Диляра Тасбулатова
У кого в России больше?
© Тасбулатова Д., текст, 2016
© Gde Adelina, иллюстрации, 2016
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016
Предисловие
Вы держите в руках мою третью книжку – те, кто читал первые две, примерно понимают, о чем пойдет речь. Здесь я – так же, как и в первых двух, – беспрестанно пикируюсь со своей мамой (и, как правило, она побеждает), рассказываю киношные истории, скетчи о своих прогулках по родным Химкам и так далее.
Правда, у третьего «тома» есть существенное отличие: мне наконец разрешили (дозированно, правда) так называемую обсценную лексику. Каковую я использую не ради красного словца, а, как мне кажется, осмысленно: без нее великий и могучий неполон.
Есть и кое-что новое: став писателем (в кавычках или без, время покажет), я обыгрываю и эту сторону своей «деятельности»: интересно послушать, что говорит простой народ о моих байках. Парадоксально, но именно «простой народ» иногда понимает и юмор, и литературную игру тоньше, чем среднестатистический интеллигент.
Скажем, один веселый грузчик (вы прочтете о нем в главе о писателях и читателях) ловит все на лету: не грузчик, а литературовед какой-то. Вспоминается старый грузинский фильм, где в издательстве книги читал один человек: маляр. Все остальные без конца занимались интригами – читать им было некогда.
Вышли и рецензии на мои книжки: иногда смехотворные, порой – блестящие. Как, например, рецензия Дениса Драгунского, который, будучи интеллектуалом, почему-то высоко меня ценит. Другие рекомендуют взять мою книжку с собой в самолет или поезд: чтобы время пролетело незаметно.
Мне трудно судить о самой себе – но очевидцы свидетельствуют, что за чтением моих рассказиков время действительно летит незаметно.
И вот еще что: в третьей книжке я, уже более опытный писатель, постаралась убрать все лишнее и случайное – боролась, так сказать, за качество.
Возможно, я ошибаюсь, но мне самой третья книжка кажется сильнее двух первых.
И в заключение хочу выразить огромную благодарность художнице Gde Adelina, редакторам Алёне Варваниной (которая делала две мои первые книжки), редактору Ольге Яковлевой и Ольге Аминовой, начальнику отдела современной художественной литературы издательства ЭКСМО; и всем тем, кто поверил в меня, начинающего автора, и дал мне возможность выйти к читателю.
Ибо писать в соцсетях и издать книгу – две большие разницы, как говорят одесситы. Книга (благодаря большой работе издательства, остроумию и таланту художницы Аделины) представляет собой законченный продукт, в своем роде – произведение искусства, а не разрозненные записки.
Читатели и писатели
 музыка – священна
литература – тоже
ну там типа театр и прочее.
А за юмор все время по морде, по морде
Красота спасет мир
Как-то президент РФ собрал у себя писателей: видимо, поговорить о судьбах русской литературы
…Если бы я была президентом, я тоже все время собирала бы писателей.
Куда-нибудь к себе на дачу.
И, к примеру, читала бы им свои байки.
И Толстому (настоящему, Льву Николаичу) пришлось бы слушать мои байки и кивать головой.
Но, положим, Лев Николаич, честный человек в принципе, взял и не пришел бы ко мне.
Или пришел бы, и байки ему, к примеру, не понравились бы.
И он откровенно об этом мне (президенту, учтите) заявил бы.
Как честный человек.
А я бы взяла его – и под микитки. И на Соловки.
Пришлось бы Льву Николаичу хвалить мои байки.
Представляю себе эту картину: Лев Николаич (опасаясь Соловков) говорит мне своим красивым баритоном:
– Хорошо-то как!!!! Просто моя «Война и мир» – полный ацтой по сравнению с этим!
А ему бы вторил Федор Михалыч (который уже знает, что такое каторга, и не дай бог опять загреметь – че ему стоит похвалить мои байки?).
Михалыч бы говорил:
– Красота спасет мир.
И, опомнившись, добавлял бы поспешно:
– Красота ваших баек, имеется в виду!
Опять же Чехов – ему тоже не очень-то хотелось бы на Соловки эти, и Чехов Антон Палыч тоже говорил бы:
– Учусь у вас, Диляра Керизбековна!
А я так вальяжно отвечала бы им:
– Ну-ну, господа! Не захвалите!
И тут приносили бы самовар.
Самовар бы приносил, скажем, Горький.
И раздувал бы его сапогом, окая.
Такие картины мнятся и снятся мне в полудреме.
Грубый окрик мамы – туши свет, ложись! – возвращает меня в суровую российскую действительность.
Рассеивается предутренний туман.
Исчезают великие тени.
Охохонюшки…
Аристократическое
Одна знаменитая писательница, которая любит посылать отборным матом своих же поклонниц, сказала обо мне, что я, мол, ярмарочный шут.
