали для общественного мнения их боевые товарищи из Долгопрудного, Казани и Набережных Челнов, чем любера были весьма недовольны. Все они носили определенную униформу: широкие полосатые или клетчатые брюки, пролетарские кепки, кожаные куртки со значком Ленина на воротнике. Самой обычной практикой стали регулярные «приезды» люберов, «Казани» или «Челнов» в столицу. Причем о прибытии заранее информировались представители неформалов, чтобы успели собрать силы и оказали достойное сопротивление. «Казань приехала!» – подобный клич проносился по всем московским тусовочным местам, и каждый панк или металлист, способный держать «розочку» от бутылки или деревянный дрын, отправлялся на заранее обозначенное поле битвы.

Тем, кому в то время было от 12 до 20 лет, хорошо помнят побоища, происходившие на Арбате, площади Маяковского, улице Горького, Пушкинской площади, на Казанском вокзале. Кардинально изменились «правила игры» по сравнению с «благородными 50-ми». Все научились махать ногами, подобно героям видеофильмов, стали добивать лежачих, бить по паху, использовать опасные бритвы.

События конца 80-х отражены даже в кино; известная драма Валерия Рыбарева «Меня зовут Арлекино», вышедшая в 1988 году на «Беларусьфильме», рассказывает о банде подростков из небольшого поселка, воюющих с неформалами.

80-е годы… Я в эти годы только родился (в 1980 году) и мало чего помню на эту тему… а времена были веселые… Жизнь молодежи того времени хорошо описывается в книгах Владимира Козлова – «Гопники» и «Школа». В «Гопниках» действие происходит во время перестройки и первого появления гласности.

Вот как описывает типичное столкновение тех лет В. Козлов в повести «Гопники»:

«Приехали. Всей толпой вываливаем из троллейбуса и идем к клубу. На площади перед клубом уже стоит какая-то „банда“ – человек пятьдесят.

– Это ленинцы, – говорит Обезьяна. – Готовьтесь. Будем пиздиться.

Мы идем прямо на них и орем: „Ну что, готовьтесь“, „Счас вам пиздец“, „Ленинцы-хуенинцы“.

Когда подходим близко, начинается мочилово. Мне кто-то бьет ногой по почкам, я падаю и получаю еще раз – но несильно – по спине. Вскакиваю на ноги и начинаю махаться с каким-то маленьким толстым „ленинцем“. Рядом Вэк ногами добивает другого „ленинца“ – его сбил с ног Цыган. На Клока напали сразу двое, и он отмахивается от них.

– Менты! – кричит кто-то. Визжит сирена.

– Все, мир! Стелим ментов! – кричит Обезьяна.

– Хорошо, ладно! – говорит высокий здоровый пацан-„ленинец“, их „основа“.

Менты выскакивают из „бобика“. Один орет:

– Ну-ка, быстро разойтись, что такое?

– Сзади заходите! Окружаем ментов! – кричит Обезьяна.

К „бобику“ со всех сторон бегут пацаны. Мент тянется к кобуре, потом убирает руку и лезет обратно в машину. За дверь уже схватились, не давая ему ее закрыть.

– Заводи, еб твою мать! – кричит мент. – А ты вызывай подкрепление!

Водитель пытается завестись. Дверь отламывается, и руки тянутся к менту. Он выхватывает пистолет и направляет на нас.

– Назад, блядь, пидарасы. Убью, на хуй!

– Ни хуя себе, а я думал, у него там тряпки, – говорит Цыган. Видно, что он на самом деле удивлен.

Толпа отступает.

– Заводи ты, еб твою мать!

„Бобик“ заводится, но ехать некуда – со всех сторон машину окружает толпа пацанов. „Ленинцы“ перемешались в ней с нашими – „рабочими“.

– Бей им окна, блядь! – орет Обезьяна.

– Я тебе разобью счас. Хуярь по толпе, дави их, на хуй! – говорит мент водиле.

„Бобик“ трогается. Несколько человек выскакивают прямо из-под колес. Со всех сторон по машине молотят кулаками и ногами, стекло в боковой двери разбивается.

– Вам пиздец! – кричит мент. Мы хохочем. Машина вырывается из толпы, несколько человек бегут за ней.

– Ладно, до следующего раза, – говорит „ленинский“ основа Обезьяне.

– До следующего.»

Свидетельства очевидца:

«В начале и середине 80-х годов очень распространены были драки район на район. Такой мелкотравчатый шовинизм. Каждый район имел свое обозначение, например, соседний с моим носил название „Три банана“ (там находилась школа № 222), рядом пятиугольником стояли пять домов, образовывающих „Пентагон“, у кинотеатра „Волга“ жили „волгари“ а наш район почему-то назывался „Израиль“ (мне никто так и не смог объяснить, почему).

