Игорь Носовский

Ясеневый турнир

© Носовский И.В., 2015

* * *

Глава I

Заразительный детский смех заливисто разлетелся по внутреннему двору замка, что носил название Сизый Дол. Шестеро мальчишек, старшему из которых едва исполнилось семь лет, будто бы заправские фехтовальщики в самозабвенном порыве рубились на деревянных мечах. Перемазанные в осенней грязи, с порванными кальсонами, все в ссадинах и синяках, они уже битый час без устали играли в свою любимую игру под названием «мятеж Торвина Эмеля». Стук их деревянных орудий разносился по двору, заставляя задремавших ворон с тревогой взмывать в небо с околиц и карнизов. Под ногами шуршала солома, из окон кухни доносился запах тушеной оленины.

Один из мальчишек – худощавый, с голубыми глазами, каштановыми вьющимися волосами до плеч и раскрасневшимися щеками, бился храбро и яростно. На нём были отменные кожаные доспехи с металлическими вставками, позволить которые себе могли лишь дворяне из высшего сословия. Новые сапоги из прекрасно выделанной кабаньей кожи поблёскивали, натёртые жиром. Шестилетний виконт Альвер Эмельгем, наследный граф владетеля Тиринбора Эстора Эмельгема, в тот день был хорош в бою. Он браво уклонялся от атак сверстников, успевая контратаковать по всем правилам хаотичного боя, коим юнца обучал кастелян замка Дит Элторн.

Однако в тот день Альвер был не настолько хорош, чтобы выдержать натиск сразу двух противников. Рослые осанистые мальчуганы, проделав завидные для столь юных воинов кульбиты, свалили виконта с ног, заставив его вскрикнуть от нахлынувшего негодования и податься назад. Деревянный меч отлетел в сторону, а в ягодицах что-то резко кольнуло. До завершения боя оставались считанные мгновения, ведь достаточно было приставить клинок к горлу, а дальше решение зависело от проигравшего – признать поражение и быть пленённым, либо умереть смертью храбрых и выбыть на целый день из всех оставшихся сражений, коих ещё предстояло великое множество. Для человека чести, каким себя считал юный Альвер, было неприемлемо сдаваться, и поэтому он уже решил для себя, что в этом бою он падёт, как настоящий храбрец.

Старый конюх затаил дыхание, глядя, как к виконту Эмельгему сразу с двух сторон подкрадываются недруги, стараясь одержать победу. Всё же ни одному из атакующих не удалось завершить начатое до конца. Совершенно внезапно, когда до готового принять свою участь Альвера оставалось несколько шагов, откуда ни возьмись появился ещё один участник игры. Бледный, худой мальчик в изношенных платьях, с взъерошенными волосами и палкой вместо меча в руках появился в самой гуще развернувшейся баталии. Он оказался перед одним из атакующих и так стремительно принялся колотить его своей палкой, что тот, кто ещё миг назад был в предвкушении победы, бросил оружие и пустился наутек. Покончив с первым, лохматый бросил свой взор на следующего врага, смерив его презрительным взглядом голубых грустных глаз. Преимущество в этой битве было явно не на стороне неведомо откуда взявшегося бледного мальчика, ведь у противника его были хоть и детские, но вполне настоящие доспехи, весьма прилично выпиленный меч и даже небольшой круглый щит. Однако упомянутая экипировка так и не сыграла решающую роль в сражении. Лохматый зарычал, будто бешеный пёс, и бросился на своего врага. Он нанёс три или четыре резких удара, едва парированных ошеломлённым воином, которому приходилось пятиться под натиском. Пятый удар лишил противника оружия, шестой оставил его без щита.

– Сдаюсь! – прокричал безоружный, но слова эти, казалось, не дошли до разъярённого мальчишки с палкой. Он сделал выпад, нанеся удар своему противнику по шее. Не успел тот вскрикнуть от боли, а лохматый уже бил его по ребрам и по рукам с какой-то неистовой яростью.

– Я сдаюсь! – кричал проигравший, прикрываясь настолько, насколько это было возможно. – Сдаюсь!

Альвер Эмельгем, поднявшись на ноги уже вовсю хохотал, глядя как избивают того, кто едва не победил его в битве. Рядом с ним заливался Питие Вольт, сын пастуха, который в сражении выступал на стороне маленького виконта.

– Ну, это уже слишком! – раздался резко приближающийся бас, и хохот тут же стих, ибо Альвер Эмельгем, пускай и был знатного роду, но уважение к старшим, привитое ему отцом, всё же было неотъемлемой частью его характера. Мальчик замолчал, а вместе с ним перестал смеяться и сын пастуха, во всём подражавший своему другу.

К играющим быстрым шагом приблизился барон Турин Эмельгем, дядя Альвера по прозвищу Бык. Он и вправду был похож на быка – крупный, с широкими плечами, пышными чёрными усами, кудрявыми волосами и огромными ручищами. На груди у него красовался фамильный герб дома Эмельгем – три ели на фоне восходящего солнца. Дядя Турин, вероятно, только вернувшийся из поездки, уставший, с запылившимися сапогами и в измятом оливковом камзоле, обратился к лохматому.

– Арвин, прекрати!

Однако мальчишка как будто не слышал приказа барона и всё с тем же безумным упорством продолжал атаковать своего противника. Турин Эмельгем буркнул что-то ругательное себе под усы, схватил лохматого за ворот и оторвал от земли, будто бы это был какой-то кот. Арвин было замахнулся на барона, но Бык одним ловким движением вырвал из рук мальчишки палку и небрежно отбросил её прочь. Но и это не остановило его ретивости. Лохматый, брыкаясь и крутя головой, схватился за запястье барона и, подтянувшись, укусил его за руку. Турин Эмельгем вскрикнул, и рука его разжалась, открывая Арвину путь к отступлению. Пары мгновений хватило лохматому, чтобы скрыться из виду под всхлипывание побитого им соперника и бранные крики барона Эмельгема.

Виконт Альвер Эмельгем и пастуший сын Питис Вольт едва сдерживались, чтобы не расхохотаться вновь, но грозный взгляд барона заставил их умерить мальчишескую беспечность. Дядя Турин взмахнул рукой, которая уже стала алой от крови, и проговорил сквозь зубы:

– Совсем озверел, дикарь. Пора его уже к псарям отдать, негоже где попало шататься. Стыд и позор на голову моего брата, стыд и позор!

Он воздел руки к небу, как бы прося у Единого сил, а затем снова обратил свой взор на маленького виконта.

– А вам как не стыдно, ваше благородие! На ваших глазах оборванец избивает дворянина, а что же вы? Заливаетесь смехом да подтруниваете над ним? Доколе всё это продолжаться будет? Пора мне уже серьёзно поговорить с вашим папенькой, дабы он убрал своего бастарда подальше от двора.

– Арвин мой брат! – сделав шаг вперёд, проговорил Альвер. Брюн Эрнитор, мальчишка, которому досталось от лохматого, постанывал, держась то за голову, то за левую руку. – Почему отец должен отсылать его?

– Он побочный сын графа Эмельгема и какой-то кухарки, позорящий его честь и изо дня в день напоминающий ему о той поре, когда похоть взяла верх над здравым смыслом, – сурово проговорил дядя, нагнувшись поближе к племяннику и на виконта пахнуло кислым вином и вяленым мясом. – Брат тебе он лишь наполовину, Альвер.

– Пускай наполовину, – настаивал маленький дворянин. – Он умрёт за меня, если надо! Он так и сказал мне на прошлой неделе. Порезал ладонь и поклялся, что отдаст за меня жизнь.

Турин Эмельгем улыбнулся.

– Запомни одно, Альвер, – сказал Бык, – мы все отдадим за тебя жизнь. И я, и твой отец, и каждый из этих мальчишек. Ты – наследник дома Эмельгем, будущий граф Тиринборский. Тебе владеть Эшторном, управлять своими землями и наделами. Сейчас Арвин говорит, что отдаст за тебя всё, но он такой же юный и не видавший жизни мальчишка, как и ты. Чем старше мы становимся, тем большую ценность приобретает наша собственная жизнь, потому что мы влюбляемся в неё, понимаем её и открываем для себя что-то новое. Никогда не верь клятвам, но и не забывай их.

– Так вы не будете отсылать моего брата? – пропустив половину сказанного мимо ушей, спросил маленький виконт, покручивая в руке свой меч.

– Это решит граф Эстор, – правдиво ответил дядя Турин, заложив большие пальцы за широкий кожаный пояс, на котором виднелся его охотничий кинжал. – Пока же мне нужно повидаться с твоим отцом, Альвер. Я сделал семь лиг, загнав своего Брюзгу почти до смерти.

Маленький виконт невольно обернулся, глядя как конюх стреножит дядину лошадь. Брюзга был под стать своему хозяину – крупный, но с дурным нравом, однако выносливостью этот конь славился среди знати Тиринбора.

– Заячья тропа не самое лучшее место для путешествий в середине осени, – продолжил Бык, призадумавшись о чём-то на мгновение. Затем он снова посмотрел на Альвера, потрепал его своей огромной ладонью за волосы и отправился в замок.

Турин Эмельгем неспешно переваливался с одной ноги на другую, слушая как приятно хрустят его сапоги при каждом шаге. Он оглядел внутренний двор замка Сизый Дол, по которому уже успел порядком соскучиться. Дети снова сошлись в бою и снова разлетелся по замку стук деревянных орудий, вдохновлённые выкрики и карканье недовольных ворон. Подходил к концу десятый день месяца Лунопада, разделявшего осень на две половины. Луна по ночам светила особенно ярко, как будто становясь ближе и всякий, кто имел возможность лицезреть её в столь интимной фазе, несомненно впечатлялся на весь следующий день. Ветры уже изредка бывали достаточно прохладными, а листва на деревьях сплошь и рядом теперь окрасилась в жёлтый цвет.