Мама заметила как бы вскользь:
– Она, наверно, аристократка: у нее все отборное – даже мат. А у тебя и мат-то простенький, так себе матерок – бля да бля… Простенький, как ты сама, матерок-то…
У кого в России больше
Поэт в России больше чем поэт
Один поэт (щас не помню фамилии) все время уверял, что в России у него больше.
Но ему поначалу никто не верил.
Говорили: вот прямо как в России – и сразу увеличивается? Так, что ли?
А он им отвечал, что сам поражается: стоит пересечь границу, как сразу – больше! Прям чувствует – всё больше и больше! На глазах прям растет.
Получается (говорили ему другие поэты, которые невыездные), у иностранцев у этих – меньше? У всех? Или только у поэтов ихних – меньше? Чем у наших?
И хотелось им в заграницу в эту, и в то же время боязно было – поедешь, а там еще возьмет да уменьшится, а потом может вообще не увеличиться… Хрен его знает, таинственная это вещь – физиология.
Но поэту этому верили: у него как-то так удачно все получалось: там – меньше, здесь – больше.
И никаких сбоев.
Но тут рухнули все препоны и рогатки, железный занавес грохнулся с лязгом и скрежетом, и поэты, даже те, что страшно опасались, что станет меньше, осторожно пересекли границу.
Не без трепета, так сказать.
С одной стороны, заграница эта манила: витрины там, проститутки в свободном доступе, тряпки, джинсы всяческие…
А с другой…
Ну, вы понимаете… Страшно.
Но все же как-то преодолели, джинсы и проститутки победили: да и русский человек – отчаянный, сами знаете.
Тем паче – русский поэт.
Один мне сам признавался: думаю, ну и фиг с ним! Пусть вообще хоть исчезнет! Зато на мир погляжу! А то этот мой Мухосранск осточертел: одно и то же, одно и то же… Жена его, правда, рыдала: как на войну провожала; всё причитала, что у нее тут только-только расцвет ее женской жизни настал (поэт завязал перед этим месяца за два), а тут опять такая напасть – будет теперь меньше. Но он ее заверил, что лучше меньше, да лучше. Плюс пообещал косметики привезти.
С тем и отправился.
Другой, тоже поэт, особо въедливый, в этой загранице познакомился с тамошними поэтами и как-то так ловко заманил их в баню. Хотя вроде у них не принято: могут подумать типа клеится. Но он заверил их – намеком – что, мол, вообще в прошлом году про такое услышал, что бывает между мужчинами.
И так по-русски, с таким задором, с обезоруживающей улыбкой Гагарина, прокричал:
– Пойдем (говорит им) в баню! Русские поэты всегда, как только познакомятся, всех сразу приглашают в баню! Пушкин постоянно всех в баню звал, прямо с утра – едва кофию напьется, нервничать начинает: не опоздали бы его друзья-поэты в баню. Любой пушкинист вам это подтвердит, мол… Не говоря уже о Лермонтове: он и стрелялся-то оттого, что этот Мартынов зачем-то тоже пришел в одну с ним парную, не будучи поэтом. Мандельштам и Пастернак, хотя они условно русские, вообще из бани не вылезали… Ну и тэ дэ…
Ну, те и поверили.
И пошли.
Этот, который въедливый, сильно опасался, что тот, который и раньше все время туда-сюда, по заграницам, наврал, что в России у него больше. Ну а смотреть в бане, у кого там как, неловко все же, еще че подумают…
И потом баня не бордель все же, сами понимаете: что там больше-меньше в спокойном состоянии, черт его разберет.
Ну, и этот поэт так и не понял ничего.
Вернулся в Россию в полном недоумении.
И сам запутался: ощупывал себя, в зеркало пялился. Один раз жена его за этим занятием застала и по своей мещанской ограниченности разрыдалась.
В общем, вопрос так и остался открытым: больше или меньше, так никто и не понял.
…С тех пор поэты всё ездят туда-сюда и уже вроде как и не боятся: вроде все на месте, ни больше ни меньше.
Но того поэта, который первым взял на себя эту миссию – отмерить, где у кого больше или там меньше, уважать не перестали.
Все же это был подвиг: взять и поехать в заграницу эту проклятую второй раз, зная, что там будет меньше.
И – не испугаться.
Злые языки утверждают, что это никакой не подвиг, а просто там джинсы дешевле и вообще…
Но мы-то знаем, что это не так.
Что поэт себя буквально на алтарь истины положил (клал – слово некрасивое какое-то) – чтобы потом сказать с полным пониманием великой миссии Поэта и Гражданина:
У ПОЭТА в России – БОЛЬШЕ!
И я прошу злопыхателей и пр. не беспокоить!