И вот мы ходили толпами на чужие территории бить местных, а они наносили ответные визиты нам. Время от времени „забивались стрелки“ на небольших площадках (конечных остановках автобусов) или на близлежащих стадионах. К этим экшнам серьезно готовились, несли с собою металлические пруты, палки с гвоздями, велосипедные цепи. Побоища были скоротечными и очень жестокими, случались жертвы и покалеченные.

Отчего и для чего дрались – никто не знал, просто это были выход энергии и агрессии, добыча адреналина в процессе спокойной и размеренной жизни. Отсюда же и массовые драки на дискотеках… Теперь такого уже практически нет, да и хорошо…

А совсем маленькие и отмороженные гопники забавлялись киданием камней в окна проходящих мимо поездов и электричек, норовя попасть в сидящих людей. Более страшной модификацией было использование летом длинного гибкого прута, которым чиркали по вагону на уровне открытых в жару окон. Стоящие у окна люди получали сильный удар хлыстом в лицо, некоторые лишались глаз…

Это жутковатое развлечение продержалось до конца 80-х и даже кое-где до нашего времени. На улицах тусовалась шпана, которая не особо стремилась заниматься чем-то полезным, которой неинтересны были всякие секции и которая проживала в удаленных районах, откуда не доехать было до цивилизации.

А значит – ночные пьянки на детских площадках, посиделки с гитарами у подъездов. Кто-то оборудовал под „штабы“ подвалы и чердаки: тогда на подъездах повсеместно не было стальных дверей, войти можно было куда угодно. Да и многие подвалы стояли открытыми, а на крыши вообще выходы почти везде были свободными. Вот пацаны и навешивали свои замки на двери, а внутри обустраивали кто чего хотел – кто блатхату, кто качалку.

В подвалах бухали, трахались, тусовались… В общем, это было что-то среднее между клубом по интересам и блатной малиной. Кстати, когда в 83-84-м пацанва начала приседать на нюханье клея, множество подвалов разбомбили бдительные родители, и движуха стала затихать.

Вообще, криминальные это были места: туда сносили добытое на гоп-стопах и на „бомбежке“ ларьков, там насиловали приходящих дурочек. С крыш, бывало, напившись, падали и бились очень серьезно…

Помоложе кто – шарился по стройкам. Тогда стояло огромное количество так называемых „долгостроев“, начатых и заброшенных зданий. Многоэтажные остовы без стен и крыш занимали порою гигантские территории, охранялись плохо и представляли собой такие полуфантастические „зоны“ с обилием переходов, полузатопленных подвалов, обрывающихся в никуда лестниц в небо и открытыми дверными проемами на уровне десятого этажа. В Москве сейчас такие долгострои выкуплены и завершены, но некоторые из них простояли по 30 лет, и не одно поколение окраинной шпаны жгло в них костры зимой, а летом плавало в котлованах на самодельных плотах».

А вот уже 90-е годы.

Воспоминания непосредственных участников тех событий:

«Драки „стенка на стенку“ очень и очень распространенное явление в 90-х, особенно в середине. Стенка на стенку ходили чуть ли не каждую неделю, в ход шли ножи, дубинки, кастеты, боевые перчатки, и просто кулаки (их использовали те, у кого эти кулаки не отличались размером от головы пионера, так что били они ими посильней иной монтировки). Сам я тогда был достаточно мал возрастом, достаточно умен и слишком хил, чтобы принимать участие в подобного рода бойнях, а посему благоразумно отсиживался дома. Травмированные же гордо красовались ссадинами, шрамами, синяками, фингалами и прочим стаффом, козыряя ими перед женским полом и гордо расписывая свои боевые качества. Женский пол ахал и восторженно попискивал.

Сходились школа на школу, улица на улицу. Городишко маленький, нравы там были, почти как на зоне, не зная „мест и людей“ спокойно существовать там было практически нереально. Моего знакомого как-то избили, сделав тяжелое сотрясение мозга и поломав пару-тройку костей только за то, что он не нашел спички для того, чтобы дать прикурить. А с учетом того, что штат милиции в городе – ровно 12 человек (при учете населения города – 70 тысяч, прикиньте масштабы), то „детишки“ от безнаказанности зверели окончательно и убийства на таких вот „полях сражений“ не были чем-то необычным. В общем, все было „по понятиям“.

Хотя, справедливости ради надо отметить, что поскольку город не очень большой, маленький даже, то половина и даже больше таких вот „стычек“ оканчивались воплями вроде „А я тебя знаю! А мы вместе качались! О, так мы же пиво пили вместе у Олега на днюхе!“ с противоборствующих сторон, и вся воинственная кодла мирно обнималась и шла пить пиво, принося владельцам баров немалые деньги».

«Когда я учился в школе всё это было очень распространено. В моём родном городе очень часто дрались микраш на микраш. Школа против школы – такого не припомню. Я в этих драках не участвовал, потому что считал их абсолютной глупостью. А ещё очень жестоким занятием. Я никогда не отказывался от драки один на один, в своей родной школе чуть ли не со всеми передрался. Не потому, что я задиристый, просто школа такая, а убегать я не привык. Один на один – это почти всегда честно, а не так, когда тебя 20 человек пинают, а потом ещё и нож под ребро всадят.