Барон Турин Эмельгем вошёл под своды родового замка своего брата, оказавшись в просторном тёмном холле. Здесь было тихо и сыро, лишь изредка на стенах поигрывал огонёк в факелах. Пахло собаками, коими всегда полнились дома местной знати, любителей охоты. Чучела лосей, волков и кабанов укоризненно таращились своими глазами-бусинками на всех проходящих по коридору. Замок Сизый Дол был небольшим, однако имел богатую историю, будучи выстроенным, как резиденция первых князей из дома Легилль. Позже, когда Тиринбор был пожалован графу по фамилии Брусторс, в 996 году Эпохи Единения, Сизый Дол стал вотчиной новоиспечённого дворянского дома. Однако всё меняется, и вот уже во втором поколении Сизым Долом владел род Эмельгем, основатель которого, Торвин «Бравый», сверг Кровавого Графа и провозгласил себя владетелем Тиринбора. Сын Торвина – Эстор по прозвищу Миролюбец, учтиво и дальновидно правил своими землями.

Турин Эмельгем миновал основной коридор замка, попав к развилке, которая предлагала посетителям пути к Праздной Зале, где обыкновенно знать Тиринбора отмечала значимые события, к помещениям для черни (кухня, спальни, оружейная, подвалы), к курильням и винным комнатам, а также на второй этаж замка, который целиком принадлежал дому Эмельгем. Туда-то и отправился барон Турин, легко, будто шестнадцатилетний юнец, взбираясь по крутой каменной лестнице. По пути ему встретился кастелян замка Дит Элторн, верный служака дома Эмельгем, сбитый воин, послушный, словно пёс, выносливый, как вол, и глуповатый, будто осёл. Облачённый в кожаные доспехи, с мечом у пояса, кастелян худого роду поклонился барону со всей учтивостью. Он был невысок, с короткими побелевшими волосами и глубокой морщиной на лбу. Солдат, некогда служивший в армии Торвина Эмельгема, нынешний кастелян был старше барона Турина на двадцать лет, однако силы его покидать как будто не собирались, а со своими обязанностями по содержанию Сизого Дола он справлялся просто блестяще.

– Ваше благородие, – прозвучал хриплый голос кастеляна, и обветренное, закалённое жизнью лицо просветлело на миг. – Рад, что вы вернулись в Еловый Бор.

– Здравствуй, Дит, – устало ответил Турин Эмельгем. – От графа?

Кастелян коротко кивнул.

– Его высокородие принимает у себя настоятеля Готтона.

Барон, ничего не ответив, продолжил свой путь по лестнице. Миновав два пролёта и повстречавшись с виночерпием, звонарём и двумя гувернантками графини Эмельгем, барон наконец добрался до кабинета своего брата. Трижды постучав в дверь, он вошёл под своды комнаты, где граф коротал почти всё своё свободное время. Кабинет был просторным, с высокими потолками, большими зашторенными окнами, выходящими на внутренний двор Сизого Дола. Вдоль стен стояли шкафы с книгами по философии, государственному управлению, религии, охотоведению, ботанике и путешествиям. Чучел животных здесь не было, так как граф (будучи, пожалуй, единственным мужчиной в Тиринборе) был весьма посредственным охотником. За массивным еловым столом в сумраке восседал граф Эстор Эмельгем, владетель Тиринбора, хранитель вотчины Сизый Дол, глава Елового Бора. Ему не было и пятидесяти, однако плечи этого властного человека опустились, лицо иссохло, а волос на голове практически не осталось. Граф никогда не носил бороды, зато на глазах его поблёскивали окуляры. Он был очень худ, молчалив и не охоч до общения. Учёному по призванию, графу Эстору не посчастливилось родиться от Торвина Эмельгема, зачинщика мятежа против политики Кровавого Графа и лучшего воина своего времени. Владетель Тиринбора собирался всю свою жизнь посвятить книгам, молитвам и написанию истории княжества Эшторн. Однако мечты его рухнули, когда худородный Торвин Эмель уничтожил знатную фамилию Брусторс и провозгласил себя графом Тиринбора. Вся тяжесть бремени и страдания от несчастливой судьбы теперь была видна в его усталых глазах. Облачён был граф Эмельгем в свою любимую мантию учёного, носить которую он мог только в стенах своего замка. В те же времена, когда требовалось присутствие на званых вечерах, охоте, в суде или же приходилось покидать Еловый Бор, владетель Тиринбора облачался в свой кожаный камзол оливковых цветов с гербом дома Эмельгем.

В кресле подле стола графа восседал настоятель Лионест Готтон, глава Тиринборской церкви, личный исповедник Эстора Эмельгема, а также один из его первых советников. Толстощёкий священник с рыжей бородкой на лице, белоснежной кожей и пухлыми пятнистыми руками лишь одним взглядом своих маленьких карих глаз поприветствовал вошедшего барона. Ему было пятьдесят три года, сорок пять из которых Аионест Готтон отдал церкви. Белая роба настоятеля, увешанная всевозможными серебряными символами, бросалась в глаза в этом мрачном месте.

Барон Турин Эмельгем, сделав три широких шага, приблизился к брату и попытался обнять его, однако граф пренебрежительно отвернулся и приказал усаживаться. Он был скуп до эмоций и слишком стар для своих лет. Тем, кто знал графа всю жизнь, всегда казалось, что он стал стариком, будучи ещё мальчишкой.

– Вина, – усаживаясь в кресло, проговорил Турин Эмельгем, и виночерпий, который всё это время тихо прятался в тёмном углу, поднёс графин и наполнил кубок барона до верха. Барон отпил до половины, утёр усы тыльной стороной ладони и обратился к графу. – Ваш побочный сын разлагает дисциплину среди порядочной молодёжи. Не успел я вернуться в Еловый Бор, а Арвин уже умудрился поколотить Гидена Тандерби и моего пажа – Брюна Эрнитора. Вы ведь знаете, что внук барона Тандерби находится здесь под вашим личным покровительством…

– Знаю, брат, – устало произнёс Эстор Эмельгем и вздохнул, поглядывая на настоятеля Готтона. – но если мой сын смог с одной палкой побить двух вооруженных дворян, кто из них будет лучшим защитником наших земель?

Священник медленно засмеялся, издавая урчащие звуки, подобно квакающей жабе.

– Он – бастард, – метнув на настоятеля грозный взгляд, проговорил Бык. – Если чернь смеет поднять руку на дворянина, эту руку следует отсечь.

– В этом бастарде течёт моя кровь, – глядя на брата исподлобья, ответил граф, – и он находится под моей протекцией, ничуть не уступая в этом Гидену Тандерби или любому другому дворянском отпрыску. Если закон не позволяет давать титул побочным отпрыскам, пускай все знают, что я отношусь к нему так же, как и к родному сыну.

– В таком случае следует заняться его воспитанием, – настаивал Турин Эмельгем. – Негоже колотить своих сверстников почём зря.

– Тебе не кажется, что этот бастард – единственное светлое пятно в нашем мрачном уголке? – щурясь, спросил Эстор Эмельгем.

– Забудем о нём, – махнув рукой, проговорил барон и допил вино одним глотком. Он знал, что спорить с братом насчёт Арвина было бесполезно. Старик был слишком привязан к своей любовнице, от которой родился ублюдок. – У нас есть куда более важные дела. Однако я рекомендую тебе отдать этого хулигана на воспитание псарям, пока не стало слишком поздно.

Эстор Эмельгем немного подумал, но отвечать не решился.

– Поведай о своём визите в Ясеневый Город, – сложив руки у подбородка, сказал граф.

– Как поживает столица нашего княжества? – вставил настоятель Готтон, однако его слова Турин Эмельгем пропустил мимо ушей.

– Жители Ясеневого Города тяжело переживают потерю князя Брустора Легилля, – начал говорить барон. – Много незавершённых дел он оставил, отдав душу Единому раньше срока. Теперь Эшторном правит его старший сын – Онор. Это неуклюжий повеса, который тратит по стоуну золота в день, пьёт ночами с дураками и шлюхами, а до дел княжества и вовсе не касается. Вокруг него уже начали собираться сомнительные личности, доверять управление нашими землями которым ни в коем случае нельзя. Герцог Филтон Аегилль, младший брат Онора, возглавляющий регулярную армию Эшторна, наша единственная надежда.

– Филтон Аегилль лишь герцог и командующий регулярной армией, – перебил барона Эстор Эмельгем. – Он не имеет ни малейшего права на владение Эшторном. Каким бы ни был Онор Аегилль, нам следует принимать его таким, какой он есть. Мы все знали, что после смерти Брустора будет именно так, и теперь нам остаётся только присягнуть новому князю и жить под его защитой и властью.

– Послушай, брат, – кашлянув, проговорил Бык, боясь, как будто его могут услышать посторонние. Аионест Готтон навострил уши, но граф остался всё так же равнодушен с виду. – В Ясеневый Город прибыли все три графа Эшторна, не считая тебя. Бротт Бертиран, Виллиан Дортур и Аори Таэрон были весьма раздосадованы, что владетель самого большого графства в Эшторне не сумел явиться в столицу, чтобы выказать своё почтение новому князю.