Истина воссияла.
В России – больше.
И точка.
Псевдоним
…Был у меня в одной газетенке такой псевдоним – Маня Небесная.
Колонку им писала.
На «аватаре» там была старуха лет так девяноста: страшная, старая и стервозная.
Многие мне пересказывали эти колонки и говорили:
– Во бабка сволочь!
А я отвечала:
– И где они ее откопали?
А они тогда говорили:
– Но бабка иногда в тему жжот… Хотя сволочь однозначно.
Сухой закон для кенгуру
Я как-то сказала маме:
– Байки писать выгодно: вот в Австралию пригласили.
Мама – тут же:
– Может, они думают, что ты сумчатая?
– В своем роде: я могу свободно пронести бутылку водки на себе.
– Так кенгуру водку на себе проносят?
– Ну да, австралийцы их научили, когда там сухой закон свирепствовал.
Смех без причины
Как-то после вечера в кафе, где я читаю свои байки, я похвасталась маме, что все сильно смеялись.
А мама и говорит:
– Ну не такая уж ты и толстая, чтобы все время смеяться. Посмеялись немного, и хватит.
– Да они не над толщиной!
– А над чем? А, у тебя чулок поехал – стрелка, смотри. Ну, над этим тоже вроде долго не будешь смеяться. Так, хохотнул, и всё.
– Мама! Они смеялись над моими рассказами!
– Да? Вот это удивительно. Людям вообще палец покажи – и они хохочут.
Не продается вдохновенье
Как-то мне за мои байки предложили деньги.
Я хотела закричать: не продамся!
Но тут вошла мама и спросила меня с коварной ухмылкой:
– А за квартиру-то три месяца не плочено!
И я скорбно согласилась:
– Хорошо, пусть покупают… меня…
Мама говорит, что у меня был вид элитной проститутки, которую из-за возраста выгнали зарабатывать на улицу.
Король и шут
Один интеллектуал и очень талантливый человек написал мне в чате, что мои байки лучше, чем мои статьи про кино.
Мама – тут же:
– Допрыгалась?
Вспомнилось, как мой друг, тоже жутко умный, спросил меня, кем бы мне хотелось быть – шутом или королем?
– Конечно, шутом! – ответила я.
– Конечно, королем! – сказал он о себе.
Мама на это сказала:
– Интересно, тест такой есть – кем бы вы хотели быть: матерью короля или матерью идиота?
Иван Основной
Взяли у меня как-то интервью.
Спросили, в частности, как ко мне относятся остальные писатели.
(Наверно, думали, что я скажу – завидуют.)
На что мама сказала:
– Конечно, завидуют. Они же – остальные, а ты – основной. Ты и псевдоним себе такой возьми – Иван Основной. Будет еще лучше, чем Захар Прилепин.
Швабру мою не видели?
В прошлом году у меня была презентация моей первой книжки – на книжной ярмарке.
В подсобке стенда ЭКСМО, где у меня лежало пальто и сумка, сидели шикарные гламурные юноши из издательства: наверно, пиарщики.
Когда я туда сунулась, они посмотрели на меня с немым вопросом – типа – а вам-то что здесь, женщина, нужно. Думали, наверно, уборщица.
Ну, я им и говорю:
– Я тут свою швабру забыла, не видели вы тут мою швабру?
Вспомнила, как попросилась к философу Аронсону на его лекции в одном институте: мол, переоденусь уборщицей, чтобы пустили. На что Аронсон сказал, что мне и переодеваться не нужно.
Фауст и Мефистофель
Некая дама, как бы образованная, в редакции одного глянца, где я недолго служила, как-то в коридоре прижала к стене наборщицу текстов, типа машинистку, и закричала ей в ухо:
– Вы знаете, кто перевел «Фауста»?
Машинистка, нищая многодетная мамаша, робкая, как Акакий Акакиевич, испуганно вжималась в стенку.
Тут я мимо проходила и говорю:
– Через дорогу?
Машинистка оторопело спросила:
– Мефистофель?
Нобелевское патриотическое
Вручение Нобелевской Светлане Алексиевич сильно расстроило писателей-патриотов
А я вот что думаю по этому поводу.
Нобелевку должны давать по очереди.
Очередь надо занимать с утра.
Вот наши патриоты занимали, написали ручкой номер на руке, а их оттеснила какая-то наглая тетка.
– Наверно, прикинулась инвалидом со справкой, – сказала мама.
– Вот так всегда, – продолжила мама, – зазеваешься в очереди, и уже какая-то тетка получает или водки пять бутылок в одни руки, или какую-то там премию. Типа Ленинского комсомола.
Читатели и писатели
Один начинающий писатель (то бишь я) однажды выпивал с одним начинающим читателем (строителем Лёхой, хорошим человеком).