У нас всё это проходило с очень большим размахом. Останавливали трамваи, автобусы. А когда приезжала милиция, все за исключением нескольких неудачников убегали. Были районы-союзники и районы – вечные противники. Одно время доходило до того, что, когда в другой район зайдёшь (а в каждом районе были сильные угловые дворы), то сразу же выбегала толпа крепких ребят с криками: „Какой микраш?“ В случае неправильного ответа легче было упасть на землю спрятав печень куда-нибудь подальше. Поэтому были микрорайоны, в которые первый раз я попал в возрасте уже лет 14–15.

Рассказы про драки район на район я слышал, естественно, целую кучу. Но самого меня угораздило поучаствовать в этом один раз. Я тогда ещё был молодой по сравнению со многими (не знаю какой чёрт меня дёрнул). Мы собрались три микраша у магазина и пошли ещё на два других. А те почему-то не смогли дать нам отпора, в каждом дворе сидело не больше 10 человек. так что особой потасовки не получилось, чему я и очень рад. Запомнились три отморозка в одном дворе. Толпа нас была около 60–70 человек, причём человек 10 – малолетки типа меня, а остальные – проверенные бойцы со сбитыми костяшками и суровыми взглядами. В одном из дворов встретили троих ребят, причём их почему-то даже никто трогать не хотел сначала. Они сами к нам подошли, оказались с другого микраша-врага. Обвели такими презрительными взглядами толпу в 60 человек и сказали: „Ладно, идите отсюда, мы вас отпускаем, бить не будем!“ Что от них осталось после этой фразы… – я в ту сторону старался не смотреть.

Пацаны должны драться в детстве, в драках закаляется мужской характер. Но тогда это честная драка, где увечий никто не наносит друг другу специально. А эти драки были подлыми, я их никогда не понимал и не буду понимать. На моей памяти много невинных прохожих пострадало во время таких драк. И как мне показалось, толпа озверевала, когда собиралась вместе. Поэтому у меня хороших воспоминаний от этих „район на район“ не осталось. Первое слово, которое приходит на ум, когда про всё это вспоминаю – это „подлость“.

Как ни странно в других частях города такого расцвета этого явления не было. Возможно, потому, что я жил в большом и вместе с тем новом районе, где было много молодёжи. Это было очень серьёзное явление, про которое писали в газетах, в милиции им занимались специальные люди. А сейчас всё как-то притихло».

«Гуляет ветер, порхает снег.

Идут двенадцать человек,

А я один иду на встречу

Сегодня вечер обеспечен…»(Римэйк А. Блока. Так бы Саша и сказал, попади он вечером в cпальный район моей молодости…)

Следует отметить, что помимо массовых молодежных столкновений, были отмечены и вспышки насилия иного рода. Своего рода «смуты», которые не афишировались, но были мне интересны, и я решил посвятить им небольшую главу.

Массовые беспорядки в советское время

Массовые беспорядки в советское время? Да кто ж в это поверит! Не было никаких беспорядков, все было тихо и чинно. Так считало большинство населения огромной страны. Более того, многие не видели никаких причин для выражения недовольства.

Прежде всего хотелось бы отметить, что, по моему мнению, помимо причин социального характера немалую роль в возникновении беспорядков сыграла все та же составляющая человеческой натуры – тяга к насилию и сложившиеся обстоятельства служили катализатором для того, чтобы в людях прорывалось их темное начало.

Сегодня исторические источники, ранее скрытые в недрах государственных архивов, позволяют нам узнать об уникальном социальном явлении в тоталитарной стране – массовых беспорядках. Правда, беспорядки случались не при Сталине, а при Хрущеве, и практически сошли на нет в эпоху Брежнева. Но, тем не менее, они были и были в массовом порядке. В издательстве «Сибирский хронограф» несколько лет назад вышла монография В. А. Козлова «Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе», основанная на материалах Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), в первую очередь фонда Секретариата МВД СССР, Главного управления милиции, надзорного производства Генеральной прокуратуры СССР по статьям 79 УК РСФСР (Ст. 79 УК РСФСР предусматривает уголовную ответственность за организацию массовых беспорядков, сопровождающихся погромами, разрушениями, поджогами и другими подобными действиями, а также за непосредственное совершение их участниками указанных выше преступлений или оказание ими вооруженного сопротивления власти) и Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ).

Из этого огромного списка материалов до настоящего момента увидели свет только две информации – о политических волнениях в Тбилиси и расстреле в Новочеркасске… И как раз эти события являлись исключением из общей массы волнений, так как преследовали определенные экономические и политические цели и пытались донести их до представителей власти. Все же остальные описанные в документах массовые беспорядки являли собой стихийные волнения и бунты. Все происшедшие в этот период волнения условно можно разделить на три типа: межгрупповые конфликты; конфликты между властью и населением; этнические и национальные конфликты.