– И ты…

– И я, конечно же, битый час рассказывал им про ту мигрень, что одолевает тебя вот уже вторую неделю, – развёл руками Турин Эмельгем. – Каждый из трёх графов успел пообщаться с Филтоном Аегиллем, однако ни одному так и не довелось повидаться с князем. Он даже не почтил их визитом! Какой позор!

– Как же он мог почтить их визитом, если ты сам говорил мне, что князь Онор всё время пьёт с дураками и шлюхами? – пожал плечами граф Тиринборский. – К кому из них ты относишь графов?

Бык скрипнул зубами, но пропустил колкость мимо ушей.

– Не стоит относиться к делам княжества слишком легкомысленно, – укоризненно пробурчал барон. – Даже самым далёким крестьянам понятно, что князь Онор Аегилль приведёт Эшторн к упадку.

– На всё воля Единого, – равнодушно пропел Эстор Эмельгем.

– Графы ждут только команды, – тихо проговорил Бык. – Они ждут только знака от нас, и армии двинутся на Ясеневый Город. Мы свергнем жирного князя и поставим на его место Филтона Аегилля – единственного достойного владетеля Эшторна.

– Попахивает мятежом, братец, – покачал головой Эстор Эмельгем. – Если графам не терпится обнажить мечи, пускай они идут хоть на Новый Дунгмар. Я – живу в соответствии с законами Единого и законами нашего княжества. Идти на открытый мятеж – не лучшая политика. Поверь моему опыту и знаниям.

– Твой опыт – это книжки и светские беседы с церковниками, – сжав кулаки, проговорил Турин Эмельгем. – Жизнь проходит, но она здесь, а не на страницах твоих книг. Ты совсем потерял связь с реальностью, Эстор, и я уже не знаю, что сможет вернуть тебя.

Граф Тиринбора медленно поднялся со своего места, оказавшись довольно высоким. Он тяжело, по-старчески вздохнул, как бы сбрасывая с плеч всю тяжесть своего бремени и неспешно подошёл к окну, раздвинув бархатные пыльные шторы. Кабинет наполнился светом, и настоятелю Готтону, сидевшему напротив окна, пришлось зажмуриться.

– Посмотри в окно, брат, – спокойно сказал граф, – что ты видишь?

Турин Эмельгем скривился и нехотя ответил:

– Дети играют во дворе, конюх чистит лошадь, псарь кормит собак, кухарки готовят жаркое. Всё, как обычно, брат. К чему эти отвлечённые беседы?

– Одним словом – это мир, – заключил Эстор. – Всё, что ты видишь вокруг, – радостные детские возгласы, попойки в трактирах, стук топоров в Тихолесье, байки охотников – всё это возможно только в мирное время. Разве тебе мало тех времен, которые принёс в наши земли отец?

Разве тебе мало кровавых битв, предательств и жертв? Ты хочешь всего этого только потому, что Эшторном теперь правит толстый повеса, который дорвался до бочки с вином?

Турин Эмельгем задумался, поигрывая желваками.

– Онор Аегилль ещё совсем молод, – заключил граф, – и вся его спесь рано или поздно пройдёт. Когда он насытится вином и шлюхами, настанет время править своими землями по-настоящему. Будет он хорошим князем или плохим, я не могу сказать. Но одно я знаю точно – мятежом проблемы не решаются. Графы не дождутся от меня ни единого меча, и это моё последнее слово.

– Последний мятеж в Тиринборе отнял у нас законного владетеля Удела Топей, – пробубнил Бык. – Ты отказался подавлять восстание, и дом Нормар перестал существовать. Теперь Уделом Топей правят сомнительные виконты, у которых нет сюзерена.

– Я послал своего гонца в Дорхем, чтобы найти там младшего сына барона Нормара. Говорят, что он обучается там грамоте. Мы восстановим равновесие, как только этот юноша найдётся, – Эстор Эмельгем впился взглядом в негодующего брата. – У тебя ко мне всё?

– Есть ещё кое-что, – с виной в голосе проговорил Турин Эмельгем, и граф кивнул, давая ему слово. – Князь Онор Аегилль провозгласил турнир в честь своего становления. Он состоится в первый день Преддверия и будет проходить четыре дня. Говорят, что это будет самый масштабный турнир за последние сто лет, со времён знаменитой бойни в Дорхеме.

– Я очень рад, если это так, – равнодушно ответил Эстор Эмельгем. – Вам нужен кандидат?

– Один представитель графского дома и один представитель черни, – сказал барон. – Согласно регламенту из Ясеневого Города.

– Что ж, – почёсывая подбородок, медленно протянул владетель Тиринбора. – Представлять дом Эмельгем я доверю тебе, братец, что же касается воина из черни, то с тобой в столицу поедет кастелян Элторн. Все мои вассалы будут вправе решить сами, кого им отправлять на турнир из уделов.

Такое решение привело Турина Эмельгема в замешательство.

– Ваше высокородие, – с толикой дрожи в голосе проговорил барон. – Князь Онор Аегилль созывает воинов на турнир, где в ход будут пущены заточенные мечи и настоящие булавы. Разумно ли с вашей стороны отправлять на бойню родного брата и второго человека в графстве?

– Неужели тебя пугает схватка с каким-нибудь виконтом? – улыбнулся граф Эмельгем, и барон знал – улыбка эта не что иное, как выверенная годами игривая маска. – Ведь ещё совсем недавно ты хотел идти в бой против законного владетеля Эшторна и твоего сюзерена, а теперь ты позоришь моё имя, отказываясь быть представителем дома Эмельгем на одном из самых громких турниров за последние годы…

– Я буду биться за вашу честь по одному только зову, – склоняя голову, проговорил барон.

– Тогда наберись храбрости и услышь этот зов, брат, – вздохнув, сказал Эстор Эмельгем. – Ты отправишься в столицу и будешь отстаивать честь дома Эмельгем. Такова моя воля.

– Да будет так, – вздохнув, ответил барон. – Однако я сомневаюсь, что Дит Элторн будет способен одержать победу в схватках простолюдинов. Он уже давно не молод, и можно было бы подумать о более подходящей кандидатуре.

– Он старше меня, но я не позавидую тому воину, которому придётся биться с нашим кастеляном, – серьёзно проговорил граф, ставя точку в диспуте. – Если у нас иссякли взаимные вопросы, то прошу вас обоих: ступайте и дайте мне побыть наедине с собой.

Эстор Эмельгем вернулся к столу и опустил голову, погружаясь в чтение Молитвослова. Настоятель Готтон и барон Эмельгем тихо покинули графский кабинет.

Глава II

Турнир, провозглашённый в честь становления у власти молодого князя Онора Аегилля, был назначен на первый день месяца Преддверия. В честь праздника в город съезжались лучшие воины со всех уголков Эндердаля. Прибывали знатные дворяне из Альдерфора, служивые офицеры из Дорхема, гвардейцы из Глэндэля. Улицы заполнялись вооружёнными латниками, трактиры полнились пьяными гуляками, бордели приносили безумную прибыль своим содержателям. На углах монахи проповедовали веру в Единого, тут же противники новой княжеской политики выкрикивали бранные лозунги, а рядом с ними вились воришки и мошенники, кошельки у которых в такие времена разбухали до неприличия.

Среди всей этой суеты, бесконечных ярмарок и гуляний труднее всего приходилось городским гвардейцам. Именно на их долю выпадали самые ответственные задачи, как то охранение порядка и пресечение преступлений. Облачённые в тяжёлые стальные латы с гербом дома Аегилль на груди, они патрулировали улицы Ясеневого Города, готовые в любой момент противостоять возникшим неприятностям. На спинах у них развевались короткие оранжевые плащи, а лица этих бесстрашных воинов были похожи на каменные изваяния, застывшие в отрешённом безразличии.

Главную улицу города имени Рутоса Легилля, которая пронизывала столицу с северо-запада на юго-восток, патрулировал первый гвардеец вместе со своими солдатами. Капитан Адри Аострикс, виконт по титулу, был ответственным за самые оживлённые кварталы Ясеневого Города, и уже с первыми лучами солнца он неустанно нёс свою службу. Высоченный крупный мужчина лет сорока, с широкими плечами, самым обыкновенным лицом и шрамом на шее был верным соратником умершего князя Брустора. Остался он верен и новому владетелю Эшторна – Онору Аегиллю. Он беспрекословно исполнял приказы своего непосредственного начальника – Филтона Аегилля, командующего регулярной армией княжества, в структуру которой и входила городская гвардия. В рядах самой гвардии всё чаще ходили слухи о безумстве нового князя, каждый день появлялись новости об очередной выходке Онора Аегилля, и десятки недовольных служащих всё чаще высказывались о том, каким бы хорошим князем был герцог Филтон. Однако в число таковых не входил капитан Аострикс, ибо он был предан дому Аегилль, будто верный пёс своему старому хозяину, а закон был на стороне старшего брата.

Первый гвардеец славился своими боевыми навыками, ведь считалось, что нет в городской гвардии человека, способного побить его. Как говаривал сам Адри Аострикс: «Ежели появится среди моих ребят тот, кто победит меня в бою, быть ему первым гвардейцем вместо меня».

Так и повелось, что во всяческих турнирах и состязаниях от городской гвардии всегда участвовал именно капитан Лострикс.