Лёха прочел пока одну книгу, «Робинзона Крузо»: читать он в принципе не любит.
– Как писатель я – начинающий, – сказала я.
– Как читатель я тоже, – сказал Лёха. – И еще неизвестно, начну ли когда-нибудь.
Помолчали.
Каждый думал о своей будущей судьбе начинающего читателя и начинающего писателя.
Первым нарушил молчание Лёха:
– Как читатель я – Пятница.
– Как писатель я – тоже, – грустно сказала я.
– Как ты думаешь, сколько нужно времени, чтобы перейти от начинающего читателя к начинающему писателю? – как-то тревожно спросил Лёха.
– Это происходит неожиданно, – сказала я глубокомысленно.
– Если честно, пока у меня нет позывов, – откровенно признался Лёха.
Вновь помолчали.
Лёха вдруг опять встрепенулся:
– А бывает так, что если ты читатель, и уже не начинающий, то все равно никогда не станешь писателем, даже и начинающим?
– Бывает, – сказала я еще более глубокомысленно. – Но со временем, – прибавила я наставительно, – любому читателю все равно захочется стать писателем.
– Так что, – с отчаянием проговорил Лёха (который, повторюсь, читать не любит), – придется мне становиться читателем? Так, что ли?
– Чтобы со временем стать писателем – начинающим?
– Нет, не начинающим! – вдруг сказал Лёха, и дьявольский блеск тщеславия заиграл в его зрачках.
– А зачем? – задала я отрезвляющий вопрос.
Лёха, красивый тридцатилетний парень, понурился и говорит:
– Бабы не любят…
– Так и писателей не любят! – беспощадно припечатала я.
– Да?! – спросил Лёха обрадовано. – А я-то думал… Ну, тогда не буду я ни читателем, ни писателем – ни начинающим, никаким! Останусь строителем-ремонтником!
И мы добили водку, говоря уже исключительно о его бабах.
А Петровичу?
Кстати, сосед тоже против Нобелевки для Алексиевич.
– Да что ж такое-то?! – возмущается сосед. – Дали какому-то Алексеичу. Еще бы, блять, Петровичу дали!
 Фоменко – сила
Заходил сосед, человек с какой-то злонамеренной наклонностью к философии и такой непроходимый дурак (говорит, к примеру, что раз за доллар больше рублей дают, значит, рубль, наоборот, поднялся), что мама его подозревает в недюжинном уме (шифруется, говорит мама).
По делу заходил, в общем.
Увидав на столе мою книжку, сказал:
– Ты, штоле, написала?
Я потупилась:
– Выходит, так.
– Все равно до Фоменко тебе далеко – вот он наконец понял, что Рим младше Москвы. Уважаю.
– Далеко, – легко согласилась я.
– А че такая маленькая – книга-то? (спросил сосед, поняв, что я на него все равно никогда не обижусь, как бы он ни поддевал).
– На бо́льшую мозгов не хватило. Ее зато можно читать в поезде или типа в туалете. Так обо мне и пишут – читать, пишут, можно где попало типа поезда или метро. Про туалет, правда, стесняются писать почему-то, хотя между строк чувствуется.
– В туалете нельзя, – произнес сосед весомо. – В туалете все силы своего воображения надо направить… ну, сама понимаешь.
– В туалете, наверно, Фоменку лучше, – предположила я.
Сосед не обиделся, а неожиданно согласился:
– Ну да. Способствует. А от твоей точно запор будет.
На этих словах в кухню зашел мой кот Марсик и почему-то свирепо посмотрел на соседа.
– Не укусит? – боязливо подвинулся сосед.
– Нет, – сказала мама, до того молчавшая. – Но наделать может (что неправда, но соседа мама этого недолюбливает).
– Чего наделать? – испуганно спросил сосед.
– Делов, – сказала я. – Разных. Он Фоменку почитывает.
– Да ну? – в ужасе спросил сосед.
– Диля ему зачитывает самые интересные куски, – сказала мама. – Про Рим и Москву.
– Вот видите! – торжествующе сказал сосед. – Что я говорил! Фоменко – сила!
– Почти как пурген, – фыркнула мама.
Сосед опять совсем не обиделся и говорит:
– А то!
И пошел к выходу.
Марсик его проводил – но не как дорогого гостя, а типа выпроводил.
– За тебя обиделся, – сказала мама.
– Просто ему Фоменко не нравится.
– Видимо, – подытожила мама.
О вреде чтения
Бабыра вот тоже, когда ей мама похвасталась, что у меня книжка вышла, решила, что я написала руководство какое-то. Типо методичку.
Так и сказала:
– Я, говорит, тоже писала в молодости методички – как макулатуру комсомольцам собирать.