Итак, «целинно-новостроечный синдром» в середине 50-х годов.

Чтобы форсированно освоить целинные и залежные земли и поднять экономику страны, правительство решило привлечь дешевую и не слишком квалифицированную рабочую силу. И чем больше, тем лучше. Изменение политической обстановки и прежде всего прекращение массовых репрессий и сокращение объемов принудительного труда, на чем, по существу, держалась советская экономика, создали огромную прореху в трудовом балансе страны, истощенной к тому же тридцатимиллионными военными потерями. Как выйти из этого положения? Думали, думали и придумали: нужно по комсомольским путевкам набрать молодую рабочую силу и направить ее на целину и индустриальные стройки Сибири, добавив к ним строительные батальоны Советской армии и лиц, мобилизованных через военкоматы для работы в промышленности.

Уже в таком наборе крылась большая опасность. Как пишет В. А. Козлов, «напряженность социоконфликтной ситуации определялась, прежде всего, массовыми миграционными потоками молодежи, вырванной из привычной среды обитания и вышедшей из-под обычного контроля семьи и локальных обществ». Добавим еще, что потоки эти были крайне разнородны – были в них и студенты ВУЗов, интеллигентная образованная молодежь, романтически настроенная, готовая на подвиг, но не к бытовым трудностям; были и такие, кто шел за длинным рублем, – совсем малознающие, но энергичные и нахрапистые; были и просто люди с криминальным прошлым.

И все-таки большинство прибывших на стройки по комсомольским путевкам, преисполненные энтузиазма, абсолютно не ожидали увидеть то, что увидели, – отсутствие элементарных удобств, а зачастую даже крыши над головой, нормальных условий труда, низкую, почти никакую заработную плату и, наконец, пустое, ничем не занятое свободное время. В целом эти группы целинников и строителей были достаточно устойчивы к криминальным влияниям, находясь под контролем партийных и общественных организаций. Но длительные хозяйственные и бытовые неурядицы сильно выматывали даже самых стойких, и с какого-то момента в их представлении весь этот гигантский беспорядок начал связываться с бюрократией, с полным пренебрежением к людям и откровенными злоупотреблениями начальства. И тогда молодежь становилась агрессивной, неуправляемой толпой, восстанавливающей, по ее мнению, попранную социальную справедливость.

Глубокая неудовлетворенность находила выход и во внутренних конфликтах, сильно разлагающих группы, и в межгрупповых столкновениях, когда выплескивалась накопившаяся агрессивность.

В документах Государственного архива Российской Федерации первые упоминания о массовых драках между группами заезжих рабочих относятся к 1953–1954 годам.

В сентябре 1953 г. в поселке Липки Дедиловского района Тульской области вспыхнула массовая драка между молодыми рабочими строительного управления «Тулшахтострой» и рабочими «Тулшахтостроймонтаж», закончившаяся не только обычным погромом, избиениями, но и стрельбой.

Буквально с самого начала кампании по вербовке молодежи на освоение целины в ЦК КПСС стала поступать информация о конфликтах новоселов и их стычках с местным населением. Весной 1954 г. в совхозе «Казцик» Шостандинского района Акмолинской области произошла стычка между прибывшими комсомольцами и местными рабочими, закончившаяся поножовщиной и смертью одного человека.

Уборочная страда 1954 г. – опять пьяный дебош, массовая драка с поножовщиной, в результате милиционерам на станции Купино Омской железной дороги пришлось применять оружие.

В середине 1955 года серьезные беспорядки в совхозе «Пятигорский» Акмолинской области Казахской ССР, в июле 1956-го – беспорядки среди армянских рабочих, ехавших на уборку в Кустанайскую область, из-за отсутствия продуктов на станции Оренбург, в ноябре – декабре 1957 – погромы на станциях, организованные учащимися техникумов, возвращавшимися с уборки хлопка в совхозах Узбекской и Казахской ССР.

Уборочная страда 1958 года – и снова драка с участием около четырехсот человек в городе Тайга Кемеровской области, погромы и массовые драки в Комсомольском районе Сталинградской области, убийства и поджог барака в Кытмановском зерносовхозе Алтайского края, пьяная драка между прибывшими на уборку шоферами и местным населением в селе Астраханка Новочеркасского района Акмолинской области.

И повсеместно причинами служили – полное равнодушие к молодежи и сезонным рабочим, к их даже самым скромным нуждам и требованиям. Люди, по приказу которых десятки тысяч бросили свои дома и занятия и направились в полную неизвестность, не смогли не только мало-мальски организовать их жизнь, но даже обеспечить работой.