Пятнадцатого дня Лунопада, когда до турнира в честь становления Онора Аегилля во главе княжества Эшторнского оставалось семь дней, Адри Лострикс вместе с тремя солдатами из гвардии патрулировал улицу имени Рутоса Аегилля. Гружённые вином и сыром повозки сновали туда-обратно, пьяные монахи распевали песни, торговцы зазывали клиентов заманчивыми предложениями. Широкая улица, покрытая жёлтой брусчаткой, была в тот день переполнена. Повсюду были развёрнуты шатры, факиры выдыхали пламя, карлики жонглировали ежами, менестрели на каждом углу распевали знакомые мотивы. Все эти веселья проходили на фоне общественного упадка, ибо никакие празднества не способны были заглушить боль, которую испытывали жители Ясеневого Города в связи с кончиной любимого князя – Брустора Аегилля.

– Будь проклят жирный князь! – кричал какой-то худой мужчина в лохмотьях, и его тут же поддержали ещё трое крестьян. – Скоро он начнёт есть наших детей! Мы хотим, чтобы Филтон Аегилль правил этими землями.

– Да! – в один голос выкрикнули ещё пятеро подоспевших простолюдинов.

– Он плодит бастардов от каждой шлюхи в городе! – продолжал вопить заводила. – Он опустошает казну!

– Долой жирного князя! – послышалось с противоположного конца улицы.

В этот самый момент мимо проходили городские гвардейцы во главе с капитаном Аостриксом. Они остановились напротив кричащего, и первый гвардеец обратился к нему.

– Идите домой, господин! Не заставляйте нас применять силу.

– Да что ты можешь, мерзкий прихвостень! – скривившись, выкрикнул мужчина. – Кому ты служишь? Жирному распутнику или герцогу Филтону?

– Я служу дому Легилль и народу Эшторна, – спокойно ответил Адри Аострикс, – и я не позволю оскорблять нашего законного князя.

Виконт обнажил меч, брякнув сталью. Гвардейцы последовали его примеру и устремились в сторону заводилы.

– Произвол! – кричал мужчина, пятясь назад. – Люди! Не позволяйте прихвостням жирного князя творить произвол!

Адри Аострикс настиг уже пустившегося наутёк мужчину, однако путь ему преградил здоровенный кузнец в испачканном сажей фартуке и с огромным молотом в руках.

– Лучше иди работать, – опуская забрало на шлеме, проговорил первый гвардеец, делая шаг вперёд. – Я не хочу крови, но видит Единый, пролью её, если потребуется.

Позади послышался скрежет стали. Это камни полетели в гвардейцев, вминая стальные латы. Один из рядовых повалился наземь, и его тут же обступила взбешённая чернь с мотыгами и вилами. Второй солдат, оценив обстановку, припустил прочь, ибо люди стягивались к месту завязавшейся потасовки каждое мгновение. Третий гвардеец, молодой Миртэл Тольберт, восемнадцати лет, ринулся в толпу, чтобы освободить своего товарища от набросившихся крестьян. В это время молот кузнеца обрушился на отвлекшегося капитана гвардии. В голове брякнуло, вокруг всё потемнело, и голубое небо закружилось с невероятной скоростью. Адри Аострикс, лучший воин городской гвардии, лежал на спине, закованный в тяжёлые латы с вмятиной на задней части шлема, и истекал кровью.

Улица теперь была полностью перекрыта, всякое движение остановилось. Торговцы спешно собирали свои лавки, извозчики гнали лошадей прочь. Взбунтовавшиеся крестьяне закидывали камнями лежащих гвардейцев, и лишь один молодой рядовой Миртэл Тольберт с неистовой сноровкой отбивался от наступающих простолюдинов. На нём были добротные латы, доставшиеся юному воину от усопшего отца, который посвятил всю свою жизнь службе в гвардии. Меч его, пускай и не такой острый, как у капитана, надежно отражал выпады кольев и вил, коими орудовали смерды. Со всех сторон в гвардейца летели камни, бранные возгласы слышались тут и там.

– Кого вы защищаете? – доносилось слева. – Народ или жирного распутника?

– Убери меч, гвардеец, и ты не умрёшь сегодня! – кричали наиболее смелые.

Но убрать оружие как раз таки означало отдать себя на растерзание бешеной толпе, ибо только это блестящее полотно стали отделяло Миртэла Тольберта от смерти.

Гвардеец услышал шаги, доносящиеся сзади, резко развернулся на пятках и ударил мечом вслепую. Послышался визг и только потом солдат увидел перед собой крестьянина в лохмотьях, который с ужасом в глазах держался за правую руку. На земле отрубленная кисть сжимала топор. Миртэл Тольберт устремился к едва дышащему капитану Лостриксу, которого лесорубы уже успели поднять и несли в сторону сточной канавы, чтобы утопить. Он в одно мгновение настиг восьмерых смельчаков и рубанул резким ударом последнего по ноге. Брызнула кровь, раздался вопль, и бессознательное тело первого гвардейца с искрами рухнуло на брусчатку. Миртэл Тольберт сделал выпад, столь ловкий, что один из лесорубов не успев отступить, получил сталь в живот. Остальные шестеро смельчаков со страхом пятились назад, недоверчиво поглядывая на оборвавшего процессию гвардейца.

– Всем разойтись! – кричал Миртэл Тольберт. – Сейчас же приказываю всем разойтись, и вам простят все преступления против действующей власти!

Но слова возымели эффект лишь на пару мгновений. Совсем скоро обезумевшая толпа снова ринулась на гвардейца. Ненависть туманила разум, и теперь всем было плевать на меч в руках Миртэла Тольберта. Сам же солдат, закрыв путь к лежащему Адри Аостриксу, приготовился к глухой обороне. Но когда до столкновения с толпой оставалось не больше трёх футов, в воздухе раздался звук горна. Послышался топот копыт, властные выкрики с призывами разойтись, и это, казалось, повлияло на взбесившуюся толпу. Кавалерия, появившаяся на улице Рутоса Легилля, предпочитала не церемониться с особо ретивыми бунтарями. В ход шли арбалеты, мечи и копья. Семь или восемь крестьян пали замертво в первые мгновения, ещё трое получили удары в спину, а кузнец, который успел ударить капитана Аострикса по голове, сам лишился головы за излишнюю прыть. Горн не переставал гудеть, но толпа уже почти стихла. Многие пустились в бегство, некоторых удалось схватить для дальнейшего суда. Отряд конных воинов замкнул улицу со всех сторон, обступив гвардейцев. Возглавлявший кавалерию Ясеневого Города капитан Эльин Свильт выехал вперёд на кауром жеребце эйнденской породы, облачённом в латы. Кавалер в тёмном мундире с оранжевыми эполетами, сурово смерил взглядом дрожащих от страха простолюдинов, оценивая обстановку. Он был молод и свеж, с русыми короткими волосами и офицерской осанкой. Эльин Свильт считался правой рукой герцога Филтона Аегилля, ибо дом Свильт вот уже пять поколений служил дому Аегилль, но не являлся при этом дворянским. Кавалер бросил взгляд на лежащего в крови капитана Лострикса, а затем перевел взор на Миртэла Тольберта.

– Твоё имя, солдат, – проговорил он голосом спасителя, каковым гвардеец и считал его в ту минуту.

– Миртэл Тольберт, рядовой городской гвардии, – поднимая забрало, ответил тот и поклонился.

– Ты хороший воин, храбрый и преданный, – проговорил Эльин Свильт. – Я горд, что у капитана Лострикса служат такие, как ты.

Миртэл Тольберт кивнул и хотел было поблагодарить капитана за спасение, но тот уже развернул коня. Кавалер быстро раздавал своим людям приказы. Первым делом подхватили двух раненых гвардейцев, чтобы переправить их в лазарет. Разогнали оставшихся людей, часть из которых увёл конвой. Навели порядок, восстановив движение и установив снесённые толпой торговые шатры. Через пару часов на месте потасовки не было и следа от той кровавой бойни, которая здесь возникла.

Рядовой Миртэл Тольберт отправился в казармы, дабы передать свой пост другим гвардейцам, а также поведать товарищам о том происшествии, которое выпало на его долю. Он не знал, жив ли капитан Аострикс, и по-настоящему переживал за своего командира, ведь именно благодаря ему Миртэл Тольберт занял место в престижной городской гвардии. Юноша шёл по улицам Ясеневого Города, совершенно забыв вытереть с меча кровь. Закованный в латы гвардеец с окровавленным мечом, да ещё и в одиночестве, представлял собой весьма любопытное зрелище для прохожих. Миртэл Тольберт был по-юношески красив, с густыми светлыми волосами до плеч, синими глубокими глазами, с румянцем на щеках. Он считался превосходным фехтовальщиком, умелым наездником и сносным лучником. Миртэл был вторым сыном в семье, где отец всю свою жизнь посвятил службе в армии. Суровый нрав родителя и несгибаемый характер сделали из Миртэла Тольберта принципиального мужчину с чёткой жизненной позицией. Мальчишка ещё с детских лет знал, чему посвятит свою жизнь, упиваясь рассказами о войнах и мятежах, о подвигах и приключениях. Он был прекрасным подчинённым, возможно, лучшим исполнителем в гвардии, однако каждый приказ юноша обдумывал как следует, дабы не нарушать собственных принципов и установок.

Был у Миртэла Тольберта и старший брат – Демиан, с которым он из года в год общался все реже. Характерами братья совершенно расходились, ибо, если Миртэл больше причислял себя к самоотверженному воину, Демиан, подобно изворотливому ужу, старался выиграть для себя как можно более выгодное положение в обществе. При этом старший брат всё чаще пренебрегал какими бы то ни было принципами и понятиями, чем вызывал сильнейшее раздражение как у отца, так и у самого Миртэла.