– А че ее собирать-то? – сказала мама. – У нас в подъезде лежит выброшенных сто томов Донцовой – вот комсомольцам и подспорье.
– Ну да, – согласилась Бабыра. – Один как-то принес собрание сочинений Ленина, разрозненные тома без обложки – хотел под шумок сдать как макулатуру.
– И?
– Из комсомола поперли.
– Так ведь и правда это была макулатура, – задумчиво сказала мама.
Верный ленинец Бабыра почему-то не обиделась и говорит:
– А кто его знает – макулатура или не макулатура? Никто ведь не читал это собрание.
– Почему? – возразила мама. – Один наш знакомый, доктор марксизма-ленинизма, прочитал всё – от корки до корки.
– И что потом с ним было?
– Жена в дурдом сдала. Как раз когда он последний том добивал, и его сразу приняли. Хотя там тоже конкурс типа тендер. Кто кого безумнее.
Бабыра перекрестилась:
– Я ж говорю, читать вредно.
– Зато писать полезно, – сказала мама. – Диля спокойнее стала – сидит себе тихо и что-то там пишет. Меньше ругается.
– Ленин тоже все время что-то писал, – неожиданно сказала Бабыра. – А потом сделал революцию. Войну дворцам и мир хижинам объявил.
Тут даже мама застыла с открытым ртом.
Дерсу Узала и Ким Ки Дук
Готовя этот том (что вы в руках держите), встретилась с редакторшей – новой уже, тоже молодой и красивой.
Редакторша (раньше она меня не видела) говорит мне:
– Ой, а вы ничего себе так. Даже вблизи.
– ?!
– Слишком много рассказов про толщину и что вы – вылитый Дерсу Узала.
– Мне еще говорили, что я похожа на Ким Ки Дука, когда без косметики.
– Кто без косметики – Ким Ки Дук?
– Ага. Совсем перестал краситься: из благородства. Чтобы я на его фоне лучше выглядела.
– У нас с вами всего полтора часа: на троллинг нет времени.
– Ладно, ладно, молчу.
Графоман
Ехала в такси.
Ругала власть.
Таксист спросил, не депутат ли я (???).
Потом сказал, что если я такая умная, могла бы создать рабочие места.
Я сказала, что создала.
Для корректоров, редакторов и художников.
– А вы кто? – спросил таксист.
– Графоман, – говорю.
– А че они тогда с вами носятся?
– Сама удивляюсь.
– Вот видите, а вы ругаете власть – а ведь наша власть даже графоманам, таким как вы, помогает.
Ну, я и развела руками.
Человек – это звучит гордо
Один мой молодой алма-атинский родственник, типа троюродный брат, похвастался своему дяде-аксакалу, что я типа писатель.
Аксакал затребовал подтверждения.
Брат дал аксакалу мою книжку.
Аксакал был потрясен, сказав, что не ожидал, что в Москве смеются над такой чепухой.
Но поскольку аксакал ценит Горького, брат ему сказал, что вот, мол, Диля тоже ведь пишет про «босяков».
Аксакал произнес задумчиво:
– Горький сказал, что человек звучит гордо, а у Дили человек звучит как-то так не очень гордо. Можно сказать, совсем даже и не гордо…
Брат ему возразил, что, мол, с тех пор как человек звучал гордо, босяки в России сильно изменились.
Тогда аксакал сказал задумчиво:
– Они и в Казахстане изменились.
– Ну, вот видите! – сказал брат.
– Но не до такой же степени! – возразил аксакал.
Два рассказа о литкритике Василии
I. Литературные чтения
Этим летом мама попала в больницу, и я ее каждый день навещала. А во дворе больницы есть курилка, где мужики заседают – кто с поломанной ногой, кто с рукой, а кто и с головой забинтованной. И вот, разговорившись с ними, я пообещала им назавтра принести свои рассказы (книжка тогда еще не вышла): вслух почитать.
На следующий день, как и обещала, захожу со своими листочками в палату на семь человек, а там всего один остался – с сильным переломом, и около него мамаша его сидит.
– А где (говорю) мои слушатели?
– Выперли их всех (сказал он мрачно).
И тут, с опаской взглянув на мамашу, произнес осторожно:
– В смысле выписали…
Мамаша замахнулась на своего сына-инвалида и говорит:
– Выписали, ага. Как же. Выперли за пьянку! У, ирод! (Она опять замахнулась на сына.)
Тут в палату зашел полуголый мужик и говорит:
– Зато вот меня взяли. Меня Василием зовут (он галантно ко мне наклонился). У меня – видите – ребра сломаны: а я в очереди стоял. И вот дождался. И все благодаря вам!
Я удивилась: при чем тут я?