Кульминацией «новостроечных» беспорядков явились события в Темир-Тау в 1959 году. Туда на строительство Карагандинского металлургического завода из разных республик СССР прибыли тысячи молодых ребят в возрасте 17–20 лет. Но и здесь не было ни достаточного числа палаток, ни элементарных удобств, не было не только белья, рабочей одежды, но и питьевой воды; отвратительно работала столовая; негде было помыться и постирать. И вдобавок опять-таки не был подготовлен фронт работ для такого количества рабочих рук, рабочие вынужденно бездельничали, а зарплата в результате оказывалась значительно ниже прожиточного минимума.

Но в беспорядках в Темир-Тау была важная особенность – своеобразным катализатором здесь стала группа молодежи, приехавшая из мест заключения. Именно они очень скоро стали вожаками, «навязывая остальным стандарты подчинения неформальной групповой иерархии и законам круговой поруки». В результате в Темир-Тау объектом прямой и непосредственной агрессии стало местное начальство, а в насильственные действия была вовлечена не отдельная конфликтная группа, а население целого поселка.

И когда в очередной раз после работы в палаточном городке не оказалось воды, толпа молодых рабочих, подстрекаемая криминальным «ядром», направила свои действия против органов власти.

Толпа двинулась к городскому отделу милиции, перевернула и разбила милицейскую машину, забросала горотдел камнями и палками и устроила настоящий погром.

К утру 2 августа волнения улеглись, в городок приехали управляющий трестом «Казметаллургстрой» и секретарь горкома КП Казахстана. Они провели собрание, выслушали замечания и требования рабочих и пообещали «принять меры».

А вечером того же дня беспорядки вспыхнули с новой силой из-за того, что в палаточный городок привезли розовую воду (может быть, от марганцовки). Толпа возмутилась, и, возглавляемая стихийно выдвинутыми лидерами, двинулась к милиции. Здание милиции охраняли солдаты, которые стали стрелять в толпу, правда, стреляли холостыми, и нападавшие ворвались на первый этаж и устроили погром. В 12-м часу ночи большая толпа окружила и разгромила здание треста «Казметаллургстрой», а потом совершила налет на универмаг. Теперь руководили «процессом» уголовники, и задача восстановления справедливости была забыта. Прежде всего люди с криминальным прошлым рвались поквитаться с представителями власти. В результате десять человек из нападавших были убиты и пять ранены; ранены одиннадцать солдат и работников милиции. Кроме того, был разграблен склад взрывчатых материалов, захвачены винтовки, взрывчатка, разграблены палатки на городском рынке, подожжены столовая и овощной ларек.

3 августа беспорядки продолжались, толпу удалось разогнать только к 12 часам дня. И в этот день потери были очень значительны. Всего в сражениях 3 августа получили ранения 109 солдат и офицеров, в том числе 32 – из огнестрельного оружия. Среди участников беспорядков были убиты 11 и ранены 32 человека. Органы милиции задержали 190 человек, подавляющее большинство – недавно прибывшие на стройку рабочие, около половины – члены ВЛКСМ…

Еще менее управляемыми были временные коллективы, попадавшие на целину или на новостройки по мобилизации через военкоматы, по направлениям фабрик и заводов (обычно на уборку урожая), команды военнослужащих, использовавшиеся на сельскохозяйственных и строительных работах. Особенно отличались рабочие, завербованные для работы в неосвоенных районах по так называемому организованному набору рабочей силы (оргнабору), среди которых были люди с криминальным прошлым.

И, конечно, причины повышенной конфликтности военных были те же, что и у новостроечных рабочих, – прежде всего нечеловеческий, совершенно неустроенный быт, очень низкая профессиональная подготовка руководящего состава и их самодурство, полное отсутствие заботы о людях. Постепенно нарастающее раздражение переходило в озлобленность и агрессивность, которые обрушивались на местное население с завидной регулярностью. В городе Чарджоу, например, пьяный конфликт солдат танкового полка с учащимися фельдшерского училища привел к побоищу, в котором пострадали 17 человек. По такому же сценарию с погромами и увечьями солдат и местного населения проходили волнения в Горьком в сентябре 1953 года; в селе Уречье Слуцкого района Бобруйской области в октябре того же года; в Перми – в августе и в Кяхтинском районе Бурят-Монгольской ССР – в декабре 1958 года.

Столь же бессмысленными, но гораздо более ожесточенными были «железнодорожные» волнения военнослужащих. Во всех четырех известных нам и привлекших внимание московских властей железнодорожных конфликтах все того же 1953 пролилась кровь и применялось оружие.

30 апреля 1953 года 184 солдата Ленинградского района ПВО были отправлены из Ленинграда на станцию Алакурти Кировской железной дороги. Пьянство и драки начались еще на Московском вокзале, а на станции Волховстрой милиция арестовала нескольких особенно агрессивных военнослужащих. В ответ пьяные солдаты напали на работников милиции. Милиция открыла огонь по толпе. В результате два солдата были убиты, четверо ранены.

Такой же сюжет – погром на станции, избиение случайных граждан и работников железной дороги, сопротивление властям произошли на станции Элесенвара Октябрьской железной дороги (1953 год); на станции Хабаровск (16 сентября 1953 года); на станции Баржава Закарпатской железной дороги. Еще четыре подобных эпизода произошли в 1954–1959 годах.