Дорога до гвардейского квартала, где располагались казармы служащих в регулярной армии воинов, была пройдена меньше, чем за час. Показался длинный шпиль ратуши – здания, которое стало для Миртэла Тольберта роднее дома. Весь остаток дня молодой гвардеец провёл в беседах с солдатами, рассказывая о случившемся бунте, о геройстве капитана Эльина Свильта, о ранении Адри Лострикса и о ситуации на улицах Ясеневого Города. Миртэл сменил латы на кожаный коричневый камзол с некоторыми потёртостями. Распили на четверых бочонок кислого пива, спели три песни о Второй Войне с Новым Дунгмаром. Ближе к ночи, когда вернулся очередной патруль, стало известно о ещё двух бунтах на улицах столицы. В районе Литейного квартала Гильдия Кузнецов решила поквитаться с гвардейцами за убитого собрата и устроила им западню. Одного бедолагу забили насмерть, однако вовремя вмешались монахи из Ордена Духа и Меча, и конфликт удалось завершить на корню. В Монетном квартале горовики из Гильдии Отверженных организовали нападение на казначейство, но его пресекли офицеры из Лиги Ясеня, которые выслеживали преступников уже несколько дней. Всех пятерых грабителей удалось уничтожить.

– Мрачные времена, – жуя табак, проговорил гвардеец по имени Ботч. – Ничем хорошим это не закончится, вот попомните мои слова.

– Что тут говорить, если уж на место капитана Лострикса метит проклятый Гарк, – выругавшись, поддержал его рядовой Лори. – Тогда точно придётся несладко.

– Капитан Лострикс всё ещё жив, – вставил Миртэл Тольберт. – Лекари выходят его, он крепкий муж.

– Выходят, да только какой из него первый гвардеец после таких травм? – брякнул Ботч. – Ему ведь башку размозжили, как ты сам говорил. Лучший меч гвардии теперь будет Гарк, как пить дать.

Миртэл Тольберт прекрасно знал, что сержант Гарк – воин посредственный. Любитель грязной тактики тылового сражения и фуражир, этот гвардеец всегда был на особом учете у капитана Лострикса. Однако замены Гарку на его посту не было, ибо никто лучше его не знал состояние дел городской гвардии, количество оставшейся провизии, время поступлений из казны и каждого гвардейца поимённо. Ни о каком уважении со стороны служащих не могло быть и речи, хотя уважение – это последнее, в чём нуждался сержант Гарк.

Наутро в казармы прибыл молодой монах из ордена Его Дети и сообщил, что капитан Адри Аострикс пришёл в себя и хочет видеть рядового Тольберта. Несмотря на то, что утром Миртэл должен был патрулировать Серебряный квартал, он отправился в лазарет, подменившись с одним из своих товарищей. В сердце его бушевали трепет и волнение, ведь человек, которым Миртэл Тольберт восхищался с детства, послал за ним сразу после того, как пришёл в себя. Он будет первым, с кем Адри Аострикс поговорит после ранения. Большая честь для маленького человека.

Всё оказалось хуже, чем предполагал рядовой Тольберт. Адри Аострикс был плох настолько, что едва говорил. Голова его была перемотана некогда белой повязкой, на которой запеклась багровая кровь. Губы виконта были белые, под глазами виднелись тёмные круги. Некогда могучий воин превратился теперь в ослабленного полуживого калеку.

– Здравствуй, Миртэл, – с тяжестью в голосе, проговорил он, когда гвардеец пожаловал к нему в покои.

– Капитан Аострикс, – поклонился Миртэл Тольберт. – Рад видеть вас в здравии.

Первый гвардеец выдавил из себя улыбку.

– Назвать это здравием не поворачивается язык. Я умирю, Миртэл. Аекари бессильны, священники тоже.

Монахи делают всё, чтобы я как можно больше спал, но я-то чувствую, что конец близок.

Ком подступил к горлу гвардейца, так жалко ему стало своего командира. Резкий приступ ненависти к тому кузнецу обуял его, и в тот миг Миртэл Тольберт был готов мстить за своего капитана.

– Вы сильный человек и обязательно поправитесь, – рядовой знал, как нужно говорить в такой ситуации, хотя он прекрасно осознавал всю бесполезность этих слов.

– Я вызвал тебя не просто так, – серьёзно проговорил капитан. – Во-первых, я хотел поблагодарить тебя за отвагу, которую ты проявил на улице Рутоса Аегилля. Ты не дал бунтарям убить меня, рисковал своей жизнью, защищая мою.

– Любой гвардеец поступил бы так, – ответил Миртэл Тольберт.

– Даже тот, который бросил вас, когда крестьяне взяли нас в кольцо? – усмехнулся Адри Аострикс. – Ты честный человек и отличный солдат. Я обещал твоему отцу, что пригляжу за тобой, да только как мертвец может приглядывать за живым? Разве что с небес.

Первый гвардеец скривился от боли и продолжил.

– Первого дня Преддверия будет турнир. В нём примут участие более сорока дворян со всех уголков Эндердаля. Среди этих воинов есть и капитан городской гвардии – виконт Адри Аострикс. Но он нынче не в форме, как знаешь. Я бы хотел, чтобы ты заменил меня на этом турнире и выступил на нём от моего имени.

В горле у Миртэла Тольберта пересохло. Он никак не ожидал от капитана такого хода. Да как он, рядовой гвардии, мог удостоиться такой чести?

– Я всего лишь солдат, – опустив голову, проговорил он. – Принимать участие в турнире могут лишь дворяне. К тому же списки утверждает маршал Филтон Аегилль.

– Ты облачишься в мои доспехи и будешь биться в закрытом шлеме, – прервал Миртэла Адри Аострикс. – Вполне вероятно, что к тому времени, меня не будет в живых. Я отправлю маршалу Аегиллю письмо, в котором укажу свою просьбу. У нас с ним неплохие отношения, и мне думается, что он не откажет умирающему приятелю.

– Но почему бы вам не отправить на турнир кого-нибудь из офицеров? – удивлённо развёл руками Миртэл Тольберт. – Они хоть и не дворяне, но по крайней мере высокого звания.

– Среди офицеров нет людей, для которых честь дорога так же, как для тебя, – ответил первый гвардеец. – Я даю тебе возможность заявить о себе перед представителями дома Аегилль, перед всем высшим командованием Эшторна, перед знатью Эндердаля. У тебя будет один шанс доказать, что ты достоин большего, нежели патрулировать улицы Ясеневого Города. Только ты сам решаешь, как сложится твоя судьба. Я никогда не сомневался в тебе как в великолепном воине, так иди туда и докажи всем, что я был прав.

Адри Аострикс, первый гвардеец Ясеневого Города, умер на следующий день. Миртэл Тольберт так и не узнал, успел ли он отправить письмо Филтону Аегиллю или нет.

Глава III

Ведомые лёгкой наживой, в Ясеневый Город стягивались чудаки со всех концов Эндердаля. Кто-то вёз сюда сыр и виноград на продажу, другие стекались поглазеть на знатных дворян, некоторые же прибывали из-за иной выгоды, тёмной и не всегда явной. Одним из тех, кому посчастливилось попасть в разбухший до неприличия от приезжих город, был некий странствующий бард по имени Фарух. Полукровка, в котором текла кровь юхарской содержанки и, как поговаривали, какого-то виконта средней руки из Эндердаля, как и многие прочие, надеялся поживиться во время громкого турнира. Смуглокожий, низкий ростом и располневший к своим тридцати годам Фарух проник в застенки столицы Эшторна, отдав продажным гвардейцам на южных воротах последний серебреник. При нём был узелок с немногочисленными пожитками, старенькая лютня да небольшой лохматый пёс, которого он подобрал, скитаясь вдоль северных границ Альдерфора.

Ясеневый город встретил его контрастами, каких он не видал ни в Дортвере, ни в Эридосе, ни даже в экзотическом Илиндире. Из-за моря прибыли лазуряне, в расписных одеждах, вышитых золотом и серебром. Дунгмарские купцы в тяжелых кожаных дублетах грозно расхаживали по улицам, меряя своим мрачным взглядом праздных гуляк. Горовики с отметками о разрешении торговли выставляли на продажу обработанные камни и дерево. Борхи в железных браслетах на руках тащили за собой повозки знатных господ. Фарух прекрасно понимал нелюдей, ведь он сам был полукровкой, что сказывалось на его жизни изо дня в день. Вот уже с год как умер его наставник – старый бард Тон-Тон, который подобрал скитающегося полукровку на задворках княжества Ринт и приютил его под своим крылом. За этот год Фарух играл для князя Фогота в Дортвере, пил лучшее вино Эндердаля в Эридосе и наблюдал, как дикие скакуны невероятных расцветок гарцуют по полям графства Эйнден, что в Глэндэле. Пожалуй, это были настоящие эмоции, которыми барду не с кем было поделиться. В этом большом мире он был совершенно один – далеко от дома на юге, где умерла его мать, и еще дальше от своего неизвестного отца. Некоего виконта, который спал с его матерью, Фарух уже и не надеялся найти. Возможно, она врала ему, говоря, что он сын представителя знатного эндердальского дома. Вполне вероятно, что бард был отпрыском какого-нибудь моряка или сопроводителя караванов. Почём ему было знать?