А Василий говорит:
– Они все утро кричали: щас писательница придет, рассказы будет читать! И по этому поводу бутылку припасли. Но не дождались вас и сами выпили. А тут пришел главврач и сказал, что ему тут пьяные не нужны. Они стали оправдываться, что ждут писательницу, а главврач покрутил пальцем у виска, сказав, что Донцова по палатам не промышляет, и всех выпер. Честно говоря, я им тоже не верил: а оказывается, вы и правда пришли.
Мамаша инвалида посмотрела на меня внимательно и говорит:
– Вы че, и правда этим алкашам свои рассказы хотели почитать?
Я кивнула.
– Про че рассказы-то хоть? Про любовь они не любят…
– Да не, не про любовь. Скорее, про жизнь.
Инвалид со своей кровати тут же откликнулся:
– Вы же говорили, что там и про пьянку будет?
Мамаша поджала губы и говорит:
– Все ясно. Одна шайка.
Василий вдруг говорит:
– Оставьте мне почитать. Я книги люблю. Пикуля всего прочитал.
Я говорю:
– На Пикуля я мало похожа.
– Эт точно (произнесла мамаша с презрением, окинув меня взглядом).
– Разберемся (сказал Василий). Я вам завтра верну ваши рассказы.
II. Пушкина жаль
Назавтра я, посетив маму, пошла к Василию забрать свои листочки. И у нас с Василием состоялся такой разговор.
Василий, которому «Иваныч зачем-то ребра поломал кочергой на даче после пяти бутылок беленькой», встретил меня холодно.
– Ну как? – спросила я из чистого любопытства, поняв по его виду, что мои рассказы не произвели на него особого впечатления.
– Если честно, – сухо произнес Василий, – так себе. Не понравилось. Пикуль лучше пишет.
– С Пикулем, конечно, мне трудно тягаться, – согласилась я.
– В том-то и дело! – вдруг обрадовался моей скромности Василий. – Пикуль, он пишет… ну… в общем… ну… как это сказать?
– Возвышенно? – подсказала я.
– Во! Серьезно он пишет, про исторических персонажей всяких там, царей и прочее. А вы про каких-то алкашей типа Иваныча, который мне ребра зачем-то переломал. А этот Колян ваш – вообще какой-то несусветный (он так и сказал – «несусветный»). Че ему надо-то? Какую-то херню несет, разве что не дерется, как Иваныч… Философ, ептить… Кому это надо – еще и читать про это? Такого и в жизни навалом. Я вот и фильмы не люблю про деревню – ну ее! Все пьяные и дерутся: что хорошего-то? Я вот механик, на работе меня уважают, даже бригадиром одно время был. Сам я не сильно пьющий и этого беспредела не люблю… А у вас, к примеру, соседи зачем-то подрались в день рождения Пушкина. Мне даже Пушкина стало жаль – как и участковому, про которого вы пишете: я все внимательно прочитал, я человек обстоятельный. Прав участковый: могли бы хотя бы в его день рождения драться не так сильно или вообще не драться. Безобразие!
– Ну, хоть что-то понравилось? – спросила я с робкой надеждой (кстати, я не смеюсь, мне важно, чтобы простому человеку было понятно).
– Одна вещь, – сказал Василий задумчиво. – Про этого министра, который хуй запретил. Я даже вслух прочитал: все смеялись, хотя (Василий покосился на кровать у окна, где дремал какой-то старик, и перешел на шепот) – Лексеич серьезную операцию перенес, и лет ему немало…
Тут при упоминании своего имени проснулся старик Лексеич и сказал:
– Про министра – прально! То, что водка подешевела, – это хорошо, а вот что слово запретили – эт как? Правильно написали! Надо запаковать в конверт и в министерство это выслать! Или прямо Путину! Что, Путин, штоле, не матерится? Уверен, что матерится, и еще как! Наш человек!
– Он все больше намеками, – сказала я. Вместо этого слова говорит про половые органы дедушки. Или иногда – бабушки.
– Не слыхал, – сказал Лексеич солидно и с какой-то даже обидой за Путина. – Правда, и мата от него не слыхал. Может, он только между своими?
– А у вас есть рассказы про Путина? – спросил Василий.
– Есть. Но такие… критические как бы… Типа иронические. Как, помните, у Зощенко Ленин ел чернильницы…
Василий рассердился:
– Как это можно есть чернильницы? Чушь какая-то! Не смешно. Человек государством руководит, а вы смеетесь. Нехорошо.
Тут пришла медсестра и говорит:
– Ложитесь. Штаны снимайте. Уколы делать будем. А вы, женщина, рассказывайте в другом месте о том, кто ест чернильницы, а кто – нет (она слышала конец разговора). Больница – дело серьезное. Шутить будете дома.