Но гораздо больше беспокойства доставляли руководству страны волнения военных строителей и рабочих, мобилизованных по оргнабору. Вместе с отдельными случаями массового хулиганства уборочных команд эти эпизоды, и географически и политически, были составной частью «целинно-новостроечного синдрома».

Строительные батальоны, равно как и отряды мобилизованных через военкоматы лиц призывного возраста (так называемый оргнабор), по своей сути были коллективами без внутренних социальных связей. Но главное – очень быстро они становились группами с неформальной полукриминальной самоорганизацией. Таким был строительный батальон в городе Усолье-Сибирском, где больше половины из 650 солдат составляли военнослужащие, имевшие дисциплинарные взыскания. Типичным сюжетом таких группировок было выступление солдат в городе Кстове Горьковской области. В пьяной драке с местными жителями, продолжавшейся четыре часа, приняли участие около 200 солдат и 150 рабочих. В итоге со стороны рабочих – 30 человек пострадавших и разгромленные общежития – женское и мужское.

Стройбатовские волнения в январе 1955 года в городе Молотовске Архангельской области закончились стрельбой вооруженных солдат по безоружной толпе рабочих.

В Барнауле в августе 1954 года противостояние местных рабочих стройбатовцам привело к тому, что рабочие, сметя кордоны милиции, прорвались к казармам и начали погром. А солдаты, ворвавшись в город, устроили погромы жилых домов. В результате из пострадавших 22-х солдат пятеро умерли. Эти эпизоды не выходили за рамки пьяных беспорядков и погромов с участием двух постоянно конфликтующих сторон, доведенных условиями жизни до крайней степени озлобленности.

По другому сценарию развивались волнения, перераставшие в прямую агрессию против представителей власти. Таким стал конфликт в июле 1953 года в городе Рустави Грузинской ССР. Группа пьяных солдат из двух строительных батальонов дебоширила в поселке. И когда пронесся слух, что кого-то забрали в милицию, солдаты бросились на штурм оперативного пункта и избили двух милиционеров. В ответ прогремели выстрелы, один человек был ранен, а прибывшие для восстановления порядка милиционеры были избиты и обстреляны. Беспорядки смогли подавить только утром следующего дня.

Отдельной группой в ряду солдатских волнений стоят беспорядки, в которых участвовала особая категория военнослужащих – мобилизованные через военкоматы для работы на стройках или в промышленности рабочие призывного возраста или переданные из строительных частей с той же целью солдаты. Сами волнения, групповые драки и массовое хулиганство военно-строительного контингента были весьма заурядны, но всякий раз оказывалось – спровоцировали их административные меры невежественного и равнодушного начальства. Военкоматы, воспринимая мобилизацию на строительные работы как второстепенное для себя дело, отправляли туда лиц, не имевших необходимых специальностей. И всякий раз как следствие – массовые беспорядки в городах и поселках.

Так было и в Каменской области в марте 1955 года, где криминогенная обстановка разрешилась погромами и поножовщиной в поселке Шолоховка; дракой и стихийным самосудом над двумя зачинщиками в поселке Самбековские Шахты; побоищем на национальной почве в поселке Гуковка, в результате которого три солдата-узбека были убиты, а 48 получили телесные повреждения.

Волна выступлений среди мобилизованных по оргнабору особенно сильно прокатилась в мае 1955 года. Дважды вспыхивали бесчинства мобилизованных в Московской области и одно в Экибастузе. В Климовске местные хулиганы затеяли пьяную драку с рабочими-азербайджанцами. Милиция пыталась защитить строительных рабочих и разогнать толпу. Однако, подогретые националистическими выкриками «бей чучмеков», к толпе хулиганов начали присоединяться городские обыватели. В течение нескольких часов охваченная манией убийства толпа неоднократно врывалась в общежитие строителей, разыскивала не успевших укрыться, избивала лопатами, молотками, табуретками, камнями. Шесть рабочих были выброшены на улицу со второго этажа и там забиты до смерти. Лишь к ночи дополнительные воинские наряды справились с толпой…

Все эти массовые бесчинства и беспорядки, как видим, основанные на «новостроечном синдроме», происходили по одному хулиганскому стереотипу поведения людей, ставших оголтелой и неуправляемой толпой.

Только один конфликт – Кемеровская стачка – представлял собой социально осмысленный протест против несправедливого решения власти. Решение это заключалось в том, что Совет Министров СССР принял секретное постановление о продлении на полгода срока работы строителям, демобилизованным в свое время из строительных батальонов и переданных на строительство двух заводов и Новокемеровского химического комбината. Это постановление противоречило обещаниям правительства, и в течение двух дней, с 10 по 12 сентября 1955 года, рабочие вели переговоры с управляющим трестом Степаненко и другими представителями администрации о сроках своей демобилизации. На третий день толпы рабочих, получив от начальника Сибстроя разъяснение, что срок им продлен на полгода, силой принудили Степаненко написать приказ об их демобилизации.