Благодаря Тон-Тону он выучился играть на лютне, разучил сотни самых популярных в Эндердале песен и теперь зарабатывал себе жизнь игрой и пением. Заработок тот был скудным, и порой приходилось голодать по нескольку дней, просить милостыню, воровать или же продавать то, что было при себе. Такая жизнь закалила Фаруха, сделав из него человека прагматичного, эгоистичного и недоверчивого. Если можно было набить брюхо бесплатно, присоединившись к столу каких-нибудь дворян, он не брезговал этого делать. Если же был шанс обмануть кого-нибудь и остаться при этом в выигрыше, Фарух всегда использовал такую возможность. Именно поэтому вход в некоторые города Эндердаля был для него строго закрыт. К счастью, в число таковых не входил Ясеневый Город, где теперь он рассчитывал подзаработать с лихвой.

Пестрота красок и буйство образов забавляли идущего налегке полукровку. Облачённый в потрёпанные серые бриджи, лёгкую холщёвую рубаху и шляпу с огромной дырой на полях, Фарух из Когорота весёлой походкой преодолевал квартал за кварталом. Он подмигивал симпатичным девушкам, которых в Ясеневом Городе теперь было хоть отбавляй, сопровождая все ухаживания лёгкой игрой на лютне. Дамы хихикали, прикрывая ротики, и кокетливо улыбались забавному музыканту. В этом было что-то волшебное, и хоть Фарух прекрасно знал, что ни одно из этих прелестных созданий никогда не заговорит с ним, на душе становилось теплее.

В трёх трактирах – Пьяный Заяц, Шишкин Брат и Королевский Дар ему не нашлось места. Все они были забиты под завязку, да к тому же ещё и в большинстве своём знатными персонами. Эти заведения располагались в элитном квартале Ясеневого Города – Серебряном, где проживала знать средней руки, церковники и купцы. В трактирах для них играли и пели самые знаменитые менестрели Эндердаля, имена которых были известны при каждом дворе, а стоимость их выступления исчислялась в золоте. В гвардейском квартале места странствующему барду также не нашлось, ибо строгая военная верхушка напрочь запретила иноземным певцам развлекать их в трактирах и на постоялых дворах. Здесь выступали фокусники с востока, церковные запевалы и скучные музыканты, поющие о былом величии Королевства Эндердаль. В монетный квартал Фарух так и не попал, ибо там творились какие-то бесчинства. Чернь рубилась с гвардейцами, нелюди сталкивались с офицерами из Лиги Ясеня, и всякий, с кем полукровке удавалось побеседовать, отговаривал его от идеи играть в трактирах этих неспокойных мест. В Литейном квартале и вовсе не было трактиров, – кузницы, небольшая церковь и целая когорта столярных фабрик, вот и всё, чем славилось это место.

Оставалось последнее – Худой квартал, место, где обитал различный сброд, как то мелкие воришки, разбойники из Гильдии Отверженных, шлюхи, пьяницы и прочие нелицеприятные личности, коих жизнь отбросила на задворки. К таким компаниям Фарух уже давно успел попривыкнуть, так что его не отпугивали рассказы о постоянных битвах между пьяными крестьянами и озверевшими борхами, о том, что в этих местах можно запросто получить нож в спину, или о том, что после ночи с местными куртизанками можно ещё два года ходить к лекарям, а то и вовсе утратить способность к производству потомства.

Сам Худой квартал расположился в юго-восточной части города и занимал совершенно небольшую его часть. Центральной веной его пронизывала улица Поперечная, а параллельно к ней с двух сторон проходили Побочная первая и Побочная вторая, соединяемые многочисленными переулками. В самом дальнем углу квартала расположился трактир Дивный Пивень с небольшим постоялым двором и конюшней на четыре лошади. Трактир примыкал к городской стене высотой в тридцать футов и был покрыт серой облупившейся извёсткой. По стенам полз полумёртвый плющ, опутывая балкончики с чугунными прутьями, а изнутри доносились крики и галдёж.

Фарух прошёл под своды Дивного Пивня, оказавшись в светлом помещении, пропахшем кислым вином и потом. Люстры покачивались в такт телодвижениям, которые совершали гости, проживающие в комнате над трактиром. Один из постояльцев, слепой старик в обносках, мирно посапывал на подоконнике, скрутившись калачиком. Рядом за столом горланили пьяные монахи в тёмно-коричневых робах – послушники Ордена Его Дети, кроткие в храмах, буйные на воле, где Единый, по их мнению, не видит всех прегрешений. Ещё немного, и они уединятся в комнатах с какими-нибудь продажными девками, сидящими за столами напротив. Ещё один стол занимали приезжие мелкие торговцы. Они тихо о чём-то перешёптывались, потягивали эль и не решались в открытую глазеть на полуголых девиц. Стол у лестницы, ведущей к гостевым комнатам, был занят целой толпой крестьян. На всех у них был один бочонок пива, они пели песни о весне, о благоденствии и о снисхождении Единого. Некоторые из них шептались, и среди всего этого гула Фарух услышал лишь одну фразу: «Проклятый жирный деспот. Скоро ему воздастся».

Бард проследовал к стойке, где крутился привратник, его жена и две молодых дочки. Худой сморщенный мужчинка лет сорока пяти недоверчиво оглядел Фаруха, выказывая своим взглядом всё то презрение, какого достойны полукровки в центральных землях Продола. Он вытер руки о жирный фартук и пробормотал:

– Свободных столов нет, комнат тоже. Могу налить пива или чего покрепче.

Бард почесал затылок и проговорил:

– От пива не откажусь, – пожал он плечами, – но я не гулять сюда приехал.

– Попрошайка, что ль? – нахмурив брови, спросил мужик. – Тогда проваливай ко всем тёмным демонам! У меня тут и так полно прохвостов навроде тебя.

– Я – бард, – гордо проговорил Фарух, вкладывая в свои слова столько значимости, будто бы добрых бардов не было здесь вот уже с десяток лет, – и я вижу, что у вас тут мрачно как в могиле. Я могу задать веселья этой дыре.

– Ты кем себя возомнил, полукровка? – разъярённо зарычал привратник. – Я владею этим трактиром уже двадцать лет, и бродячих певцов здесь отродясь не было.

– Сочувствую, – пожал плечами бард, – но мои услуги стоят недорого – сытный обед и крыша над головой ночью, вот всё, что мне нужно. Девки сами ко мне липнут, так что с этим проблем не будет.

В ответ на это привратник расхохотался так, что добрая половина трактира не преминула обратить к нему свои взоры. Его плечи судорожно сотрясались, и короткая борода с проседью покрылась слюной. Фарух молча наблюдал за смеющимся и терпеливо ожидал, когда закончится его припадок. В один момент привратник резко замолчал и, достав из-за стойки небольшой однозарядный самострел, направил его на барда. У Фаруха в одночасье подкосились ноги. Он почувствовал, как побелел от страха, и нижняя челюсть его затряслась.

– Проваливай отсюда, мерзкий полукровка, – с какой-то невероятной злобой прошипел привратник. – Или я всажу болт тебе в грудь, так и будет, видит Единый.

– Папа! – раздался тихий голосок, который показался Фаруху на фоне всего этого беспорядка глотком свежего воздуха. – Прошу тебя, позволь этому молодому человеку играть у нас. Гостям нравится музыка, я это наверно знаю. Ведь мы ничего не теряем.

Бард сглотнул, глядя, как опускается хозяйский самострел. На какой-то миг в сердце его возникла надежда, и он поверил – не убьют, да еще и дадут поиграть. Что за удача.

Трактирщик смерил дочь отеческим взглядом и спрятал самострел за стойку.

– Можешь сыграть сегодня у нас, – недовольно процедил он, – но с каждых десяти твоих медяков я получу три и ещё пять за комнату на мансарде.

– По рукам, – довольно проговорил Фарух и, сделав шаг вперёд, протянул свою руку привратнику.

– Можешь не набиваться мне в друзья, полукровка, – фыркнул он и скривился, как будто руку ему тянул чумной больной. – Скажи спасибо Анли, если бы не моя любовь к ней, гнить тебе на заднем дворе моего трактира.

Он вернулся к своим обязанностям, а Фарух с почтением и едва заметно кивнул весьма полной и далеко не симпатичной девушке, которая не отрывала от него взгляда. Наверное, она весила раза в два больше, чем сам бард, который был далеко не атлетом. Пухлые розовые щеки наплывали на глаза, волосы прикрывал кружевной чепец, а маленькие глазки были до того азартными, что оторвать от них взгляд было весьма даже не просто. В один момент полукровка понял, что уже слишком долго таращится на дочку привратника, и отвел в сторону свой взор. Он попытался вспомнить, когда последний раз у него была женщина, и не смог этого сделать. Говорили, что у южан была горячая кровь, потому что они происходили от древних племён, где совокуплялись по шесть раз на день. Фарух, хоть и был наполовину юхарцем, а всё же иногда верил в эту легенду. В хорошие времена, когда в карманах водились серебреники, он по трое суток не выходил из борделей, где опробовал по три раза каждую из девушек. Его наставник – старый Тон-Тон всегда осуждал похоть своего ученика, но куда ему, старому эндердальцу, было понять, что творится на душе у полного сил человека, в чьих жилах течёт южная кровь?

Опомнившись от мимолетного забвения, Фарух, раскланиваясь по дороге гостям, отправился на небольшой помост, служивший в Дивном Пивне чем-то вроде сцены. Он отбросил в сторону свой узелок, заглянул в окно, где мирно посапывал его пёс, и принялся играть на лютне, затянув одну из своих любимых песен.

Хотел жениться я всегда на девочке приличной,

Да только езженные куры попадались мне.

Истории у всех – одна другой отличней,

У каждой был второй я… Конечно, им видней.