Депардье против тунеядцев
«Белорусские тунеядцы» (вон почему-то Депардье на них ополчился, поддержав закон об их штрафовании) звучит так же абсурдно, как, например, «туркменские водолазы».
– «Казахские графоманы» звучит более органично (сказала мама и посмотрела на меня выразительно).
Приключения красного чемоданчика
Ехала в маршрутке – с красным чемоданом.
Чемодан я поставила впереди, около шофера, – так он и стоял, одинокий бесхозный красный чемодан.
Тут зашла активная тетка и говорит:
– Чей чемодан?
– Мой, – сказала я.
– А в нем что?
– Книги.
– Какие еще книги? – спросила тетка подозрительно.
– Одинаковые.
– Одинаковые книги в одном чемодане?
– Ну да, – сказала я. – Хотите покажу?
– Давайте, – сказала тетка.
Я открыла чемодан, и тетка увидела три мои одинаковые книги.
– А зачем одинаковые? – спросила она в недоумении.
– А вдруг у них есть какое-то отличие? Вот я их и сверяю.
Тетка как бы незаметно покрутила пальцем у виска.
Потом спросила:
– А про что книги-то?
– Про разное.
– Одинаковые книги про разное? – спросила тетка, явно довольная тем, что поставила меня в тупик.
– Но это же лучше, чем разные – про одинаковое, – произнесла я раздумчиво-философски.
– Не спорю, – вдруг согласилась тетка. – А кто такая эта Диляра Тасбулатова?
– Черт ее знает. Наверно, тетка – судя по имени.
– А может, дядька? – вдруг сказал парень рядом со мной. – А косит под тетку. У меня приятель пишет женские романы и посылает их в разные редакции под именем Шэрон Джонс. Но до Диляры Тасбулатовой фиг додумаешься: наверно, это все-таки настоящее имя.
Тетка говорит:
– Для настоящего это имя тоже какое-то дикое, особенно фамилия. А вот имя я такое даже слышала – у нас в парикмахерской была уборщица Диляра.
– Не Тасбулатова? – спросила я.
– Не-а. Алиева, кажется.
– Может, это ваша уборщица и написала эти книги? – спросил парень.
– Не исключено. Она вообще была какая-то странная. Потом уволилась.
– Точно она, – сказала я. – Она для того и уволилась, чтобы писать. Там, кстати, много про уборщиц всяких и консьержек. Про алкашей тоже есть.
– Фи! – сказала тетка. – И зачем такое читать?
– А вы про что любите читать? – спросила я.
– Про любовь, – убежденно сказала тетка.
– А я – фэнтези, – сказал парень. – А вы – про алкашей и уборщиц? – обратился он ко мне.
– Исключительно. Про любовь мне неинтересно.
Тут тетка завопила, что проехала свою остановку, и вышла.
Парень покосился на меня и сказал:
– Я вот тоже про любовь не люблю. Скучно.
И тоже вышел.
Колян и Анджелина Джоли
Продавщицы в магазине попросили мою книжку.
Я говорю:
– Боюсь вам давать. Зайдет Бабыра или Люба, вы им покажете, и они обидятся.
Продавщица Нэля говорит:
– А они тут при чем?
– Так книжка-то про них!
Нэля (разочарованно):
– А я думала, про знаменитостей – вы же вращаетесь.
– Из знаменитостей там только Колян, – сказала я.
Нэля сказала мягко:
– Ну он же только у нас тут знаменит, на раёне? Пару домов его знают?
– Нэль, ну не пьет так Анджелина Джоли, что я могу поделать?
Нэля (с загоревшимися глазами):
– Вы и с ней знакомы?
– Она мне кивнула как-то, идя по Красной лестнице в Каннах. Но мама говорит, что это она не мне кивнула, а всем.
Нэля вдруг (как-то даже с вызовом и с обидой за меня):
– Конечно, вам кивнула! Вы же, наверно, известный журналист плюс писатель. Почему бы ей вам не кивнуть?
На книжной ярмарке
I. Добрый дяденька
Пошла намедни на Non-fiction, ежегодную книжную ярмарку. Но платить-то неохота за вход: я туда часто наведывалась, чуть ли не каждый день.
Ну, я тогда писклявым голосом говорю охраннику:
– Я писатель, дяденька, я писатель, дяденька. Дяденька, пропустите писателя.
А дяденька, не будь дурак, говорит:
– А чем докажешь?
Я вынимаю свою книжку и продолжаю пищать:
– Вот книжка моя, вот книжка моя, я писатель, дяденька, пропустите, дяденька…
А он мне:
– А почем я знаю, что это твоя?
Тогда я прикладываю фото на книжке к своей физиономии (сильно помятой после вечеринки накануне):
– Вот она я!
– Эт не ты! – говорит охранник. – Тут симпатичная, а ты не… (он запнулся) не такая!