Участники событий в Кемерово твердо знали, чего они хотят, и упорно добивались своего. И добились. В результате своей борьбы они получили приказ о демобилизации, соответствующий ранней договоренности.

К началу шестидесятых годов о подобных конфликтах в документах уже не прочтешь. Но это не означает, что «целинно-новостроечный синдром» изжил себя. На наш взгляд, он просто трансформировался, принял другие формы. Следует помнить, что подавляющее число призывников – военных строителей, мобилизованных рабочих и рабочих по оргнабору – составляла молодежь, не говоря уже о комсомольцах-целинниках. Большая часть этой молодежи росла в годы сталинского террора, воспитывалась в детдомах и ФЗУ, некоторые успели побывать в лагерях и колониях. Именно свой полукриминальный жизненный опыт они и привнесли в жизнь и быт новостроечных городков и поселков в Казахстане, Сибири и на Дальнем Востоке, а через строительные батальоны – и в Советскую армию. Кстати, может быть, именно это и стало одной из причин возникновения и разрастания «дедовщины».

Другим отголоском этого «новостроечного синдрома» является воспринятая правительством Брежнева идея мобилизовать и использовать в интересах очередного «проекта века» значительные массы молодежи, привлекая их то романтикой, то заработками, то социальными благами в новых городах. А сталкивалась эта – уже другая молодежь – все с теми же проблемами, в основе которых лежала непродуманная экономическая политика советского государства.

И стояли, разрушаясь в 90-е годы, эти города, откуда давно ушли бывшие комсомольцы и их дети, оставив за ненадобностью все, что строили.

Стоит отметить, что в наше время в связи с улучшением жизни в стране происходит возрождение этих городов, куда приходит большой и средний бизнес.

Казанский феномен. Банда «Тяп-ляп»

Массовое насилие на улицах 90-х годов, зарождение и существование многочисленных группировок словно с кальки сняты с этой истории, действие которой происходило в 70-е годы в Казани. О пугающем «казанском феномене» страна заговорила в начале 80-х. Мальчики из небогатых семей делят асфальт. До крови, до смерти.

Уличные группировки Казани заявили о себе в начале 70-х. Тогда в дежурную часть МВД начала поступать информация о странных, коротких, буквально минутных драках «стенка на стенку»; о подростках в одинаково зловещей униформе – черных телогрейках, шапочках-«петушках» (зимой – завязанных под горло ушанках), со значками на груди. Тогда же началась эпопея осознанных действий милиции против группировок.

Стычки молодежи были не новы. Новостью стало другое: мальчишеский кодекс чести сменился кодексом силы, подавления, запугивания и жестокости.

Уголовный розыск знал про «Тяп-Ляп» задолго до их «жесткого рейда». Но беда в том, что право открыто говорить о групповой преступности появилось нескоро. А пока само государство дало группировкам время и возможность встать на ноги, хотя и начинающему оперативнику было понятно: чем дольше действует банда, тем сложнее ее ликвидировать.

«Тяп-Ляп» не была хаотичным образованием. Напротив, это была четко организованная группа, построенная по принципу боевых дружин: здесь были свои командиры, их замы. Боевики делились на «пятерки» и знали только свое окружение, но никак не «высшее руководство». Такая была конспирация! Верхушка «Тяп-Ляпа» собрала «пехоту» в единый кулак.

Железный закон группировки гласил:

1. Не курить, не пить, в беде не бросать.

2. Обязательно проверять силу воли (если первый удар в лицо или туловище не валил с ног, то кандидат считался прошедшим отбор).

Постепенно государство выпускало из рук организующие и карательные функции, за правдой и реальной защитой простые люди шли не к участковому. Шли к соседу – крепкому, авторитетному пареньку, за которым – десятки, а то и сотни «братков».

Верхушка банды состояла из очень умных и осторожных людей. Из лидеров, перед которыми стояла четкая задача: навести ужас на людей, подчинить себе улицы и микрорайоны, а в конечном счете – и весь город.

Стоявший чуть особняком Сергей Антипов, не раз судимый, со временем собирался стать депутатом – лицом выборным и неприкосновенным. То, что весь «Тяп-Ляп» проголосует за него, сомнений ни у кого не вызывало. Сергей Скрябин, непревзойденный аферист и гений махинаций, был мозгом банды, разрабатывал все планы «операций» – шантаж, вымогательства, разбои, грабежи, за что высоко ценился другом Антипом. Завдат Хантимиров (Джавда) своим несгибаемым поведением на суде укрепил и без того непререкаемый авторитет. Никакие, даже самые убедительные, доказательства вины не заставили его признаться. С каменным лицом, без тени страха или раскаяния, на все показания товарищей Джавда отвечал одно и то же: «Он врет. Я не совершал». Искандер Тазетдинов, развитой парень, студент торгового техникума, напротив, не запирался даже в убийстве, прекрасно при этом понимая, какое наказание ему грозит.