Одна мне говорила, что сына хочет сильно,

Другая так же сильно в верности клялась.

Да только у одной четыре сына было,

Ну, а вторая с плотником назавтра повелась.

Ну где же, ну где же, приличные девицы?

О сколько-сколько денег за вас бы я отдал.

Куда ни плюнь в округе, везде одни блудницы,

И с каждой первой встречной я бы переспал.

Монахи захлопали, подпевая знакомому мотиву. Куртизанки игриво захихикали. Пальцы Фаруха гармонично плавали по струнам, заставляя гостей покачиваться в такт. Дочери привратника, да и сам он, теперь с улыбкой на лице слушали прекрасный голос барда и его отменную игру.

Когда первая песня была спета, каждый, кто сидел в трактире, громко зааплодировал. «В этих проклятых местах мои песни звучат особенно хорошо», – подумалось Фаруху. Ещё никогда люди не испытывали такого восторга от его песен. Должно быть здесь, на задворках Ясеневого Города, среди всего этого сброда, выступление такого барда, как он, весьма прилично ценится.

На сцену полетели медяки, и Фарух подмигнул привратнику. Собрав плату за выступление, он затянул следующую песню. К ночи, когда Дивный Пивень был заполнен до отказа, в сумке у барда скопилось почти три серебреника. Один он отдал привратнику, которого звали Игнат. Тот попробовал серебро на зуб и, удовлетворённо кивнув, отправил монету к себе за пазуху.

Гости стали расходиться после полуночи. Многие из них собирались назавтра посетить турнир, начало которого планировалось с первыми петухами. Привратник Игнат вместе со своей глухой женой и двумя дочками наскоро убрали столы, вымыли посуду, подмели пол и отправились наверх, где квартировали. В трактире остался один только Фарух, который уютно расположился за одним из столов, раскладывая для подсчёта заработанные деньги. Напротив него стоял штоф с элем, а вокруг была тишина. В голове всё ещё звучал мотив одной из развесёлых песенок, а перед глазами стоял образ Анли – пухлощёкой дочки привратника.

Вечер можно было считать удавшимся. За несколько часов полукровка из Когорота стал любимчиком столичного отребья. Он и сам был ничуть не лучше этих пропойц и воришек, и компания эта ему почему-то очень даже нравилась. Он вспоминал разговоры постояльцев – любителей сплетен и слухов, разносящих вести из одного трактира в другой. Большинство из них говорили о предстоящем турнире, на который собирались лучшие воины Эндердаля. Давеча в Ясеневый Город прибыл герцог Эрстан Фогот, старший сын князя Альдерфора, самого могущественного человека в центральных землях. Говорили, что герцог великолепный боец, воплощение мужества и чести. Уже вечером в столицу пожаловал князь Амильтон, владетель восточного княжества Дорхем, второго по размерам после Альдерфора. Вокруг этого дворянина витали тысячи слухов о его связи с магами, о путешествиях в дальние земли Иригарда и о выдающихся полководческих способностях. Из ближайших земель – графства Рэйнэбор, прибыл граф Торр Бертиран. По заверению многих, именно он был первым претендентом на победу. Грозный соперник для любого противника – орудующий двуручным молотом, великолепный стратег, не проигравший ни одной битвы. Слава графа опережала его.

Фаруху уже доводилось бывать на двух турнирах в Эндердале. Лет шесть назад он вместе с Тон-Тоном посетил турнир в Альдерфоре. Участвовать в нём могли только князья и графы, а поводом к турниру послужило рождение у князя Фогота внука – Вилариана. Тот турнир триумфально выиграл герцог Эрстан Фогот, отец Вилариана и будущий наследник Альдерфора. В финальной битве он победил Железного Князя Эрвина Аергонта, и после того дня никто больше не видел владетеля Арнвила. Поговаривали, что это поражение навсегда оставило след в его и без того непростом характере.

Второй турнир проходил в Глэндэле два года назад. Его организатором выступали купеческие гильдии, и взносы на участие были непомерно велики. В итоге участие в турнире приняли всего двенадцать знатных бойцов, двое из которых были с Лазурных Островов и один – из Нового Дунгмара. Победителем всё же стал эндердалец – один лучших воинов всех Эпох, легендарный Отти Брист. Фарух припоминал, как при виде этого виконта у него в душе что-то встрепенулось. В серебряных латах, которые отражали солнечные лучи, с гербом дома Брист на груди, этот могучий воин одним своим видом внушал страх в сердца своих противников и любовь одиноким (да и не только) дамам. Он был богат, владел обширными землями на юге Альдерфора и ничего не хотел слышать о политике. Отти Брист был верен только своему мечу. За его плечами были блистательные победы, одна ярче другой. Но закат для этого легендарного героя наступил столь же стремительно, как и рассвет. Путешествуя из Эрмара в Эридос, Отти Брист стал жертвой разбойников из Гильдии Отверженных. Он унёс жизни восьмерых нелюдей, однако один из борхов – крупный и умудрённый опытом, сумел вонзить свой клинок ему в сердце. Так закончилась жизнь величайшего бойца Эндердаля – на перепутье дорог, в забытых Единым местах.

Теперь Фаруху предстояло лицезреть третий турнир в своей жизни, и он обещал затмить своим величием все прошлые состязания.

За окном Дивного Пивня уже занимался рассвет. Лёгкое персиковое зарево раскроило ночное небо надвое, и впервые запах хмеля и пота сменился утренней свежестью. Время барда заканчивается утром, кончаются его слава и овации. Фарух брякнул напоследок лютней и отправился наверх, в свою комнату, которую ему выделил привратник Игнат за двойную плату. Пол в узких коридорах ужасно скрипел, и с каждым своим шагом бард чувствовал на себе презрительные порицания спящих за дверями постояльцев. Когда наконец он добрался до своей комнаты на мансарде, силы покинули его в одночасье. Он сбросил с ног сапоги, расшнуровал рубаху, небрежно откинув её в сторону и остолбенел от увиденного. Посреди пыли и облезших ковров, на низкой перине лежала дочка привратника. Пухлое тело Анли покрывало лёгкое одеяло, выдавая нескромные формы юной девы. Она лежала на боку, подставив руку под голову, и как-то нагловато обсматривала напуганного Фаруха.

– Чего ты так испугался, певец? – хихикнув, спросила девушка, и одеяло как бы случайно скатилось с её плеча. – Или женщины не видал?

– Я… – замешкался полукровка, чувствуя, как щёки его наливаются кровью. – Вы, кажется, Анли?

– Да какая разница? – снова усмехнулась она, и белые зубки мелькнули на пухлом лице. – Иди сюда и можешь называть меня, как хочешь. Я слишком долго тебя ждала здесь, так что теперь тебе от меня не отделаться.

Фаруха это позабавило. Он спрятал поглубже все свои сомнения и, скинув бриджи, последовал совету Анли. Последняя его здравая мысль в эту ночь была такова: «Она ещё не знает, что значит дразнить южанина».

Глава IV

Шестилетний виконт Альвер Эмельгем величественно въехал в Ясеневый Город на своём скакуне по имени Кречет. Это имя он дал лошади, когда увидел, как птица, пущенная его дядей в Тихолесье, сбила тетерева. С тех пор не было и дня, чтобы юный наследник Тиринбора не думал об охоте. С трёх лет он ездил верхом, с пяти уверенно держал лук, а с полгода назад Альвер научился сшибать на скаку яблоко с ограды. «Растёт великий граф и настоящий защитник своих земель, – говаривали про него гостившие у отца бароны. – Славный малый, в нём течёт кровь его деда».

Рядом с Альвером ехали ещё три всадника, прибывшие в столицу на турнир из Елового Бора. Дядя Турин Эмельгем, родной брат князя, верхом на своей Брюзге, смурым вепрем оглядывал уже успевшие примелькаться стены одного из самых величественных городов Эндердаля. Его пышные усы дрожали при каждом шаге лошади, и меч за поясом поплясывал в такт. Следом за бароном на гружёной лошади ехал его оруженосец – Брюн Эрнитор. Один из друзей Альвера, сын виконта, он был прекрасным пажом для дяди Турина. Ещё одним всадником, прибывшим в Ясеневый Город из графства Тиринбор, был Дит Элторн. Престарелый кастелян Сизого Дола в бодром расположении духа, с прямой осанкой и улыбкой на устах приветствовал давно забытую столицу. Ему не полагалось оруженосца, и поэтому кастелян уже в пути был облачён в турнирные доспехи с гербом дома Эмельгем на груди. Дома, которому он служил со времён мятежа Торвина Эмеля.

Все четверо всадников миновали Медные Врата, направляясь в сторону Серебряного квартала, где и планировал квартировать барон Эмельгем. На лугу близ города уже раскинулись шатры, где отдыхали некоторые участники из знатных домов и не только. Над шатрами теми реяли знамёна. Те, кто чтил традиции и устои, предпочитали оставаться на турнирном поле с самого первого и до последнего дня состязаний. Иные же, навроде Турина Эмельгема, останавливались на постоялых дворах, где их ждала тёплая кровать, кружка пенного пива и шкворчащее жаркое кролика. Мастера заканчивали последние приготовления к турниру, подбивая гвозди, натягивая карнизы, расставляя околицы.

Виконт Альвер Эмельгем с восторгом в глазах смотрел на все эти действа, предвкушая, каким будет само состязание. Ему ещё никогда в жизни не доводилось бывать на турнире, и он едва упросил отца отпустить его вместе с дядей в столицу. Граф Эмельгем хмурым взором оглядел сына, потом глубоко вздохнул и, потрепав его за волосы, дал своё добро.

Сколько историй о благородных воинах наслушался Альвер от кастеляна Элторна, сколько громких имён он знал, сколько раз он представлял себя на коне и в сияющих доспехах. Его дед, покойный граф Тиринбора, дважды выигрывал турниры – в Дорхеме и Ринте. Он был легендарным воином, крепко сжимающим меч до самых своих последних дней.

Мимо гостей из Елового Бора проезжали роскошно одетые всадники – в шелках и бархате, в дублетах с золотой тесьмой и накидках из лазурного льна. Совсем скоро многих из них Альвер Эмельгем увидит на ристалище, в доспехах и с мечом наперевес. Братья из Ордена Духа и Меча подозрительно глазели как на дворян, так и на простую чернь. Облачённые в синие робы с изображением серебряного меча в круге, эти воины святой веры неустанно исполняли волю их капеллана – Гольвера Милатриса. Каждый из монахов нёс свою службу, оберегая жителей Ясеневого Города и гостей от проделок магов, которые, по данным Ордена, обязательно должны заявить о себе. Альвер никогда ещё не видел магов, да и чем старше он становился, тем сказочнее ему казались истории о людях, способных изменять материю или управлять огнём.

Постоялый двор Золотой Ратник расположился близ главной церкви Ясеневого Города. Владел этим злачным местом глава первой купеческой гильдии – Эдерис Бальмор. Он был состоятельным человеком, умным, как говаривали, и дальновидным. Золотой Ратник состоял из трёх зданий – гостиничного двора, бань и трактира. Территория была обнесена невысоким плетёным забором, в глубине расположились конюшни, ферма и винные погреба. Здесь пахло мёдом, вокруг летали стрекозы, а на небольшой лужайке паслись козы.

– Брюн, – подозвал своего пажа Турин Эмельгем, и мальчишка тут же оказался подле барона. – Отведи лошадей в стойло. Пусть напоят их, почистят и покормят.

Мальчик кивнул и принялся обходить всадников, забирая у них поводья. Брюн Эрнитор был прекрасным пажом для дяди Турина – верным, исполнительным и трудолюбивым. Из таких вырастают прекрасные виконты и заботливые хозяева.

– Пропустим по кружечке? – толкнув локтем в бок кастеляна Сизого Дола, игриво спросил Турин Эмельгем. – В этом трактире подаётся лучшее вино во всём Эшторне.

– Ваше благородие, – откашлялся мужчина, – так турнир ведь завтра. Необходимо быть в форме.

– Дит, – с укоризной глядя на кастеляна, проговорил барон, – неужели ты думаешь, что у тебя есть шанс хотя бы на одну победу? Все мы знаем, что в Эндердале есть сильные и молодые простолюдины. Ваши схватки будут проходить по иным правилам, нежели битва дворян. Обычно чернь жестока, поэтому я рекомендую тебе сдаваться, как только представится возможность.

– Я скорее попрощаюсь с жизнью, чем опозорю дом Эмельгем, – горделиво вскинув подбородок, проговорил Дит Элторн.

– Да ладно тебе кичиться, – хлопнув того по спине, сказал барон. – Идём со мной, я угощаю. Альвер, а ты чего стоишь, а ну-ка бегом за нами.

Молодому виконту ничего не оставалось, кроме как проследовать за взрослыми в трактир. Подобные места он не любил, потому как чувствовал себя в них неловко. Возможно, это было из-за полуголых женщин, без которых не обходилось ни одно застолье, а быть может, он не любил выпивших мужчин – бранящихся и рассказывающих о своих подвигах. И чем только взрослым нравились эти трактиры?

Золотой Ратник ничем не отличался от иных трактиров Тиринбора. Шумный, грязный, с визгами и хохотом. Народу тут было битком, – всё перемешалось, и Альверу хотелось скорее покинуть это место, но дядя Турин увидел у стойки знакомое лицо, и вся вереница из Елового Бора вынуждена была последовать за ним. Тучный молодой человек, толстый, словно бочка, восседал за столиком у окна и громко рассказывал что-то своим сотрапезникам.

– Тогда я отвечаю этой шлюхе, – с азартом говорил толстяк, – раз мой дружок слишком мал для тебя, отведай этого. – Он достал из-за пазухи кабачок и поднял его над головой. Публика залилась хохотом. У кого-то изо рта вывалился кусок непрожёванной курятины. Один из мужей бил что есть мочи кулаком по столу в припадке.

– В Рэйнэборе все бароны такие охочие до грязных девок? – подходя к столу, спросил Турин Эмельгем, и толстяк расплылся в улыбке.

– Ах, Турин, – проговорил он, вставая и обнимая подоспевшего барона. – Такой, как я, остался только один.

– Ты не меняешься с годами, Скотт, – уперев руки в бока, проговорил дядя Турин. – Всё такой же весёлый, всё такой же толстый.

– Ну, это уж твои глаза врут, – покачал коротким толстенным пальцем барон, – за год я стал тяжелее на пол стоуна.

Турин Эмельгем рассмеялся и присел за стол. Дит Эл-торн и Альвер с позволения сели рядом.

– Турин, позволь представить твоим друзьям, – посерьёзнев, проговорил Скотт, – новоиспечённого графа Рэйнэбора, вашего доброго соседа, хранителя вотчины Секач – Торра Бертирана.

Хоть Скотт и назвал этого человека своим братом, Альвер никогда бы не подумал, что между ними есть что-то общее. Высокий, широкоплечий, с мощными скулами, короткой стрижкой и глубоким тучным взглядом, граф Рэйнэбора был образцом мужества. Альвер много слышал о новом владетеле второго графства в Эшторне – прекрасный воин, суровый хозяин и справедливый управитель. Он правил своими землями немногим больше трёх месяцев, как скончался его отец, однако многие успели заметить положительные сдвиги в его политике. Некоторые считали, что именно Торр Бертиран станет победителем турнира в Ясеневом Городе, такими выдающимися боевыми навыками он обладал. Виконт Эмельгем и представить себе не мог, что окажется за одним столом со столь прославленной личностью. Все пьяные крики и полуголые девицы вмиг куда-то испарились, и Альвер Эмельгем превратился в слух.

– Молодой виконт, – с почтением кивнул граф Бертиран. – Внук знаменитого Торвина Эмельгема. Когда-то моего отца и твоего деда многое связывало.

– Рад, что у нас есть много общего, ваше высокопревосходительство, – кивнул Альвер Эмельгем, зардевшись. – Я слышал, что вы намерены одержать победу на предстоящем турнире.

– Если мне удастся сразить Эрстана Фогота и Филтона Легилля, шансы весьма высоки, – пожал плечами граф.

Обратился к Альверу также и граф Лори Таэрон, владетель Корнэйла. Лысеющий муж в летах, в алом камзоле с высоким воротом, восседал рядом с графом Рэйнэбора и был его первым сподвижником. Остальных людей за столом Альвер не знал, да и они не особенно обращали на него внимания. Разговор продолжился шутками и всяческими непристойными историями, которые, похоже, владетелю Рэйнэбора были скучны. Он предпочел общаться с маленьким виконтом, демонстративно развернувшись к нему лицом.

– Пускай треплются и пьют, – махнул он рукой в сторону своего брата и дяди Турина. – Завтра предстоит тяжёлый день для всех, кто выйдет на ристалище.

– Я буду болеть за вас, – с блеском в глазах сказал Альвер.

– А как же твой дядя? – хлопнув мальчишку по плечу, улыбнулся Торр Бертиран.

– Да, – потупил взгляд молодой виконт. – и за дядю, конечно, тоже.

– Альвер, – обращаясь к мальчику, говорил граф. – Ты знаешь всё о подвигах своего деда?

– Знаю то, о чём рассказывал мне кастелян Сизого Дола, – ответил Альвер. И пускай он слышал истории о похождениях своего деда сотню раз. Из уст прославленного воина она звучала как будто впервые.

– Тогда я просто обязан поведать тебе об этом, мой мальчик. У нас в Рэйнэборе историю о Торвине Эмельгеме знает каждый школяр. Благо времени у нас с лихвой, ибо эти заправские гуляки только разошлись, – и граф Бертиран начал свой рассказ, смакуя и тщательно подбирая каждую фразу, дабы произвести на Альвера соответствующее впечатление. – Твой дед, урожденный Торвин Эмель, сын пахаря, уж не обижайся, но был худородным лесником, понятия не имеющим о том, что такое светская жизнь. Он верой и правдой служил барону Вильтору Буросторсу, родному брату тогдашнего графа Тиринбора – Эдора Буросторса. Барон Вильтор Буросторс быстро разглядел в молодом Тор-вине Эмеле, которому тогда было двадцать лет, такие качества как смелость, преданность и расчётливость, приблизив его к себе и сделав главным ловчим и первым советником. Скажу сразу, что жизнь в графстве Тиринбор в те времена была трудной, порой даже невыносимой. За инакомыслие, непослушание или даже за мелкое нарушение законов следовали самые жестокие наказания вплоть до казни. Такими были законы, писанные графом Эдором Буросторсом, прозванным Кровавым Графом, всё время опасающемся переворотов и заговоров. Граф Буросторс был жесток и бессердечен, приблизив к себе церковь и развратив её деньгами и властью. Во время правления Кровавого Графа доходы в его личную казну увеличились на сто шестьдесят процентов, в то время как прибыль его вассалов неумолимо падала, обрекая простой люд на голодные дни.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.