– Я с похмелья, дяденька, я с похмелья, дяденька, – опять запричитала я.
Тут он говорит:
– А книга про че? Кулинарная?
– Про напитки книга.
– Как водку, штоле, трескать? Так это и без тебя известно!
– Не, я по науке трескаю.
– Поэтому на свою же фотку до полдня непохожа?
Однако пропустил – добрый оказался дяденька.
II. Букер и Нобель
На этой же книжной ярмарке встретила знакомого кинопродюсера.
Он мне и говорит:
– Покажи, че купила.
Я открываю сумку, а там моя книжка.
– Вот бы не подумал, – говорит он.
– Что я алфавит знаю? Выучила, пока мы не виделись: мы же лет пять не виделись? Достаточно, чтобы алфавит выучить. Хотя, конечно, сложно было – пять лет не срок. Теперь вот учусь им пользоваться.
Он мне в тон:
– Через пять лет Букера получишь: к тому времени будут давать за знание алфавита.
– К тому времени будут Нобелевскую за это давать. Ты, главное, не забудь алфавит-то.
– Мне-то он зачем? – говорит продюсер. – Я же деньги достаю, мне алфавит необязательно. А ты книжку написала про то, как алфавит не забыть?
– Типа того.
– Ну, давай я у тебя ее даже куплю.
– Сможешь деньги пересчитать? Не забыл, как это делается?
– Ты мне поможешь: потом вместе Нобелевскую получим. То есть ты Нобелевскую, а я Перельмановскую.
Вот так и поговорили.
Два рассказа об одном кафе
I. Романсы и финансы
Зашла в одно кафе: думаю, договорюсь наконец о своем «концерте» (я ведь иногда читаю свои скетчи в кафе).
За полгода до этого я тут была и подарила директрисе свою первую книжку.
Но директрисы на месте не оказалось, зато со мной поговорил гардеробщик: он сидел и читал книгу, а в кафе было всего трое посетителей – какие-то мужчины, которые громко говорили об НДС, и я.
Гардеробщик сказал мне:
– Вы романсы, штоле, поете?
Грузчик, который сидел рядом, мрачно сказал:
– Романсы поют финансы.
– Я иногда тоже пою романсы, – сказала я. – Если, к примеру, выпимши.
– Выпимши нельзя, – сказал грузчик. – У нас директриса строгая.
– Я пою дома в одиночестве. Мама меня за это ругает: говорит, при мне – ладно, пой, черт с тобой, но гостей своих не мучай. Разбегутся.
Гардеробщик, который все время читал толстенную книгу, обернутую в газету, внимательно посмотрел на меня:
– У нас и так мало посетителей, а вы еще хотите, чтобы последние разбежались?
– Ладно, петь не буду, так и быть.
– А что будете делать?
– Читать свои рассказы (я скромно потупилась).
– РАССКАЗЫ? (гардеробщик посмотрел на меня как на сумасшедшую) Да если бы сам Михал Афанасьич ожил, никто бы и его не слушал!
Я сразу догадалась, что именно читал гардеробщик, и спросила его:
– Булгакова читаете?
– О нем, – сухо сказал гардеробщик. – Мариэтты Чудаковой исследование: интересно написано.
– А кто такой Михал Афанасьич? – спросил грузчик.
– Писатель, – хором сказали мы с гардеробщиком.
– Писателя точно слушать не будут, – убежденно сказал грузчик.
Гардеробщик тяжко вздохнул и сказал:
– Культура вапще упала ниже плинтуса. Все пялятся в свои телефоны.
– У меня рассказы о некультурных людях: про таких Чудакова не пишет.
Гардеробщик опять посмотрел на меня с недоумением:
– Вы что, думаете, некультурные люди будут слушать рассказы о себе самих?
– Случается.
Вдруг грузчик говорит:
– Как раз некультурные, типа меня, и будут. А культурные вапще слушать не умеют – только себя и слышат.
Гардеробщик окинул нас обоих высокомерным взглядом.
II. Ленин в октябре
На следующий день я опять пошла в это кафе и уже застала директрису. В прошлый раз она подумала, что я собираюсь с эстрады читать свои женские излияния или, того хлеще, чужие рассказы, типа Задорнова, и испугалась.
На сей раз директриса была гораздо дружелюбнее:
– Почитала. Смеялась. Делайте здесь свои концерты.
И ушла.
Гардеробщик тоже сменился: этот, в отличие от вчерашнего интеллигента, оказался, хотя и тихоня с виду, сталинистом (я краем уха слышала, как он с кем-то говорил о Сталине с большим пиететом).
Сталинист спросил:
– А что за концерты?
– Отрывки из пьесы о Сталине: «Сталин в ноябре» называется – по типу «Ленин в октябре». Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.
| 