Внутри «Тяп-Ляпа» одни мелкие банды занимались квартирными кражами, по наводке лезли в обеспеченные дома и выносили оттуда роскошь 80-х – ковры, хрусталь, кассетные магнитофоны (в квартирах оставляли подобранные на улице окурки, чтобы сбить с толку милицию, следы ног посыпали перцем). Другие вскрывали дачи, угоняли моторные лодки, мотоциклы, машины, перебивали на них номера и продавали. Третьи нападали на прохожих, отнимали деньги, джинсы, шапки. На Антипова работал целый цех малолеток. Они разогревали солидол и вазелин, тряпкой наносили тонкий слой варева на машину, потом все это опыляли краской из баллончиков, перевешивали номера. На таком авто ехали «на дело», а потом краску теми же тряпками снимали за 5 минут, возвращая машине истинный цвет.

У «Тяп-Ляпа» 20 лет назад имелись связи, которые сегодня называются коррумпированными, – среди госчиновников, ответственных хозяйственных работников. Свой офицер в райвоенкомате делал отсрочки от призывов, свой врач, хирург Севостьянов, залечивал бандитам раны от ножей и пуль. Администраторы лучших ресторанов всегда держали для «тепловских» лучшие места и незаметно предупреждали, если в зале сидели сотрудники КГБ или милиции в штатском.

«Тяп-Ляп» тогда уже практиковал рэкет. Жертвами были продавцы пивных и винных точек, спекулянты, фарцовщики, приемщики стеклотары, мясники, официанты, работники кладбищ. Первой жертвой вымогательства стал продавец магазина «Ласточка» Гришин. Не отдал деньги в срок – и обрез выстрелил в спину строптивца. Жизнь Гришину спасли кожаный пиджак и надетое поверх кожаное пальто отечественного производства. Два слоя толстой, жесткой свиной кожи смягчили удар.

Интересно, что рядовые «тяп-ляповцы» вымогали и грабили под идеей социальной справедливости. Время красных знамен и серых одежд выстроило систему блата, двуличия, несовпадения слов и дел. Казанские подростки считали, что не столько нарушают общественный закон, сколько соблюдают свой собственный – справедливый. До последнего они отказывались верить, что деньги, сданные ими в «общак», Джавда, Скрябин и остальная «элита» тратили на себя – кутежи, девочек, золотые побрякушки и дорогую одежду.

«Тяп-ляп» для Казани – это символ зла, которое не удалось победить даже суровым приговором. 1979 год. Журналистов пригласили на процесс, обещавший стать процессом года, а потом бесцеремонно выставили за дверь – и ни один материал о банде «Тяп-ляп» не появился. Люди питались слухами. Очевидцы рассказывали, как «тяп-ляповцы» ездят на машине по городу и стреляют по прохожим из обрезов. Какого-то старика убили прямо на скамейке у дома.

Появление «тяп-ляповцев» вызывало шок. Один из очевидцев так вспоминает встречу с ними во Дворце культуры имени Урицкого: «Они приехали на автобусах, профессионально блокировали зал, где проходили танцы, – и начали всех подряд избивать. Местная молодежь мужественно защищалась. К концу драки подоспела милиция. Автобусы отправились обратно с эскортом. Но, по-моему, это больше походило на охрану, чем на задержание хулиганов. Насколько мне известно, и этот поход прошел для „тяп-ляповцев“ безнаказанно».

Этого эпизода в уголовном деле нет. Там дела пострашнее. Октябрь 1977 года – две попытки убийства приемщика посуды Гришина, чтобы не «стучал» в милицию. Февраль 1978 года – убийство с третьей попытки Даньшина. Убийство жестокое – шестеро на одного.

Июль 1978 года – драка с местными у магазина в деревне Старое Победилово. Двое пострадавших получили ножевое ранение, один – смертельное, в одного стреляли из пистолета. Событие, случайное по завязке, но закономерное по существу. На всякий случай «тяп-ляповцы» имели при себе оружие, резиновый шланг и напильник.

И, наконец, та самая «пробежка» по улицам Ново-Татарской слободы в конце августа 1978 года. О ней стоит рассказать подробнее. Начну с цитаты из уголовного дела: «В 1973–1976 г г. в жилом микрорайоне казанского завода „Теплоконтроль“ сгруппировалась часть молодежи, склонной к правонарушениям, совершая драки из хулиганских побуждений с подобными же группировками ул. Павлюхина, Тукаевской, в микрорайонах Казанского мехобъединения – ул. Меховщиков, К. Якуба, Ш. Камала и других (в так называемой Ново-Татарской слободе). Эти столкновения носили стихийный, неорганизованный характер, в них участвовало незначительное число лиц. В такой противоправной форме зачастую разрешались личные счеты».

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания